Осмысление ведущей радиостанции «Град Петров» Марины Лобановой трагических столетних юбилеев, отмечаемых в 2022 году. Статья и видео.

2022 год очень нагружен столетними рубежами истории, кажется, он вот-вот рухнет под их тяжестью. 100-летия таких исторических событий и в таком количестве не «раздавили» даже год 17-й: Февральская революция, отречение императора, появление Временного правительства, Учредительное собрание и Октябрьский переворот. Кажется, 22-й год как-то потише и пожиже: окончание Гражданской войны в России, голод в Поволжье, кампания по изъятию церковных ценностей, изгнание из страны интеллектуальной элиты («философский пароход»), возникновение новой страны – СССР. Но если со 100-летиями 17-го года в смысле их поворотной для судьбы страны значимостью всё понятно, то 22-й год и его столетние «отметины» нуждаются в некотором пересмотре их значимости, безусловно, в сторону радикального повышения.

Окончание Гражданской войны, ознаменовавшей конец одного государства и появление другого, пусть ставшей тяжелой кровавой пропастью между соотечественниками по разные стороны «конфликта», но окончание же! Войны большой, длившейся несколько лет, имевшей множество жертв, большинство из которых не имеют могил, пополнившей русскую эмиграцию более чем миллионом убежденных и активных патриотов, ставшей маркером разделения на «наших» и «врагов» среди одного народа на многие десятилетия вперед. А не странно ли, что победители никогда не праздновали свою победу? Ведь есть все основания превратить победу в Гражданской войне в праздник, каким был всегда – ежегодно – торжественный праздник Великого Октября. Не больше ли по исторической значимости окончание Гражданской войны, победа в ней? Отчего же «красные» не праздновали? Возможно, ответ может быть таков: гражданская война, ее длительность, дают любому уму представление, что исход исторического процесса не предрешен. Исходя из этого – понятно, что даже праздновать свою победу в гражданской войне, не говоря уж о событии просто ее окончания, для «красных» (большевиков, коммунистов) совершенно неприемлемо. Но для исторического процесса, рассматриваемого отдельно от идеологической ангажированности, событие окончания Гражданской войны, и 100-летие особенно, имеет первостепенное значение. Безусловно, значимость, важность этого 100-летия превышает все остальные юбилеи и памятные даты 22-го года.

Другое недооцененное 100-летие – это, конечно, 100-летие СССР. Одновременно это – последний год существования России. С конца 1922 года России больше формально не существовало. И появилось, родилось нечто совершенно другое – СССР. Вообще-то это исторический рубеж космического масштаба.

Голод 1922 года. На самом деле, это самое ключевое событие 100-летней давности. Явившись результатом грабительской политики большевиков в отношении крестьянства (продразверстка[1]), он стал мощным символом того «царства рабочих и крестьян», которое принесли «народу» его самопровозглашенные «защитники». Основными смысловыми вехами этого голода можно назвать несколько. Первое. «Новая власть» будет использовать страдания населения в политических интересах, не останавливаясь ни перед какими античеловеческими фактами и событиями, мало того – не только не бросаясь на помощь, но цинично используя тяжелое положение в своих корыстных целях, так Ленин считает людоедство во время голода хорошим фактором, благоприятным сигналом для осуществления запланированных им политических задач, направленных на укрепление власти большевиков. Яркий пример – обоснование Лениным времени начала активной антирелигиозной кампании (вплоть до полного уничтожения Церкви как института)[2]. Второе. Чрезмерная гуманитарная трагедия будет использоваться в международной политике, так перспектива голодной смерти миллионов своих сограждан станет пунктом давления на международное сообщество с целью ускорить признание нового государственного образования, закрыв глаза на многочисленные грубые – не то что нарушения, а грабительское попрание всякого права, как международного, так и внутреннего. Например, заставить «закрыть глаза» на национализацию частных предприятий и банков, на попрание прав собственников, в том числе иностранных граждан, во многом помог именно страшный голод, доходящий до людоедства. Третье. Гуманитарная катастрофа станет поводом для обвинения всех «врагов» советской власти: в голодных смертях обвинят, опять же, Церковь и, опять же, западные страны (когда и Церковь, и «коллективный Запад» уже тратят невероятно много средств на спасение голодающих… но это только еще один повод объявить их же виновниками трагедии – участвуют, значит, знают свою «вину», да и участвуют недостаточно и т.д. и т.п.). Четвертое. Гуманитарная катастрофа рассматривается «новой властью» как весьма полезное событие для укрепления власти на данный момент (в период гуманитарной катастрофы можно реализовывать самые смелые планы, которые в другое время реализовывать было бы опасно, об этом предельно прямо пишет тот же Ленин[3]), и на будущее (на десятилетия вперед, как пишет Ленин), следовательно, гуманитарные катастрофы – это часть сознательной внутренней политики «новой власти». Характерный здесь пример – снова страшный голод ровно через 10 лет, идейно повторявший ленинские принципы. В 1922 году голод был следствием продразверстки, в 1932 году – коллективизации. Связь этих двух голодов видится принципиальной.

Кампания по изъятию церковных ценностей, Петроградский процесс и другие события в рамках этой кампании, высылка интеллектуальной элиты («философский пароход») представляется единым процессом.

В историографии принято называть «философский пароход» мягкими репрессиями, когда Ленин вынужден опасаться реакции западных стран на слишком жесткие действия большевиков, планируя «продавить» международное признание нового государства – СССР – несмотря на все вопиющие преступления, как то: грабеж и безсудные расправы, – показывает всему миру свою гуманность, всего лишь «высылая» нежелательные лица из страны. В публицистике чуть ли не благодарят Ленина за столь прекрасное деяние. Два вопроса обычно остаются без ответа: а чего именно боялся Ленин, именно так – чего так страшно боялся? Каково было его вполне предметное опасение? Почему от этих людей было необходимо избавляться? И второе – имели ли опасения Ленина, каковы бы они ни были, связь с реальностью? Мне пока не встречалось исследователей, которые считали бы необходимым для укрепления советской власти высылку избранного числа образованных людей, но практически всеми считается, что их наличие в стране было для большевиков совершенно неопасно. Они не создавали никаких «контрреволюционных» организаций, они не «мутили народ», зачастую вообще были «страшно далеки от народа».

Но одна мысль, которую здесь хочется сказать: только тот патриот действительно опасен, кто не нашел себе применения в «мирной жизни». Высылка избранного числа образованных людей, подготовленных в разных областях, не только гуманитарных, давала историческому процессу феномен встраивания русских интеллектуалов в жизнь разных стран. «Пристроенный», «устроенный» патриот – неопасный патриот. Он занят делом. И дело его – не «проект Россия». Его дело лежит в разных областях человеческого знания, знания его применимы в разных странах и приложимы к разным культурам. Это практически замена боевого заряда на холостой, по мысли Ленина. А, главное, сам Ленин, сами большевики победили, во многом, благодаря удачно сгенерированным лозунгам, которые, прежде всего, были обращены к «широким массам» (крестьянство). Ленин понимал, что лозунги эти не родились изнутри крестьянства, а были предложены большевиками, но оказались столь удачными, столь подходящими, что обеспечивали со стороны «масс» или поддержку, или несопротивление. Избавляться нужно от таких «голов», которые потенциально могли бы сгенерировать иные лозунги, могущие совместиться со стихийностью крестьянского бунта – только такое сочетание могло быть реальной угрозой для «новой власти».

Почему «философский пароход» и кампания по изъятию церковных ценностей – это, по сути, одно событие? Если мы обратимся к истории Петроградского процесса, безусловно, самого яркого события кампании по изъятию церковных ценностей, то увидим, что с «философским пароходом» его связывают как смыслы, так и лица.

Обвинение группы «церковников» в сопротивлении изъятию церковных ценностей – формальность, которая преследовала вполне определенные цели. Цели были заявлены заранее. Ленин пишет в своем секретном письме членам Политбюро, что вот сейчас в Петрограде сидели некие церковники-заговорщики и создавали свою контрреволюцию[4]. И из самого письма понятно, и при изучении событий историкам совершенно понятно – ничего этого не было. Что же, Ленин на ходу фантазирует, придумывает некие события, пытаясь внушить что-то «членам Политбюро»? Представляется, что совсем нет. Ленин не пытается никого обманывать, рассказывая, что сидели и замышляли, хотя это только у него в голове. Просто это такой стиль риторики. Почему их надо убивать, запугивать, грабить, а, самое-самое главное – дискредитировать? Потому что нам это надо. Нам это надо. Для того, чтобы обезопасить свою власть на годы и на десятилетия, пишет Ленин, вперед[5]. Фраза в его «письме», что сидели и замышляли, организовывали – это такая, еще раз повторю, ибо это важно понимать, стилистика. Что-то вроде поговорки или присказки: вот эти замышляют против нас то, те замышляют против нас… И там можно подставлять уже по списку: церковники замышляют, страны Запада замышляют, эмигранты замышляют…

Однако, для открытого «судебного» процесса (он назывался трибуналом) нужна была обвиняемая в пагубной деятельности организация. И такой организацией, очевидно, в рамках Петроградского процесса стало Общество православных приходов Петрограда и его губернии. Создал организацию и возглавлял ее правление мирянин, юрист, профессор права Юрий Петрович Новицкий.

Петроградский процесс

Это он – в центре обвинения на Петроградском процессе. Неслучайны его слова: пусть жертвой стану я один, отпустите остальных. Он прекрасно понимал, что происходит. Во-первых, большевикам нужна жертва, во-вторых, что он их центральная цель на этом процессе.

Кампания по изъятию церковных ценностей – практически война государства против христианства – была объявлена 23 февраля 1922 года[6]. Известно, что мнения иерархов не были полностью одинаковыми по поводу того, какую занять позицию. Например, митрополит Петроградский Вениамин считал, что можно больше отходить от формальных церковных канонов, чем это допустил в своем послании патриарх Тихон. Еще дальше готов был пойти Новицкий. Юрий Петрович убеждал митрополита Вениамина в том, что необходимо быть более внимательными к ситуации, уметь изменять церковные традиции, реагируя на «вызовы времени». Также он ездил в Москву и говорил о том же с патриархом Тихоном.

Кампания по изъятию церковных ценностей – само название имеет в себе двусмысленность. А что именно – церковная ценность? Основываясь на тех же документах большевиков, в том числе на письме Ленина, вполне очевидно, что «изъять» необходимо прежде всего людей. Чтобы «оставшиеся» – и думать не могли ни о каком сопротивлении[7]. Можно предположить, такую ситуацию никак не видели в ее ясности ни патриарх Тихон, ни другие священнослужители.

Глава Общества православных приходов был осужден на смерть. Это было необходимое «изъятие» для советской власти. И тут стоит присмотреться к самым главным, заметным, ярким начинаниям Общества. Это, безусловно, Богословский институт.

Сама суть института, богословского образования – некое «воспроизводство церковных ценностей», осознанно верующих людей. В тяжелое время гражданской войны, а ведь Петроград уже пережил свой самый первый страшный голод (наступивший вскоре после воцарения ленинцев), экономически и морально тяжелое время, максимальные бытовые трудности и грандиозной глубины растерянность перед непонятным будущим – в этот период Юрий Петрович Новицкий (ему нет и 40 лет) создает добровольную, построенную на сквозных демократических принципах, и одновременно очень церковную (вплоть до полного подчинения правящему архиерею) организацию, взявшую на себя организацию (и экономику) богословского образования. Это звучит просто нереально! Представим себе в наше время, которое принято называть «сытым», что-то подобное… Чтобы главной ценностью понималось богословское образование, умножение богословски образованных людей.

Персоны института – один этот список невероятно созвучен «философскому пароходу»: Бриллиантов, Глубоковский, Тураев, Карсавин, Безобразов, Лосский, Гревс… и многие другие. Новицкий – также среди преподавателей. Вместе профессорско-преподавательская корпорация духовной академии и петербургского университета. Впервые – богословское образование для всех. Среди принципов института – обучаться должны люди любого возраста. Обучение – в вечернее время (студенты – работающие люди). Впервые богословское образование смогли получать женщины. И преподавать. Среди деятельности богословского института – открытые лекции. А также включенность студентов в жизнь приходов, причем не одного, «своего», а именно их Общества.

Преподаватели Богословского института

Некоторые книги преподавателей Богословского института

Студенты Богословского института

Питирим Александрович Сорокин

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Новицкий имел много друзей, дружил со священниками, дружил с коллегами. Среди его близких по духу друзей выделяются два громких имени: Лев Платонович Карсавин и Питирим Александрович Сорокин. Это Карсавин незадолго до ареста сказал Новицкому, уходя из его квартиры: тебе надо уезжать заграницу, Юра. Особенно близок и по взглядам и по профессиональным интересам Новицкий был с Питиримом Сорокиным[8]. Примечательна судьба работы Питирима Сорокина «Голод как фактор». И сегодня эта работа читается необыкновенно современно, актуально, а тогда, в 1922 году – это был труд, который большевиками было приказано уничтожить. Основная мысль Сорокина, как представляется, может быть выражена так: голод меняет социальное поведение людей. Как это точно звучало для планов политики Ланина! Практически как разглашение государственной тайны. Массовые бедствия, которые называет Питирим Сорокин: голод, война, эпидемия, революция – они меняют сознание людей, меняют их социальное поведение, и всегда – не в лучшую сторону, настаивает Сорокин. Работа «Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь» была подготовлена к печати в 1922 году, а в России издана в 2003 году.

Не только «философский пароход» и Петроградский процесс, но и в целом вся «кампания по изъятию церковных ценностей» и знаменитая «высылка интеллигенции» – это единый процесс, даже – один процесс, одно событие. Но и, конечно, голод 1922 года и кампания по «изъятию», превентивному изъятию возможно «вредных», опасных людей – один и тот же политический процесс, в понимании политики большевиков. Опять же, ситуация с голодом 1922 года просто очень яркая и красноречивая, имеющая много документов и других исторических материалов, но ведь это не единственный голод в отечественной истории 20 века.

Голод как фактор, использование фактора голода Лениным (его прямые слова об этом) для достижения политических целей избавления от нежелательных «активных» и переделывания из потенциально активных в принципиально пассивных противников соввласти, использование голода для очернения «положительных» (носителей идеи «святости» для самых широких слоев народа) институтов – Церкви прежде всего. Воспринимающаяся Лениным как последняя цель именно Церковь – вызывает недоумение. Очевидно, не были «церковники» самыми опасными врагами соввласти. Но – стали чуть ли не главной целью для превентивных репрессий, важнейшей частью которых было замарывание репутации, очернение. Не хотят поделиться накопленным за тысячу лет золотом, когда простой народ умирает с голоду – что может быть хуже?

Итак, целью Церковь была, но не врагом. А врагом было крестьянство. Вот главный потенциальный и последний враг большевиков. Такова политическая мысль и Ленина, и Сталина. Ленин пытается, с одной стороны, превентивным ударом ослабить крестьянство (голод ему на руку, голод его союзник – об этом он прямо пишет: голод помогает нам сделать крестьянство пассивным, когда мы расправляемся с церковниками), с другой стороны, голод наилучший повод замарать репутацию Церкви. Зачем? Если мы видим ситуацию именно так, то картина становится ясна: крестьянство для всенародного бунта против большевиков (и тогда маячит иное окончание гражданской войны) должно иметь, во-первых, силы, во-вторых, ясные и «кровные» лозунги. Большевикам победу принесли их удачные лозунги «земля – крестьянам, заводы – рабочим», «грабь награбленное» и т.д. Разочаровавшись в «награбленном» и будучи сами ограблены, крестьяне естественным образом обернутся к своим святыням, а это, прежде всего, святыни православные. Не нужно ожидать, что именно священники станут инициаторами и предводителями бунта – конечно же, это совершенно нереалистично. К тому же, бунт, если он будет (а политические планы большевиков в отношении крестьянства таковы, что это развитие событий вполне ожидаемо), будет именно бунтом, то есть стихийным, а не подготовленным, организованным процессом, и в этом смысле, опаснее даже не наличие «вождей», организаторов, а нечто, что подогревает стихийное действие масс – лозунг. Вопрос – какой он может быть и откуда возьмется? Вспоминая уроки первой русской Смуты, а также ход второй (гражданской войны), можно предположить, что крестьяне если и «сметут» большевиков, то под религиозными лозунгами, а никакими иными. Глубинное, уходящее в века, в поколения предков слово… да, этого катализатора «народного возмущения» вполне реально было опасаться: «Нехристи! Безбожники!». Из всех возможных (экономических, имущественных, политических (по вопросу государственного строя), национальных (отношение к другим нациям) и т.д.) реальным действием, влиянием для организации крестьян в движущую силу нового витка гражданской войны мог обладать только лозунг религиозный. Наше предположение – именно такова была идея Ленина, именно таков был его реальный страх.

«Разоблачение» религии имело для Ленина во многом прагматичный политический характер: религию надо сделать бессильной породить такие лозунги для народного восстания. Пробные камни уже бросались, и убийства священников уже были, и год назад, в 21 году, в рамках кампании по вскрытию мощей дискредитация православия уже проводилась. Но того желаемого Лениным эффекта эти меры еще не дали. Церковь, религия все еще могли стать источником лозунга для народного восстания против большевиков. Победить крестьянство и победить его превентивно – последняя и главная цель гражданской войны для Ленина и Сталина. Поэтому ни о каком праздновании победы красных в гражданской войне 1918-1922 гг. мы и не слышали за все 70 лет их господства. Эта «победа», безусловно, состоялась, и крестьянство стало последним российским сословием, среди уничтоженных советской властью, но произойдет это намного позже.

Крушение же власти ленинцев, власти коммунистов – сразу же привело к возрождению церковной жизни. Опять же – это, в русле нашей темы, весьма показательно и символично. Но… в 90-е годы мы стали воссоздавать церковную жизнь не во всем ту, или – во многом не ту, за которую умерли мученики Петроградского процесса. Вспомним главный вопрос, который вывели мы для себя из изучения истории этого процесса: что есть главная церковная ценность? А изучая историю возрождения церковной жизни после крушения «советской» власти, мы вынуждены признать: прежде всего и настоятельно прежде всего – возрождались, восстанавливались, возобновлялись ценности материальные. Возрождение, восстановление, возобновление (даже: воспроизводство) именно религиозного человека вовсе не ставилось на первое место. Эта путаница приоритетов – и мы видим, что она есть внутри церковной жизни и тогда, 100 лет назад, и сейчас, 100 лет спустя, но, одновременно, такой путаницы не было в ленинско-сталинской политике, это нам важный урок в год 100-летия 22-го года.

Фонтанка 44, подворье Троице-Сергиевой лавры

Один из самых ярких фактов, примеров этой ситуации: 2022 год – это еще и 30-летие канонизации мучеников Петроградского процесса, а до сих пор не издано Дело, или, например, нет мемориальной доски. Издать «Дело» – это же так несложно… Но даже этого весьма несложного, очень простого дела не сделано за эти 30 лет. А ведь это дело №1. Не только нет мемориальной доски на здании Большого зала филармонии (бывшего Дворянского собрания), где проходил процесс и где были объявлены смертные приговоры прославленным мученикам, или на здании подворья Троице-Сергиевой лавры, где находился Богословский институт, по один именам преподавателей которого сам он – «философский пароход»… более того, настоятелем подворья был один из мучеников Петроградского процесса – архимандрит Сергий (Шеин)…  но на здании этом ныне – имя Маяковского, активного члена Союза воинствующих безбожников, пропагандиста, требующего расправы над Православной Церковью, над священниками и иерархами, над патриархом Тихоном, в стихах и выступлениях призывавшего вести «кампанию по изъятию» максимально жестким способом… Маяковский писал стихи и про голод, в этих стихотворениях видна показательная идеологическая «эволюция»: от мысли «я сам голодал, я знаю, что это такое»[9], к идее – это иностранные буржуи виноваты, они наших крестьян не кормят, и, наконец, надо «раздеть Бога», а то слишком «Он» много имеет имущества и ценностей. А уж ценность человеческой жизни – ноль, убивать, например, священников, для Маяковского также легко призывать, как Ленину писать телеграммы «Ради Бога, расстреляйте хоть кого-нибудь». Вдумаемся – здание, которое само являет собой историю мучеников, расстрелянных в 1922 году, является для нескольких из них их «последним адресом»… носит имя человека, призывавшего к расправе над ними. Как это символично. Но символ какой-то нехороший…

Что же касается памятника «философскому пароходу», он установлен в 2003 году на набережного лейтенанта Шмидта в Петербурге, то посмотрим непредвзято на его архитектурное решение – это же надгробие. То ли 2003 год был настолько беден на художественную, творческую мысль, то ли, наоборот, настолько прозорлив, что воплотил в этом памятнике идею пророческую, смысловую, духовную.

Итак, 2022 год, подводим итоги: это 100-летие уничтожения Общества православных приходов, уникальной организации, идущей из самой сердцевины православной жизни – приходской, и имевшей свое главное и основное дело – Богословский институт. (Как писал один из организаторов института, приглашая преподавать о. П. Флоренского: у нас после Бога и Церкви самое важное в жизни – Богословский институт). Арест и осуждение организаторов и главных деятелей Института, а затем и высылка на «философском пароходе» некоторых его преподавателей – это конец института. Он сделает всего один выпуск. Но от этого значение его и святость его святых не уменьшается, думается, что даже напротив.

2022 год – это год 30-летия канонизации мучеников Петроградского процесса: митрополит Вениамин (Казанский), архимандрит Сергий (Шеин), Ю.П. Новицкий, И.М. Ковшаров (трое последние – выдающиеся отечественные юристы). Это была чуть ли не первая мученическая канонизация в Русской Православной Церкви. (Раньше канонизирован только патриарх Тихон).

И какой Промысел: 2022 год – это еще и… 30-летие Богословского Института. В год канонизации мучеников Петроградского процесса основан Санкт-Петербургский институт богословия и философии. Этому 30-летию – радуемся. И всех с этим 30-летием – поздравляем!

[1] А продразверстка нужна была, прежде всего, чтобы кормить красную армию, но также нужно было зерно для экспорта. При начавшемся голоде большевики продолжали экспортировать зерно.

[2] Ленин: «Я думаю, что здесь наш противник делает громадную ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету».

[3] «…сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализование этих масс…»

[4] «… а именно сообщение о подготовляющемся черносотенцами в Питере сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей. Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона, то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент. Очевидно, что на секретных совещаниях влиятельнейшей группы черносотенного духовенства этот план обдуман и принят достаточно твердо. Событие в Шуе лишь одно из проявлений этого плана».

[5] «Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

[6] 23 февраля было опубликовано постановление ВЦИК «Об изъятии церковных ценностей для реализации на помощь голодающим».

[7] «…проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

[8] «Сорокин Питирим Ал[ексан]дрович. Профессор социологии Питерского университета. Сотрудник «Экономического возрождения», «Артельного дела» и других. Бывш. социал-революционер. Фигура, несомненно, антисоветская. Учит студентов ориентировать свою жизнь на преподобного Сергия. Последняя книга была враждебна и содержит целый ряд инсинуаций против Соввласти». Препроводительная записка И.С. Уншлихта И.В. Сталину с приложением протокола заседания Комиссии Политбюро ЦК РКП(б) и списков деятелей интеллигенции, подлежащих высылке. 02.08.1922.

[9] Маяковский пережил страшный голод в Петрограде в 1918 году, см. его стихотворение «Два не совсем обычных случая» (1921 год), посвященное начавшемуся голоду в Поволжье.

Кто встретит меня и кого увижу я, когда отворится дверь, в которую я стучу.

Серым пасмурным днем мы небольшой группой во главе с отцом Иоанном, прогуливались по окрестностям Дивеевского монастыря. После чудовищных экскурсий местных экскурсоводов-женщин, озабоченных гендерными вопросами, он взял на себя долг восполнить недосказанное ими. Подвиги, святость, история – земля казалась пропитанной всем тем, о чем повествовал он нам. Вглядываясь во все природные и культурные произрастания окрестностей, я искал подтверждения всему им сказанному. Поглощенный этим занятием, я не заметил, как отстал, а мои знакомые ушли далеко вперед. Хотел было нагнать их, но выглянуло солнце, и окрестности преобразились. Небо начало проясняться, и становилось все более очевидным, что, невзирая на пасмурное утро, дождя сегодня не будет. Как не было его уже довольно давно…

— Простите, молодой человек, – услышал я обращение в свой адрес. – Могу ли я попросить вас о маленькой услуге?

Я обернулся. Передо мною стояла высокая, худощавая женщина средних лет, с покрытой местами сединою головой и истощенным лицом. В тонких пальцах рук она держала сумку, как если бы была таким же путником или просто любознательным прохожим, как и я. Она неподвижно стояла на месте, пристально вглядываясь в мое лицо, и вдруг ее серое лицо ожило. Она засуетилась, а глаза загорелись в нетерпении.

— Здравствуйте, – как можно спокойнее старался ответить я, ибо меня испугала ее столь разительная перемена. – Чем я могу вам помочь?

— Их нужно полить, они умирают, – торопливо ответила она и скорым шагом направилась к высокому дереву на возвышенности, под которым ровными грядами выращивалась то ли капуста, то ли некие другие растения, которые я не сумел распознать.

— Но чем же я могу вам помочь? – Не скрывая удивления от такой просьбы, повторил я.

— Их нужно полить, молодой человек.

— Я понимаю, но при чем здесь я? – Недоумевая, развел я руками. – Что я могу сделать?

— Вам ничего не нужно делать, — в некой растерянности и с едва уловимыми нотами отчаяния в голосе ответила она, опуская свой взор на растения. — Я все сама сделаю. Мне только нужна поливалка.

— Простите, но я не местный житель, я турист, как и многие здесь присутствующие…

— Я понимаю, — перебила она меня, — но они умирают… Их нужно полить. Неважно что: лейка, тазик, кружка, что-нибудь… Я все сама сделаю…

Ситуация становилась патовой. Мы явно то ли не понимали, то ли не слышали друг друга, хотя и говорили на одном языке. Чаще всего, оказавшись в такой ситуации, мы разводим руками и расходимся в разные стороны, каждый оставаясь при своем мнении. Своем, но одном и том же – меня не услышали, меня не поняли. Так, вероятно, должен был поступить и я, сочтя эту женщину странной, если не сказать безумной. Но своим поведением она пробудила во мне воспоминания из давно минувшего. Да и этот тон отчаяния и беспомощности, которые я улавливал в ее голосе, все это не позволяло мне махнуть рукой на ее более чем странную просьбу о помощи.

— Ну, хорошо. Тогда скажите мне, где я могу взять то, о чем вы меня просите?

— Там.

Она указала рукой в сторону, где неподалеку от грядок стоял скит. Судя по всему, этот участок возделываемой земли относился к скиту и служил источником пропитания для его насельников.

— Но почему вы сами не возьмете то, что вам нужно? – удивленно спросил я. – Зачем вам нужна моя помощь?

— Они мне не дадут. – Смутившись и опустив глаза в землю, тихо ответила она.

— Почему?

— У них время молитвы.

— Тогда как же я, – начал было возражать я, но меня уже никто не слушал.

Женщина аккуратно поставила свою сумку у дерева и склонилась над растениями, поглаживая их молодые листы, вглядываясь в их цвет и едва слышно что-то нашептывая им. Мое же положение оказалось гораздо более сложным. Я медленно направился в сторону скита, постоянно напоминая самому себе, что негоже прерывать молитву. Не спешил еще и потому, что надеялся на скорое разрешение возникшей ситуации. Я думал, что эта странная женщина более походит на больную. А значит, она скоро забудет о просьбе и сама уйдет, позволив мне не вмешиваться в уставную жизнь местного монашества. Украдкой, дабы не привлекать к себе внимания с ее стороны, я продолжал наблюдать за женщиной, медленно шагая в сторону скита. Но чем дольше я всматривался в нее, чем дольше наблюдал за ее поведением, тем меньше находил в ней признаков безумия, которое готов был ранее приписать ей, и тем сильнее она напоминала мне одну женщину, которая жила на окраине русских земель, в глубинах Полесья, где я был взращен и воспитан.

Женщина, о которой я вспомнил, была профессиональным ученым, химиком-биологом и членом ученого совета Института мелиорации, основной задачей которого было проведение работ по осушению Полесья. Эта молодая тогда еще женщина работала в самом «ненужном», по мнению того же ученого совета советских биологов, отделе, который занимался исследованием экологических последствий, вызванных осушением болот. В ходе своих исследований и наблюдений она обнаружила, что лимит плодородия высвобождаемой почвы ограничен и что очень скоро все осушенные земли превратятся в прах – в мертвую, безжизненную пустыню, но не из песка, а из пыли. Все ее действия были направлены на то, чтобы донести это открытие до сознания ученых и найти способ предотвратить будущую катастрофу, куда большего масштаба, чем та, которая уже совершилась к этому моменту.

«Сама земля говорит вам об этом! – увещевала она своих сотрудников и коллег. – Неужели вы не видите? Эту надвигающуюся катастрофу еще можно предотвратить!». Но ни ее требования, ни ее доказательства московским ученым советом (массово представленным непосредственно на месте, в Институте, для личного наблюдения и контроля за планом осушения, т.е. сбросом подземных пресных вод в Черное море) не были признаны научными, а наоборот, даже бездоказательными. «Она разговаривает с землей! Растения шепчут ей…», — было ответом ее коллег и сотрудников. Упорство и настойчивость, выказываемое этой женщиной в требованиях осуществления разработанных ею мер предотвращения «невидимой, гипотетически возможной катастрофы», расценивались ими как маниакальные. Все чаще коллеги стали просить именно ее выступать с критическими материалами в прессе и перед ученым советом из Москвы. И вскоре ей стало понятно, кем они ее воспринимают и хотят представить, – безумной. И она отошла от всякой публичной деятельности. Публикации ее трудов и исследования блокировались, защита диссертации откладывалась. Не прекращалось только одно – насмешки.

Начали сотрудникам Института выдавать земли под дачные участки, не обошли вниманием и эту женщину. Но когда она приехала, чтобы увидеть свой клочок земли,  ее недоумению и даже возмущению не было предела. «Типичная реакция для таких людей», — перешептывались интеллектуалы и знатоки медицины. «Вы можете отказаться от земли», — говорили они ей. Отказаться от земли… «А вы, биолог, это называете землей?» — спрашивала она.

Среди всех размеченных под наделы участков был один, который выделялся на их общем фоне. Маленький, серый островок на обширном поле чернозема. Небольшой квадрат в шесть соток серой, безжизненной массы, покрытый слоем земного праха, пыли, которая клубами вздымалась вверх при каждом шаге, а во время летнего зноя нагревалась так, что оставляла ожег на ногах, если ступить на нее босым. В округе ни участки, ни даже дорога улицы, вдоль которой тянулись все эти участки, не имели на себе следов такой гибели. Только он один – этот маленький клочок земли.

«Ну, ты же слышишь землю! Знаешь, что она говорит тебе и что ей нужно. Справишься, ведь ты же биолог», — насмехались ее коллеги, ставшие теперь еще и соседями. «А нет, так откажись от земли!» — настойчиво твердили они ей. Только один человек не отвернулся от нее – ее муж. «Я помогу тебе, — успокаивая горькие слёзы молодой жены, говорил он ей. – Ты только скажи мне, чего хочет эта земля? Что нужно ей? Я ведь тоже крестьянин».

Никому не подсчитать числа тех камней, которые они перенесли на своих руках, которые они собирали не только в окрестностях, но и везли на своих плечах в рюкзаках из разных мест. Никому не взвесить, сколько из них они перемололи до состояния мелкой крошки собственными руками. Нет такой емкости, чтобы вместить в себя пролитые ими слезы, возвращающие соль земле. Не подсчитать количества труда и бессонных ночей, вложенных в прах земной. Трудно описать то смирение, с каким они воспринимали насмешки над собой, когда их видели с тачками полными продуктов жизнедеятельности животных и скота, которые они собирали в полях, на другом берегу реки и везли на свой участок. Не назвать всех видов растений, корений и водорослей, которые были высушены и вкопаны в землю ту. Никто и никогда не узнает, что именно и в каких пропорциях настаивалось и бродило в тех стальных кубах, которые стояли посреди участка, сработанные и выкрашенные в черный цвет специально ее мужем. Никому не сказать, сколько раз в течение одного сезона вспахивалась эта земля. Казалось, что ее заново начинали перекапывать, как только заканчивали. Никто не припомнит, сколько раз эта женщина срывалась с работы посреди будней, сколько раз срывала она с работы своего мужа, ибо нужно было делать на земле нечто «именно сейчас, потому что в выходные будет поздно». И никому не передать той радости, которая воспламенила их сердца. Когда уставшие дачники радовались своему урожаю, эти двое не могли вместить в себя радость и счастье от того, что на их земле впервые за годы вырос сорняк. Земля откликнулась на любовь и заботу о ней. И очень скоро там появился дом, и наполнился детским смехом.

«Недостаточно изучать землю, — говорила она, высаживая новое растение на своей земле. – Недостаточно знать, из чего она состоит и чем питается, как дышит. Она, как малое дитя, у которого все есть, которому все дано, но которое ничего само не может. И возлюбить ее должно, как малое дитя, иначе само оно погибнет. Как малое дитя, она не может сказать тебе ни чего именно она хочет, ни что у нее болит. И когда случается, что твое дитя заболело, то как узнаешь ты об этом? Как узнаешь, чем именно оно больно? Недостаточно знать, из чего оно состоит и как оно устроено. Нужно научиться слышать и понимать его, пока твое собственное сердце не истекло кровью от горя. Но и знать, что болит, как вылечить боль, недостаточно — нужно все сделать точно и вовремя. Ибо больше – губительно, а меньше – недостаточно. Раньше – вредно, а позже – бесполезно. И не бывает одинаковых земель, как не бывает одинаковых детей. Все разные, но любви всем потребно одинаково. Земля тоже живая, и она реагирует на любое наше прикосновение к ней. И нуждается в любви и заботе также, как и мы».

И участок преобразился. Прах никуда не делся с его поверхности, он все так же серым слоем пыли покрывал землю. Но за прошедшие годы он не разросся, оставаясь заключенным во все те же шесть соток надела. Отличало его от прежнего лишь то, что теперь сквозь этот слой к солнцу тянулись многочисленные цветы, травы, кустарники и даже деревья. Некоторых такое преображение земли восхищало и удивляло. Они начинали верить этой женщине, приходили за советом, и не находили в ней следов того безумия, которое сами же приписывали ей ранее. Нашлись даже сочувствующие. сотрудники Института теперь хотели помочь ей в реализации ее программы. Но пришли иные времена. Наступил 91 год, московская профессура покинула Полесье, программы свернули, Институт закрыли, а люди на годы оказались предоставлены самим себе. И доверие тех немногих женщине превратилось в угрызение совести за неверие. А пыльный двор продолжал оставаться объектом зависти для одних и соблазном для других.

«Из всего многообразия, растущего на этой земле, только он один для меня загадка – виноградник. – Продолжала говорить она, когда на людей обрушился голод, а телевиденье предлагало «Сникерс» для его утоления. – И муж меня удивляет. Он знает на этом винограднике каждую гроздь, знает, чего каждой не хватает. А я этого не вижу. Но я изучу технологию, муж заготовит дубовые бочки, и вместе мы приготовим царя всех напитков земных — коньяк! Я точно знаю, что нам и нашей земле это под силу. Это будет наш дар Богу за Его дар нам. Я знаю, — говорила она мне, — что ты не видишь и не слышишь того, что вижу и слышу я. Быть может, никогда не увидишь этого. Никто и не требует от тебя этого. Мне хотелось, чтобы у тебя была другая участь, нежели та, с которой вынужденно столкнулась я. Только хочу я, чтобы ты знал: в сотворенном Богом мире нет ничего лишнего и ненужного. В нем все взаимосвязано, и человек здесь не исключение. Он часть этого творения. Пусть особая, но часть. И любое его действие всегда находит себе отражение: видимое или не замечаемое. Земля не может быть инициатором или источником жизни, словно мать. Наоборот – это человек источник ее жизни. Но не как творец, ибо творит нас Бог, а как возделыватель. В этом и состоит наша разница. Бог творит, дабы человек возделывал, ибо возделывая, он творит. Помни, что Бог не агроном, в противном случае человеку не нужно было бы ничего делать. Поэтому человек не царь земли и не ее хозяин. А возомнивший себя таковым – дьявол. Царь – это Бог, а человек с Ним со-царствует, со-творяя творение Божье.

Я вижу это, глядя в землю, и слышу это, слушая ее. Это же слышали наши предки, и все еще слышат те, кого еще можно назвать «крестьянами». Именно поэтому у нас хотят отнять землю, а если не получится, то отнять нас от земли. Многие из тех, кто соблазнился, утратил это зрение. Сегодня такие именуются по-разному. Соблазнившиеся же из числа крестьян — «колхозниками». Для них земля всего лишь средство пропитания, порождающее после насилия над ним лоно. И когда умирает одна земля, они ищут себе другую. А то, что вкладывают они в землю, чтобы повысить ее плодовитость – это не то, что нужно земле, а то, что нужно им от нее, дабы удовлетворить свои растущие потребности. Они те, кто считает себя царями земли. Их науки о земле не знают земли. Это их вера, оторванная от объекта своего изучения, вера, которой они отуманивают разум, оправдывая тем самым свою тиранию.

Но я слишком поздно это поняла…».

И в этот самый момент уже из моих уст вырвалось:

— Молитвами святых Отец наших, Господи, Иисусе Христе, Сыне, Боже наш, помилуй нас!

И через несколько секунд, далекий, едва слышный женский голос из-за двери ответил:

— Аминь!

Келья напоминала собой не старую крестьянскую избу, как того следовало бы ожидать от более чем векового монастыря, а типичный деревянный дом из числа тех, которые повсеместно можно встретить в провинциальных маленьких городах земли русской. С той лишь разницей, что в таких постройках внутреннее пространство дома открывается как единое целое, пусть и с многочисленными коридорами и закутками, как в соборе Василия Блаженного в Москве.  Здесь в каждую комнату вела отдельная дверь. Я постучал в одну из них, в ту, из-за которой мне ответили. Ждать пришлось довольно долго. Настолько долго, что я начал подозревать себя в ошибке. Однако за дверью послышался едва уловимый шорох. Я не обратил внимания на дверные петли, а потому не мог быть уверенным в том, куда именно откроется дверь. По логике быта – для удобства выхода и трудности проникновения — из помещения наружу. Но строительные нормы и требования советского периода предписывали противоположную логику. Чтобы распахнувшаяся дверь не ударила меня (а я ожидал именно такого размаха), я отступил назад. И в этот миг дверь едва приоткрылась… вовнутрь. Мне пришлось изрядно отклониться в сторону, чтобы взглянуть на обитательницу кельи, от чего я сам себе показался карикатурным, застыв в такой неестественной, скрюченной позе. Однако, заглянув, я вздрогнул и тотчас выпрямился. У монашества иное измерение красоты, посему детально описывать внешность невысокой, худой женщины лет сорока, а может пятидесяти, нет ни малейшего смысла. Но ее взгляд…

В Дивееве очень трудно уловить на себе взгляд монахинь. Они почти всегда отводят его в сторону, когда на их пути возникает представитель мужского пола, если только это не представитель клира. Разве что по необходимости послушания их взгляд остановится на мужчине. Да и то они чаще всего будут смотреть куда-нибудь в сторону, разговаривая с ним. Конечно же, в таком факте легко усмотреть логику борьбы со страстями, которые могут пробудить в женских сердцах такого рода встречи. Одним словом, соблазн и искушение.

Но если их взгляд все-таки откроется вам… Холодный, отрешенный и бесконечно далекий, словно отделенный непреодолимой пропастью. В нем «смерть для мира» тождественна «умервщлению жизни». Увидеть меня, постороннего мужчину, окликнувшим и прервавшим ее молитвенное правило, явно стало для монахини неожиданностью. На какое-то мгновение она растерялась, и отголосок жизни смущением озарил ее удивление. Но нужно отдать должное ее собранности. Она довольно быстро преодолела свою растерянность и тотчас отвела взгляд в сторону. Я понял, что дверь сейчас закроется, а я окажусь в еще более глупой ситуации, нежели и без того пребывал в данную минуту. Узнавать глубины такого погружения никак не входило в мои планы. Посему без представлений и вежливости я прямо задал свой вопрос, надеясь, что от отголосков возникшего в ней смущения она еще не успела избавиться.

— Простите, могу ли я попросить у вас лейку?

— Возьмите, – с некоторым раздражением ответила она и закрыла передо мною дверь.

Минуту я приходил в себя, опустошенно пялясь на темную закрытую дверь кельи. Собравшись с мыслями и переведя дух, я обернулся и осмотрелся. Это была довольно большая «передняя» (не холл, и даже не сени). Напоминала она собою скорее остекленную веранду, нежели часть внутреннего пространства дома. Невзирая на большие окна, здесь было довольно темно и сыро. Типичная и довольно распространенная ошибка позиционирования дома относительно суточного движения солнца. Если вы не знаете, с какой стороны света должен располагаться вход в дом и при его возведении вы этого не угадаете, то что бы вы ни делали и как бы ни старались исправить ситуацию, дом всегда будет сырым. Строители кельи точно не знали об этом и возвели ее так, как обычно располагают погреба, а не жилые дома. Поэтому сколь бы ни заливало солнце внутренние комнаты своими лучами, сколь бы большими ни были окна, это место все равно будет гнить и плесневеть. Правда, нужно отметить, что здесь было очень чисто и все аккуратно собрано и разложено по своим местам. Лейки среди всей здешней утвари я, к сожалению, не заметил. Вместо этого у входа я обнаружил пластиковый таз, доверху наполненный разной мелочью и пакетами. Мучаясь сомнениями (дескать, мне разрешили взять лейку, а беру таз), я аккуратно выложил его содержимое, стараясь сделать это как можно тише, дабы не мешать молитве (как будто постучав, я ей не помешал, а теперь об этом беспокоюсь!), и вышел.

Завидев меня с тазом в руках, женщина отложила в сторону пучки трав и сорняков (за время моего отсутствия она успела немало прополоть келейные грядки) и быстрым шагом направилась ко мне на встречу. В ее торопливой походке и радостно улыбающемся лице явственно читалась благодарность. Поэтому она могла бы не утруждать себя выражением этого вслух, я и так уже это понял, но все же:

— Спасибо вам большое, молодой человек, – быстро проговорила она и, взяв таз из моих рук, так же торопливо удалилась вместе с ним. Я решил более не задерживаться здесь. Мне казалось, что весь этот эпизод с поисками лейки отнял у меня не более нескольких минут. Однако нагнать или просто отыскать свою группу мне не удалось. Посему я прекратил поиски, чтобы мы напрасно не бегали в поисках друг друга и вернулся к тому месту, где видел своих спутников в последний раз, надеясь, что они встретят меня обратном пути.

Выглянувшее из-за туч после пасмурного утра солнце разительно преобразило виды Дивеевского монастыря. Засверкало золото куполов соборов, и их могучие белые стены, казалось, напрягают все свои силы, дабы не позволить им взойти на небеса. Словно земля удерживает в своих руках солнце, а оно, возвращаясь обратно на небо, вытягивает из земли собор. Я невольно залюбовался этим потрясающим зрелищем, пытаясь найти в нем архитектурное воплощение христологического догмата – доказательство истины христианства и высшей формы вероисповедания Церкви. И вот они – эти две мощи, две противоположные силы: к небу и к земле, вдруг застывают в монументальности Троицкого собора. Момент и воплощение любви. Но сколь бы грандиозным и эпическим ни представлялось мне это зрелище, оно не было совершенным, подлинно христианским. То была скорее своего рода теомахия, от которой кружит голову. Воплощение предела мифологического познания в мире, прекращенного чьей-то более властной, еще более могучей, нежели земля и небо, силой. Неведомой, непостижимой… Теомахия еще и потому, что в этой застывшей мощи борьбы между небом и землей, солнце куполов не вытягивало (как бы странно это ни показалось) за собой пространство этой самой земли. Как если бы земля – это некая сущность, не имеющая вокруг себя пространства, а сама являющаяся им. Словно в этой борьбе застыли верх и низ, а между ними бытие. Собор и есть бытие, столп! Но только не ось, ибо он ничего не вращает вокруг себя, да и вращаться нечему. Будто нет ничего за пределами этого собора. Я со слезами на глазах стоял и смотрел на это явление, понимая, что меня нет для него… что ему никто не нужен… что мы далеки друг от друга…

— Ты что, плачешь? – услышал я насмешливый тон своего приятеля, хлопнувшего меня по плечу.

— Купола яркие! Видимо, глаза заслезились! – Моя группа возвращалась, а солнце снова начало прятаться за тучку.

…Он мнит себя Христом! Христос не входит в собор, напротив, он заменяет Его собой, — продолжая осмыслять увиденное, думал я, молча и угрюмо следуя за своей группой. Какое-то время мой приятель пытался ободрить меня и поделиться со мною радостью «полноты жизни», которую он испытывал, пребывая на этой святой земле. Но вскоре и он оставил меня одного, примкнув к остальным, так и не дождавшись моего ответа на свой вопрос: «Что случилось и почему я такой угрюмый?». Но я не в силах был выразить ему ту бездну отчаяния, беспомощности, которые одолевают, если некто любимый и почитаемый вдруг сообщает тебе, что тебя нет. Что ничего нет. А то, что есть, существует само по себе и не нуждается ни в твоем присутствии, ни в твоем существовании.

Конечно, если ты образован и подготовлен, если сам в состоянии сказать себе, что ты никто, что ты есть воплощение ничтожествующего бытия, то такое заявление в твой адрес не сломит тебя, ибо в таком случае ты знаешь, что нет бытия только для себя. Ты просто обнаружишь ложность такого воззрения. Но ведь это только в случае «если…».

Нет, святость не разливается по этой земле, не освящает ее собою. А подвиги святых остаются только их собственными подвигами. Личным прорывом к Богу из недр этого ничтожного мира. Принять такое положение дела за христианство в его подлинном смысле я не мог. Христос пришел в мир не для того, чтобы бросить его на произвол ничто и оставить прежним. Нет, Он пришел дабы указать путь ко спасению, Сам став этим путем. И путь этот лежит в факте его Воскресения – в пространстве Воскресшего и пребывающего в мире с человеком Христа. Но именно опыта соприсутствия Бога с миром Дивеевский монастырь в себе не отражает, думал я.

Под грузом этих мыслей я брел позади своей группы, стараясь не глядеть по сторонам. И без того утро выдалось довольно трудным и требовало осмысления. Мы повернули за угол и снова оказались у знакомой кельи. К этому моменту та странная женщина закончила ухаживать за монашескими грядками, и сорняки более не грозили заглушить собою созревание в них овощей. Но, невзирая на окончание работ, женщина не ушла. С тазиком в одной руке и своей сумочкой в другой, она молча стояла у дороги, вглядываясь то в одну, то в другую сторону. Заметив мое появление, она быстрым шагом направилась в мою сторону, минуя любопытные взгляды группы.

— Спасибо вам, молодой человек, – тихо проговорила она, протягивая мне таз. Ее спокойный тон словно прощал мне тот укор, который я выговаривал самому себе за то, что оставил ее, не дождавшись окончания работы.

Забирая таз, я обратил внимание на чистоту ее рук, несмотря на работы в земле. Тонкие, длинные пальцы, под стать ее высокой, худой фигуре, аккуратные и чистые ногти – все это говорило о том, что она не живет собственным хозяйством. Скорее она городской житель, нежели выросла в селе.

— Но почему вы полили не все растения? – Удивленно спросил я, заметив, что большая часть грядок осталась сухой. – Почему только у дерева?

— Потому что дерево заслоняет их собой и отбирает у них те малые крохи, которые достаются им после дождя. Все остальные его дождутся, – проговорила она после короткой паузы, глядя на небо.

— Понятно, – ответил я, тоном указывая на то, что наш разговор окончен.

Женщина едва заметно улыбнулась, и хотела было уже уйти, но остановилась и еще раз пристально посмотрела на меня.

— Для них на все воля Божья. Но не каждый говорящий «Господи, Господи» войдет в Царствие Небесное, – тихо заговорила она. – Бог не должен следить за твоим огородом, пока ты Ему молишься. Это кощунство. Бог не агроном!

Последнюю фразу она произнесла с особым акцентом, как если бы специально хотела выделить ее. Я проводил взглядом уходящую женщину и отнес таз обратно в келью. Тихо, без лишнего шума  поставил его на место и сложил в него все то, что ранее в нем хранилось. Только сейчас, возвращаясь обратно к дороге, я заметил, что моя группа во главе с отцом Иоанном пристально и молча наблюдала за всем происходящим. «Сейчас начнется…», — мелькнуло у меня в голове.

Моя дерзость — вмешательство в уставную жизнь монастыря — вызвала у отца Иоанна … негодование. Это, в свою очередь, вылилось в затяжную лекцию по эсхатологии, истории и патрологии, значительно расширившей кругозор собравшихся и пробудило новую волну восхищения и уважения к представителю духовенства, ведающего тайны грешной души. Дополнялась его речь обилием цитат из «Домостроя» с особым акцентом на незыблемости канона. Следовательно, заключал он, мой поступок есть действие, направленное против самой Церкви. Его речь была столь мощна и убедительна, что к ее окончанию меня оставалось только анафематствовать.

Что же касается этой странной женщины, то она в здешних местах оказалась довольно известна. Прославилась она тем, что постоянно приезжает в Дивеево и отвлекает монахинь от послушаний и молитвенных подвигов, одновременно ухаживая за их грядками и прочей растительностью. Местные почитали ее за безумную и привыкли игнорировать ее присутствие. Поэтому она ищет себе помощи среди туристов. Отец Иоанн предпочитал доверять местной молве, я же, напротив, видел в ней то, что в прежние века именовалось юродством. Но поскольку к духовному опыту прошлого мы утратили восприимчивость, сокрушаясь о том, что он утрачен, то этот феномен продолжает оставаться незамеченным. Не приходится говорить и о том, что сегодня ему можно было бы дать несколько иное, более адекватное название. Но это уже относится к невиданной доселе слабости современного языка…

Утро.

Праздничная литургия в Троицком соборе Дивеева. Народу столько, что невозможно даже перекреститься, чтобы не задеть при этом ближнего. Несмотря на огромную кубатуру пространства храма, воздуха не хватает. Пришлось несколько раз покидать службу и выходить на улицу, дабы просто подышать. Как всегда, с глубоким ощущением досады от того, что прекрасное богослужение не транслируется наружу. Сотни православных всех возрастов включая младенцев, как живое море, то сжимались, тесно прильнув друг к другу, то снова наполняли собою все пространство храма всякий раз, когда дьякон обходил его с кадилом.

От самого притвора вглубь храма вытянулась очередь к четверым принимающим исповедь священникам, дабы получить разрешение на причастие. Но, невзирая на то, что свою службу они начали нести за час до начала литургии, было понятно, что и к ее окончанию они не успеют принять всех кающихся. Кстати оказался и приезжий священник: отец Иоанн переоблачился и с благословения стал пятым. Однако на количестве желающих исповедаться это отразилось мало. Разве что очередь стала еще больше. Уже через час несения службы отца Иоанна было не узнать. Молодой, энергичный, общительный и открытый для любого разговора он начал походить на безжизненный механизм конвейера отпущения грехов. Невзирая на все его рекомендации исповедаться, высказанные им мне накануне, я не решился стать тем, кто «добьет» его своим появлением. Более того, я бы расстроил его ожидания. А этого мне теперь совсем не хотелось делать.

Сразу после окончания литургии крещение. Монахини перед амвоном, как дьякониссы, помогают священнику. Среди них одна. На вид не дал бы ей более двадцати пяти, с довольно миловидными чертами лица. Судя по всему – послушница. Предположение это я сделал исходя из той глубокой и выразительной эмоциональности (в отличие от монахини в келье), которая отразилась на ней, когда в ее руки передали младенца. С какой лаской и нежностью она брала его к себе на руки. Как по-матерински прижимала она его к своей груди. Как слезы умиления текли по ее щекам. Как не замечала она недоумения молодых родителей этого малыша и их растерянности. Как не замечала она вообще никого вокруг, всецело оставаясь погруженной в свои отношения с ребенком. Как следила она за каждым его движением и радовалась, когда ребенок улыбался ей.  Она воспринимала его так, как мать воспринимает свое собственное дитя. Так видел я тогда эту сцену.

Нет, — думал я, глядя на это, — что бы ни произошло в ее жизни и что бы ни побудило ее уйти в послушницы – не здесь ее место. Ее место в семье. Только там она сумеет выявить и, быть может, даже преодолеть то, что читалось в ней как «мое». «Мое», такое далекое от «свое» и еще более далекое от «ближний» — вот ее сердце…

Только к концу дня, к моменту нашего отъезда, в Дивееве пошел дождь…

***

Воспоминания о посещении Дивеева сопровождали меня здесь – далеко от русских земель – на Кипре. Тем более, что монастырь, который мне предстояло посетить на сей раз, также был женским. Сей факт настораживал меня, и я внутренне готовился к встрече с чем-то подобным Дивееву. Так было по той причине, что феномен христианского монашества имеет в себе не только единый импульс своего возникновения, но и веками его отличительной чертой оставалась глубокая, непрерывная линия преемственности. Можно сказать и так: какие бы страны ты ни открывал для себя, но за стенами монастыря всегда можно было встретить то, что отстранит от тебя мир культурных различий и окружит пространством человеческого, во Христе хранящем свое Ему подобие. Посему монастыри, если они подлинно христианские, всегда похожи, где бы они ни находились. По крайней мере, так мне это казалось, когда после Дивеево я перешагнул порог кипрского монастыря.

Ожидать от него чего-то столь же грандиозного, массивного, как, скажем, барочные монастыри католического Рима, воплощающие в себе мощь знания и освящающие собою само время, не приходилось. То было небольшое пространство в римском стиле, что типично для здешних мест. По всему периметру монастыря — входные двери в кельи и служебные помещения, и аккуратный внутренний двор. В центре последнего, слегка смещенная в сторону ближе к стене, отделяющей жилую и хозяйственную части комплекса, располагалась небольшая каменная церковь. «Как разумно», — мелькнуло у меня в голове. По мере изменения положения солнца в течение дня, тень, которую создавала эта церковь, покрывала собою жилую часть. Она защищала двор от перегрева и, невзирая на тридцати пятиградусную жару, внутри было находиться достаточно комфортно. Такая благотворная прохлада создавалась еще и тем, что по всему периметру монастыря рос виноградник, и его созревающие гроздья свисали прямо над головой. Замечу, что в целом  я не ощущал себя здесь гостем. Нечто родное, домашнее, близкое ощущал я, медленно прохаживаясь вдоль монастыря, пока туристическая группа «атаковала» его церковь, желая постичь прежде всего не то, что было, а то, что есть, что осталось от той великой истории, от великих имен, от великих деяний человека, воспринимающего свое бытие как бытие перед живым воскресшим Ликом Бога. В том, что величие и святость касались этих мест, у меня сомнений не было. Сомневаться можно было только в том, что от былого величия здесь хоть что-нибудь осталось.

По виноградному коридору «перистиля» я дошел до дальней стены. За массивной многовековой дверью скрывался проход в хозяйственную часть монастыря. Там и был их основной ежедневный труд и заботы. Там протекала их размеренная, неторопливая жизнь бдения каждого дня, начинающаяся и оканчивающаяся общей молитвой в церкви. Все просто! Но как прекрасна была эта простота! Простота, которая отражала в себе и полноту, ибо в ней нет излишеств. Монастырь жил вполне  самодостаточно. Ведь здесь все было: земля, дающая тебе пропитание; твой труд и забота о ней, дающие тебе право на возделывание, а вместе с тем и на любовь; ближний и Бог, все это наполняющий смыслом. Время, как некая изменчивая или переменная в себе реальность, здесь не имело смысла, было пустым лишним понятием. Что угодно могло происходить за пределами этих стен, но на пространство монастыря, на его ритм оно никак не способно было повлиять. Время для монастыря не имело значения, ибо он был над ним.

От мыслей о времени и пространстве, о той едва уловимой умом странности, что пространство может как-то превосходить время, меня отвлекла открывшаяся дверь и вышедшая из нее монахиня. Она явно не ожидала увидеть здесь – в этой части – кого-либо, что мгновенно отразилось в ее замирании и удивленном взгляде. Но не прошло и секунды, как ее лицо озарилось улыбкой и она, не сводя с меня пристального взора, медленно прошла мимо меня ко входу в хозяйственную часть. Я шагнул в сторону, дабы освободить ей проход и приветливо улыбнулся, отвечая на ее кивок. Будучи уже в дверях, она снова посмотрела на меня, тоже улыбнулась и скрылась.

Первой мыслью была неуместность моего нахождения в этой части, и я решил вернуться. Тем более что некоторые члены группы уже начали выходить из церкви после экскурсии. Но улыбка этой монахини не выходила у меня из головы. Должен признать: после посещения Дивеева я был удивлен тем, что монахиня не боится на меня смотреть. Совсем наоборот. Здесь они не только не избегают присутствия посторонних и их взглядов, предпочитая оставаться замкнутыми в самих себе, но наоборот – ищут их. Словно открывают в них мир за пределами монастырских стен. Я был в числе тех, через кого они расширяли границы собственного познания и чье появление нужно им. И вот, снова, уже другая монахиня, проходящая мимо, пристально смотрит на меня и улыбается… такой же странной улыбкой, какую я видел у первой и которую я никак не в состоянии был идентифицировать. Не мог уловить заключенных в ней смыслов. Сочетание отстраненности и открытости, снисхождения,  любознательности… Нет, не то…

И вот я в церкви.

Ни огромного внутреннего пространства, ни скрытого пространства алтаря, образующего таким образом едва ли не другой, параллельный мир, ни возносящегося до небес иконостаса, ни золотых окладов и колонн – все просто и аскетично. Небольшое, полутемное, более похожее на пещерное, пространство из грубого камня, несколько «живых» икон с лампадками и свечи. Но, невзирая на скудость убранства – это был храм. Настоящий храм, который местом молитвы наречется. Это не музей архитектуры с экспонатами примеров живописи разных эпох, как принято именовать сегодня храмы и соборы в России (достаточно упомянуть Новгородские «музеи»). Это настоящий, живой храм. Единственное, что в нем было уместно – это молитвословие. Прочтя Отче наш, я поспешил покинуть его, дабы не превращать в объект изучения.

В передней части храма была боковая дверь. Наряду с входной это был единственный источник света. Несложно догадаться, чем именно освещалось это пространство в вечернее или ночное время суток. На ум сразу пришла мысль о благоразумных девах…

Я вошел в дальнюю дверь.

К несчастью, именно эта часть церкви привлекала особое внимание туристов. Люди столпились в узком помещении перед табличкой с историческими сведениями и стеклянным полом, сквозь который являлся для обозрения древний фундамент ранней постройки, стоявшей на этом самом месте. «Ну, вот тебе и нелепость, обусловленная туристической необходимостью», — мелькнуло у меня в голове, и я вспомнил о своем ощущении вторичности времени в этом пространстве. Этот современный шрам из стекла на теле каменной церкви так сильно уродовал ее, что мне стало грустно находиться здесь. Я проталкивался через спины окунающихся в историю и восхищающихся руинами туристов, в очередной раз отмечая, что мы разучились смотреть и не понимаем, на что смотрим… Но одно меня все же радовало – эти два помещения храма не пересекались друг с другом. Кто угодно и сколь угодно может искать здесь историю и найдет ее для себя. Хотите? Пожалуйста, вот она! Но истинный жемчуг продолжал существовать рядом и в отстраненности от этого. Открытый для зрения, но при этом не разбросанный, как бисер перед… теми, кому он не нужен. Вот они, подлинные любовь и величие, восхитившие меня в этой маленькой церквушке. Группа восторгалась прошлым в поисках настоящего и не успела в полноте насладиться созерцанием руин, я поспешил занять место в очереди к подлинной истории этого монастыря – пещере Павла, в которой Апостол останавливался на своем пути в Рим для суда.

На общем пространстве монастыря вход в пещеру напоминал скорее погреб, небольшую насыпь, которая вела под землю, в глубинах которой люди сберегают для себя самое ценное. В изнуряющий зной в таких местах можно спастись от жары, а в морозы – от лютых морозов. И сейчас пещера, как нельзя более кстати, освежала перегревшиеся тела. Поэтому ожидание спуска было неутомительным, хотя и довольно долгим: находиться в пещере разрешалось по одному по причине «исцеления радикулита» на ее святых камнях. Следила за этим процессом и не позволяла особо разлеживаться в пещере пожилая монахиня. Она молча сидела на маленьком стульчике в дальнем левом углу и утомленно, отстраненно наблюдала за сменой «больных», то встающих и уходящих прочь, то приходящих и ложащихся на голые камни. Изредка показывая жестами, что не нужно раздеваться, когда ложишься, ибо далеко не все были знакомы с «процедурой» исцеления. За века культурный слой земли изрядно увеличился, и спускаться пришлось довольно глубоко. Когда же мои ноги с лестничного марша ступили на ровную поверхность, тогда я смог увидеть то, что поначалу удивило меня, а после…

Сама пещера довольно маленькая, навскидку около десяти квадратных метров, при этом немалую долю этой площади занимает ниша в правой ее части. В ней довольно свободно мог разместиться даже такой рослый человек, как я. Своего рода природное ложе. Как если бы эта пещера именно для этого и была создана, чтобы человек мог найти в ней себе место для ночлега. Но вот что никак не укладывалось в моей голове, так это ее высота. Она была слишком низкой даже для человека среднего роста, чтобы он мог спокойно и безопасно выпрямиться в ней. Людям приходилось стоять, согнувшись или полуприсев, ожидая своего часа, и уже только тогда вытянуться. И чем дольше ты стоишь в ожидании, тем явственнее становится только одна мысль, и только одно желание начинает переполнять тебя. Но поскольку исцеление спины изначально не входило в мои планы, то мысль другого рода беспокоила меня – апостол Павел. Неужели здесь? Неужели здесь: на сером камне в отдалении от городов, а не на мраморных улицах? Неужели здесь, а не в роскошных домах вельмож? Неужели здесь, а не на мягких кроватях? Неужели и жил здесь один из самых известных и самых влиятельных людей в истории? А ведь он именно жил здесь, а не остановился всего лишь на ночь. Нет! Именно здесь он жил и проповедовал. Не потому, что в городе ему было небезопасно находиться, а потому что городу было небезопасно впустить его к себе. Ибо это могло привести к волнениям, смуте и расколу. Поэтому именно сюда приходили те, кто слышал о нем и кто желал услышать его. Именно здесь появлялись его ученики – последовавшие за Христом. Именно здесь и зарождалась христианская церковь на кипрской земле. Здесь – в этой маленькой, неудобной каменной пещерке… Я упал на колени, всеми силами сдерживая свое волнение и напрягаясь, дабы слезы не проступили на моем лице.

Не возьмусь сказать, сколько я так простоял и сколько человек прошло в разных направлениях мимо меня, пока я переводил дух от осознания увиденного. Помню лишь, что шедшие за мной тоже становились на колени и шли вглубь, налево, только когда подзывала их к себе жестами монахиня. Я встретил на себе ее взгляд… И вдруг — она улыбнулась… Улыбнулась той самой улыбкой, которую я встречал у ее сестер… Улыбкой сестры брату… Улыбкой усыновленной к усыновленному…

И на меня она смотрела как на усыновляемого, на брата «ей», на равного в нашем сыновстве. И эта улыбка усыновления меня, как…улыбка матери к своему и не своему одновременно сыну… Богородицы!… Я склонил голову перед этой женщиной и поспешил выйти, ибо если останусь – расплачусь…

Чего я ожидал от посещения монастыря? Не знаю… Я ничего от него не ждал. Я просто хотел увидеть сердце истории этой земли. И что же? Обычный земледельческий уклад без амбиций на лидерство в мировой истории. Но как же он высок! Как велик он в своей простоте…

Я снова осматривал этот маленький монастырь, стоя в тени виноградных лоз и переводя дух от увиденного в пещере. Уже несколько веков все говорят об отсутствии церкви, об ее обмирщении, а то и вовсе об ее исчезновении. Сказать, что я сам себя не могу отнести к такого рода «говорунам», было бы лицемерием. Я рос среди этих разговоров, я учился этим речам и утверждениям. Пустым… Сегодня, здесь, я осознал, что это не так. Церковь была и есть, а суть разговоров об ее отсутствии можно свести к трагедии человеческого взгляда и осознания церкви. Иными словами, мы ищем и не находим в ней то, что сами ей приписываем, сами хотим навязать ей сегодня. Мы хотим видеть ее во времени, хотим втиснуть ее во временные рамки. Но Церковь выше этого – она над временем и потому все-временна. Она неизменна, ибо переменчиво только время.

И снова ко мне вернулась эта мысль о странности несовпадения времени и пространства. Словно обе эти категории имеют в себе схожие формы начала и конца. Но только одна из них переменчива, как хаос, как ничто – время. Пространство же, невзирая на свою «очерченность» – неизменно и «безгранично».

Начав размышлять над этим едва уловимым, покрытым сумраком различием, я краем глаза заметил, что за мною наблюдают. Монахиня, сидящая в той зоне монастыря, которую условно можно было бы назвать «зоной отдыха», не сводила с меня взора с того самого момента, как я вышел из пещеры. По крайней мере, так мне казалось. В этой части периметра монастыря  не было привычных боковых дверей. Здесь была глубокая терраса с мягкой мебелью и цветами, из которой открывался обзор всего внутреннего двора монастыря. Там же стояли и столики с прохладительными напитками, которыми мог воспользоваться любой желающий и чем с радостью пользовались туристы. И потому, что в глубине этой террасы была боковая дверь, и по общему плану, я рассудил, что там находится вход в помещение настоятельницы. А по спокойной, собранной, величавой, но в то же время простой осанке  монахини, смотревшей на меня, понял, что это сама настоятельница.

Она сидела в кресле в центре террасы и тихо вела беседу с нашим гидом. Точнее было бы сказать, что это гид вела с ней беседу, а настоятельница отрешенно отвечала на ее вопросы. В какой-то момент гид обернулась в мою сторону и что-то ответила монахине. Даже не зная языка и того, о чем именно они говорили, мне стало очевидно, что речь каким-то образом шла обо мне. Это меня сильно смутило, и я хотел перейти в другое место, а может и вовсе в автобус, дабы более никого не смущать. Но в этот самый момент гид встала и, что-то отвечая на ходу монахине, направилась в мою сторону.

— Простите, я так понимаю, что вы здесь уже не первый раз? – Тихо спросила она меня.

— Нет, впервые, – также тихо ответил я, искренне не поняв ее вопроса.

— Тогда, наверное, вы некое духовное лицо, священник? Здешние монахини легко узнают таких.

— Простите, но я даже не знаю, как вам на это ответить, — как можно доброжелательнее улыбнулся я, скрывая удивление и смущение. – Боюсь, мне придется разочаровать вас, но к духовенству я не имею прямого отношения.

— Но…, — попыталась что-то сказать гид, хотя явно не знала, как и с чего начать. — Но тогда я ничего не понимаю…

— Поверьте, я понимаю еще меньше!

Мои ответы явно оказались для гида неожиданными и повергли ее в замешательство. Она некоторое время стояла молча, явно собираясь с мыслями.

— Знаете, — нерешительно и робко начала она, все еще не понимая, что происходит, и не зная, с чего начать. — Не знаю, как вам сказать… Но настоятельница просит извиниться перед вами за то, что у них нет коньяка и хочет предложить вам вина… — Словно с облегчением выдохнула она.

— Вина? – Переспросил я, удивившись столь неожиданному и странному предложению. – В такую жару ни о каком вине и уж тем более о коньяке и речи быть не может! Простите, но я вынужден отказаться…

— Как? – Недоумевающе воскликнула гид. Только на сей раз ее недоумение было вызвано моим отказом. – Вы не можете отказаться! – Некая нота досады прозвучала в ее тоне. – Знаете… я уже десять лет работаю здесь гидом и почти каждый день езжу сюда… — Я вдруг явственно ощутил, как она начинает отстраняться от меня. — Я много удивительного слышала об этом монастыре и об этих монахинях. Но еще никогда, слышите, никогда я не видела, чтобы они кому-нибудь предлагали вина! – Теперь я уже отчетливо слышал обиду в ее голосе и, казалось, она на грани, чтобы не заплакать. – Они даже мне ни разу так и не предложили за все эти годы… хотя я почти каждый день бываю у них и знаю их всех. А вы…, — вдруг некое презрение ощутил я в ее взгляде и в том тоне, с которым она произнесла «вы». – Вам сама настоятельница предлагает вина… да еще и за что-то извиняется перед вами, а ведь она впервые вас видит… Я не знаю, кто вы и что вы, но вам оказана великая честь, от которой вы отказываетесь.

Она демонстративно отвернулась от меня, всем своим видом показывая, что не желает более меня видеть и слышать. Сказав нечто настоятельнице – судя по всему, перевела ей мой ответ – она села на свое прежнее место, однако не в силах была скрыть волнения. Настоятельница молча наблюдала за нашим разговором, вглядываясь то в меня, то в женщину-гида. Услышав мой отказ, ее бровь в удивлении приподнялась, но дослушав перевод до конца, только слегка улыбнулась, не сказав ни слова и так же молча продолжала смотреть на меня, не обращая внимания на собеседницу. Как вдруг она медленно встала и спокойно направилась к столу. Но не к тому большому, на котором стояли одноразовые стаканы и бутыли с прохладной водой, а к маленькому стеклянному столику среди цветов, где на подносе стоял графин, несколько стеклянных стаканов и небольшая фруктовница с виноградом. Она медленно наполнила стакан, на секунду замерла, перекрестилась, вбросила в него одну ягодку винограда и так же спокойно и медленно подошла ко мне, протягивая стакан.

Вокруг все замерло.

Замерли удивленные взгляды туристов и звуки их речей, замерло волнение и переживания гида, замерла улыбка на лице настоятельницы и ее протянутая рука, замерло мое сознание, не способное понять происходящего. Только этот наполненный стакан казался живее всех живых, ибо все замерло вокруг него и только он, казалось, был.

Я перекрестился, поклонился настоятельнице и взял протянутый мне стакан. И в этот самый миг на ее лице возникла та самая приветливая улыба, которую я читал на лицах монахинь, но которая теперь уже была понятна мне. Время снова продолжило ход, и настоятельница медленно вернулась на свое место, снова продолжив разговаривать о чем-то с нашим гидом, так же легко и естественно, словно ничего и не произошло. И действительно, а что, собственно говоря, произошло? Всего-то: настоятельница дала мне, обычному туристу, стакан воды, когда на улице стояла сильная жара и духота. Оказалось, что в стакане был виноградный компот.

— Где я могу сполоснуть стакан? – допив, спросил я.

Гид неохотно перевела мой вопрос, на который настоятельница тихо и спокойно что-то ответила.

— Она говорит, что вы можете оставить его себе, на память о монастыре.

— На память о монастыре я оставлю себе нечто куда гораздо более ценное, — не раздумывая быстро ответил я. – Память о монастыре.

На это мне никто ничего не ответил. Единственное, что я получил, была еще одна улыбка настоятельницы. Но это никак не помогало мне в поисках решения вопроса: что делать со стаканом? Я искал взглядом, где его можно сполоснуть, дабы поставить обратно на тот столик, откуда мне его дали. Но все безрезультатно. Ни умывальников, ни кранов, ни шлангов, ни питьевых фонтанчиков – ничего не было видно. А поставить его обратно к графину, после того как им воспользовался, мне было неловко. Ну не уносить же его и в самом деле с собой!..

— Что вы суетитесь, молодой человек? – раздраженно высказалась гид, явно потеряв терпение глядеть на это. – Поставьте вы наконец куда-нибудь этот стакан и идите с миром!

Я понял, что стал для нее соблазном… и что ей тяжело выносить мое присутствие. Я поставил стакан на общий стол, где им сразу же решили воспользоваться туристы. Одноразовая тара вмиг утратила актуальность, словно ее и не было на этом столе. Я поклонился еще раз настоятельнице в знак благодарности и вышел, дабы более никого не смущать.

Стоя за воротами монастыря и глядя на него, я думал об увиденном и пережитом. Думал о том, что различает нас: католицизм и православие? В чем и почему тысячу лет назад мы разошлись? Да, можно искать и находить основания этому в некой политике, даже в догматике, ссылаясь на пневмотологические различия в Символе Веры, прослеживать в них след несторианской или арианской ересей и прочее. Но вот что важно: сколько бы ни шла на уступки в попытке конкретизации вероучения та или иная церковь, это не снимает ощущения чего-то отличного друг от друга. А значит, причина расхождения, окончательно явленного в одиннадцатом веке, лежит где-то гораздо глубже, нежели в этих временных реалиях. А может, дело в самом «времени»? Эта мысль никак не отпускала меня и, более того, здесь, на православной земле, она приобретала вполне осязаемую форму и требовала дальнейшего осмысления.

Но было еще кое-что, некое ощущение родственности. Эта выжженная солнцем земля, вынести которую способны разве что оливковые деревья и виноградники. Но в то же время — любовь человека к ней, которая позволяет презреть зной и выращивать культуры, которые, казалось бы, не свойственны для этих глинистых и песчаных почв. Глядя на сам монастырь и на его окрестности, я невольно вспоминал свой дом… детство… Наш пыльный, казавшийся безжизненным дачный участок…

… Вспоминал тот виноградник, который я так любил объедать на разных стадиях его созревания. Вспомнил, что только отец понимал его, и пока он был жив, тот виноградник разрастался, и с году на год все ожидали от него обилия плодов, для того чтобы мать смогла сделать коньяк…

… Я вспоминал мать. Вспоминал эту ее мечту и слова о том, что поскольку виноградник открылся мужу, то из винограда должен быть произведен мужской напиток. Мечту, которая так и осталась не сбывшейся и уже никогда не сбудется…

… Вспоминал, как виноградник начал умирать со смертью отца, но мать выходила его, как малое дитя. Ухаживала за ним, пока он увядал. И как, в конце концов, он откликнулся на усилия матери и начал снова приносить плоды. Плоды, из которых теперь она делает вино…

Я понял слова настоятельницы и понял, что именно предложила она мне… Мне хотелось вернуться и целовать ее одежды… Но я не мог…

Я побрел под палящим солнцем в сторону автобуса, радуясь случившемуся, радуясь увиденному, радуясь осознанному. Радуясь тому, что приехав сюда чужим, я уезжал сыном.

Санкт-Петербург. Июнь 2020.

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

Ключевые слова: гражданская война, святость, Русское Зарубежье, Алексий Южинский

протоиерей Алексей Иванович Медведков (святой праведный Алексий Южинский).

22 августа 1934 года во Франции скончался настоятель Никольского храма в городке Южин протоиерей Алексей Медведков. Его похоронили во временной могиле. Год собирали деньги на место на кладбище и перезахоронили, не открывая гроба. В 1956 году при упразднении кладбища французскими кладбищенскими служащими обнаружено нетленное тело православного священника. Это событие стало важным для православных Русского Зарубежья, о нем говорили и писали. Пока не прославленный в лике святых, но уже почитаемый за явленное чудо праведник – первый святой «русского рассеяния»! В храмах произносились проповеди об этом чуде, многочисленные эмигрантские издания посвящали этому событию статьи, писала об этом и французская пресса. Год нетленное тело покоилось на новом месте захоронения, а в 1957 году решено было перезахоронить его в крипте церкви Успения на знаменитом русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Тело второй раз было обретено нетленным.

Стало понятно, что это неординарное событие требует подготовки к канонизации, для чего необходимо глубокое историко-биографическое исследование. К сожалению, выяснилось, что этого священника почти никто не помнит. Собранная информация оказалась весьма благожелательной: это тихий, скромный, нестяжательный батюшка, ничем не примечательный, кроме молитвенности. Личные воспоминания удалось собрать по крохам – у очень немногих жителей Южина, которые в большинстве помнили священника мало, чаще всего это были дети, которые посещали воскресную школу.

Конечно, для изучения биографии исследовались и церковные документы, которые имелись в архиве «русского экзархата», основанного митрополитом Евлогием (Георгиевским). Среди этих документов есть и собственноручно написанные отцом Алексеем Медведковым документы, в т.ч. непосредственно касающиеся его биографии.

Сам митрополит Евлогий (1868-1948) в своих воспоминаниях оставил не очень лестный отзыв об отце Алексее Медведкове: «На место о. Авраамия я назначил о. Алексея Медведкова (из Эстонии). Старый протоиерей, хороший, благочестивый батюшка, но столь придавленный нуждой, забитый, запутанный в семейных своих делах, что он духовно опустился. С ним приехала в Южин работать по контракту целая группа рабочих – весьма деморализованная компания, которая его терроризировала и не выпускала из своего окружения. О. Медведков прослужил года три-четыре и умер» [1, c. 470-471].

Как и можно было ожидать в такой ситуации, стояла задача найти в жизни о. Алексея свидетельства святости, а не «написать биографию». Как я постараюсь показать, полноты привлечения имеющихся буквально «под рукой» документов, а главное, постановки биографии в контекст истории сделано не было – и, как кажется, принципиально.

Первые сведения о том, какой жизни был этот человек, говорили в пользу «святой тишины и простоты». Однако многих представителей весьма яркой первой волны русской эмиграции смущал этот момент – святой, который ну абсолютно ничем не примечателен. Так, в редакционной статье 47-го номера «Вестника РСХД» (в 1957 году) главного редактора Н.А. Струве, посвященной отцу Алексею Медведкову, будущий знаменитый издатель Солженицына, размышляет: факт нетленных мощей – событие ошеломляющее, «однако жизнь отца Алексея не была ничем замечательна» [2, c. 1]. Как же нам объяснить смысл явленного чуда? И, что немаловажно, как обосновать кажущуюся уже неминуемой канонизацию? «То, что Бог прославил скромного труженика на ниве Господней, не признанного при жизни, забытого после смерти – не может быть случайностью», – пишет Никита Алексеевич в 1957 году, по свежим следам событий. И находит свое объяснение: «как призрел Господь на смиренного своего труженика, так, мы можем надеяться, Он примет и наши скромные дела» [2, c. 2]. Мне представляется, Никита Алексеевич даже не представлял, насколько пророческими были его слова.

Пройдет еще много лет, прежде чем состоится канонизация. Все эти годы и десятилетия забытого однажды праведника не забывали, почитание Южинского праведного росло, так что его имя знали в русской диаспоре не только во Франции, но и во всех странах, где были русские церкви. Чин святости «праведный», надо сказать, довольно редко встречается, но и особо почитаем – в этом чине прославлен Иоанн Кронштадтский.

Все эти годы была возможность продолжать сбор информации для подготовки биографии не так давно жившего человека. Канонизация состоялась в 2004 году – в акте Константинопольского патриархата о причислении к лику святых имя протоиерея из Южина стоит первым, а за ним – мученики нацистских концлагерей мать Мария (Скобцова), священник Дмитрий Клепинин, Юрий Скобцов, Илья Фондаминский.

Мощи уже теперь канонизированного святого были перенесены в Покровский монастырь в Бюсси-ан-От. Сегодня почитание праведного Алексия Южинского невероятно широко. По количеству иконописных изображений с ним немногие из святых XX в. могут сравниться, его иконы размещены в православных храмах по всему свету. Причем почитание святого сразу перешло границы юрисдикций – он равно почитается в Архиепископии русских приходов в Европе («евлогиане») и в Русской Зарубежной Церкви («карловчане»). В Русской Православной Церкви Московского Патриархата – причем, не только в тех местах, где почитание связано с местной историей (Гатчинская епархия Санкт-Петербургской митрополии, село Большая Вруда), но и во многих храмах, которые напрямую с жизнью святого не связаны. В Эстонии – в православных храмах обеих действующих на территории страны православных юрисдикций. В десятках уже храмов, где каким-то образом узнали о таком святом и стали его почитать, смогли получили частицы мощей из Покровского монастыря во Франции.

Появилось множество публикаций, излагающих историю жизни святого Алексия Южинского. На сайтах храмов, в которых знают о таком святом русской эмиграции, размещены тексты его жития. В 2015 году вышла книга «Святой праведный Алексий Южинский. 80 лет со дня преставления ко Господу. 10 лет со дня прославления в лике святых». В книге, созданной по заказу монастыря в Бюсси-ан-От (составитель М.В. Зубова), приведено исключительно подробное житие, а также собраны все наиболее важные публикации, посвященные отцу Алексею Медведкову. Кроме того, найдены новые сведения, интервью, документы.

Но при этом нигде, ни разу, никаким образом не упоминаются белые – «Белая армия», «Северо-Западная армия», армия генералов Родзянко и Юденича, ничего даже близкого, вообще ничего подобного [4]. Тем не менее, важнейшие события жизни-жития протоиерея Алексея Медведкова, настоятеля Успенского храма в селе Вруда Ямбургского уезда, проходили не просто «на фоне» событий гражданской войны (в частности, двух наступлений Северо-Западной армии на Петроград в 1919 году), а собственно в этих событиях он, вместе со многими своими современниками, делает свой выбор, меняет навсегда свою жизнь; и, будучи одним из десятков тысяч беженцев, эвакуированных белыми из советской России, он идет путем не одиноким, вопреки закрепившейся версии во всех текстах его биографий и житий (опубликованных в печати и в интернете), а объединяет тысячи людей, которых, однако, в житии этого святого мы вообще не встречаем.

Я постараюсь показать, как это «прочитывается» при сопоставлении двух исторических планов – истории Белого Движения на Северо-Западе и жития святого праведного Алексия Южинского.

Обратим внимание на то, как в житии излагается эпизод его «перемещения» из России в Эстонию. Особенно важно это еще и потому, что в Эстонии он проведет намного больше времени (10 лет), чем в Южине (три последних года жизни). Я просмотрела эмигрантские публикации и современные жития (около 10). Все они говорят об этом в одном ключе: он перешел границу один (!) или только со своей семьей, тайно, ночью, незаметно (!). В книге М.В. Зубовой сказано: «духовные чада батюшки помогли ему бежать в Эстонию вместе с матушкой Марией и младшей дочерью Ольгой» [3, с. 12]. В других вариантах жития: «он был приговорен к расстрелу. Однако в смутный 1919 год ему удалось освободиться и бежать со всей семьей в соседнюю Эстонию» [4, с. 56], «будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию»^[1]. Есть и такой вариант: «Его семье и преданным духовным чадам удалось спасти его от расстрела, а старшая его дочь сумела выпросить отца на поруки, после чего всей семье удалось бежать в соседнюю Эстонию, получившую в эту пору независимость» [6]. В Википедии: «эмигрировал в Эстонию» [7], в биографическом справочнике Антуана Нивьера, выпускника Сорбонны и парижского Богословского института: «арестован большевиками и посажен в тюрьму, приговорен к смертной казни, но спасен благодаря заступничеству своей дочери (1918), эмигрировал в Эстонию (1919)» [8, с. 316]. Складывается впечатление очень частной жизненной линии. Никого рядом, только семья, только дочь заступается перед большевиками. Я предлагаю задуматься: откуда вот этот эффект «никого рядом»? Этот эффект – именно житийный, поскольку на самом деле не просто «рядом» было множество людей, а, можно сказать, отец Алексий все самые роковые дни находился в гуще не только событий гражданской войны, но и в «гуще» человеческой.

Успенский храм села Большая Вруда Волосовского района Ленинградской области – это не просто место служения отца Алексия, это то место, в котором он начал свое служение молодым, только что рукоположенным священником.

Опубликован текст [3, с. 527-529] «Прошения» протоиерея Алексея Медведкова, направленного митрополиту Западно-Европейских церквей Евлогию (Георгиевскому) в 1929 году, где отец Алексей приводит кратко свою биографию. До революции он продолжительное время служил на одном месте, в Успенской церкви в селе Большая Вруда, к храму было приписано 13 деревень, приход отца Алексея составлял полторы-две тысячи человек. Нам важны собственноручно написанные им даты своих перемещений: «без священнического места нахожусь с 3 июля 1919 года вследствие вынужденного бегства с села Вруды, Ямбургского уезда, состоявшегося 3 июля 1919 г., где служил священником 23 года с лишком», – пишет он в автобиографии, когда прошло 10 лет, которые он провел в Эстонии.

Что же происходило в том самом месте, где находилось место служения отца Алексея, и в те самые даты, которые он указывает в письме митрополиту Евлогию как даты своего вынужденного «исхода»? А здесь стоит упомянуть, что отъезд священника с места своего служения, особенно – настоятеля храма, к которому, к тому же, приписано 13 деревень, является серьезным отступлением от церковных правил. Оставление места своего служения без разрешения правящего архиерея может быть оценено как повод к запрещению в священнослужении. Серьезность такого поступка для священника невозможно переоценить. Мы же читаем в «Прошении», что отец Алексей оставил Вруду 3 июля 1919 года – и оставил навсегда.

В 1919 году было два похода Северо-Западной армии (армия генералов Родзянко и Юденича) на Петроград: первое наступление с 13 мая по 26 августа и второе наступление в октябре-ноябре 1919 г.

Белые захватывают Вруду стремительно, внезапно, войска прибыли по железной дороге, 17 мая взяли Ямбург, 18 мая Вруду, Волосово, еще через день – Кикерино [9, с. 35]. Был открыт путь наступления на Гатчину. «Основные силы Северного корпуса, сконцентрированные в районе Ямбург-Веймарн, перешли после взятия Ямбурга под общее командование А. фон дер Палена. Островский полк, который 17 мая выдержал у станции Веймарн яростный бой с противником, на следующий день переводил дух, оставаясь на месте. В то же время Ревельский полк, по всей вероятности, только прибывал в район Веймарна. Зато Волынский, Талабский и Конно-Егерский полки, а также отряд (сотня) Данилова продолжили наступление. К вечеру 17 мая они вытеснили 2-й Петроградский стрелковый полк с линии Торма-Кряково. Последний отступил к Вруде, куда на помощь красным прибыл только что сформированный 4-й Петроградский стрелковый полк, который занял позиции южнее железной дороги. Утром 18 мая белые заняли Молосковицы, после чего, обойдя правый фланг противника, вошли во Вруду» [10, с. 142]. Итак, 18 мая Вруду занял отряд Палена.

Согласно автобиографии, сообщенной в «Прошении» на имя митрополита Евлогия, протоиерей Алексей Медведков навсегда покидает место своего служения 3 июля, через полтора месяца, и можно предположить, что тогда-то он и направился в Эстонию, но это не так.

Отец Алексей также сообщает: «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.». Если эти сведения, сообщенные отцом Алексеем о себе самом, верны, то это означает, что в селе Большая Вруда отец Алексей находился в тот же период, с 18 мая по 3 июля 1919 года, что и Белая армия, с отступлением которой 3-4 июля^[2] священник и его семья покидают Вруду навсегда, и только 18 ноября (через 4,5 месяца) вместе с Белой армией и беженцами переходят границу с Эстонией.

На карте военных действий показано, что линия фронта «белые-красные» через два дня после даты оставления отцом Алексеем своего храма и прихода уже была за Врудой, и это село с Успенским храмом из прифронтового тыла белых оказалось в тылу красных. Надо учитывать, что этот участок – самая напряженная часть линии фронта – и деться священнику с семьей было абсолютно некуда – либо остаться и ждать красных, либо уходить с обозом белых. Других вариантов просто нет, разве что улететь на воздушном шаре. Рассмотрим и этот вариант, как бы нелеп он ни был. Допустим, священник с семьей улетает… ну, не на воздушном шаре, а, допустим, на аэроплане, и именно 3 июля – как раз когда белые получают команду отступать и переносить линию фронта. «Утром 4 июля части 2-й дивизии белых получили приказ отступить на новый рубеж обороны, который проходил по линии Урмизино – Ицепино – Куммолово – Шейкино – Систа – Малые Корчаны – Большие Корчаны – Ильеши – Князево – Овинцево – Горицы – Ляцы – Старая Красница – Яблоницы – Устье. Оставлен был и район Вереста. Отход был совершен в течение дня, и противник ему не помешал» [10, с. 224].

3 июля уходит обоз, с ним беженцы, 4 июля утром отступают войска. Но нет, только один человек – «не как все» – он просто «улетел». Но тогда зачем и каким же образом он вновь появляется в тот самый день и в том самом месте, где белые переходят границу с Эстонией? «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.» [3, с. 529] – пишет протоиерей Алексей Медведков 20 июня 1929 года. В указанный период – в несколько дней, и пик – как раз 16-18 ноября – границу с Эстонией переходили 60 тысяч человек.

«17 ноября генерал Н.Н. Юденич распорядился начать укрепление позиций на рубеже Усть-Жердянка-Низы-Усть-Черново-Тербинка-Долгая Нива. Вечером того же дня отдал приказ, требуя оборонять восточный берег Наровы и предупредив, что на западном берегу у армии не будет ни населенных пунктов, ни подготовленных позиций. Тут же он обратился к командиру эстонской 1-й дивизии с просьбой ускорить пропуск через реку тыловых частей армии. Н.Н. Юденич опасался, что после падения Полей, отступающие части могут сгрудиться у переходов через реку и там возникнет паника. Вечером 17 ноября пропуск обозов Северо-Западной армии на западный берег Наровы ускорился. Большая часть обозов входила на территорию Эстонии через мост у Криушей. Здесь 18 и 19 ноября при переходе было зарегистрировано около 10 000 лошадей» [10, с. 545]. Исследователи называют общее число от 50 до 60 тысяч [11, с. 15], а также, что «по данным штаба Северо-Западной армии, 19 ноября на довольствии армии состояли 101 648 человек» [10, с. 531], и 22 ноября армия кормила около 90 000 человек [10, с. 531].

Не один, не тайно, не ночью, не тихо, не незаметно перешел границу святой праведный Алексий Южинский, а с десятками тысяч человек – это была эвакуация беженцев в ходе отступления Белой армии Юденича в Эстонию. И это было жестко регламентированное со стороны эстонских властей перемещение людей. И, смею предположить, что после пыток в ЧК именно это было самое яркое и трагичное событие в жизни-житии священноисповедника Алексия Медведкова, прославленного как святой праведный Алексий Южинский.

Десятки тысяч людей столпились на границе, десятки тысяч пришли сюда сознательно. Граница – переход реки Наровы по двум мостам. 60 тысяч человек перейдут их в несколько дней. За их спинами – продолжают стрелять, это белые прикрывают отход. Перед нами не персональная судьба одного священника, а житие народа. Не упоминать эти десятки тысяч, стоявших здесь локоть к локтю с будущим святым – это весьма странный выбор для авторов жития. Отчего так произошло? «От  незнания истории» – отметаем это объяснение. Все, кто работали над жизнеописанием отца Алексея Медведкова – знакомы с историей Белого Движения. И, тем не менее, кажущийся необъяснимым факт – история Северо-Западной армии даже намеком не присутствует в его житии. А ведь и в Эстонии о. Алексей поселяется в одном из мест, связанных с трагическим завершением истории Северо-Западной армии, которая почти полностью погибнет от эпидемии тифа.

Приведу фрагмент из описания отступления Северо-Западной армии в Эстонию: «Ударили морозы, доходившие до 20 градусов. Тысячи солдат и беженцев оказались под открытым небом. Люди замерзали, гибли. <…> Причем на свою территорию эстонцы перевели не всех сразу, а пропускали только мелкими партиями. Остальные же дожидались своей очереди в течение нескольких дней <…> многие из них погибли. <…> Люди голодали, не могли приготовить горячую пищу» [14, с. 98]. Вот при таких обстоятельствах происходил переход границы с Эстонией 18 ноября 1919 года для отца Алексия и его семьи. А также для тысяч тех страдальцев и героев, ради которых, как я полагаю, отец Алексей будет 10 лет безвыездно оставаться в бесперспективном, нищем – и не приходе даже, без храма, – месте под названием Кохтла-Ярве, недалеко от Иевве (Йыхви), ни разу не попросив никакого назначения себе как священнику.

Личный состав Северо-Западной армии был размещен в основном в Нарве, но и в других местах, в том числе в г. Иевве (Йыхви) [12, с. 84]. Воины Северо-Западной армии, члены их семей и беженцы умирали от тифа в спешно созданных для них изолированных госпиталях. Из воспоминаний: «В госпиталях творится нечто ужасное, особенно трагичное положение в Иевве. Там заболел почти весь врачебный персонал. Больные лежат без всякого ухода. Мертвых складывают в кучи, ждут, пока наберется 40-50 трупов, и тогда зарывают их в общую яму» [11, с. 79].

И переход границы с Эстонией, и пребывание армии с ушедшими с нею беженцами в Эстонии в первый, самый трагичный год после – описаны в воспоминаниях участников этих событий. Поистине, это самые значительные события, которые происходили в жизни святого Алексия! Но в его житии о них – ни слова. А ведь именно они могли бы сделать и житие намного ярче, и наше понимание личности святого намного глубже.

В Эстонии отец Алексей прожил 10 лет, потом, последние 3 года – в Южине. Если про его жизнь в Южине известно немного, то про жизнь в Эстонии – почти ничего. Однако, как представляется, его святой подвиг – это память о том подвиге, который воины Северо-Западной Белой армии совершили под Петроградом, и о той трагедии, которая произошла с Белой армией Родзянко-Юденича. И его память была верной и благодарной этим людям. В Южине он служил литургию каждый день. Проскомидию – по 3 часа (поминая многочисленных умерших, тогда как никто из прихожан ему таких поминаний не «заказывал»). Прихожане были этим недовольны (служба становилась длиннее). После службы – служил панихиду, часто и не одну, служил в одиночестве. Кого он поминал? Хотелось бы это узнать. Но, зная историю его жизни, можно предположить, что он поминал тех, вместе с кем уходил из Вруды в июле 1919 года и с кем оказался в Эстонии в ноябре.

В небольшом интервью Антуан Нивьер, один из собирателей биографических данных об отце Алексее Медведкове, постарался ответить на несколько моих вопросов, и оказалось, что его семья тесно связана с историей Северо-Западной армии: «Старший брат отца моей супруги Александры, Павлик Шувалов, состоял офицером в Талабском полку и умер в боях под Царским Селом в октябре 1919 г. Он был погребен в ограде Гатчинского собора. По отзыву сослуживцев и современников Павел Павлович был совершенный рыцарь, благородный, всегда готовый на самопожертвование. Он оставил по себе самые лучшие воспоминания у всех его знавших, так как врагов у него не было. Куприн написал о нем маленький текст. Я где-то читал, что (уже в Эстонии) отец Алексей Медведков занимался бывшими солдатами двух полков – фон Палена и Талабского полка». Даниил Струве, сын Никиты Струве, в беседе со мной заметил: «Удивительно, что эту деталь жития святого Алексия заметили здесь, в России».

Так в чем же причина? Почему в «белой эмиграции» не заметили «белой» части биографии первого святого Русского Зарубежья? Мой ответ – травма гражданской войны.

Для нас, в постсоветской России, это странно слышать – что травма, психологическая и глубже, нанесена не только тем, кто жил в стране ГУЛАГа. Гражданская война нанесла травму всему народу. Обе стороны получили эту травму – и белые, и красные. А проявление травмированности – в беспамятстве. Этого ли нам не знать? Но, оказывается, эта травмированность сказывается и у «природных белых». Но если этот эффект «вытеснения» у потомков условных «красных» проявляется в забвении частной истории, то у «белых», на фоне взлелеянности семейной памяти, страдает осмысление глобального конфликта, в котором участвовали предки.

Травма в советской реальности усиливалась тем, что надо было скрывать прошлое, данные своей биографии, скрывать происхождение, не рассказывать детям и внукам такие детали, которые могли повлечь неприятности. Что у дедушки было две лошади, что бабушка нанимала работников на сенокос, что «у нас был магазин до революции» или даже во времена НЭПа – всё это могло иметь последствия. А потом – что были на оккупированной территории и т.д., и т.п.

И вот здесь мы удивительным образом совпали с «белой эмиграцией» на психологическом уровне. Для них тоже революция и гражданская война – травма, не пережитая даже в нескольких поколениях. В чем именно проявляется эта травма (кроме обычных недомолвок в автобиографии советского человека) – в чем проявляется вообще, даже не в тоталитарном обществе? Разделяется общее и частное. Гражданская история – отдельно, частная история – отдельно. И, что важно – не надо копать, не надо задавать «неудобные» вопросы! Для русской эмиграции XX века таких вопросов тоже немало.

Спасо-Преображенская церковь в Кохтла-Ярве Ида-Вирумааского уезда (Эстония) освящена 13 ноября 1938 года при большом стечении народа и рабочих шахтёров русских иммигрантов Митрополитом Таллинским и всея Эстонии Александром (Паулусом). Храм размещается в бывшем заводском здании предприятия по добыче сланца. Храм поставлен в память о том приходе, что сложился с 1919 по 1931 год, когда богослужения совершались в одном из бараков, где проживали рабочие, протоиереем Алексеем Медведковым.

Вот что произошло с житием Алексия Южинского. Святость выражается в конкретной личности святого, и эта личность описана в житии. Частное относится в сферу религии. Но общая травма прожитого остается непрожитой.

Давайте посмотрим, как это проявляется, на других примерах. Например, в житиях новомучеников. Тезисы «не противился соввласти» (непротивление большевизму) и «не эмигрировал, не уехал, не захотел покинуть страну» повторяются из жития в житие как клише. У этих вносимых почти в каждое новое житие фраз нет документального подтверждения для конкретной персоны, но психологически они кажутся необходимыми, чтобы признать и принять святость того или иного мученика.

Одиночество святых – самоощущение человека советской и постсоветской эпохи. На основании этого можно говорить о том, что эпоха «пост-» в этом отношении так и не наступила. Боязнь соотнести себя с общей – гражданской – историей свидетельствует о непережитости (неисцеленности) травм даже 100-летней давности. Примечателен также распространившийся в последние десять лет тезис «в религии не должно быть политики», который как раз разводит общее и частное, не давая моральным принципам христианства проникать в общественную жизнь.

Выразительными примерами могут служить прославления новомучеников «поодиночке», тогда как в традиции христианства – прославлять всех, кто вместе принял мученичество (вспомним знаменитых 40 мучеников). Так, в 2000 году в Соборе Новомучеников и Исповедников Российских прославили семью Николая II – 7 человек, убитых в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, тогда как были убиты вместе 11 человек. Выделили и прославили Романовых, а остальные^[3], пострадавшие в один день и час, вместе принявшие одну и ту же участь (испившие одну чашу страданий), как бы не присутствуют.

То же с прославлением Алапаевских мучеников: убито вместе 8 человек, прославлены двое из них – преподобномученицы великая княгиня Елизавета Федоровна и инокиня Варвара. Остальные, погибшие вместе с ними, как бы отсутствуют.

Или еще пример: расстрелянные в ночь на Рождество 1931 года очень известные петербургские протоиереи Михаил Чельцов и Михаил Николаевский – мученичество приняли вместе, а прославлен как мученик только один из них, тем самым, и события мученичества двоих – как бы нет.

Всё это – важные детали святости XX века как проявления нашей памяти.

Другой пример «незамечания» тех, кто рядом (в том же месте и в то же время) – это, конечно, блокада Ленинграда. В «доказательство» того, что события гражданской войны и Белого Движения на Северо-Западе должны быть упомянуты в житии святого Алексия Южинского, я позволю себе аналогию с блокадой: вот если человек приносит документ, что в 1941-1944 году он проживал в Ленинграде по такому-то адресу – имеет он право на статус «блокадника» и все вытекающие льготы или нет? И, опять же, описывая биографию какого-то человека, узнав, что в зиму 41-42 года он проживал в Ленинграде, должен ли биограф упомянуть, что герой его биографии пережил блокаду? А, возможно, он должен и больше – описать, чему был свидетелем его герой, в какой обстановке он жил, что переживали люди рядом с ним и что, вероятно, переживал он сам? Или упоминать о блокаде необязательно?

Но травма нашего прошлого столь велика, что для многих непереносимо, психологически болезненно, поставить рядом тех, кто буквально находился в двух шагах друг от друга. Например, Федор Бобров, фрагменты дневника которого опубликованы [13, с. 246-276] недавно, жил на 4-й линии Васильевского острова, а Таня Савичева – на 2-й линии. И история наша будет неполной, если мы будем видеть только кого-то одного из них, а не их вместе.

Особый случай «разделения» людей на частные биографии – это появившиеся послевоенные «мемы», и самый яркий из них вовсе не «лишь бы не было войны», а «Блокаду пережили – и это переживем!». Последнее время я часто слышу эту «поговорку»: «…и это переживем!». Обычно на такую реплику я говорю: «Так не пережили же. Миллион, может, больше – не пережили. Умерли. В мучениях». Недавно услышала новый извод того же сознания: «ГУЛАГ пережили, и это переживем», – это уже от «начитанных» про репрессии. И то же самое: «Так многие же не пережили». Желание забыть, вычеркнуть, переступить через тех, кто «не пережил» (про ГУЛАГ еще говорят: «смогли пронести через ГУЛАГ культурность, интеллект!») – также характерная черта поставления человека в «одинокое» биографическое поле. Невидение – принципиальное – человека в контексте гражданской истории, невидение тех, кто рядом, игнорирование того, что когда вот этот персонаж выжил – рядом тысячи погибли, еще и серьезно влияет на личность выжившего.

Какое средство для исцеления этой травмы прошлого?

Очевидно, что нам нужно учиться всегда совмещать, соединять, сроднять эти два уровня проживания истории: личное и общее. Совместить частную и гражданскую жизнь – значит преодолеть последствия гражданской войны. Личный (частный) уровень на уровень гражданской истории переводят родословные поиски, они показывают частную жизнь на фоне гражданской истории, совмещая их; без детального знания исторического контекста заниматься родословием невозможно.

Покровский женский монастырь (фр. Monastère Notre Dame de Toute Protection) Галльской митрополии Константинопольского патриархата в местечке Бюсси-ан-От во Франции, где покоятся мощи святого праведного Алексия Южинского.

Второе, что необходимо для исцеления этого разрыва между общим-частным в исторической памяти – понимание, что «гражданский уровень» – это сфера символического. И здесь одной из самых наглядных сфер проявления оказывается топонимия. Массовые переименования улиц (идея Ленина, проводимая в жизнь все годы существования СССР) имели цель привить, воспитать разобщение частного и общественного. Ваши дети растут на улице Белы Куна? Или Дыбенко? Или Чекистов? Какая вам разница, на какой улице? Но если общее и частное не разобщены, то улиц Белы Куна не будет. Именно в этом я вижу путь к восполнению вакуума гражданской ответственности.

Еще один вопрос, который предъявляет современность: что нас объединяет? Ведь гражданское общество – это и единство. Сегодня предлагается такой путь: нас объединяет забвение репрессий («не будем ворошить», «будем жить будущим, а не прошлым, светлым, а не темным» и т.п., «память о репрессиях разобщает – разделяет на жертв и палачей», поэтому она вредна для государства, для общества, даже в религиозном плане – чтобы «не осуждать, не помнить зло» и т.д.). Именно этот тезис в разных формах широко культивируется и, кажется, его уже почти удалось привить нынешнему поколению, так что он может передаться последующим. Но это приносит плохие плоды – забвение не исцеляет, забвение не объединяет. А добрые плоды (от биографий без пробелов до процветания экономики) даст объединение нации, народа, страны – именно на культивировании памяти о репрессиях. Именно такая память – без пробелов – открывает возможности преодоления разобщения, соединения «общего и частного» плана в нашем понимании и прошлого, и современности.

Приведу еще один «страх», которым болеет уже не одно поколение в нашей стране: «подождите, пока это поколение уйдет, вот следующее поколение – оно будет свободно от наследия прошлого и оно сможет знать историю без пробелов». Это опаснейшее заблуждение. На самом деле всё решается в рамках одного поколения. Если на уровне одного поколения не будет произведено совмещение общего и частного, не будут даны ответы и расставлены моральные акценты по поводу «прошлого» – то следующему поколению достанется в наследство опять та же самая расколотость и разделенность.

Под конец я бы хотела сделать шаг по предложенному пути – увидеть человека рядом, в одном месте в одно время, с многими другими. Митрополит Евлогий, описывая в своих воспоминаниях протоиерея Медведкова, не мог не знать, что в Южинском приходе большую часть русских беженцев составляют вовсе не приехавшие из Эстонии (мы можем встретить среди «белых» в Южине – корниловцев, марковцев, алексеевцев, много было казаков), но почему-то выделил именно их, когда говорил о характере служения этого священника.

Приведу некоторые имена уроженцев Гатчины, Сиверской, Царского Села, Пскова, Острова, Гдова, Ямбурга, Нарвы, Таллина… В этом нам поможет труд Брюно Жироди, которого так тронул вид заброшенной Никольской церкви в Южине, что он предпринял не только усилия по ее восстановлению, спасению ее архивов, но и собрал немало исторического материала о русской диаспоре Южина.

Все эти люди (и многие другие) приехали вместе с отцом Алексеем (а точнее, наверное, сказать – он поехал за ними) во Францию, в Южин в 1929 году.

Алексей Парфенов, род. в Гатчине в 1878, в 1930 переехал в Париж;

Иван Пушкин, род. в Бестужевском в 1898, в 1942 к нему приехал сын Леонид Пушкин;

Мария Распопова, род. в 1892 в Пярну;

Михаил Афанасьев, род. в 1905 в Гдове, в 1939 мобилизован, в 1945 вернулся в Южин, в 1956 выехал в СССР;

Николай Афанасьев, род. в 1899 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию;

Сергей Алексеев, род. в 1909 в Царском Селе;

Александр Алексеев-Гусев, род. в 1886 в Петербурге;

Илья Андреев, род. в 1891 в Пскове, в 1930 вернулся в Эстонию;

Григорий Андреев, род. в 1895 в Пскове;

Иван Анисимов, род. в 1899 в Острове, в 1946 выехал в СССР;

Михаил Аверьянов, род. в 1909 в Острове;

Акулина Баранова, род. в 1900 в Пскове;

Николай Баранов, род. в 1890 в Острове, в 1930 переехал в Париж;

Дмитрий Басков, род. в 1895 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию и вступил в антибольшевистский легион;

Николай Богданов, род. в 1899 в Пскове;

Алексей Боровков, род. в 1896 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Марфа Ботанова-Корзинина, род. в 1895 в Новгороде;

Борис Бранденбург, род. в 1899 в Пскове, в 1942 выехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Евдокия Бранденбург, род. в 1888 в Нарве;

Михаил Шаляпин, род. в 1895 в Новгороде, в 1930 переехал из Южина в Париж;

Тарас Шаляпин, род. в 1913 в Пярну, в 1930 переехал из Южина в Гренобль;

Павел Ширшов, род. в 1908 в Нарве;

Петр Шестаков, род. в 1900 в Таллине;

Павел Шидловский, род. в 1909 в Ораниенбауме;

Протоиерей Алексий Медведков, фотография

Диубины Игорь, Михаил, Онуфрий, Зоя: Игорь род. в 1900 в Острове, Онуфрий род. в 1906 в Острове, Зоя род. в 1923 в Таллине, Игорь род. в 1927 в Таллине;

Александр Дурдин, род. в 1879 в Петербурге, умер в 1935 в Южине;

Владимир Дромметр, род. в 1890 в Петербурге, сыновья Бронислав (1921 г.р.) и Константин (1923 г.р.);

Андрей Федотов, род. в 1901 в Пскове, в 1946 выехал в СССР вместе с сыном Николаем (1928 г.р., Нарва);

Николай Филомафитский, род. в 1909 в Петербурге, в 1931 уехал из Южина в Эстонию;

семья Годуновых: Виктор Годунов 1903 г.р. (Петербург), супруга Вера Петсон, сын Борис 1928 г.р. (Пярну), в Южине родились Анастасия (1929) и Надежда (1932);

Николай Гутман, род. в 1904 в Ямбурге, в 1939 мобилизован во фр. армию, умер в 1952 в Южине;

Иван Григорьев, род. в 1890 в Заполье (Псков);

Артур Хендриксон, род. в 1892 в Таллине, в браке с Натальей Богдановой, в 1942 выехал из Южина в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

семья Кувалдиных: Михаил 1895 г.р. (Псков), в браке с Екатериной Финагеновой (Финогеновой), дети Борис 1921 г.р. (Таллин), Лидия 1923 г.р. (Таллин), Ия 1926 г.р. (Таллин), Георгий 1930 г.р. (Южин), Борис Кувалдин в 1942 году выехал в Германию на работу, Георгий Кувалдин в 1947 году выехал в СССР;

Сергей Лебедев, род. в 1897 в Острове;

Василий Леонов, род. в 1909 в Нарве, в 1940 мобилизован, в 1947 выехал в СССР;

Михаил Николаев, род. в 1901 в Острове;

Иван Окунов (Окунев), род. в 1894 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию.

Всего в Южин в 1920-1930-е годы прибыло более двух тысяч русских эмигрантов первой волны. Брюно Жироди пишет: «Были исследованы приходской и городской архивы, а также архив сталелитейного завода. Это позволило определить около 2200 лиц русского происхождения, родившихся вне Франции. … Справедливо задаться вопросом: кто были те 1800 мужчин, оставшихся работать на сталелитейном заводе в Южине в качестве разнорабочих, металлургов, гравировщиков или прокатчиков?» [14, с. 4, 6].

Этими вопросами задается и эту работу памяти делает человек по имени Брюно, а не Иван, Василий, Михаил, Николай, Алексей…

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

^[1] Приведем более пространный текст, написанный известным деятелем православного зарубежья диаконом Александром Занемонцем (выпускник истфака МГУ): «23 года о. Алексий прослужил сельским священником возле Ямбурга, и, будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию, где прожил 10 лет. В Эстонии он работал на шахте, чтобы прокормить семью, и служил священником в городе Йыхви, который известен всем, кто когда-либо ездил поездом в Пюхтицкий монастырь. В этом же храме в 1950-е гг. начинал свое священническое служение будущий патриарх Московский Алексий (Ридигер)» [5].

^[2] См. подробнее на картах: Схема 16. Военные действия на Петроградском фронте с 13 июня по 6 июля 1919 г. [10. Приложения]

^[3] Причем прославили в необычном чине «страстотерпцы». Иконография Собора Новомучеников, поэтому возглавляется не новомучениками, а страстотерпцами. Когда через несколько лет (в 2016 г.) «допрославили» доктора Е.С. Боткина, его также «пришлось» прославить в чине «страстотерпец», что уже совсем стало практически необъяснимым. Дело, видимо, в том, что рядом со «страстотерпцами» один «мученик» выглядел бы тоже весьма странно. Почему же в 2000 году Юбилейный Архиерейский собор, устанавливая в Церкви торжество Собора Новомучеников, один случай мученичества все же не смог назвать «мученичеством», а по какой-то причине дал другое наименование – страстотерпчество? На мой взгляд, это также характерный признак выведения феномена мученичества из поля гражданской истории. Царь, фигура явно не «частного» характера, никак не мог быть наименован «мучеником», ибо это вывело бы осмысление его убийства на общественный, гражданский, национальный, государственный уровень. Такое положение должно было бы иметь вполне логичные последствия – это государственное преступление, совершители которого не просто грешники, но преступники в гражданском, общественном, государственном смысле. Последствия слишком пугали – прославление «Ипатьевских мучеников» подсознательно грозило признанием преступности власти большевиков, следовательно, ее незаконности, по меньшей мере. Убийство в Ипатьевском доме необходимо было сводить к «частной» («одинокой») биографии, житие с описанием мученичества – выводить из поля «гражданской истории» в необремененный большими смыслами чин «страстотерпчества» (личного смирения перед ударами судьбы). Понять эту символическую преграду между частным и общим, личной и гражданской историей (которая делает непрожитым ни первое, ни второе, приводит к фальсификации и искажению обеих частей памяти), проявляющуюся в осмыслении святости, выраженной мученическим чином, поможет исторический экскурс в тему. Христианские мученики первых веков (I–III) были государственными преступниками и судились по законам Рима. Впоследствии, когда империя стала христианской, мученичество стало пониматься в параллели с тезисом о «нечестивом государстве». Поэтому для князей Бориса и Глеба Русь испросила у Константинополя особый, неслыханный ранее, чин святости – страстотерпцы. Термин «мученики» не подходил для них – он бы «подрывал основы» власти, а сейчас бы сказали – «древнерусской государственности».

Литература:

1. Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994.
2. Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. 1957. №4 (47).
3. Святой праведный Алексий Южинский. 1867-1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
4. Вечное. 1961. №4 (160). Цитата в источнике дана по изданию: Святой праведный Алексий Южинский. 1867 – 1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
5. https://www.kiev-orthodox.org/site/personalities/4766/
6. Сайт прихода собора Иоанна Предтечи в Вашингтоне. https://stjohndc.org/ru/list-of-relics/aleksiy-medvedkov-yuzhinskiy-protoierey-pravednyy
7. https://ru.wikipedia.org/wiki/Медведков,_Алексей_Иванович
8. Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели Русской эмиграции в Западной и Центральной Европе. 1920-1995. Биографический справочник. М. – Париж, 2007.
9. Суетов Л.А. Белое Дело. Часть 3. Белое движение на Северо-Западе России. СПб., 2008.
10. Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллинн, 2012.
11. Зирин С.Г. Голгофа Северо-Западной армии. 1919-1920. СПб., 2011.
12. Михайлов день 2-й. СПб., 2010.
13. «Кадры решают всё!» Блокадные записки сотрудника НКВД. 1942 г. // Новейшая история России. 2015. №2.
14. Жироди Б. Русские город Южин и православная церковь святого Николая. На правах рукописи.

УДК   27; 272

M.N. Lobanova

The life of the holy Alexy Yuzhinsky and «non-notice» of civil history

The study of the history of the XX-th century is often conducted in two directions: the large history (civil, state history) and the small history (microhistory, private, individual). The big problem with this approach is the mismatch between the two stories, even if they talk about the same time and place. An example of this is the correlation between the life of St. Alexy Yuzhinsky, priest Alexei Medvedkov, and the history of the Civil War in Russia (events near Petrograd, actions of the North-Western Army under the command of General Yudenich, 1919).

Keywords: civil war, holiness, Russian Diaspora, Alexy Yuzhinsky.

]]> 13149 https://teolog.info/journalism/russkaya-klassicheskaya-shkola/ Fri, 05 Jun 2020 21:12:39 +0000 https://teolog.info/?p=12768 Все служит одно другому в великом создании Божьем,
и нельзя не видеть, что вся природа есть творение Одного Всеобъемлющего Ума.

К. Д. Ушинский

Современная палитра сферы образования помимо обычной государственной школы представляет собой очень разнообразный спектр направлений, методик обучения и воспитания. В отличие от советского времени, когда выбор образовательной системы, как и мировоззрения человека в целом, был выбором государства и, по сути, был предопределен, сейчас каждый родитель имеет возможность выбрать ту или иную систему образования и воспитания. Школы раннего развития (включая практику работы с новорожденными), всевозможные курсы и методики «развития сверхинтеллекта», Вальдорфская система образования, школа Монтессори, множество частных школ и т.д. и т.п. — все это доступно при желании и наличии денежных средств. Порой у современного родителя разбегаются глаза – что выбрать, какую систему предпочесть? Как разобраться в этом море образовательных программ и методик? А для родителя православного прежде всего встает вопрос – как та или иная система образования влияет на душу ребенка, какие  несет в себе мировоззренческие основы? Мы не будем останавливаться на вопросе о том, почему в церковных кругах иногда с некоторой настороженностью воспринимают вальдорфскую систему педагогики и некоторые другие школы, и даже относят их к разряду педагогических сект[1], наша задача осветить некоторые островки православной педагогической мысли в бурном море образовательных систем. Речь пойдет о Русской Классической Школе (сокращенно РКШ).

«Русская Классическая Школа – образовательная система будущего, проверенная прошлым» — читаем как некоторый девиз на сайте РКШ[2]. На какое прошлое опирается РКШ и каковы её главные идеи? Попробуем ответить на эти и некоторые другие вопросы.

РКШ возникла в Екатеринбурге в 2008 году, благодаря инициативе православных родителей и профессиональных педагогов, почитателей и продолжателей педагогического дела К. Д. Ушинского. Педагогическое наследие этого удивительного человека современные ученые-педагоги рассматривают с позиции христианской антропологии и доказывают неоценимое значение его книг для воспитания ребенка в процессе познавательной деятельности. «Педагогика, основанная на психологии, советует развивать душу человека сообразно с ее природой, а душа человека… родится христианкой: это и есть та гуманность, о которой наиболее обязано заботиться истинное воспитание»[3], — писал в 1862 году К. Д. Ушинский —  педагог, живший в 19 веке, и так точно чувствовавший вневременные принципы воспитания …

Основные  принципы, на которых построена программа РКШ: природосообразность, целостное восприятие предмета, опора на традицию, на христианские ценности.

Природосообразность – принцип, который предполагает максимально учитывать психовозрастные особенности ребенка, в  приобретении нового знания опорой и мостиком является уже существующий жизненный опыт ребенка. В обучении грамоте этот принцип, например, обуславливает использование звукового метода — метода, которого придерживался К. Д. Ушинский. По сути этот путь, который проделывает последовательно каждый ученик, повторяет  исторический путь появления письма: от выделения звуков в речи до появления письменного текста. Поэтапно эта последовательность выглядит так: «Сначала мы учим детей выделять в собственной речи отдельные звуки; потом вводим буквы в качестве значков для этих звуков; затем, после того как ребёнок овладел буквой как значком для слышимого звука, практически изучаем несовпадения произношения и написания и их причины в каждом конкретном слове; лишь потом уже, только во втором классе, переходим к самым простым общим правилам орфографии и словарным словам»[4]. Для взрослого, соприкоснувшегося в своем собственном учебном опыте чаще всего с принципом освоения материала заучиванием, для которого понятие «вызубрить» равно понятию «быть успешным», не всегда просто понять, принять и довериться принципу природосообразности; сложно порой спуститься вниз (на самом деле-перейти на более высокий педагогический уровень) — к природе ребенка. Это для нас, взрослых , сложно — почему «агурец» звучит «неправильно», через «а», а для ребенка-дошкольника первое соприкосновение со словом — это звук, и очень важно научиться выделять в слове отдельный звук — это большой, очень важный этап работы слухового и речедвигательного анализаторов. Постепенно (повторяя путь «от звука к букве») ребенок естественным путем, вместе со взрослым, приходит к нашему привычному и «правильному» «огурцу». Возможно, кого-то смутит: не возникнет ли у ребенка каша в голове, не помешает ли ему «углубление в фонетику» в дальнейшем в письме; может быть, лучше сразу заучить «огурец» — запомнится на всю жизнь? Опыт работы РКШ и её предшественников показал — наоборот,  только соотносясь с принципом природосообразности, можно сформировать интуитивную грамотность. Заучить, конечно, все можно — человеческий организм (особенно если речь идет о здоровом человеке) удивительно вынослив и терпелив… Но если мы идем против природы ребенка, не соотносимся с её  потребностями и возможностями, а «натаскиваем», сразу показываем систему букв и др., требуем механического запоминания без опоры на опыт (слуховой, двигательный и др.), то сам организм ребенка иногда восстает: часто мы видим детей усталых и тревожных, а как следствие — не хотящих учиться, убегающих от учебы в болезнь, в виртуальную реальность и т. п. Сильный ребенок — здоровый в физически и эмоционально — справится (будет успешным с минимальными потерями) скорее всего с любой системой, а вот остальные… Цель опоры на принцип природосообразности — не «быстрее, выше, сильнее!» любыми способами в короткие сроки, а формирование глубинных навыков мыслящего неповерхностного человека, формирование осознанности, гармоничное развитие личности  (не «сверхчеловека», но здорового человека) — и все это легко и без надрыва, следуя за психовозрастными возможностями ребенка.

В основе программы РКШ —  выстраивание материала в виде последовательной продуманной системы, формирующей целостное мышление. То есть, например, если в блоке «природа» берется для изучения тема «злаковые растения», рассматривается предмет с точки зрения биологии в соответствии с возрастом детей, то потом эта же тема рассматривается и  через поэтический материал, и в кропотливой работе над текстом. Таким образом, избегается хаотическое выдергивание примеров из совершенно несвязных тем лишь для того, чтобы учащиеся уяснили ту или иную конструкцию русского языка (или темы из биологии); так же как и не используется «мотивирующий материал», активизирующий воображение ребенка в реальности, абсолютно не соотносящейся с изучаемой темой (как пример: привлечение персонажей, мультяшных героев, чтобы «заинтересовать»). Одна и та же тема, рассмотренная с разных сторон, разными учебными блоками, формирует ощущение многообразия мира и основательного погружения в предмет изучения. Прививается осмысленное, вдумчивое отношение к тексту, происходит формирование интуитивного чувствования родного слова. Язык, которым написан «Детский мир», — образный, в нем нет логических громоздких объяснений; поэтический дух, который пронизывает общее повествование, развивает воображение. Таким образом происходит не только гармоничное развитие логической мысли, но так же и чувств ребенка. В восприятии ребенка «возникает ощущение полифонии, многоголосной музыки, одновременного звучания, развития и взаимодействия множества мелодий и голосов»[5]. Связующим звеном повествований является человек, для которого все создано и через которого проходят все жизненные потоки. К. Д. Ушинский дает детям доступный курс антропологии: «Человек одарен прекрасно устроенным телом, одарен жизнью, одарен душой свободной, разумной и бессмертной, желающей добра и верящей в Творца вселенной»; «Все служит одно другому в великом создании Божьем, и нельзя не видеть, что вся природа есть творение Одного Всеобъемлющего Ума»[6].

Учебный материал РКШ, помимо формирования у ребенка мысли о Божественном домостроительстве, погружает в родную культуру, способствует тому, чтобы учащийся узнавал обычаи и традиции, впитывал народную мудрость. О важности народной традиции в формировании личности писал, например, прот. В. Зеньковский: «Мы не можем созреть вне национальной стихии, которой мы должны проникнуться, чтобы присущие душе нашей силы могли получить свое развитие»[7]. Он так же назвал все то, что хранится в народной душе «социальной традицией» и писал о том, что «кто из нас не усвоит среднего минимума социальной традиции, тот не может войти в современную жизнь, понять все то, что в ней происходит, не может стать самостоятельным человеком и творцом новой жизни»[8].  В «Родное слово»,  «Детский мир» и «Хрестоматию» К. Д. Ушинского включены тексты народных песен, былин, сказок. Хорошо, если помимо ознакомления детей с текстами, происходит проживание детьми и окружающими их взрослыми традиции — совместное пение, народные игры, колядование, выпечка жаворонков и т. п. Все это дает возможность не абстрактно соприкасаться с изучаемым «материалом», а быть его наследником и носителем традиции, делает процесс обучения радостным и запоминающимся… Приведу небольшую заметку, написанную об уроке фольклора с детьми  в пос. Вырица, где родители, объединившись, недавно тоже создали РКШ:

«Девочки первого класса слушали песню «Загануть бы семь загадок», записанную фольклористами из Тарногского района Вологодской области в аутентичном исполнении. Слушали частями, пытались разобрать слова, отгадать загадки. Мы вместе разбирали непонятные слова, рассуждали, почему именно такой образ тому или иному явлению дан в песне. Интересным было то, с каким азартом они это делали, как подпрыгивали, когда удавалось найти отгадку, с каким старанием пытались повторить мелодию, не совсем простую. Мне всегда жаль, что в такие моменты нет камеры рядом, а у меня не хватает рук записать гениальные ответы и высказывания детей. Почему, например, «камень ростет без коренья, без отростенья»? Камень же вообще-то не растет, а «человек» — подойдет как отгадка? А что такое «безурывно, бесперестанно» — почему так сказано про речку и про плач младенца? А почему в песне поют «мИсяц» и «рИцка», а не «месяц» и «речка»? Вот в одной только песне — и про фонетику-развиваем внимание к звуку, и про геологию, и про художественные образы, и о диалектах, и о старинных словах, и пр.,и пр…».

Песня не вызвала у девочек ни недоумения, ни раздражения — такую реакцию часто можно наблюдать у взрослых, слушающих фольклор без обработки — аутентичный, совсем не похожий на классическую музыку. Удивительно, на сколько ярко иногда видно, как по природе близок фольклор детям, как он сразу откликается в них…

Сейчас центры РКШ существуют  по всей стране, все большее количество родителей узнает об этой системе образования, становятся ее приверженцами. В Санкт-Петербурге, Москве и других городах можно найти классы или семьи, занимающиеся по программе РКШ, в социальных сетях создаются группы заинтересованных родителей, педагоги РКШ из Екатеринбурга устраивают педагогические семинары… Школе, возникшей в пос. Вырица (Ленинградская обл., Гатчинский район) не много лет, но она уже имеет свой облик, свою атмосферу, свои маленькие традиции.

Мы попросили сказать несколько слов о школе её директора – Александру Андреевну Зацарную, многодетную маму, преподавателя начальных классов РКШ.

— Александра Андреевна, расскажите, как и когда  Вы познакомились с РКШ, чем эта программа привлекла Вас? 

— О программе мне рассказала многодетная мама, активист родительского движения  Евгения Беспалая, практик семейного образования. В это время наша старшая дочь Евдокия училась очно-заочно в первом классе. И мы по крупицам собирали лучшие учебники, программы, идеи. Это было и сложно, и достаточно бессистемно на выходе. Русская Классическая Школа была находкой, где есть и нравственность, и осмысленность, и системность и … даже наша любимая каллиграфия — в общем всё, что мы искали.

— Знакомы ли Вы лично с создателями РКШ, если да, расскажите о Вашем опыте общения.

— Да, познакомиться лично и пообщаться  с Татьяной Анатольевной Алтушкиной удалось  на семинаре РКШ для педагогов и организаторов классов в 2019 году, который проходил в Горном университете Петербурга. Опыт и отношение к делу Татьяны Анатольевны вдохновляет, вселяет уверенность. И сейчас мы существуем благодаря её поддержке. Здесь же мы (на семинаре побывали я и Инна Вениаминовна —  наш учитель математики  начальных классов) познакомились с Ириной Анатольевной Горячевой, создателем блока Словесности в программе, и с другими практикующими педагогами-разработчиками программы. Удалось задать и решить многие  практические вопросы.

— Как набрались смелости организовать РКШ в Вырице?

Всё началось с двух семейных классов для двух старших дочек: второго и четвертого, и с курсов каллиграфии. И шаг за шагом всё собралось вот в такую маленькую «семейную» школу, где каждого ребёнка слышно и видно, его идеи, пожелания, трудности находят отклик, где родители при желании могут принять участие в образовательном процессе, в подготовке праздников, внести какие-то свои созидательные идеи.

— С какими трудностями столкнулись при создании школы?

— Трудностей и вопросов было много… В первую очередь это помещение… Но всё с Божьей помощью, иногда самым неожиданным образом, решалось и устраивалось.

— Кто-то Вам помогал?

— Да. На начальном этапе помогали дружественные педагоги и родители. Сейчас очень значима помощь Татьяны Анатольевны Алтушкиной, создавшей программу;  Андрея Анатольевича и Дмитрия Андреевича Заикиных, предоставивших школе светлые просторные помещения с прекрасной территорией для прогулок и занятий спортом в ДООЦ «Маяк» на посильных, льготных условиях. В школе учится много детей из многодетных семей, проект без помощи благотворителей вряд ли смог бы развиваться.

— Как  Вы нашли учеников, педагогов?

— Учениками стали дети из семей, ищущих глубокий осмысленный подход в образовании, доброжелательную среду, личностый подход. Многие уже были знакомы с программой Русская Классическая Школа, ведь она набирает всё большую популярность. Родители, которые ищут лучшего, как правило рано или поздно находят Русскую Классическую Школу. А педагоги… многие пришли сами, заинтересовавшись проектом, некоторых привлекли из числа ближних и дальних знакомых, и сейчас педагогический состав такой, что на уроках интересно не только детям, но и нам — организаторам школы.

— Сталкивались ли Вы с бюрократическими трудностями?

— Все бюрократические трудности решает аккредитованная школа в Гатчине, к которой мы прикреплены и где аттестуемся.

— Есть ли в школе какие-то особенности, традиции? Активно ли родители участвуют в школьной жизни?

— Да, это и есть одна из традиций — активное участие родителей, семей в праздниках, мероприятиях школы. Обычно это традиционные игры, хороводы, песни и чаепития за общим столом, где каждая семья может поделиться, рассказать о традициях своей семьи, о своём опыте. Ещё есть традиция несколько раз за учебный год отправляться в паломническо-краеведческие поездки по историческим местам края. Мы уже побывали в Великом Новгороде, Старой Ладоге, Пскове, Порхове, Изборске, Тихвине. В планах Выборг, Старая Русса, Вологодчина… Ведущие поездок — это наш преподаватель истории Сергей Геннадьевич Фирсов — кладезь знаний и мудрости, и Марина Геннадьевна Кузнецова-Миловидова, создатель незабываемых атмосферных экскурсий.

— Занимаясь по программе РКШ, что можете сказать о достоинствах программы, о её недостатках?

— Слова, которые характеризуют программу, это — глубина, осмысленность, последовательность, логичность, природосообразность. О недостатках… Если считать недостатками то, чего не достаёт, не хватает, то сейчас очень не достаёт программы по русскому языку для средней школы. Для начальных классов она давно существует и прекрасно работает, а для средних — находится на заключительном этапе создания. После увлекательных, взаимосвязанных с другими дисциплинами, уроков для 1-4 классов трудно переходить на стандартные программы — к хорошему быстро привыкаешь. Сейчас Ирина Анатольевна Горячева заканчивает редакцию методического материала — ждём с нетерпением.

— В какой степени система, разработанная в веке 19м, соотносится с реалиями жизни детей века 21го? Нет ли впечатления искусственно созданной реконструкции, например, при погружении детей в тексты 19го века с уже совсем незнакомыми понятиями и словами? Что дает это погружение детям?

— Программа прошла через преобразования и опыт современных практикующих учёных-педагогов и, ничего не потеряв, стала ещё прекрасней. Она подходит тем, кого Русская Культура, История, Опыт не отталкивают, а привлекают, являются жизненно необходимыми. И дети очень внимательно ищут значения слов, с радостью делают этимологические открытия о происхождении и взаимосвязи слов, которыми они пользуются в повседневном языке. Это наш культурный код, так сказать. Без корней не может быть листиков, а тем более плодов.

— Некоторым родителям (это видно также на форумах в интернете), которые стали заниматься по программе РКШ, на дошкольной стадии вхождения в программу кажется очень непривычным сильный акцент на фонетике, неслоговое обучение чтению. Что Вы можете сказать об этих принципах программы? Как здесь работает принцип природосообразности, способствует ли программа формированию интуитивной грамотности? 

— Хотим мы этого или не хотим, а развитие фонематического слуха, знакомство с логикой языка, участие в поиске правильного ответа, а не знание правил  создают фундамент будущей грамотности. Правила русского языка в Русской Классической Школе дополняют живой детский опыт начиная со второго, третьего класса. Мы используем звуко-буквенный метод, а не слоговой, чтобы дети сразу привыкали к осмысленному чтению. «Ба-бу-бя» действительно помогают быстрее научить детей читать, но не приучают детей к тому, что всё написанное несёт какой-то смысл. Должно его нести.

— Можно ли сказать, что программа РКШ, уделяющая большое внимание родному языку, имеет гуманитарный уклон? Что можете сказать о точных дисциплинах в РКШ?

— Программа по арифметике — это без преувеличения вершина русской педагогической мысли в этой области. Всё логично и последовательно вытекает из одного в другое, от простого к сложному, задания не пугают и не отталкивают ребёнка своей «заковыристостью» и туманностью, да, задания на развитие логического мышления есть, но они всегда идут в завершение своей темы.

— Почему в РКШ большое внимание уделяется каллиграфии? Что дает это искусство современному человеку?

— Каллиграфия  — это искусство без которого у человека просто не развиваются многие нейронные связи, необходимые в жизни. Переход в середине 70х годов от двухнажимного письма, имеющего природные ритмы (напряжение-расслабление — это как вдох и выдох, как сокращение сердца), к однонажимному повлекло за собой множество трудностей в современном образовании, не только отсутствие хорошего почерка, а почерк имеет взаимное влияние на характер. О важности каллиграфии можно говорить очень много, это-тема отдельной беседы…

 — В школе большое внимание уделяется каллиграфии, а какие еще, помимо основных, предметы есть в школе? 

 — В нашем расписании также присутствую такие предметы, как фольклор (это и игры, и песни, и хороводы, и ремёсла, и даже игра на гармони и балалайке), хореография, риторика (учимся правильно и красиво говорить), греческий язык, верховная езда у мальчиков, домоводство и рукоделие у девочек, и, как я уже говорила, практическое краеведение. А ещё в планах у нас совместные туристические походы с профессиональным инструктором. Будем приобретать походные навыки и необходимые для этого знания.

— Дети в школе хотят учиться?

— Да! Конечно, дети —  это дети, и они устают от уроков, но всё посильно, потому что есть динамические разминки, смена поз сидя-стоя (слушаем, как правило, сидя, пишем  — стоя) , гимнастика для глаз, прогулка. А главное — потому что интересно!

 — На Ваш взгляд, корректно ли в целом связывать воспитание и образовательный процесс? В обычных общеобразовательных школах напрямую отказываются от воспитательного процесса, делая акцент именно на образовании,  как РКШ решает этот вопрос?

 — Да. Без воспитания невозможно создание дружелюбной поддерживающей обстановки, единого коллектива. Мы стараемся избегать развития конкуренции между детьми. Чаще: «кто вместе?», » кто дружно?», а не «кто первый?»

— Согласны ли Вы с утверждением, что интеллектуальное развитие и воспитательный процесс — это две совершенно разные составляющие в жизни ребенка?

— Я думаю, никто из родителей не хочет видеть своих детей бессердечными интеллектуалами. Беда современного образования как раз и заключается в стремлении к гиперразвитию интеллекта, способностей, в ущерб нравственным качествам.

— Где же та грань, которая определяет степень и качество влияния образовательной системы на  душу ребенка, если оно все-таки есть?

— Вопросы становятся всё глубже и тоньше… Конечно, влияние  есть. Мы — это не только те предрасположенности, которые нам передали родители, но и то, чем питаются наши чувства, мысли; и чем младше ребёнок, тем важнее выбрать для его души здоровую пищу.

— Наверняка, в вашей повседневной школьной жизни много радостных, а может быть и смешных моментов, связанных с высказываниями детей, какие-то открытия, совершенные вместе с детьми, интересные диалоги, мероприятия, которые запоминаются детьми и взрослыми на долгое время. Поделитесь тем, что Вас вдохновляет:).

— Вдохновляют живой интерес детей, их отклик…, предложения, которые удаётся воплотить. Например, ученики нашего «среднего звена» сами предложили готовить и вести уроки по текущей теме у первоклассников, и получилось прекрасно. Хотим развивать этот опыт. А ещё у нас есть такая игра «в открытия», взятая из опыта В. А. Сухомлинского — находясь на природе, которая, надо сказать, окружает нашу школу, мы замираем в тишине, ничего не говорим, а только слушаем и смотрим… А потом делимся друг с другом своими открытиями. И удаётся заметить многие удивительные вещи, на которые просто так не обращаешь внимания.

— Что бы Вы могли посоветовать родителям, стоящим перед выбором образовательной программы?

— Изучать, лично знакомиться с материалом, с подходом, сравнивать, смотреть где душа откликается.

— Расскажите немного о том, чего ждете в развитии РКШ в Вырице. Ждете ли Вы новых учеников? 

— Да, мы ждём и любознательных учеников и вдохновлённых педагогов. Это  и будет развитием школы.  Ждем единомышленников и соратников! Мы открыты для знакомства и общения, для созидательного сотрудничества. Также подробнее о нашей школе и о всех мероприятиях можно узнать на страничке Вконтакте «Русская классическая Школа в Вырице».

Закончить нашу небольшую заметку о РКШ хочется фразой педагога К. В. Ельницкого, который  писал: «Подобно тому, как яблоня или грушевое дерево всасывает в себя воду и другие вещества и из них вырабатывает прекрасный плод, так точно человеческий дух, воспринимая знания, из них вырабатывает новый продукт, плод духовный. И этот плод есть нечто высшее, более духовное, чем те знания, которые первоначально были восприняты»[9].

Статья частично опубликована в журнале «Детская Миссия» 3/2020 (№ 11)
Фотографии Ульяны Самсыгиной

[1] Информационно-консультационный центр св. Иринея Лионского [электронный ресурс]. URL: https://iriney.ru/pedagogicheskie/

[2] Русская классическая школа [электронный ресурс]. URL: https://russianclassicalschool.ru/

[3] Цит. по:  Горячева И.А. Учебные книги К. Д. Ушинского как образец педагогической классики. С.27

[4] Урлапова В. П. Об ошибках в применении методик РКШ: https://russianclassicalschool.ru/methods/nachalnaya-shkola/arifmetika/item/986-v-p-urlapova-ob-oshibkakh-v-primenenii-metodik-rksh.html

[5] Горячева И.А. «Детский мир» и Хрестоматия К. Д. Ушинского. Часть I. Методическое пособие для учителя начальной школы. С. 13

[6] Там же. С. 5.

[7] Зеньковский В. В. Психология детства, С. 44.

[8]Там же. С. 43.

[9]Ельницкий К. В. О воспитании. С.178

Ключевые слова: культура, народ, вера, католичество.

Польша, город Вроцлав (Wrocław).

Каждый раз, отправляясь в путешествие, уставший за год житель большого города стремится отдохнуть от жизни и, пусть на краткий миг, почувствовать свободу и покой. Но наша поездка, поездка выпускников Института богословия и философии на российско-польскую конференцию, к разряду таких путешествий не относилась. Качество обретенной в ней свободы и покоя было другим. И слишком многому нужно суметь дать правильную оценку, найти максимально точные слова для обозначения впечатлений, что возникали у нас от соприкосновения с увиденным и от встреч с людьми разных миров. И все бы, возможно, вписалось в рамки летнего путешествия по прекрасным европейским странам, если бы не полученная в Институте привычка вглядываться в явления, а не просто скользить глазами по их поверхности, она не давала отдыха и покоя в привычном понимании этих слов. А смотреть действительно было на что. Средневековые города и замки, шедевры Дрезденской галереи, монахи католических орденов и уходящие в бесконечность шпили и своды готических соборов Майсена (ненадолго нам удалось побывать и в Германии), Вроцлава и Гданьска.

Невольно представляешь себя «внутри» некоей картины. Но историческое событие или замысел архитектора можно понять, когда он раскрылся в тебе самом. Только тогда предмет услышанного и увиденного может стать твоим. Раскрыться, как орех, который предварительно можно и нужно где-то ударить, чтобы треснул. И пускай лупить себя по затылку или бить по лбу несколько не эстетично, особенно в чужой стране, все-таки этот труд должен быть осуществлён. И если произносить высокое слово «Миссия», то, возможно, она должна осуществиться в отношении нас самих. Мы приехали учиться, чтобы потом вернуться обратно в Россию. И уже там, в России, наша миссия, возможно, станет другой. Потому что мы сами стали несколько другими и нам теперь есть что сказать. Хотелось бы сравнить нас с русскими европейцами, которые когда-то отправлялись в Европу как в страну «святых чудес», и оказаться хотя бы чуть-чуть похожими на них.

Как мне кажется, нам удалось прикоснуться к другой культуре и её носителям не так, как это происходит в обычных поездках – от турфирм или официальных организаций. Наше движение было свободно от рамок протокола и каких-то поставленных сверху задач. Каждый из нас вёз с собой своё, личное. Свои симпатии и антипатии, чувства и стереотипы. Мы ехали на польско-российскую конференцию, поэтому везли и свои подготовленные к выступлению перед поляками «школьные» доклады. Ну, и самое главное, что было большей ценностью для нас самих, чем для кого-то, мы везли свою искренность и горячее желание быть честными до конца. Перед другими и перед самими собой. И, наверное, это было для нас легче всего и ценнее всего. Очень важно в такой ответственной и непростой поездке оказаться в кругу друзей. Как это у нас получилось, будет ясно спустя время. Может быть, спустя несколько лет. А сейчас мы можем только запоминать знамения и чудеса, явленные нам свыше. Ведь мы и в этой поездке говорили и думали о Боге, который везде и всегда в нас, и в случайных встречах, и в движениях солнечных лучей, и в лицезрении того, как воспитательница ведёт большую группу малышей в храм.

Польша, город Вроцлав (Wrocław).

Не было в этой поездке ничего случайного и незначащего. Об этом мы и молились каждое утро, читая в дороге утреннее правило. Кстати, о молитве и обряде. Мы ехали в католическую Польшу. И если сравнивать христианство с рекой, то по причине накопившегося веками затора, река просто разделилась на два рукава, Запад и Восток, и потекла каждая своим положенным от Бога путём. Пытаясь понять, что исток этой реки общий, нужно всего лишь подняться вверх по руслу, как это делают рыбы, откладывая икру, и почувствовать, что вода в нашем русле изначально та же самая, что и в другом. Отчего эта «вода» с течением времени и политических треволнений стала в разных рукавах «звучать и падать» по-разному, вопрос отдельный и важный и подлежит специальному разбору. Но если «вода» не потеряла своего качества, то плоды, ею питаемые, должны быть тоже одни. Это любовь, чистота, смирение, вера, воздержание и радость о Духе Святом. Все это мы созерцали в разных формах и в Польше, и в Чехии, куда тоже удалось заглянуть, и в Германии. Все это и создавало и создаёт по сей день Европу как «страну святых чудес». Кто этого не видит, тому тяжело будет понять и другие смыслы того, что есть Европа вообще, чем она была в прошлом и что она представляет собой сейчас. На эти и другие вопросы мы отвечали самим себе и друг другу постоянно, узнавая всякий раз что-то новое и получая этому подтверждение в увиденном и услышанном далее.

Польша – страна, традиционно исповедующая христианство в западной католической традиции, и на сегодня это самая религиозная страна Евросоюза, если брать государства старой Европы. По опросам, больше 90 процентов населения верующие христиане-католики. В Польшу не пускают мигрантов-южан, нет здесь свободы известным меньшинствам, за что Польша находится в конфликте с руководством Евросоюза. Что до разрушения советских воинских памятников, то – что здесь скажешь. Это, конечно, печально, но, к слову надо сказать, что Польша из всех стран Европы имеет самое большое количество русских воинских захоронений и памятных мемориалов. И практически все они охраняются и содержатся в надлежащем состоянии.

Польша, город Гданьск (Gdańsk).

Польше вообще свойственны порядок и ухоженность. Это, по крайней мере, было первым впечатлением, когда мы пересекли границу. Бросалось в глаза отсутствие пустой, невозделанной земли вдоль трассы. Примечательно и отсутствие привычных высоких заборов из профлиста вокруг частных построек, к чему мы так привыкли в России. Есть небольшие, высотой около метра, преграды, обозначающие границу участка. Люди не скрывают себя и не боятся своего соседа. Они не отгораживаются ни от него, ни от внешнего мира. Пока мы ехали по сельской местности в Восточной Польше, практически нигде, как мы ни всматривались, мы не увидели неухоженных, развалившихся домов и брошенных строений. Порадовало и качество дорог. Их после развала девяностых и нулевых и у нас кое-где научились делать. Но мне было особенно приятно видеть как священнику то, что поляки благоговейно почитают в пути святое распятие и образ Богоматери. Где бы мы ни ехали, через город или деревню, через каждые несколько километров нас встречало деревянное распятие или фигурка, изображающая Деву Марию. Каждая украшена живыми цветами или венком. Нередко они находятся в застекленном киоте, чтобы непогода и пыль со стороны дороги не повреждали изображение.

И это Польша, сказал я сам себе, характеризуемая нынче как «недружественная» нам страна. Сказал и невольно вспомнил наши придорожные городки и посёлки, так и оставшиеся в советской разрухе, где кресты можно встретить разве что на кладбище. В России в авариях на дороге гибнет огромное количество людей, в связи с чем на обочине можно встретить лежащие венки или холмики с небольшими крестами. Но этот недавний обычай ничего общего не имеет с когда-то бывшей русской традицией ставить поклонные кресты вдоль трактов и на перекрёстках дорог, перед въездом и выездом из леса и деревни. И Польша напомнила нам эту русскую традицию, явив, тем самым, ещё одно свидетельство того, что крестьянство как сословие, тесно связанное с церковью, не было уничтожено в Польше в такой степени как у нас: сгоном со своих земель на стройки, ссылкой в лагеря, голодомором, комбедами, продразверсткой, коллективизацией. Крестьяне польских земель не знали этого. Не знали они и других сатанинских ужасов, тех, что русский крестьянин усилиями большевистской власти испил полной чашей. Церковь и храмы, не уничтожались в Польше, даже в период правления коммунистов. Это позволяло католической Церкви сохранять влияние на общественные ценности и быть хранительницей религиозной памяти поляков, ее преданий и истории. К ним она обратилась с новой силой, после естественного развала своего советского соседа, и своей, уже не делающей погоду в стране, компартии.

Польша, город Варшава (Warszaw), костёл святой Анны на Замковой площади. XVI век.

Католическая Церковь явилась своего рода знаменем нации, началом, цементирующим польское общество в борьбе с атеизмом, безрелигиозной глобализацией и советским наследием. Как это произошло на общем фоне сдавшей во многом свои религиозные позиции Европе, вопрос отдельный. Поговорить на эту тему было бы не безынтересно, как и о пессимизме в литературе «потерянного поколения», и о национальном покаянии послевоенного периода. Но в Польше авторитет Церкви высок, и она в этом смысле оказалась верна своему судьбоносному выбору, что совершился в Познани больше тысячи лет назад. В этом древнем городе, поляки приняли Крещение, приблизительно в 960 году. По сей день на этом месте стоит величественный готический собор. Прямо под зданием Собора, то есть непосредственно в историческом слое, обнаружен и частично воссоздан интерьер первого храма десятого века. Найдены нижние части опорных колонн, фрагменты (возможно) первого каменного престола и каменной купели, в которой принимал от немецкого епископа святое крещение первый польский король Мешко. Возможно, это только гипотеза археологов и перед нами вовсе не тот престол и не та каменная купель, но видя, с какой щепетильностью и любовью их попытались воссоздать, понимаешь, как ценит поляк свою национальную идентичность и религиозную принадлежность именно к христианству. Рядом находится активно посещаемый, в том числе группами студентов и школьников, интерактивный музей, посвящённый истории Польши и ее становлению как христианской страны.

Во время краткого посещения Саксонии, в частности Майсена, мы были поражены тем, как здешние исторические постройки вписываются и вливаются в общую гармонию природы и человеческих деяний. Все тяготеет и органически подключено к доминанте храма или замка. Холмы, деревья, кустарники, малые строения и дороги. В этом своя соподчинённость, своего рода иерархия пространства, но положенная в свободе. Свободная подчиненность, если так можно выразиться. И сам человек, попадая в эту гармонию, не может не вливаться в неё. В этом окружающем его космосе человек сам становится упорядоченным. Пространство центрирует и собирает его. Притом внешнее оказывается сопряжённым с внутренним. Свидетельством того является и удивительная встреча, что произошла в Гданьске.

Польша, город Варшава (Warszaw), Замковая площадь.

Проходя мимо каменной стены средневекового здания, мы обратили внимание, что в ней есть узкая деревянная дверь, к которой ведёт несколько таких же узких каменных ступенек. На мгновение я задержался на них взглядом, в этот момент дверь ушла в стену, и по ступенькам стал спускаться пожилой францисканский монах, в коричневой рясе, препоясанной белым кушаком. Он спустился по ступенькам и двинулся вдоль стены, не обращая на нас ни малейшего внимания. Мы же с моим спутником посчитали своим долгом поприветствовать его. В ответ была тёплая улыбка и удивление от встречи с незнакомцами, не говорящими по-польски. Оказалось, что монах, которого, кажется, звали Мартин, живет прямо за этой каменной стеной ещё с двумя братьями. И что сейчас он направляется кормить больного бездомного, которому ещё нужно сменить бинты. Он показал бинты, лекарства и нехитрый ужин для несчастного, который представился менее несчастным оттого, что о нем заботился подобный человек. В какой-то момент мне показалось, что в этой случайной встрече есть что-то для нас важное. Что-то сокрытое, что мы должны понять. Очевидно было, что монах не спешил поскорее отделаться от нас. Он с трудом говорил по-русски, но все понимал. Я сказал, что являюсь священником Русской Православной Церкви в Петербурге. И к нашему изумлению, францисканский монах опустился передо мной на колени и попросил благословить его. Помню, у меня выступили слезы. Сколько любви, тепла было в простой жизни и подвиге этого человека. Сколько искренности в этом коленопреклонении перед чужим священником, с которым нет евхаристического общения. Но он не передо мной грешным склонился, а перед той любовью, которою он живет и от которой черпает свои силы. Ведь он Христу в моем лице поклонился и благословения Его испросил, благодаря чему и мне открылся в нем Христос.

Тогда я тоже встал на колени и тоже просил его благословить меня. И если кто-то не верит в чудо, подумал я, то пусть посмотрит на нас. В вечернем Гданьске, на глазах у прохожих, на не очень чистом тротуаре, два совершенно незнакомых человека, встают друг перед другом на колени и просят Христа благословить их. Вот она встреча с Богом и человеком. Вот она, суть вещей и времён. И вот Его победа в этом мире. Смерть! Где твоё жало? Ад, где твоя победа? В такие редкие моменты жизни понимаешь вневременность своей жизни и в то же время смертную ее хрупкость. Мы очень хрупки, изменчивы и непостоянны, как хрупок и изменчив мир, в котором мы живем. Но рядом с этой хрупкостью, в нас живет и бытийствует, что-то великое, чистое и вечно живое, с постоянством нечеловеческой любви, энергии и силы, удерживающей этот хрупкий мир от полной и окончательной погибели и растворении в ничто. Тогда, у той старой стены, оно явило себя. И мы дали ему имя. Не сходное с абстрактными и размытыми определениями, лестными для игры ума и чувств, а то имя, которого нет насущней и выше во всех мирах. Имя, что собирает нас в нашем предстоянии друг другу, имя Христа Спасителя нашего. И если человек для другого человека становится иконой Христа и Образом Божьим, то человек, а через него и мир начинает существовать в Истине. Это уже не медленное умирание и жизнь по необходимости. Это жизнь в вечности, пусть и обременённая грехами плоти, но жизнь уже совсем другого качества.

Бенедиктинское аббатство в Кракове в районе Тынец (Польша).

Что дальше? Монах пошёл своей дорогой, а мы пошли своей. Но подобные неожиданные встречи, подумал я, дают надежду, как свет в конце туннеля или струя свежего воздуха в темном прокуренном тамбуре поезда, идущего неизвестно куда. Ощущение рукопожатия его большой и оказавшейся очень крепкой ладони, еще долго не покидало меня. Благослови тебя Бог, добрый человек. Пусть твои руки и вера всегда будут крепки, как старая кладка той стены, за которой ты живешь. А сердце и душа пусть до конца твоих дней остаются, как «вода», чистая и прозрачная, которой ты, как Евангельский самаритянин, омываешь раны и поишь путников, обессилевших на жизненном пути. Благослови тебя Бог.

По завершении нашего путешествия, лишь отдельные моменты которого я здесь описал, я говорил себе со страхом, что оно удалось. Почему со страхом, а не с радостью? Потому что всегда остаётся сомнение и недоверие к себе, к своим суждениям. А так ли мы поняли те знаки, встречи и знамения, что послал нам Господь? Но нам была дана возможность молитвы по вере, и это даёт надежду, что поставленная нами себе задача понимания того, что есть Европа, в меру наших сил выполнена. И если уж не ответили мы в полноте на все вопросы, то подошли к ответам на них очень близко. Особенно внятным стало то, что мало простого вежливого общения с людьми и разглядывания архитектурных красот. Все это безусловно необходимо. Но оно подобно скольжению по поверхности воды. А самое главное находится глубже, куда возможно проникнуть лишь затаив дыхание. И что тоже стало понятно, так это то, что никто не предложит тебе этого. Ты должен искать его сам. Молиться об этом и просить. Да, где-то в диалоге с людьми можно подбирать точные и честные формулировки, но не от них зависит результат. Он зависит от присутствия Духа в тебе. Каков он? Где он витает, чем услаждается и в какие места желает проникнуть. Если же этот правильный духовный твой выход за границы очевидного состоялся, то цель достигнута. А далее возможны и знаки, и чудеса, и, что самое главное, – встреча. Теперь возможна подлинная встреча с человеком другого мира. И Господь непременно пошлёт такого человека, будет ли это встреча неожиданная, как у нас с отцом Мартином, вышедшем «из стены», или долго ожидаемая, как с отцом Томашем и отцом Андреем в католической семинарии в Познани. Это были встречи несущие правду. Правду о том, о чем ты сам молился. Правду и о тебе самом, и о мире Европы, которую мы покидали, как все ещё существующую для нас «страну святых чудес».

Журнал «Начало» №36, 2019 г.

УДК    217; 242

Archpriest Mikhail Vladimirov

Crosses at a road

The essay is a comprehension of impressions from a trip abroad in European countries, the central event of which was the Russian-Polish conference. This experience is undertaken by an Orthodox priest. The author takes a position suggesting a connection of loyalty to the dogmas and canons of the Orthodox Church with openness to dialogue with representatives of other faiths. The essay contains observations revealing the originality of modern Poland, the importance of Catholic culture for understanding the soul of its people.

Keywords: culture, people, faith, catholicism.

Полоцк. Беларусь.

Ключевые слова: путешествие, Беларусь, Азербайджан, Грузия, самосознание

XX век. Как много он в себе изменил. Как сильно в нем изменился сам человек. Две мировые войны, атомное оружие и какое-то дикое, неудержимое желание бежать, освободиться от собственного прошлого, от уже состоявшегося – в угоду пустоте завтрашнего дня. И все же в этом мы продолжаем каким-то образом искать себе утешение. Мы тешим себя иллюзией того, что скорость собственного существования позволит нам скорее избавиться от ужасов прошлого и не повторить собственных ошибок в будущем. Какая жестокая ирония! Самое же ужасное для меня состоит в том, что и сам я почти убежден в той мысли теории относительности, что именно скорость определяет целостность подошвы наших сапог, и именно она позволит им оставаться столь же новыми, блестящими и неизношенными, какими мы помним их в первый день. Тем мы исцелили и победили болезни наших ног, и мозоли на них более не тревожат нас. Правда, исцеление это далось нам нелегко. Мы не только поседели, но и значительно утратили в густоте собственных шевелюр. И с каждым днем утраты множатся, заставляя нас искать способы исцеления от новых напастей, вдруг и неизвестно откуда пришедших на смену больным ногам. Блеск лысины – вот новая из ниоткуда всплывшая напасть. Да, XX век многое изменил.

Почему-то именно эти мысли непрестанно посещали меня, пока я в скромной телеге по разбитым дорогам возвращался домой. Сколько времени я уже в пути? Лишь Богу одному и известно. Недели, месяцы … вряд ли кто-то из моих спутников, как и я сам, способен будет точно ответить на этот вопрос. Да и дни ли исчисляют дорогу странника? Разве так важно знать, сколько дней и ночей мы провели под открытым небом, выбираясь из трясины болот? Разве интересно кому-то наше блуждание по непролазным лесам и буреломам? Разве количество обвалов, расчищенных собственными руками, привлекает к себе внимание? Разве разбойники, то и дело поджидающие путников в самых неожиданных местах, вызывают интерес или то, каким образом нам до сих пор удавалось оставаться в живых, не став жертвами их безумия? Неужели пустое приключение более ценно, нежели настоящий жемчуг – открыть для себя человеческий мир, после столь долгого блуждания в хаосе. Обнаружить вдруг возникшие из непроглядной тьмы хутор или деревушку, а то и целый город. И неужели в этот момент, после продолжительного бездорожья, после Бог весть сколько проведенного в грязи времени, когда сам путешествующий более похож на сказочного персонажа, кому-то придет в голову упрекнуть радушно встречающего тебя хозяина за покосившийся забор вокруг его хижины? Высказать ему, что его дом недостаточно хорош, чтобы без брезгливости в него войти. Заметить при этом, что у вас дома даже сарай подчас выглядит более пристойно, чем его обветшалая халупа. Но разве не она способна вдруг стать совсем иной? Разве не преображается она в пусть скромный, но все же храм, в котором неожиданно обнаруживают себя радость встречи и любовь двух совершенно незнакомых друг другу людей? Разве не она раскрывает в себе способность быть тем, что есть для живых среди бесконечного пространства пустоты? Разве не в ней больше жизни, нежели во всем встреченном доселе на пути? Разве не эта покосившаяся лачуга открывает в себе способность явить миру человека, когда в ней возникает общение и любовь? Мы веками так открывали самих себя и тех, с кем встречались. Так открывались города и страны. Так открывал себя в истории человек, рождая быт, культуру, мир. Так зародилась сама история, когда именно встреча и любовь составляли суть его бытия. Когда именно детская радость встречи и нового, без осуждения, без презрения были ценностью. В это время человек умел любить, и именно любовь провозглашал высшей своей ценностью. Удивительно, что именно тогда человек и был центром исторического содержания.

Удивительно, продолжал думать я, вглядываясь в серые пейзажи своей родины. Как странно получается. Ведь когда мы «доросли» до такого уровня сознания, при котором именно человек и его свобода стали высшей ценностью, то как раз-таки именно он и перестал быть нами замечаем. В путешествиях же мы скорее открываем для себя ровность заборов и достоинство лачуг (ибо недостойно человеку войти в обветшалый сарай для ночлега) нежели радушие и гостеприимство хозяев, давших нам свой уют и укрывших нас от непогоды. Какое странное чувство перевернутого сознания испытываю я, когда понимаю, что дав отпор разбойнику на своем пути, я сам домой вернусь разбойником. Еще большим абсурдом, откровенным безумием мне видится борьба с национализмом в условиях защиты свобод и независимости наций-государств-культур. Невольно ловлю себя на мысли, словно мы живем в слепой уверенности, что уже все давно состоялось и открыто. И никак не могу выбросить из головы то странное чувство, что отныне в условиях такой мнимой состоятельности, те радушные хозяева, открываемые нами в ходе путешествий, сегодня все чаще походят на слуг в собственном доме. Они те, кто должен почитать за честь встретить вдруг возникшего у него на пороге гостя, да еще беспрекословно служить ему и его прихотям в своем собственном доме. И если кому-нибудь кажется невозможным такая перемена в сознании, то откройте для себя Азербайджан. Этот удивительный край между двух миров. С одной его стороны православная Русь-Россия, с другой – Персидско-Турецкий Восток. Пограничный край, который в конце XX века принял на себя бремя стать отдельным и независимым государством, игнорируя при этом отсутствие народной рефлексии по поводу такой формы существования.

Собственно говоря, не только эта страна обнаруживает себя таковой. Близким ей по духу самосознания полностью соответствует и мой край — страна, Белоруссия. Посему я ехал в Азербайджан с чувством чего-то своего, родного. Того, что имманентно меня с ним связывает, но вряд ли может быть проговорено с абсолютной ясностью для того, кто некогда уже состоялся сам как единый народ, как государство. Но, в отличие от Азербайджана, мой народ глубоко обидчив и упрям. Упрям настолько, что сколь ты его не убеждай и какие при этом доводы ему ни приводи, он никогда с тобою не согласится какими бы ты регалиями и заслугами ни пестрил. Ему все равно, кто ты, обличитель и увещеватель его провинциальности. И он будет обижаться на тебя ровно до тех пор, пока ты не научишь его самого видеть. Мой народ словно соткан из жажды знать и смотреть самостоятельно, а не повторять навязываемые ему истины. Оттого он так обидчив как на окружающих его соседей, так и на себя самого, коря себя и упрекая за собственное бессилие самому, без посторонней помощи узреть истину. Собственно, именно это и делает мой край провинциальным, неся до сих пор не преодоленный отпечаток ученичества, так ярко запечатленный на его тысячелетней истории от самого крещения. Но уж если научить его видеть самостоятельно, то он с присущим ему упрямством до последнего своего вздоха будет стоять на увиденном и ничто не заставит его свернуть назад. Только истина, личное созерцание и встреча для него ценность. И будет он рваться к ней, как его герой Тарас, чтобы взобраться на Парнас (см. поэму «Тарас на Парнасе»). И если моему народу я могу себе позволить приписать обиду и упрямство, в которых обнаруживает себя его независимое существование, то Азербайджан мне открылся совсем иначе.

Баку. Азербайджан.

По аналогии со своим краем, я сказал бы, что народ Азербайджана виделся мне как народ не лишенным обидчивости и … покорности. Но что за этим стоит? Что связывает и разделяет наши народы? Быть может они и вовсе несопоставимы? Мой край христианский и существует на стыке двух христианских форм – православия и католицизма. Как угодно, но только христианские реалии и интуиции могут помочь вглядеться в него и разобраться в нем. В случае же с Азербайджаном дело обстоит куда сложнее. Это такой же пограничный край, как и мой, но граничит он с христианством, с одной стороны, что могло бы оставить на нем свой отпечаток, и с исламом – с другой. Можно подумать, что это удивительный край, место, где рождается некий синтез. И сказать по правде, я был крайне рад, что этого там нет. А если Азербайджан как-то и предстал передо мной, то не иначе как край, к христианству никак не относящийся.

Позволю себе еще раз вернуться к «обиде», живущей внутри собственного самосознания, поскольку она очень важна для независимого существования моего народа. Без нее самоидентификация и самоотделение от соседей будут крайне затруднительной. Потому-то мой край и провинциален, что держится в своем самосознании на такую пустую и аннигилирующую форму. Странно здесь немного другое – так мой народ живет не менее чем четыре сотни лет. И самое удивительное, что эта форма его соотнесенности со своими соседями его не разрушила. Есть нечто в их «обиде» такое, что удерживает от саморазрушения. Не имея возможности развернуть эту тему более широко, позволю себе лишь вкратце ее зафиксировать.

Мой народ остался верен мифу, верен Матушке-Земле. Многого ли это стоит? Кто-то будет осуждать его за «дикость» и смеяться над такой отсталостью. Другие захотят властвовать над «безумцами». Кто-то, напротив, мило улыбнется такому затянувшемуся периоду взросления. Но найдутся и те, кто возлюбит, примет и не осудит. Не для того, чтобы возвеличить, а для того, чтобы помочь выразить самих себя и тем самым перерасти столь архаическое самосознание. Были такие люди. Однако так уж сложилась историческая реальность моего народа, что количество последних измеряется единицами, отдельными индивидуумами, на фоне целых цивилизаций. Но какое бы высокомерие со стороны соседей ни ощущал мой народ, он никак не в состоянии стать тому обличителем, поскольку именно этому остался необучен. Вместе с тем, он так же не позволит себе отречься от того, кто, пусть и по высокомерию своему, видит в нем отсталость. Мой народ, как верный ученик, обижается на себя и на учителя за то, что тот гневается и бранится на него за его слабые успехи в учебе. Но никогда не позволит себе сказать, что учеба не его удел и она ему не нужна. Произойди последнее, я остался бы сиротой. Тем более что я был лично свидетелем того, в чем и как мой народ выразил себя перед лицом его возлюбившим. В день гибели своего «Песняра»^[1], того, кто всем сердцем возлюбил мой край, мой народ на мгновение, на несколько дней, одной лишь фразой, но сумел преодолеть свое безмолвие и свою обиду. Так, говоря о скорби утраты Мулявина, мой народ не назвал его «своим», не пел его песни самолюбования ради, нет. Говоря о том, кого утратил в тот день мой народ, он так и сказал: «Русский, возлюбивший Белую Русь»! Он выразил их, а они выразили себя в нем! Любовь, вот та реальность, трудность выражения которой лежит в основе «обиды». Именно она позволяет отделять себя самого от соседних с ним государств. Но при этом, повторюсь, именно она (обида) и делает мой народ провинциальным. И все же должен сказать, что именно любовь и христианство лежат в основе его существования. А вот что стоит за «обидой» Азербайджана?

Мне не с чем его сравнить. И если мои заметки вдруг кто-нибудь читает, то не судите строго за то, что сравниваю увиденное с самим собой. Возможно, кто-то, напротив, найдет в том плюс, ибо мои заметки становятся, как минимум, шире, если помимо увиденных мною стран они включают в себя также неизвестный край Белой Руси. Но вернемся все же на Восток и к той понятной мне «обиде», которую я там обнаружил. Понятной, но столь с моею различной, поскольку в стремлении быть самими собой – единым народом, государством, азербайджанцы обижаются на собственную историю и собственную покорность. Чтобы избавиться от такого зависимого от других прошлого, они во внутреннем неприятии своей истории пытаются отыскать основания для собственного существования. Такая «обида» (это еще не вражда) сродни советским мифам о внутренних врагах, при которых «я» есть не «они». И если спросить себя, что есть Азербайджан, то как раз-таки «мы не они» и станет своеобразной формой его самоидентификации.

Помню, я очень долго искал в Баку того, кто сумел бы ответить мне на один вопрос. Моя жена лишь смеялась надо мной, когда я задавал его местным жителям: покажите мне здание, которое вас выражает, в чем вы видите самих себя? И уж было отчаялся я найти отклик, тем более что никто не готов был причислить к такому символу многочисленные небоскребы и современные постройки. Как вдруг, неожиданно для меня самого, таксист со свойственной эмоциональностью указал на одно из многочисленных и типичных для центра Баку зданий.

– Видишь? – сказал он мне. – Красиво же выглядит, не так ли? – да, не шедевр, но выглядит все же вполне достойно. – А знаешь, что это за здание? – спросил местный у туриста. – Это обычные «сталинки». Просто мы решили не разрушать их, а переделать фасады. Вот и получается: красиво снаружи, а «сталинка» внутри! И никак мы не можем это искоренить из себя самих. Если есть уши, то услышишь!

Баку. Азербайджан.

Собственно говоря, его последние слова, отсылающие меня самого к Евангелию, и вовсе меня потрясли. Кто-то, быть может, заметил бы, что таксист не самая великая находка для науки, а я был крайне ему признателен. Хотя бы за то, что он выразил самого себя и ту внутреннюю обиду, которая точит его изнутри. Вот уж где безысходность небытия собственного независимого существования. Ведь то, что лежит в основе отмеченной мною «обиды», тяготеет к «юности» и бунту. Как здесь не увидеть родство с тем, в борьбу с чем он пытается вступить. Ведь если Азербайджан в собственном самосознании пытается искоренить из себя самого собственное советское прошлое (собственную историю), то идет он тем же самым путем, которым шел коммунистический нигилизм, путем уничтожения и борьбы, а не рефлексии и преображения. Да, необходимость собственного независимого существования требует самосознания. Но если оно строится на принципах борьбы и искоренения, по которому строилось советское государство, то перспектива такой самоидентификации – непреодолимый бунт. На нем далеко не уедешь, или, вернее сказать, на нем дорога в один конец. И я с ужасом слушал слова таксиста, и радовался, когда он закончил свой монолог словами: «но мы спим, и у нас нет сил бороться». Парадокс весь в том, что в его последних словах для меня было больше Азербайджана, чем в предыдущих. Хотя и они неотъемлемая часть их сегодняшнего самосознания. Но что стоит за его последними словами? Быть может, в том есть следы смирения или покорности?

Ни того, ни другого. Я бы сказал, что так была выражена их невоинственность. Склонность к бунту и хаосу, которые имманентно присущи их самосознанию, не дает мне права назвать этих людей мирными. Последнее становится возможно только лишь в христианской перспективе, в реальности любви. Невоинственность же для меня очевидно проистекает из того факта, что Азербайджан такой же крестьянский край, как и мой родной. Крестьянин же по сути своей не воин. Для него ценны быт, символы, ковры и все то, что создает домашний уют. Азербайджанцы скорее просты и, по меркам их понимания, достаточно искренни. Собственно говоря, именно простота и искренность меня с ними роднит. Достаточно заглянуть в Национальный музей искусств, чтобы понять, почему этот народ невоинственнен и почему его так притягивают к себе ковры. Средь картин, бюстов, ковров перед вашим взором предстанут доспехи, оружие и… и чехлы к ним. Тканные и вязанные чехлы к письменным принадлежностям, к домашней утвари и, как ни странно, к боевым топорам. Война – удел не этого народа, по крайней мере сегодня. Невоинственный в силу своей крестьянскости и разоренный, почти разрушенный для последней, советским прошлым. Оттого и столь разительная разница между полуразрушенными, грязными улочками местного населения и так контрастно отличающимися от них лощеным, вычищенным районам для бизнеса или туризма. И никакая это не страна контрастов. В том лишь проявление добродушности хозяина, который просто живет здесь, называя это место своим домом, хотя и с трудом способен сам для себя понять, что значит быть хозяином земли. Нет для азербайджанцев никакой «Матушки-Земли», но есть необходимость называть себя независимым самостоятельным государством, называть себя хозяевами.

Именно отсутствие связи с землей бросилось мне в глаза, как только я увидел Баку и его жителей. Эмоциональные, но незлобные, доброжелательные, приветливые, хотя почти в каждом чувствуется наличие некой внутренней пустоты (на удивление и с ужасом я заметил для себя, что за все время пребывания в этом краю я так ни разу и не встретил ни «мужского», ни «женского» – там их просто нет). И все это наряду с их непрестанным желанием обмануть, выторговать как можно больше денег, рассказать в обмен на капиталистическую ценность какую-нибудь выдуманную историю, твоего ради ими восхищения. В этот момент мне вспоминается «дом таксиста», когда содержание не соответствует видимости. Но я должен отметить, что Западный мир повлиял на них гораздо больше, чем они сами могут это в себе зафиксировать. Именно туризм сделал их такими приветливыми, улыбающимися и послушными, хотя сами они себя такими не ощущают. Я гулял по улицам Баку, вглядывался в лица прохожих и порою мне казалось, что я словно наяву вижу, как человеческое высокомерие ткет себе из душ бедности и разорения веретено комфортного существования на перекладных, следуя из одной части света в другую. Создает для себя прислугу из хозяина дома, в который так или иначе оно решило позволить себе войти. И чтобы человек остановился именно в этом доме, ты, хозяин, будь добр как минимум привести свой забор в порядок. Потому как я, человек, должен жить по-человечески. От тебя же, хозяин дома, требуется только одно – быть покорным и почитать за величайшую честь мой к тебе визит.

По сути, именно такой я увидел жизнь современного Баку. Разве не обижает местных такое к ним отношение со стороны прибывающих к ним «господ»? Но, быть может, я не прав и слишком вольно интерпретировал по сей день существующий аристократизм? И не прислугу в них нужно видеть, а слуг, сохранивших традицию верности и служения? Нет в них рефлексии по поводу последних, но первое разжигает в них внутреннюю обиду, так сильно тяготеющую к бунту. От срыва в ничто их останавливает только лишь собственная невоинственность. Порою мне казалось, что с таким отношением к самим себе они смирились, поскольку у них нет внутреннего резерва что-либо противопоставить очевидному факту собственной провинциальности, вытекающей из отсутствия национального самосознания. Но смирения я в них не нашел. Если сегодня этот народ и выглядит стабильным и спокойным, то лишь из-за врожденной для Востока покорности. При попытке промыслить свободу и покорность в контексте Писания я с ужасом для самого себя обнаруживал, что свобода несовместима с государством. Известное понимание, и Азербайджан далеко не единственная страна, в которой свобода мыслится как «свобода от…». От государства в том числе, а не только от высокомерных приезжающих людей науки и политики, постоянно им напоминающих о том, что они лишь временные хозяева на этом клочке суши, лишь по милости «великих мира сего» в конце XX века согласившихся назвать их страной и независимым государством.

В пользу того, что азербайджанцы не оседлая народность, говорит еще и тот факт, что они боятся моря. Скандинавы, народы Средиземноморья – все они прекрасные мореплаватели. Их культуры пронизаны связью с морем и с землей. Здесь этого нет. Обширная, обустроенная и обустраиваемая береговая линия, и ни одной яхты, ни одного катера. Вместо этого лишь голые скелеты нефтяных вышек и торговые суда. И если в чем-то и обитает дух этих людей, так это в хорошем, верном коне и в степи! Сегодня это проявляется в любви к роскошным автомобилям и в полном хаосе на дорогах. Сигналы поворота не включаются не только в моменты маневров на полосе движения, но и при совершении поворотов, разворотов. Вместо этого сплошной гул от звуковых сигналов и буря эмоций, изливаемых на проезжающего рядом. Ругаются все, но при этом никто не спешит приписать себе обязанность выполнять то, за что сам бранит. Поначалу этот постоянный гул меня утомлял и раздражал. Но очень скоро я сменил свое раздражение на радость, ибо не в силах был сдерживать собственного восторга: они в этом свободны! В этой свободе своего индивидуального существования они есть! Они есть, пока движутся. И если вы пожелаете их остановить, попросите вести себя тихо и спокойно в дороге, то они покорятся вашему желанию. Покорятся и непременно на вас обидятся, поскольку вы не сочли долгом понять их.

Баку. Азербайджан.

Сегодня я ловлю себя на мысли, что очень хочу увидеть этот край снова, но лет так через десять, если Бог даст и если безумный мир не разрушит сам себя до того момента. Хочу вернуться, чтобы решить для себя, что все же в них преобладает или в какую сторону склонится чаша весов. Чему в себе они позволят взять верх. Свободе и бунту? Но тогда их ждет до боли знакомая перспектива: «ничто» осветит горизонт их собственного независимого существования. А может, покорность? Но сделает ли она из них хозяев, поскольку сегодня вижу только три варианта ее развития? Первый – стать прислугой в казенном доме, находя утешение в верном коне и духе степи. Второй – попытаться увидеть себя в оседлости Персидских земель, но это приведет к потере Турецкого наследия. Перспектива обоих вариантов не очень утешительна. Так чего же я жду, что хочу увидеть в них, желая вновь туда возвратиться? Есть одна странность – третий вариант, который я никак сам для себя не могу окончательно прояснить, была ли то затухающая и увядающая последняя искра, или же все-таки луч надежды. Лично мне хочется надеяться на последнее, хотя все факты говорят в пользу первого.

Сей третий вариант мне представилось увидеть в моем попутчике между Баку и Тбилиси. В одном купе со мною оказался один пожилой мужчина, хотя старость его еще не коснулась, невзирая на довольно почтенный возраст. И далеко не сразу, а лишь вскользь я узнал, что моим попутчиком оказался довольно известный в своих кругах профессор. Удивительный человек и интересный собеседник! Мне приятно вспомнить время, проведенное с ним в общении. Говорили о многом, о разном: о турецком духе азербайджанского народа; о почти утраченном и вымершем крестьянстве, без которого мгновенно наступит культурная пустота и смерть этого народа; о Европе и значимости образования, которое, увы, как и крестьянство, представляет сегодня жалкое зрелище; и о бесперспективности человеческого существования в рамках капиталистического сознания. Как странно, думал я в это время, все эти далеко не простые темы почему-то звучат в далеком купе старого вагона, тогда как мир не особо озабочен этими вопросами. Я сам себе казался торговкой семечками, а наш разговор норовил навязать мне чувство сплетни. Но нет, мой собеседник говорил не ради разговора, а совсем по другим причинам.

Первое, что меня удивило в этом человеке – это его ответ на мой вопрос: кем он сам себя считает, грузином или азербайджанцем? Этот вопрос у меня возник, когда он рассказывал мне о своей тесной родственной связи с этими двумя странами. Он по сей день преподает в университетах обеих столиц, приглашается в другие страны мира. «Ни тем, ни другим, – ответил он мне, – я не могу вписать себя в какие-то конкретные национальные рамки». Значит, русский! – заключил я, чем вызвал у него радостную улыбку. Мне очень повезло встретить в нем живую личность, интересующуюся миром и людьми, а не озабоченного лишь самим собой индивида. Оттого и общение с ним было крайне познавательным и приятным. Сам же я для себя тогда отметил одну примечательную особенность. Русский атеист всегда христианин! Если он русский, но счел необходимым для самого себя не искать защиты у Бога, то даже в этом случае он неизбежно придет к теме встречи лиц, а значит, к любви, а значит, к Лицам. Странно, но, глядя на своего попутчика, я вспомнил «Дневники» Шмемана, который атеистов считал более честными, нежели…

Но дело все в том, что для достижения такой высоты понимания и бытия, чтобы, опираясь на не христианские термины, научиться самому любить и выходить за рамки провинциального национализма, необходимо очень мощное образование. Борьбе за последнее и посвятил все свои труды и годы мой попутчик. Но в его краях делается все с точностью наоборот. Не развивается, а разрушается посредством обесценивания и сводится к простой формальности. В минуты такого понимания друг друга мы молчали. Молча слушали друг друга и молча страдали. Порой мне было тяжело смотреть на него и его грусть, как, впрочем, и ему на меня. Тогда либо я, либо он выходили из купе. Но в эти моменты я замечал еще одну странность в моем спутнике, которая мгновенно изгоняла грусть из моего сердца, уступая место радости. Стоило ему только выглянуть из купе, как вокруг него сразу собирались люди. Задавали ему различного рода вопросы, и каждый считал за честь провести хоть несколько минут в общении с ним. Мой же попутчик всегда оставался вежливым и скромным, стараясь никого не обидеть, выслушивал и помогал всем, чем располагал на тот момент. Кому словом, кому вниманием, а с кем и обменивался координатами, чтобы обсудить вопрос при других обстоятельствах. Но, видимо, такое к нему внимание очень смущало его, и он довольно быстро возвращался в купе. Какое удивительное свойство любви притягивать к себе людей!

Баку. Азербайджан.

Любовь и есть то третье, в которое я верю и что я надеюсь увидеть в Азербайджане. Быть может, это покажется странным, но именно ее я в этом народе не увидел. Восток не имеет онтологии любви. Он либо обнаруживает себя в жестких рамках Писания и полной Ему покорности, либо в свободе от них. Это никак не отменяет возможности возникновения «я», которое обнаруживает себя в Азербайджане. Но обнаруживает — то оно себя в свободе, а бытийствует? Поскольку внутренней рефлексии касательно любви в самосознании самого народа я не обнаружил, а вне этой реальности их бытие станет лишь повторением истории этот путь аннигиляции в себе прошедший, то искать истоки возможного возникновения любви можно только с другой стороны ее границ. Для Азербайджана это путь к горам Кавказа. Туда, где сегодня стоит Грузия. Славная Грузия! Именно к ее сердцу я и направил свой следующий шаг.

Тбилиси

Когда два века тому назад Россия, будучи в своем зените, посещала эти земли, то она писала о них как о крае пира. Пир словно создал его. Он настолько пропитал эти земли, что даже сегодня, попадая в Грузию, вы непременно ощутите его присутствие. И это навеет вам напоминание о Средиземноморье и веках давно минувших. Без пира нет ни античности, ни великой Греции. Без него нет самой Римской Империи. Но пир первых никогда не ограничивался самим собой и был лишь частью бытия и находил свое выражение, в частности, в философии, а через нее преображался и весь западный мир. Пир же Грузии ни во что не перетекает и ни во что не разрешается. Грузия остается краем вечного пира и только его. Он в самом сердце этих людей и каждый заметит это сразу, как только ступит на эту землю. Но вся их радость встречи, радушие, гостеприимство, незлобие и любовь сегодня так глубоко спрятаны в недрах их душ, что далеко не каждый из них способен из себя это извлечь. А вместо этого некая напускная видимость перечисленного, скрывающая огромную печаль, одиночество и бессилие. А вместе с тем, и их пир сам собою логично перетекает в карнавал. А ведь первого без любви и быть не может. До пира дорастают далеко не все культуры, и только тогда он состоятелен, когда возникает на почве любви и радости встречи. В этом и кроется парадокс любви. Она не появляется на почве самолюбования, невозможно любить самого себя. А если ты говоришь, что любишь Бога, а брата своего ненавидишь, то ты лжешь.

Тбилиси. Грузия.

В современной Грузии я увидел печать именно такого самообращения, в попытке утвердить самих себя в собственном и независимом бытии. Печальное и ужасающее зрелище. Грузия как край пира была открыта, и лишь тогда может таковой оставаться, если она отражает в себе лишь часть того целого, в составе которого она именно в пире себя обнаруживает. Без пира нет Грузии, но таковой она может оставаться только как часть империи. В этом Азербайджан очень схож с Грузией – они обе женщины. Вот только Грузию можно назвать еще и женой. Но, Боже мой, что с нею стало! И лишь крепкие духом сумеют выдержать это зрелище, если посетят ее сегодня. Грандиозное, потрясающее и ужасающее зрелище… Ах, Грузия! Даже сейчас, когда я вспоминаю о тебе, мне сложно сдержать слезы. Сколь ты великолепна, сколь прекрасна и гостеприимна! С первого взгляда, ты окутала меня домашним уютом, словно я и не покидал родных краев. Я шел твоими улочками, сегодня невзрачными, почти разрушенными, и не мог поверить собственным глазам. Ведь за слоем разрушений ты скрывала простоту и опрятность. Мне было больно смотреть на твои серые дома. Как вдруг … асфальт сменила каменная кладка, а за раскрытыми руками ветвей ты явила мне свой дом! Дом, который так же близок мне, как и ты себя в нем обнаруживаешь. Ты впустила меня на свои улицы, и я пораженный увиденным, замер прямо посередине твоего проспекта, не веря своим глазам. Я стоял посреди города Святого Петра! Я стоял в Петербурге, хотя был в тысячах километров от него! И здесь, в этот момент, явилась мне твоя любовь, твое радушие, твоя верность. Я увидел тебя зрелой, живой, и трудно передать восторг, который наполнял мое сердце, когда я глядел на тебя такую! Ты за пределами времени, ты вне пространства. Но стоило мне сойти в сторону, как вслед за зрелостью и величием твоей любви я увидел юность прошлых лет. Юность, в которую ты вступила век назад, в верности следуя за своим мужем. Но юность всегда несет в себе бунт и отречение. В ней нет ни служения, ни послушания. Юность не приемлет истин и авторитетов. Для нее нет другого, она не знает любви.

Я видел твой разоренный в юношеском бунте край. Видел твои пустующие земли. Видел твой высыхающий на солнце виноград в полуразрушенных твоих деревнях. Руины фабрик и бурьяны средь давно заброшенных заводов. Я видел твою лень, безделье и дурман, которыми ты стремишься имитировать пир. Тебе скорее лучше воду людям подавать, чем называть вином бездельных рук напитки. Я видел нищету, которую ты начала превращать в источник собственного заработка. Твои сильные мужчины, а с ними рядом женщины и дети – все они стоят с протянутой рукою. Но ты не гонишь их в свои поля! И ты никак не хочешь понимать, что только здесь, на поле среди гор, рождаются твой праздник и твое радушие. Я видел, как те же юностью гонимые дети твои, громили улицы, напоминающие им о прошлом, продолжая выжигать память из собственного сердца. Полуразрушенные дома твоей столицы, сорванные с петель входные двери твоих домов, давно заколоченные окна близ центральных улиц… Во всей этой разрухе и нищете я видел твою юность.

Но знаешь ли, Грузия, ты в том не исключение. Не забывай, что у меня с тобою общее прошлое. И из моей груди стремятся вырвать сердце. Но вспомни, что ответила мне ты, когда я искал ответа на вопрос, что сделало тебя такою? Ты отвела меня к подножью своих гор и загнала дождем в одно из своих кафе. Туда же ты привела ко мне представителя того народа, кого долгие годы почитала за своего мужа. Мы остались одни: лишь я и он, кому как сыну мужа ты хранила верность. Сама же, словно молчаливый наш свидетель, монотонно постукивала каплями дождя, подбадривая своего избранника не стесняться того, кто за соседним с ним столом.

Первоначально его речь была тихой, осторожной, словно он боялся единственного гостя, сидящего за соседним с ним столом. Но стоило ему понять, что его речь не чужда моему уху, он словно увидел во мне благодарного слушателя. Как в театре, он с каждой минутой обретал уверенность в самом себе и настал тот час, когда он вовсе перестал замечать публику, оставаясь один перед темнотой пустующего зала. Как звонко он произносил имена своих друзей и знакомых, как громко он заявлял об их чинах и должностях. Как много среди них было тех, о ком сегодня постоянно звучат в СМИ. Много шума… И вот он заговорил о деле, после того как своеобразное представление и знакомство с публикой можно было счесть достаточным, о своей помощи больным и инвалидам. Что ж, – думал я, стараясь не обращать внимания на откровенно пошлый спектакль – достойная цель, невзирая на обстоятельства.

– Были мы в Швейцарии, – повествовал он, – чтобы получить и перенять от них необходимый опыт. Их представитель все показал нам, рассказал. И я спрашиваю у него: «Ну, это-то все как раз-таки понятно. Вы мне вот что скажите: сколько вы зарабатываете с одного вложенного в них доллара?». «Я не понимаю вашего вопроса», – ответил он мне, округлив глаза. «Сколько вы на этом зарабатываете?» пояснил я свой, как мне казалось, простой и очевидный вопрос. «Мы не зарабатываем на инвалидах, мы на них тратим, потому что существует такое понятие, как уровень жизни». Представляешь? – продолжал он уже с самим собой, – он не понял моего вопроса…

Я вышел в дождь.

Когда твой муж не был еще так сильно болен, он проложил дорогу в твои горы, Грузия. Я поднимался по ней вверх, а

В голове моей проходят роем думы:
Что родина?  Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.
И это я!   Я, гражданин села, …
Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щеки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.

Мне было больно слушать этот спектакль, в котором актер еще и собственный зритель. Мне было трудно осознавать, что твой, Грузия, муж утратил человеческий облик. Невыносимо сложно видеть, как он превращается в скота на твоих глазах. Еще тяжелее осознавать, в кого он превращает тех, кто так или иначе с ним связан. Но, знаешь ли, моя дорогая Грузия, ты ошибаешься! Стоя здесь, на холмах твоей столицы и оглядывая твой серый вид, позволь мне молвить слово свое. Позволь сказать мне, что я в тебе увидел и что предстало перед взором моего разума, когда я слушал все то, что ты мне говорила. И позволь сперва напомнить тебе, что твой муж мне давно знаком. Он мой брат.

Тбилиси. Грузия.

Прости же ты меня, моя любимая Грузия, за то, что я так долго не приезжал к тебе. Когда твой муж был в здравии и когда ты пировала с ним, радушно принимая в наш дом гостей, кто-то должен был вспахивать землю. Пока из дома нашего раздавался звук радости и веселья, кто-то должен был сеять. Когда же танец захватывал вас с головой, кому-то должно было жать. Этим кем-то и был я. Я слишком долго пробыл в поле и вряд ли кто-либо из нас двоих в состоянии вспомнить нашу встречу. Но я жил вашей радостью, вашим весельем и вашей любовью. Мне было важно и достаточно того, что дома всегда кто-то есть, что он не пуст. Это придавало мне силы. В поле я всегда слышал вас, пусть даже многие и забыли мое лицо, равно как и вовсе стали забывать о моем существовании. Но вот я здесь. Я рядом с тобою. Я – брат мужа твоего. А значит я и твой брат! Как родного ты приняла меня, значит, еще есть память в тебе. Но кто встретил меня у порога дома? Ты показала мне, какою ты была и в кого ты превратилась сегодня. Мне прискорбно сознавать, что во всем этом ты винишь мужа своего. Того, кто некогда прославил на весь мир имя твое, Грузия.

Прости мне, родная, мое косноязычие. Я жил лишь звуками семьи. Высокий слог метафизических речей мне неподвластен, хоть и всегда об них я мечтал, как не подвластны мне ни пышность, ни образность фраз, коими был одарен мой брат. Сегодня я стою перед тобою как член семьи. И как родную, близкую я спрашиваю тебя: неужели ты думаешь, что я не знаю о болезни мужа твоего? Но ведь именно поэтому я здесь! Неужели ты думаешь, что только тебе одной пришлось столкнуться с бременем его болезни, и только ты испытала беды, несчастия от его безумия? Но ведь твой муж еще и мой брат, поэтому я здесь. Почему ты считаешь, что ты осталась одна в своем горе? Ведь я здесь! А коли так, то мне не интересно знать, кто муж твой, я и так знаю его. Мне не интересно слушать о том, в кого он превращается. Я знаю это и сам. Лишь одно я хочу знать. Кто ты, женщина, и какое ты имеешь право отречься от того, кому ты веками была женою, и кто такою тебя возвеличил? Отчего тебе вздумалось, что сама пребываешь в здравии, обличая безумие мужа своего?

Когда он был в полном здравии и в расцвете своих сил, когда весь мир с трепетом и уважением произносил его имя, где ты была? Ты была рядом с ним! Хранила верность ему, одаривая любовью и заботой приезжающих в наш дом. Ты готовила снедь и хмелела от вина, пускаясь в пляс. Своим задором, радостью и весельем ты исцеляла уставших путников и больных от долгого пути по бездорожью. Но не хмель ли стал твоей натурой? Разве замечала ты приезжих? Или довольно было с тебя быть рядом с мужем, чтобы пир и веселье никогда не прекращались? Разве не о себе самой ты думала все эти годы, лишь верностью держа саму себя от срыва? Ибо когда муж твой начал заболевать, но его болезнь еще не достигла опасного предела, разве обличила ты его? Разве искала ты ему лечения, как должна была поступить разумная жена, или же ты верно следовала за ним в его болезни, продолжая пить и веселиться? Ты неразумна, хоть и была ему верна! Вы вместе ступили и прошли путем хмельного веселья, танцуя на руинах былого величия. Разве сама заметила ты, что на руинах собственного дома пляшете? Если видела, то почему сама не остановилась, а продолжала весело плясать. Разве только муж твой слеп и безумен? Но когда в один прекрасный день твой виноградник высох, твой хмель сошел, и ты наконец-то увидела последствия разгульной жизни, когда увидела, в кого превратился муж твой, как ты решила поступить? Ты отреклась! И жаловалась ты мне у подножья своих гор на то, что муж твой погубил твою былую красоту и твою зрелость. Ты вдруг решила отречься, бросить того, кому когда-то была верной. Не для того ли, чтобы продолжать петь и плясать в хмельном угаре перед другими так же, как некогда перед своим мужем? И вместо того, чтобы ответить мне на мой вопрос о том, кто ты в таком своем желании, ты загоняешь меня в свое кафе, чтобы поговорить о твоем муже, чтобы оправдаться его скотским состоянием? Ты безумна, женщина! Остановись! Я бью тебя по щеке. Опомнись!

Я приехал к тебе, Грузия, и ты предстала передо мною во всем своем великолепии, как верная жена. Видя тебя такою, я и по сей день не могу тобою не любоваться и не восхищаться. В том ты радушна, любяща, гостеприимна. Ты плоть от плоти и кость от кости мужа своего, когда сияешь блеском Петербурга. Когда муж твой в тебе, а ты в муже своем! В тебе такой я видел Рим, я видел дом. В тебе я слышу радостный гул пирующих гостей, и это снова дает мне силы, чтобы для нас сеять. Потому как дом мой стоит на любви! Да, мы вместе прошли не легкий путь, сестра моя, и на этом пути мой брат серьезно искалечен. Но разве его недуг дает нам право от него отречься? Разве не его ли болезнью поражены и наши сердца, когда нам в голову приходят мысли отречься от близких только лишь ради собственного комфорта и спокойствия. Разве не такой же недуг себялюбия обнаружим мы в себе самих в таком случае? И разве не эта болезнь довела твоего мужа и моего брата до скотского состояния?

Тбилиси. Грузия.

Стоя сегодня здесь, на вершине кавказского холма, и вглядываясь в столицу твою, Грузия, я вижу твои золотые купола. Твои могучие соборы православия. Мы сотканы с тобою из любви. Ты как жена, а я всего лишь как младший брат. Но я не узнаю тебя, ведь твой удел быть женой в великой империи, быть женою великих. Но вместо осознания этого с амвона сердца твоего доносятся лишь звуки провинциальных проповедей обиженной старухи. Ты была зрелой и прекрасной. Ты была и пьяной в юности своей. Но сегодня я вижу жалкую старуху, живущую в собственных воспоминаниях и брюзжащую на мужа. Ты перестала понимать ценность жизненного наследия. Ведь таков удел старости: рефлексивная память зрелости и детства превращается в пустые слова воспоминаний о давно минувших днях. Ты стала говорить о своем возрасте, о времени, о римском наследии. Выстраиваешь хронологию своего существования, напрочь забывая, что сама являешься доказательством вневременности и внепространственности, так как юность твоя пришла после блеска зрелости. Но самым постыдным видится мне то, что весь этот дешевый исторический сор пребывает у врат иконостаса. И, видимо, оглохла ты, иль вовсе понимать не хочешь, какой вопрос звучит у алтаря: «кто ты, пред Ликом Моим ставший?». Да, ты жена, ты верная жена! Но верность ли искупит грех отсутствия самосознания? Или, назвав безумцем мужа, ты свободна от верности и своего служения? Кто ты, сегодня я спрошу, пока с таким вопросом ты не предстала в последний час пред Ликом Бога.

Я сказал свое слово о том, кого я увидел в тебе сегодня. Я не властен тебя изменить. Не властен врачевать семейное безумное самодовольство. Но в моих силах продолжать любить. В моих силах не отрекаться. Пока еще в моих силах думать, а не вспоминать. Оценивать и рефлексировать, а не самодовольно пошло обижаться. Идя сегодня твоими грязными и источающими смрад улочками, я находил в них руины нашей Церкви. Еще одно наследие буйства и безумия. Но ты не вымела из этих храмов сор, хотя они всего лишь в метрах от твоих разгульных улиц, вычищенных для пира. Вместо этого ты построила себе новые храмы, великолепные соборы на возвышенных местах, куда и в здравии добраться весьма трудно. И стоя в центральном из них, прости, я игнорировал твое слово, ибо сыт был услышанным от тебя. Но я молился вместе с тобою, как и продолжаю молиться за тебя по возвращении к себе домой. Молился и молюсь, чтоб не утратить разум. Ибо какой мерой мерим, той и отмерено будет нам. Молюсь, чтобы мы не отреклись от верности к любимым, пусть даже так сегодня на самих себя не похожих. Но они есть в нас, пока мы с ними. Молюсь, ибо верю, что глядя на нас он (близкий) вспомнит о самом себе, если его образ не померкнет в нас. И еще я молился о тебе, моя родная Грузия, чтобы ты вспомнила и не забывала более образ свой. Чтобы ты помнила о себе, а не искала оправдания своему безумию в злодеяниях другого. Ибо тогда злом себя меришь, от собственного самодовольства того не замечая и зло оправданием своим избираешь. Но зло в тебе не ты есть, а лишь порок, воспринятый от неразумия, но в верности. Он исцелим посредством метанойи! Итак, молясь с тобою, я молился о тебе (а о ком была твоя молитва?) как о жене, о той, в ком я есть брат твой. Удел жены быть плоть от плоти мужа. Молясь с тобой, молился я о нас. Во мне есть ты, в тебе твой муж, мой брат. Молясь с тобой, молюсь за всех нас, в любви-единстве, в верности рожденных! Молился и молюсь, чтобы ты никогда этого не забывала, а жила непрестанной памятью о том, чтобы оставаться в образе той, какою запомнил тебя твой муж, будучи в здравии. Ведь чем оправдаешься ты, если хозяин твой вновь возвратится в виноградник свой? Что сделает он с тою женой, которая в хмельном угаре танцует на разоренном ею винограднике перед каждым прохожим, а от мужа своего отворачивается? Погаси светильник свой, как благоразумная дева, доколе не услышишь, что избранник твой идет и пора выходить к нему на встречу.

Вспомни, в ком ты воспета. Чей памятник стоит в преддверии Тбилиси, в подножьи гор средь двух монастырей? Певец твой – Лермонтов, великий средь великих. Тебя воспел он в созданном им образе, и я по сей день вижу в тебе Бэлу. Из пустоты времен, из недр небытия, из низших форм обрядов и традиций, она в служение верностью Печорину женою отдана. Сколь ни казался бы безумным нам Печорин, она не смела даже думать об отречении и разврате. Ему она отдана, и до самой смерти была ему верна! И тем преобразила, возвеличила и воспела в себе кавказский мир! Она та, кто сумела сохранить в себе любовь. В ней ты, моя Грузия, и в ней тебя я вижу.

Но вместо того, чтобы слышать имена, тебя воспевшие, вместо того, чтобы помимо пусть увядающих, но все же живых форм своего величия заявить, что ты и есть часть Руси-России, а она в тебе, вместо того, чтобы воспевать великое, ты разрушаешь свое имперское наследие и источаешь на каждом углу своих улиц мерзость русского шансона. Ты воспеваешь воровство, убийство, отречение. И никак ты не хочешь признавать, что и в этом ты кость от кости мужа. Ты верна, но твоя любовь так глубоко спряталась в твоей душе …

Молясь с тобою, я надеялся, что когда-нибудь снова приеду к тебе. Ты не забыта, ты не одна. Пусть танец твой останется для мужа, лишь с ним ты была сама собой. Я не желаю знать в тебе развратного позора. Но ценен ли для тебя не замечаемый никем, молчаливый свидетель твоей любви, взгляд хлебороба?

Покидая тебя сегодня и храня надежду новой встречи, я все же уезжаю с тяжелым грузом осознания твоей старости. Не образ танца и не образ пира ты хранишь сегодня в себе. Они возможны только лишь в любви. Я лишь прошу тебя: опомнись! Ибо сегодня ты идешь совсем другой дорогой. Ты, как некогда и муж твой, стала на тропу самоотречения. Гуляя сегодня по улицам твоей столицы, я с ужасом открыл для себя твой современный путь. Всмотрись в саму себя, храня понимание того, что ты прежде всего Мать. Всмотрись и вспомни, что построила ты в своем сердце, в своей столице, на той возвышенности, где место храму и любви? Вспомни прямую и широкую улицу своего советского наследия. Вспомни район, где тысячи твоих сыновей ежедневно проводят свой быт. Вспомни, где играют, пересыпая песок и строя замки, дети твои, и что открывается их взорам за пределами песочниц. Что видят они каждый день? Скажи мне: золото ли храмов, синева ли небес есть каждодневный спутник их? Или, быть может, радость зелени холмов напоминает им об их земле? Увы, я был бы счастлив даже пустырю. Но вместо всего этого, вспомни, на возвышенности, в конце длинной, широкой, прямой улицы из советского прошлого зияет черной пастью смерти крематорий.

Тбилиси. Грузия.

Мне говорили, что народ выразил протест, и он все еще бездействует. Какая ложь! Ведь увидев его один раз, вытеснить его из своей памяти уже невозможно. Ты на краю, ты в шаге от ничто. И я прошу тебя: замри! Остановись! Опомнись! Ты не ничто, ты не такая. Ведь ты умеешь любить!? А быть может … мы все ошиблись в тебе?

***

Я пребывал в смятении, возвращаясь домой. Что, казалось бы, ты можешь найти сегодня в периферийных городах, так далеко стоящих от передовых современных тенденций. В странах, само существование которых в политическом или культурном контекстах вызывает немало сомнений. Что таить, мой собственный паспорт у многих вызывает улыбку и недоумение. То и дело слышишь один вопрос: это где? И вот такое «это где?» мне посчастливилось увидеть своими глазами. Увидеть Грузию и Азербайджан. Безусловно, это не Франция, не Италия и не Англия, которые восхищают своим великолепием и по сей день. Но XX век многое переменил. Не только в социально-политическом плане. Он изменил нас самих. Изменилась во многом и суть самих путешествий. Когда-то давно мы открывали другие страны, другие города, народы, их культуры. Более того, сами путешествия служили формой собственного личностного преображения. Мы открывали миры, мы открывали людей и самих себя. Сегодня же я все чаще замечаю людей, пускающихся в путь по совершенно другим причинам. Другие страны служат им лекарством от одиночества. Путешествиями они пытаются заглушить в себе бездну пустоты и зародившегося в них нигилизма.

Подводя итоги своей встречи с двумя пограничными странами, я никак не мог избавиться от двух слов, так сильно между собою разнящихся. Возвращаясь домой, я все думал: если попытаться найти слово, которое удерживало бы в моем собственном сознании бытие этих двух стран, то найду ли я его? Есть ли то слово, которое смогло бы для меня развернуть все в них увиденное? Если я скажу, что это любовь или кто-нибудь заподозрит именно ее по ходу моих заметок, то это будет не совсем верно. Если скажу – свобода, то и в этом случае промах будет сопоставим с первым. Одно могу сказать себе точно: не встреть я лично эти миры, этих людей, то вряд ли кто-нибудь сумел бы убедить меня в том, что это вообще возможно. Да, это слово я для себя открыл в них – это верность. Но весь парадокс в том, что сама верность, способная удержать в бытии целые страны и народы, в данном конкретном случае, этих двух государств, имеет две разные формы своего выражения. Настолько между собою отличные, что довольно неубедительно с моей стороны будет приписать ее обоим мирам. Так в случае с Грузией верность, казалось бы, логично вытекает из присутствия в ней русскости. Женственность русской культуры – общеизвестный и неоспоримый факт. Но, встретив Грузию сегодня, я готов переосмыслить женственность под знаком именно верности. Да, женское – это всегда верность. Впрочем, простите, разве верность лишь женская форма? Муж не менее верен слову и жене, чем жена своему мужу. Но когда мы говорим о русском мире, то мы очень часто забываем то важное обстоятельство, что предел достигнутый Русью-Россией не в ее государственности, а в имперскости! Последнее же гораздо глубже, шире первого и это можно выразить как «единство» в сопоставлении с государственной формой «единого». Русский мир – это единство! Это радуга. В единстве цветов она есть свет. Но именно такое единство ставит огромную – а во многом непреодолимую с научной точки зрения – проблему обнаружения оттенков внутри единого пространства. Посему, если мои заметки в вас вызывают нарекания, то прошу умерить строгость. Это только заметки. Но что оказалось исключительно важным для меня, так это то, что в верности я обнаружил Грузию. И в ее самобытности, и как неповторимую неотъемлемую часть единого пространства русского мира. Эта верность рождается единственно в любви. И именно любовь так сильно разнит ее с соседним государством. Но есть в них и нечто общее. Азербайджан – тоже женщина. С той лишь разницей, что это женщина Востока. Применительно к последней верность – реальность далеко не основополагающая. И дело здесь не в отличиях между женщинами Востока и христианского мира, а в способе выражения и восприятия женского. В христианском мире женское выразимо в верности мужу. В случае же с восточным миром – в покорности. Все сделанные выше оговорки применительно к верности как к личностной, а не половой реальности, в равной степени относятся и к покорности. Муж так же покорен Слову Писания, как и жена мужу. Здесь и обнаруживает себя то, что именуется свободой. Независимость от Писания, человеческое бытие за пределами покорства. В свободе само Писание становится ее ограничителем. Само Слово лишнее для свободы. Здесь рождается ничто. И только преображение покорности в верность способно удержать эти миры от провала в бездну чистой свободы, чистого ничто. Но чтобы верность сменила собою покорность, необходим источник любви. Только откуда же ему взяться, если основные лозунги современности торжественно призывают к свободе. К независимости от Слова. К полной пустоте, стало быть, поскольку лишь любовь есть бытие.

Журнал «Начало» №35, 2018 г.

^[1] Певца

V.A. Kuhta

Amazing province

Not so long ago the political space of the world underwent a considerable change and a number of states appeared on the map, many of which was not expected before. Even today, decades after their inception, you can often hear «where is it?» or «who is it?». Perhaps these notes, compiled after a personal visit to such countries, will be able to shed some light on their being and their self-awareness. Moreover, as the author of these notes finds in himself the involvement in one of such new state formations.

Keywords: travel, Belarus, Azerbaijan, Georgia, consciousness

Ключевые слова: приход, прихожанин, церковь (храм), группа, община, социальный, организация

Некоторые поведенческие закономерности деятельности людей и их психологические характеристики, такие как ценностная направленность личности, мотивации к деятельности в той или иной сфере и т.п., частично обусловливаются факторами включения людей в различные социальные группы. Они существуют в любом устойчивом обществе, разнообразные по размерам, содержанию и значимости. В нашем случае в качестве социальной группы или организации мы рассматриваем приход (приходскую общину).

Наиболее близким и понятным, социально ощутимым для простого верующего выражением Церкви выступает приход, возглавляемый священником-настоятелем. Говоря о приходе как о значимой части Церкви, объединяющей собой группу людей с определенными целями и задачами в рамках приходской жизни, мы можем также говорить о том, что приходская община выступает в обществе в качестве социальной группы. В контексте административно-иерархических структур Церкви можно говорить о приходе как об организации. В. Легойда отмечает, что у Церкви, при поверхностном на неё взгляде, есть некоторые внешние признаки корпоративной организации, но внутренне она существует совсем по иным законам. Человек может выйти по собственному желанию из любой организации, если его что-либо там не устраивает, но Церковь в принципе строится совсем на иных основаниях, нежели корпоративность, её просто так не покидают [см. 6, с. 4], принадлежность Церкви созидается на онтологически более глубоком уровне, но, говоря языком светской социологии, когда речь идет о приходе (приходской общине) и его внешних формах выражения, о нем можно говорить как об организации. Институт Церкви на приходском уровне выражает себя в приходских общинах. Конкретный воцерковленный человек сегодня вправе найти для своей духовной самореализации в Церкви тот приход, который окажется наиболее благоприятным для духовного развития его личности, при этом в процессе поиска может сменить несколько приходов, не покидая при этом Церкви как таковой.

Личностным выразителем церковного единства и его связей является епископ (архиерей). Во времена становления христианства каждая поместная община возглавлялась непременно епископом, с течением времени

«возникали общества филиальных по отношению к епископу общин, управление которыми предоставлялось лицам низших иерархических степеней, то есть священникам. Приход представляет часть “местной Церкви”, её конкретное евхаристическое собрание. В силу численного и пространственного роста евхаристическая община разделилась на множество евхаристических собраний» [2, с. 17–18].

Сегодня общая структура Церковной организации в России (и некоторых других регионах, церковно-подчиненных Московскому Патриархату) регламентирована Уставом Русской Православной Церкви (РПЦ), согласно которому выделяется несколько уровней:

1. Патриархия (глава — Патриарх), при которой существует Синод, состоящий из нескольких архиереев.
2. Епархия, возглавляемая архиереем.
3. Епархиальные учреждения, благочиния, приходы, монастыри и прочие организации, находящиеся в рамках той или иной епархии.

Правящий в конкретной епархии архиерей является главой по отношению к приходам епархии. В литургическом контексте для прихода епископское главенство заключается в благословении и выдаче антиминса^[1] настоятелю храма, что является гарантией совершения Литургии в конкретно взятом приходском храме, а также в рукоположении и назначении клириков. Возношение за богослужениями имени правящего архиерея служит каноническим признаком принадлежности прихода к конкретной «местной Церкви».

В рамках заданного нами поля исследования в качестве социально значимой организационной единицы будет выступать нижний уровень церковной структуры — приход, духовно осуществляющий себя в Евхаристической приходской общине^[2], во главе с настоятелем. Епархия сегодня, в большей степени, выступает в качестве административного органа Церкви, и именно приход для простого верующего, как правило, является единственной реально зримой, переживаемой в опыте, живой реальностью Церкви. Не только административно, но и духовно-мистически приход является частью большего единства, и в единстве с другими частями может жить полнотой Церкви [см. 14, с. 182]. Согласно современному Уставу (ст. XI, 1),

«приход является каноническим подразделением Русской Православной Церкви, находится под начальственным наблюдением своего епархиального архиерея и под руководством поставленного им священника-настоятеля» [13].

Итак, мы определились, что о приходе в рамках сферы нашего интереса можно говорить, с одной стороны, как об организации, внешне выражающей собой одну из структур Церкви (нижнюю ступень), с другой — как о социальной группе в рамках общества. В социальной психологии термин «организация» часто употребляется «в техническом смысле, то есть в смысле социальной единицы или группы людей, созданной для достижения определенных целей» [11, с. 40]. Именно в таком смысле мы считаем правомерным употреблять понятие «организация» по отношению к приходу.

Рассматривая современные модели приходов мегаполиса, условно разделим их на две категории (стоит отметить, что такое деление никак не предусмотрено Уставом РПЦ). Предположительно можно говорить об организации приходской жизни в храмах по типу моделей соборов, таких как, например, кафедральный Казанский, Николо-Богоявленский или Преображенский, отличных по характеру своего повседневного существования от небольших приходских храмов. Выделение соборного типа прихода в отдельную категорию, в отличие от общинного (или миссионерско-общинного) типа, предлагал в свое время прот. Георгий Кочетков [см. 7, с. 102–103, 119].

Устроение приходской жизни по образцу традиционных соборов предполагает наличие значительного штата клириков, достаточно жесткую и чёткую структуру внутриприходского управления и, как правило, более ощутимую дистанцию между клириками и прихожанами. Часто в таких храмах прихожане плохо знакомы друг с другом, клирики, хор и прихожане существуют в значительной степени автономно. Обычно храмы такого типа каждодневно открыты и более посещаемы людьми, заходящими в храм полюбопытствовать, поставить свечку, а на богослужениях их может и не быть. Таковых сложно считать прихожанами, но немалая часть дохода храма получается за счёт именно таких «захожан». В приходах соборного типа человек, посещающий храм несколько раз в месяц, чаще всего не чувствует себя полноправным членом прихода и активным участником его жизни. Он — «клиент в комбинате ритуального обслуживания… он не имеет прав, он не несет и ответственности», — отмечал игум. Иннокентий (Павлов) [7, с. 26]. В Церкви, конечно же, должны быть соборные приходы, функционирующие каждодневно, главное золотое качество которых — открытость для всех почти в любое время. Но, к сожалению, во многих храмах исполнение обрядов осуществляется по принципу обслуживания по оказанию определенных услуг. При проведении опросов прихожан различных храмов Санкт-Петербурга (исследование проводилось автором) 40% из числа 400 респондентов ответили, что требоисполнения в их приходе осуществляются только в случае их обязательной оплаты. По указанной проблеме неоднократно выступал в своих официальных обращениях к духовенству патриарх Алексий II (Ридигер) [см. 10].

Создавшаяся на сегодня церковно-социальная среда во многом оказывается для верующего человека формирующей. Определенные стереотипы и установки, некоторый необходимый ритуал поведения формирует сама эта среда, в которую окунается человек, приходя в церковь. Согласно психосоциальной теории развития личности Э. Эриксона, ритуализация свойственна природе человека и в той или иной степени выступает в качестве одной из потребностей личности. В своем негативном проявлении она превращается в слепую религиозность, магизм и законничество, облекаясь в форму разыгрывания ролей, в конечном итоге, не отражающих высшие потребности человеческой личности [см. 5, с. 185]. Сегодня в жизни прихода необходимо творческое живое возрождение. Всякий приход должен быть миссионерски открытым ко всем, в то же время имея свои границы и членство, живо и творчески откликаясь на нужды, а не просто приспосабливающимся к обстоятельствам современной действительности или следуя «букве закона», а иногда и неписаных правил. Справедливо замечается, что человек, который сегодня хочет послужить Богу и Церкви, стремится отправиться в монастырь или получить священный сан, что свидетельствует о том, что, несмотря на внешнюю свободу, люди не находят возможности иметь точку своего приложения в приходском служении когда они — миряне. Немало людей просто покинули храмы, не оправдав своих ожиданий и не получив утешения в своих духовных исканиях, приходя в православные храмы [см. 7, с. 39–40].

«Для многих православных людей понятие прихода и понятие общины не вполне тождественны <…> общины, известные нам на сегодняшний день в церкви, не являются тем, чем являются в ней же приходы, во многом они даже противоположны»,

— отмечает священник Георгий Кочетков [7, с. 90–91]. Взять, например, приход как собрание верующих, которые вместе молятся в храме каждое воскресенье и по большим церковным праздникам. В таком собрании не обязательно заводить друг с другом контакты, — помолился, «справил» свои духовные нужды и вернулся к повседневным делам. Из года в год, особенно в крупных храмах, можно замечать знакомые лица, но так и не вступить с ними в контакт. Разобщенность налицо. Но если приход — это нечто большее, то должна быть какая-то жизнь в контексте общения и социальных связей между членами общины, участниками молитвенных собраний. И здесь важна не только личность настоятеля, но и инициативы прихожан, и общецерковная установка на созидающую, осмысленную, целенаправленную приходскую жизнь, которая в настоящее время во многих случаях очень слаба. Одной из причин разобщенности можно назвать сильное, порой даже болезненное, социальное расслоение людей, принадлежность их к разным социальным и культурным группам в обществе, а также разрозненность сфер их интересов, которые могут быть напрямую и не связаны с деятельностью прихода.

Говоря об определенном несовершенстве современного прихода, А. Рогозянский отмечает:

«Ослабление молитвенного и покаянного настроя, отход от представления о духовно-родственной связи между мирянами и духовенством имеют следствием кризис представлений о современном приходе. Попытки разнообразить внебогослужебную деятельность не восполняют образовавшихся пробелов» [12].

Российский социолог С. Лебедев, размышляя о проблемах приходской жизни сегодня, отмечает, что даже внешне церковные, вполне религиозные православные люди

«во многих случаях начинают свою церковную жизнь не с традиционной религиозной социализации, … а сложным и “окольным” путем. Зерна религиозной православной культуры могут быть заронены в душу человека через литературу, СМИ, неформальное общение, образование и другие каналы коммуникации, причем зачастую этот момент трудно проследить» [см. 15].

Нередко бывает, что

«даже придя к осознанным православным религиозным убеждениям, человек не всегда “автоматически” воцерковляется. Но, даже воцерковившись, он может ограничивать свою церковную жизнь в основном культовой активностью: регулярно ходить в храм, исповедоваться, причащаться, читать душеполезную литературу, даже общаться с духовником, не участвуя при этом в какой-либо совместной деятельности с другими прихожанами вне богослужения» [15].

Святейший патриарх Кирилл на Епархиальном собрании г. Москвы неоднократно указывал на важность правильной организации жизни приходской общины:

«Работающие в храме должны чувствовать себя востребованными приходом и реализующими в полной мере свои способности. В их числе должны быть люди, способные стать инициаторами важных приходских дел» [2].

Патриархом подчеркивалась необходимость активного привлечения к жизни прихода воцерковленных православных семей. Доброжелательность, снисходительность и чуткое внимание по отношению к людям, приходящим в храм, должны быть проявлением миссионерской ответственности любого христианина, — говорил Патриарх [2]. По замечанию М. Шилкиной, общинная жизнь на приходе должна быть такой, чтобы каждому вновь пришедшему в приход помогали люди уже духовно выросшие в приходе, могущие помочь человеку снять напряжение, возникающее между его присутствием в мире и тягой к духовной жизни. И чем более развитой будет общинная духовная и социальная жизнь прихода, тем легче будет человеку твердо и осознанно укрепиться в Церкви и вместе с этим справляться с проблемами, подстерегающими «в мире сем» [см. 7, с. 220–221].

Социальная и миссионерская направленность того или иного прихода может развиваться в различных направлениях, при этом нельзя качественно заниматься всем сразу, а посему следует выбирать приоритетное направление внебогослужебной деятельности прихода, сообразуясь со своими возможностями, не забывая и о других аспектах развития прихода. При выборе сферы активной деятельности приходской общины нельзя не учитывать и местонахождение храма, финансовые и содержательные возможности прихожан. В развитии темы квалифицированной миссионерской открытости прихода Архиерейский Собор РПЦ 2011 г. указал

«на необходимость активизации работы по введению на приходах Русской Православной Церкви штатных оплачиваемых должностей педагога, социального работника и ответственного за работу с молодежью. Вместе с тем, учитывая неизбежные трудности в осуществлении этого решения, на первом этапе эти должности следует вводить в крупных городских приходах» [9].

При наблюдении за реальной жизнью приходов иногда отмечается некоторая «невостребованность» прихожан:

«Они не причастны к управлению приходом, лишены участия в обсуждении проблем приходской жизни и практики. Отстранены от церковной инициативы и творчества… Личные качества, умение и возможности прихожан не задействованы в приходской и епархиальной практике. Храм и причт видят в них только источник своего материального содержания» [1, с. 112].

По действующему ныне Приходскому Уставу РПЦ лишь 10 человек являются канонически значимыми для прихода (и то весьма условно), роль остальных прихожан унизительно сводится лишь к следующему:

«Каждый прихожанин имеет своей обязанностью участвовать в богослужении, регулярно исповедоваться и причащаться, соблюдать каноны и церковные предписания, совершать дела веры, стремиться к религиозно-нравственному совершенствованию и содействовать благосостоянию прихода. На обязанности прихожан лежит забота о материальном содержании причта и храма»,

— говорится в Уставе РПЦ (ст. XI, 32–33) [13].

Никаких прав — только обязанности! Почти тоже усматривается и во взаимоотношении приходских клириков с правящим архиереем. Архипастырская сакраментальная функция правящего епископа сосредоточивается на рукоположении клириков и освящении храмов, а его административно-каноническое право Предстоятеля выражается в назначении, перемещении и, если необходимо, запрещении клириков, тем самым, правящий архиерей воспринимается, скорее, как глава и начальник духовенства.

В церковном обиходе мы уже давно привыкли к негативному оттенку в слове «мирянин», т.е. мирской, находящийся «в миру». Это тот, кто способен только лишь на пассивное восприятие, ему нечего функционально делать в Церкви, кроме денежного пожертвования, поскольку у него нет служения, нет харизмы. Тем самым, рядовой верующий остается как бы вне церковного служения, что способствует тому, чтобы клирикально оттеснить простых «верных» от более активного участия в жизни прихода.

«Прихожане выступают в роли статистов, чья обязанность присутствовать на службе никак не уравновешена правом участия в принятии решений, имеющих отношение к их приходу…»,

— отмечает Н. Митрохин [8, с. 221].

По сути дела, непосредственными созидающими участниками церковно-приходской жизни должны быть не только причт и члены приходского собрания, роль большинства которых часто бывает формальной, но и постоянные прихожане, составляющие костяк прихода. Прихожанин должен иметь свою степень активного соучастия в жизни прихода — это должно быть его почетным правом и обязанностью. Разумеется, что при этом важно проводить грань между постоянными прихожанами и так называемыми «захожанами», степень соучастия которых в делах конкретного прихода до некоторого времени можно считать не правомерной. Ввиду сказанного заметим, что значительная часть рядовых сотрудников храмов и прихожан, как правило, не считает себя в праве или не чувствует возможности влиять на организационную культуру прихода. Согласно проведенным в Санкт-Петербурге исследованиям, в случаях различных нарушений церковной этики и злоупотреблений со стороны руководителей прихода порядка 70% опрошенных в разных храмах прихожан просто не будут об этом никому говорить и (или) постараются перейти в другой храм. Опрос также показывает, что немалая часть сотрудников и прихожан приходов в Санкт-Петербурге готова принимать различные обрядовые правила, не понимая их истинного смысла и их актуальности в современной церковной жизни^[3].

С юридической точки зрения, сегодня в России приходская община фиксируется в соответствующих региональных органах Министерства юстиции путем подачи списка приходского совета, состоящего как минимум из 10 человек. Однако

«соучредители общины реально только на первом этапе входят в приходской совет. В дальнейшем они могут быть заменены, умереть или перестать посещать этот храм. С точки зрения закона (как государственного, так и церковного), главное, чтобы община была зарегистрирована, а сохранит ли она прежний состав, будут ли там реально действовать органы самоуправления — не имеет значения» [8, с. 36].

В Уставе РПЦ (ст. XI, 25) значится, что «члены причта могут быть перемещаемы и увольняемы от своих мест епархиальным архиереем по личному прошению, по церковному суду или по церковной целесообразности» [13]. То есть клирики (причт) находятся в некоторой зависимости от правящего архиерея, а рядовые работники прихода находятся на независимом, в епархиальных масштабах, положении, и их «место под солнцем» фактически определяется, отталкиваясь лишь от выбранной формы взаимоотношений с настоятелем прихода.

Как видно из вышесказанного, зависимость причта от епархиального руководства достаточно жестко подчеркивается в Уставе формулировкой о возможности перемещения и увольнения со своих мест «по церковной целесообразности», что дает возможность правящему архиерею манипулировать кадрами как угодно. Священник Павел Адельгейм справедливо отмечал, что

«Устав определяет общие принципы церковной жизни. Они прорастают разными цветами. Каждый садовник по собственному вкусу организует клумбу или букет — в каждой епархии общие принципы обретают индивидуальные черты» [1, с. 6].

Это можно сказать и об организации деятельности на приходе. К примеру,

«при формальном единообразии богослужебной деятельности приходы РПЦ, даже в пределах одной епархии, могут демонстрировать потрясающее разнообразие…» [8, с. 66].

В обращении на епархиальном собрании г. Москвы в 2005 г. Патриарх Алексий II отмечал, что

«священник своекорыстный старается привязать человека к себе, сделать его зависимым, подчиненным, духовно порабощенным. Пастырский подвиг, основанный на любви, подменяется духовным манипулированием, холодным, властным управлением людьми… Духовник должен научить свое чадо быть свободным, иметь ясные представления о духовной жизни, отвечать за свой нравственный выбор» [10].

Условием полноценного развития личности является внутренняя свобода человека. Свобода есть главная христианская и общечеловеческая ценность. Поэтому, любое посягательство на неё есть посягательство на человеческое достоинство. Подавление психологической свободы человека мы можем увидеть в деятельности деструктивных религиозных организаций, цель которых состоит в том, чтобы подчинить сознание и волю своих адептов корыстным побуждениям «духовных лидеров». Однако мы можем столкнуться с примерами порабощения духовной свободы человека и в деятельности традиционных христианских религий, хотя теоретическая цель Истинной религии заключается именно в том, чтобы через общение с Богом человек мог обрести подлинную свободу. При нарушении принципа христианского учения о свободе выбора человека нарушаются и основные принципы построения церковной жизни и становится вполне реальной угроза превращения церковной общины в маргинальную организацию.

Внешнее возрождение приходов иногда инициируется сверху властными указаниями и директивами с рекомендацией отчитаться за проделанную работу. На приходском уровне — это указания настоятеля по тем или иным аспектам жизни прихода, что нередко происходит без детального учета возможных затрат, сил и возможностей подчиненных. Неразумность подобных поручений при этом может прикрываться благочестивыми понятиями «послушания», «смирения» и «благословения». Беспрекословное послушание настоятелю иногда выставляется как верх добродетели, а безответственные эксперименты с человеческими судьбами могут заканчиваться печально.

«Замена моей воли на волю епископа или духовника <…> сохраняет ценность личного подвига, однако не снимает с меня ответственности за личную судьбу, а с настоятеля за судьбу прихода. <…> Послушаться означает довериться. Поэтому послушание является подвигом. Доверие всегда связано с риском быть обманутым. Говоря о послушании, обычно предъявляют условия только послушнику, словно послушание выражает не взаимный, а односторонний акт. Первым условием послушания является верность наставника. Он должен быть достоин доверия»,

— отмечает священник Павел Адельгейм [1, с. 161]. В реальности бывает, что предлагают «послушания» (поручения), не считаясь с сердечным расположением и возможностями послушаемого, на приходе в результате создается такая обстановка, как будто все что-то должны приходу и руководству, а приходская среда может складываться так, что будет даже способствовать обострению внутриличностных конфликтов.

В данном контексте весьма важным является категория ответственности, как со стороны руководящего звена, так и со стороны всех участников приходской жизни. По сути, каждый участник приходской деятельности берет на себя определенные обязательства. При этом каждому важно реально осознавать собственные возможности и ответственную степень своего участия в том или ином деле. Игумен Евмений (Перистый) весьма четко и очень точно разделяет в нашей деятельности обязанности, о которых на нашем месте служения могут и не напоминать (к примеру, пономарь должен к началу богослужений своевременно зажечь лампады в алтаре и разжечь кадило), и поручения как задачи, дополнительно предлагаемые нам со стороны руководящих лиц (к примеру, попросить диакона помочь подмести территорию около храма, в обязанности которого это явно не входит). Не достаточно лишь исполнять обязанности, нужно уметь успешно выполнять и поручения, что бесспорно помогает в личностном, профессиональном и духовном росте. Но проблема возникает, когда поручения начинают превышать меру возможностей подчиненного, что приводит в конечном итоге к более безответственному отношению не только к поручениям, коих человек просто стремится избегать, но и к своим непосредственным обязанностям. Не стоит переносить весь груз ответственности на руководителя, весьма важным предстает наше личное отношение к предлагаемым нам поручениям — возникает выбор:

«воспринимать поручение как проблему или как задачу. Разница между этими двумя понятиями в том, что проблема требует какого-то усилия, подразумевается некий кризис. Задача имеет оттенок надежды, понимания того, что от нас зависит то, что мы должны сделать» [4, с. 40].

То есть, в первом случае мы будем действовать более спешно и халатно, и принятое нами поручение принесет «печаль на сердце» и «томление духа», а в другом — мы отдаемся порученному делу с большей степенью энтузиазма и творчества.

К сожалению, люди иногда становятся манипуляционным материалом в руках «безобразных» руководителей. Но на практике не должно быть подмены действительного иерархического соборного единства Церкви

«дисциплиной, основанной на приказах, самовластии и порабощении. <…> Церковная дисциплина должна иметь своей границей совесть клирика…» [4, с. 173].

Как отмечается в исследованиях организационной лояльности,

«применение жестких организационных мер к сотрудникам не будет способствовать росту корпоративной культуры и добровольной активности работников в интересах организации» [3, с. 35].

К сожалению, и сами прихожане часто подают повод для манипулирования ими, порой находясь под влиянием искаженной духовности, — ориентированы утилитарно, с религиозно-магическим восприятием священника, от которого якобы исходит «непогрешимость» и «абсолютное» духовное знание. Может наблюдаться стремление, избегая ответственности найти свое упование «в благословляющей деснице священника».

Созидая приходскую общину, следует избегать опасности сделать из прихода организацию, в которой найдет отражение формальная реализация заданных Уставом и священноначалием схем устроения приходской жизни (с определенными штатными единицами, директивами, расписанием и т.п.). Пытаясь уйти от формальностей, важно не превратить приход в некую душевную ячейку общества, типа клуба общения по интересам, для лиц, интересующихся православной культурой, оказывая им психологическую поддержку. Здоровая общинноприходская жизнь имеет две составляющие — два «слагаемых успеха» жизни прихода [см. 7, c. 238], которые должны иметь гармоничное сбалансированное развитие, из которых складывается приход как община, являющаяся твердой скрепой кафолической Церкви.

Социально-прагматическая составляющая, включающая в себя социально-экономическое состояние общины, совместный труд, дела милосердия, взаимопомощь, психологические факторы и т.п. (внешняя часть айсберга, который представляет община). В этом аспекте имеет место социальная, просветительская, внешняя миссионерская деятельность. Здесь же должна проявлять себя приходская соборность (не подменяемая демократией) с реальным членством в приходе и должной ответственностью за свой приход.

Духовно-литургическая жизнь общины, которая является в некотором смысле сокровенной и постигается в личном опыте духовномолитвенного соучастия в жизни приходской общины. В этом аспекте можно рассматривать понимание богослужения, частоту проведения служб, богослужебное пение, убранство храма, открытость богослужения и степень активного соучастия в нем прихожан (к примеру, общее пение с народом), практику исповеди, причастия и совершения треб, проведение агап, личные молитвенные правила и аскезу.

Журнал «Начало» №34, 2017 г.

^[1] Антиминс — прямоугольный плат, освященный и подписанный епископом, который полагается в алтаре на престол, и на котором совершается Литургия, в него вшита частица мощей какого-либо святого угодника.

^[2] Евхаристическая община есть совокупность лиц, совершающих служение Литургии в храме, в числе которых подразумеваются служители алтаря, певчие, и все прихожане, участвующие в богослужебной жизни храма.

^[3] Опрос был проведен в приходах СПб священником Алексеем Козолетовым в 2006–2007 гг. к выпускной квалификационной работе по теме «Способы формирования убеждений в религиозных объединениях» в Санкт-Петербургской Академии Постдипломного Педагогического Образования (работа не опубликована).

Литература:

1. Адельгейм П., свящ. Догмат о Церкви в канонах и практике. 2-е изд., доп. Псков: Б.и., 2003.
2. Доклад Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Кирилла на Епархиальном собрании г. Москвы 22 декабря 2010 г. [Электроннный ресурс] // URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/1346828.html (дата обращения: 12.01.2015).
3. Доминяк В. Организационная лояльность: основные подходы // Менеджер по персоналу. 2006. №4. С. 34–40.
4. Евмений (Перистый), игум. Духовность как ответственность. 2-е изд., доп. Иваново: Свет Православия, 2005.
5. Еротич В. Психологическое и религиозное бытие человека. 2-е изд. М.: Библейско-богословский ин-т св. ап. Андрея, 2008.
6. Легойда В. Заявление об уходе, или чем отличается Церковь от корпорации // Фома. 2010. Май. С. 4–5.
7. Материалы международной богословской конференции «Приход в Православной Церкви». (Москва, октябрь 1994г.). М.: Свято-Филаретовская московская высшая православно-христианская школа, 2000.
8. Митрохин Н.А. Русская Православная Церковь: современное состояние и актуальные проблемы. М.: Новое литературное обозрение, 2006.
9. Определение Освященного Архиерейского Собора Русской Православной Церкви «О вопросах внутренней жизни и внешней деятельности Русской Православной Церкви» (документ принят 4 февраля 2011 г. Архиерейским Собором РПЦ). [Электронный ресурс] // URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/1402551.html (дата обращения: 12.01.2015).
10. Полный текст выступления Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия IIна ежегодном заседании Епархиального собрания г. Москвы 21 декабря 2005г. [Электроннный ресурс] // URL: http://www.sedmitza.ru/news/447948.html (дата обращения: 18.10.2015).
11. Робер М.-А., Тильман Ф. Психология индивида и группы: Пер. с фр. Е. Машковой и Е. Соколова / Предисл. А. Толстых. М.: Прогресс, 1988.
12. Рогозянский А. Церковная жизнь в перспективе перемен: Статья [Электронный ресурс] // URL: http://www.ruskline.ru/monitoring_smi/2010/02/13/cerkovnaya_zhizn_v_perspektive_peremen/ (дата обращения: 13.02.2015).
13. Устав Русской Православной Церкви 2000 г. [Электроннный ресурс] // URL: http://www.patriarchia.ru/db/text/419782 (дата обращения: 12.01.2015).
14. Фельми К.Х. Введение в современное православное богословие. М.: Отдел религиозного образования и катехизации, 1999.
15. Что такое приходская жизнь? [Электронный ресурс] // Молодёжный интернет-журнал МГУ «Татьянин день» URL: http://www.taday.ru/text/1412131.html (дата обращения: 12.01.2015).

Priest Konstantin Shcherbak

A Parish as a Social Group

The article gives an overview of a parish in the Russian Orthodox Church as a social group and a structural organizational unit of the Church.

Keywords: parish, parishioner, church, group, community, social, organization

Ключевые слова: остракизм, изгнание, общество, «высший свет», общественное осуждение, Лев Толстой, Анна Каренина

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

Фразы, подобные этим горестным словам, заполняют письма и стихотворные сочинения римского поэта, жившего в конце I века до Рождества Христова, которого постигла тяжкая участь — он был выслан из Рима на периферию Римской империи, где и окончил свои дни, ни на миг не переставая скорбеть о своей участи. А ведь его могло настигнуть и совсем непереносимое несчастье — быть подвергнутому остракизму и этим лишиться гражданских и политических прав, конфискации имущества, что в то время было равносильно приговору к смерти.

Когда произносишь слово «остракизм», в сознании возникает реальность давно ушедшего времени и особого уклада жизни общества. Остракизм существовал в древнем античном мире как кодифицированный (в процедуре подачи «остраконов») механизм очищения общества от определённых его членов, по тем или иным основаниям обвинённых в подрыве устоев этого общества.

В своём первозданном виде могущество практики остракизма восходит к исконному разделению мира на «своих» и «чужих», «космос» и «хаос», на единственно пригодную для жизни ойкумену и безбрежную и ничего не гарантировавшую бездну.

В жернова остракизма попадали самыми различными путями. Но базовый принцип осуществления этого регулятива был одним и тем же: признававшее за собой право большинство, опасаясь за сложившийся порядок вещей, полагало, что ему, большинству, будет лучше, если не вписывающийся в общий контекст будет исторгнут из целого. Наказываемый подобным образом жизни не лишался, то есть его не убивали. Его приговаривали к лишению гражданства — жизни как гражданина полиса, что в контексте античного общества приравнивалось к отъятию жизни как таковой. Ведь остракизм применялся только к гражданам, полноправным свободным людям, сущность которых посему опосредовалась статусом гражданства. Быть гражданином в пределе означало возможность иметь всё — почёт, власть, богатство. Стать же исторгнутым — значит лишиться не просто привычного или чаемого, но разорвать связь с миром, в котором происходит самоидентификация античного человека. Для исторгнутого происходит страшное и непоправимое — человек оказывается в ситуации разомкнувшегося самоудостоверения, которое в любом сообществе, и в античном в том числе, поддерживается и воспроизводится только в общении, дружеском взаимообмене сущностями.

Со времени Античности механизм остракизма претерпел бесчисленные модификации, сохранив, однако, свою направленность и, надо признать, устрашающую действенность. Сама идея исторжения неугодного оказалась живучей, а, пожалуй, под разными видами, и неустранимой. Менялись субъекты, санкционировавшие остракизм, причины и источники не принятия того или иного поведения неугодных граждан ли, подданных или просто членов общества. Ведь тема остракизма исходно (хотя это слово малоупотребимо уже много веков) существовала как сопутствующая реальности суда и права, но с ними очень давно разошедшаяся. Подвергавшиеся остракизму, с точки зрения осуждавших (народа, общины, церковных властей, общественности, света), совершали проступки, подведомственные не судебному разбирательству с его процедурами прения сторон и тому подобное, а считавшиеся нарушающими не кодифицированные нормы и правила.

Конечно, когда основным регулятором выступала Церковь и церковный суд, нормативный императив, принуждение к норме диктовались христианскими заповедями, как их определяло церковноначалие и различными в разных сообществах судебниками, на которые ориентировалась жизнь сообществ.

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

Радикального изменения система осуждения поведения, не вписывающегося в устоявшиеся представления о нормах и приличиях, к XIX веку с формальной точки зрения не претерпела. Другое дело, что практика применения этих мер всё далее отходила от предписанного каноническим (или нравственным) богословием, а гражданскими законами регламентировалась только в случае выявления пострадавшей стороны. Но дух остракизма, пусть в почти неузнаваемом в сравнении с античным временем виде, жизнь общества не покидал никогда. И его принудительная сила могла ощущаться как непреодолимая личная катастрофа.

Исторически остракизм менял свои формы канализации нежелания сообщества иметь внутри себя того или иного индивида. С разрастанием и усложнением ткани социальных связей и социальных возможностей и острие остракизма переместилось в направлении выдавливания «неугодного» не вообще за пределы «ойкумены», а из «своего» слоя. Появилось немало путей уклонения от принудительной требовательности и гнёта остракизма и у самого «неугодного». У нарушавшего писаные и неписаные предписания того круга и сообщества, в котором он жил, была возможность, при желании, например, выйти из этого круга, перейти в другой социальный слой, уехать жить заграницу, надолго отправиться в путешествие, уйти в затвор и т.п. Но и такое «переформатирование» своего жизненного пути позволяло скорее смягчить действенность остракизма. Полностью же проигнорировать его человеку почти никогда не удавалось. В «стародавние» времена, если попавший в жернова остракизма не лишался жизни, то, оставаясь жить в прежнем сообществе, он фактически выталкивался за пределы того, что было единственно приемлемым для того, чтобы жить. «Ссылка» на периферию жизни дополнялась прекращением привычных контактов, травлей, ущемлением в правах, нападками, насмешками, унижением. Дело, в конце концов, могло дойти и до «случайного» физического насилия и даже убийства того, кто «выпал» из круга и стал восприниматься чужаком. Подчеркну ещё раз — сейчас речь идёт об отношениях и реальности, сосуществовавших параллельно правовым отношениям, когда те и другие могли сближаться до неразличимости или, наоборот, пребывать в противоположных концах смыслового пространства.

В самом главном суть остракизма сохранилась и до нынешнего времени. Что, к примеру, общего между уличенными приговором сообщества XVI века в ведовстве и попавшими в опалу учёным, политиком, разорённым «кулаком» из XX века? Единит их с виду один и тот же страх: жизнь в присутствии исторгаемых может быть разрушена, если не принять мер по их удалению. Но если «ведьма» из XVI века признавалась таковой тотально, то есть и судом церковным, и светским и всеми членами сообщества, то учёный XX века получает возможность апеллировать к иным социальным силам кроме той, которая объявила его «изгоем». Чем сложнее структура общества, тем меньше тотальность остракизма. Советская Россия, отягощенная кровожадностью практиковавшегося при ней остракизма, знает несколько утешительных примеров нивелировки его тотальности. Сосланный по суду в ссылку академик А.Д. Сахаров не был исторгнут из научного сообщества академиков, твёрдо отказавшегося исключить своего коллегу из членов Академии наук СССР. Двумя-тремя десятилетиями ранее описываемого времени изгнание вольнодумца было гарантированным и повсеместным.

Вообще XX век в России изобилует примерами и живучести и распространённости остракизма. Ещё вчера хозяйствовавший во всей Руси великой Никита Хрущёв в один день, 14 октября 1964 года не просто отстраняется от всемогущей должности, но и с 15 октября исчезает из всякого информационного пространства. Вся Советская Россия получает установку забыть ещё вчера славимого лидера и приступить к почитанию нового вождя. Он как бы умер для всей страны и мира, лишённый возможности даже в открытую писать мемуары о своей неровной, но всё же и с достойными поступками жизни. Нетрудно представить, какой огромный пласт вчерашней клиентелы в страхе бежал от вчерашнего «наше всё», стараясь стереть в своей и чужой памяти когда-то существовавшие отношения.

XX век политической истории России буквально исполосован ранами рвавшихся связей, когда кого-либо объявляли неблагонадёжным, и этот отторгнутый, если ему посчастливилось избежать более кровожадного преследования, оказывался подобным жертве древнего остракизма. Его ссылали, от него отворачивались друзья, коллеги и даже родные. Разрыв отношений с родными — самое непоправимое и трагичное последствие остракизма. Воспоминания современников времени большевистского террора знают ужасные истории отречения детей от своих отцов, перемены фамилий с отцовской на среднестатистическую. Их оболваненные внуки узнавали правду слишком поздно, когда исправить что-либо было невозможно. А может быть, не хотели впускать в себя желание разобраться в происшедшем. Истоки этого подвида остракизма лежат только в политической и идеологической плоскости, и в самых общих чертах он может быть описан как средство борьбы самозваной власти за её удержание исключительно внесоциальными методами. Ибо изгоняются из общества и подвергаются травле не неугодные обществу, а неугодные политическому режиму. Это остракизм, низведённый до сведения счётов с потенциальными оппонентами, и носит он превентивный, а не воспоследующий характер. Опирается и подкрепляется он псевдоморальными и псевдоправовыми установлениями, трактуемыми всегда только в пользу голой силы.

Увы, опыт нашей истории XX века показал, что большевистской власти удалось привить своим подвластным вкус к остракизму, когда от назначенных врагов власти (не общества!) отворачивались или бежали как от чумы, признавая за политическим режимом всю полноту и справедливость исторгать своих противников. Никакими моральными, тем более религиозными нормами право подвергнуть остракизму не определялось. Если в остракизме и обнаруживались следы моральных предписаний, то зиждились они на основаниях, порождённых идеологией и нутряным страхом потерять власть.

А в завершение исторического введения по поводу живучести остракизма — о всколыхнувшем общественность в самом начале XX века невозможном событии. 20–22 февраля (ст. стиля) Святейший Правительствующий Синод издал «определение» (суждение) о том, что граф Лев Николаевич Толстой не является более членом Православной Церкви. Известие это на какое-то время раскололо русское общество на тех, кто не мог никоим образом принять действительно страннейшего богословствования графа, и тех, для кого всё творчество великого русского писателя было подтверждением, что Господь Бог посетил душу Толстого. Русские религиозные мыслители — В.В. Розанов, Д.С. Мережковский — встали на защиту права писателя верить так, как ему представляется единственно возможным. Некоторые церковные иерархи, не ставшие молиться о том, чтобы Небо забрало своего «хулителя», искали с исторгнутым из лона Церкви графом встречи. Приговор, вынесенный церковноначалием, лишь взвихрил дискуссию в обществе, которое в образованной своей части не изменило почтительного отношения к писателю. Лев Николаевич остался верен своему видению Бога, в существовании которого он никогда не сомневался, но в которого отказывался верить тем порядком, который заповедовала Церковь. (Вопросом для общества осталось только то, на чью сторону встал Бог?) Однако факт остракизма налицо, попытка изгнать разрушающего представление о мире состоялась. Но на дворе уже стоял новый век, царили умягчившиеся нравы, и по событийному существу ничего в жизни писателя не изменилось.

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

Удивительно, но за двадцать с небольшим лет до того, что довелось испытать в своей жизни Л.Н. Толстому, на другом материале и совсем про другие обстоятельства было рассказано им в романе «Анна Каренина». Конечно же, в первую очередь это роман о любви. Несчастной, как в семье Стивы и Долли Облонских, верной и надёжной, как между Константином Левиным и Кити Щербацкой, лёгкой и ни к чему не обязывающей, как у Бетси Тверской и её поклонников. Но главное — о полной испытаний и горечи любви молодой, красивой, полной жизни и настоящего чувства Анны Карениной к ответно любящему её человеку.

Однако кроме истории любви этот роман классической литературы рассказал и о том, как трагически обрывается она под ударами неустранимого в светском обществе механизма. И о том, как главная героиня не находит сил и выхода из ситуации, в которую загнана преследующим её любовь остракизмом, наложенным на неё высшим светом. А жизнь вне его для Анны невозможна. Конечно, роман Л.Н. Толстого не посвящён теме остракизма в петербургском и московском высшем свете. Но чёрной меткой на разворачивающейся трагедии любви лежит ей приговор за то, что она противозаконная, а значит, отвергаемая Церковью и не поощряемая обществом, какие бы либертинские нравы в нём ни царили. Но менее всего великого писателя можно дерзнуть заподозрить в обличении любви замужней Анны к Алексею Вронскому. Да, известны комментарии самого автора к первоначальному замыслу рассказать историю молодой, состоящей в законном браке с приличным уважаемым человеком дамы, которая, не совладав с охватившей её страстью к блестящему офицеру, сломала жизнь своего мужа, сына и, запутавшись в своих грехах, покончила жизнь самоубийством. Возможно, роман замышлялся как обличительный и нравоучительный, ибо позиция писателя относительно долга, места жены и всякое такое общеизвестны. Но Толстой не был бы великим писателем, если бы осуществил свой замысел в духе Ги де Мопассана. По мере чтения романа видно, как возникало чувство сопереживания и принятия, даже любви автора к своей героине.

Чего же не могло простить Анне, ставшей Карениной по усердию воспитывавшей её тетки, светское общество? Измены мужу, сделанной открыто? Далеко не только. Светское общество, которое отвергло Анну, состояло, по автору, из трёх кругов. Первый круг — служебный, «мужнин»: включавший его сослуживцев и подчинённых. Толстой именует его «кругом правительственных мужских интересов» [1, с. 151]. Второй — тот, через который супруг Анны, Алексей Александрович Каренин, сделал карьеру. Составляли его «старые, некрасивые, добродетельные и набожные женщины» и «умные, учёные, честолюбивые мужчины». Почитатели этого круга даже называли его «совестью петербургского общества». К этому, влиятельнейшему обществу относилась покровительница и почитательница Каренина, можно было бы добавить, влюблённая в него, да не было у неё органона, способного отдаться чувству любви, графиня Лидия Ивановна. Добродетельная блюстительница нравов, положившая немало сил на то, чтобы загнать Анну в угол и сделать семейную драму Карениных абсолютно неразрешимой. Был ещё третий круг, «собственно свет»: рауты, балы, обеды, приёмы, сватовство, помолвки. То есть тот круг, внутри которого осуществлялась и поддерживалась тесным общением жизнь и дух высшего общества России. При некотором допущении этот круг можно было бы назвать «неформальным», поскольку внутри него отношения впрямую не подчинялись «табели о рангах». Хотя, конечно же, как и в любой круг (т.е. очерченное пространство) в него попадали люди, проходившие строгий ценз.

Толстой выводит своих героев, принадлежавших если не прямо придворном кругу, то очень близко к нему примыкавших. Это означает одно — и первый, и второй, и третий круги светского общества составляли представители аристократических семей, для которых принадлежность к одному из кругов вовсе не означала невхожесть в другие. Надо сказать, что сам Лев Николаевич никогда ни к одному из изображаемых им в романе светских кругов не принадлежал. И его нелюбовь к высшему свету дала себя знать, в частности, при описании «третьего круга». Его он не пощадил, представив как

«свет, державшийся одной рукой за двор, чтобы не опуститься до полусвета, который члены этого круга презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же» [1, с. 152].

(Вздыхать об отвергнутой любви юной девы — не come il faute, волочиться за замужней дамой — придать себе блеску). Возлюбленного Анны, Алексея Кирилловича Вронского, Толстой тоже отметил принадлежностью к этому кругу. Приступая к изображению своего героя, Толстой заметит, что в число правил, которыми руководствовался Вронский, входили обыкновения завсегдатаев «третьего круга».

«Правила эти несомненно определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, что лгать не надо мужчинам, но можно женщинам, что обманывать нельзя никого, но мужа можно, что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и т.д.» [1, с. 358].

По Л.Н. Толстому, между этими тремя кругами существовала субординация и разделение сфер жизни. И, тем не менее, на страницах романа члены первого и других кругов знакомы, пересекаются и вступают в различные отношения. Так, волнующая и очень тяжёлая сцена неудержимого влечения друг к другу Анны и Вронского происходит на глазах у Алексея Александровича Каренина, посещавшего тот же «третий» круг, хотя себя он ощущал принадлежащим первому и второму [1, с. 167–168].

Много слов написано о свете как сообществе лицемерном, двуличном, холодном, неприступном. Но составлявшие этот свет люди не мыслили себе жизни вне его. Свет как продолжение придворного общества длил и распространял жизнь царского двора на более широкие слои дворян, которые не имели никакого доступа ко двору и связей с ним. Свет был законодателем и судиёй дворянского мира, и принадлежность к нему была желанна и органична. Правила и регламент участия в жизни света, разумеется, не были кодифицированы. Но все их знали и стремились не нарушать. Зачастую, эти правила были взаимоисключающими, но общего равновесия они не нарушали.

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

В толстовском варианте законодательным по отношению ко всему светскому обществу был второй круг. Ибо через приближение к нему делались карьеры, расставлялись служебные ранги, сокращались или удлинялись пути к влиятельным особам. Третий круг мог как угодно фрондировать в отношении ко второму, но выйти из-под его неписанного диктата никогда и не помышлял. А состоял в романе «Анна Каренина» второй круг из персонажей, воплощённых в образе графини Лидии Ивановны, ещё совсем не старой дамы, некрасивой наружности, замужней, но разъехавшейся не по своей воле со своим «распутнейшим весельчаком» мужем через две недели после брака. Автор с удовольствием вспоминает все её платонические влюблённости после того, как от неё сбежал супруг, замечая при этом, что подобного рода слабости «не мешали ей в ведении самых распространённых и сложных придворных и светских отношений» [2, с. 95]. Ко времени разворачивающейся истории любви Анны и Вронского графиня была полна дружеской привязанности к графу Каренину. Она принимала в нём всё, включая хрестоматийные оттопыренные уши. Читателю вслед автору позволяется заподозрить, что Алексей Александрович даже был её человеческим и мужским идеалом. И можно предположить, насколько разноречивыми были охватившие её мысли и чувства, когда ей стало известно, что её друг, у которого такая «высокая непонятая душа», оказался брошенным.

Вообще, по Толстому, на разные слои общества весть о драме в семье Карениных произвела различное впечатление.

«Большинство молодых людей завидовали Вронскому в том, что было самое тяжёлое в его любви — в высоком положении Каренина и поэтому в выставленности этой связи для света» [2, с. 206].

Большинство женщин радовались разрушению образа Анны (его называли «справедливым»), ждали разворота общественного мнения и заранее готовили комки грязи. Высокопоставленные и пожилые люди были недовольны надвигающимся скандалом. Матушка Вронского пережила две фазы своего отношения к увлечению сына. Вначале она за него порадовалась — как же, такая связь только прибавляет лоску. Позже раздражилась, узнав, что речь идёт не о скоропреходящей интрижке, и к тому же ради Анны сын отказался от лестных карьерных предложений. И, наконец, бывший у Вронского старший брат осудил его за то, что это была любовь, не нравящаяся тем, кому надо бы нравиться. Адюльтером в XIX веке шокировать можно было только кристально чистые души. И в обществе равнодушно воспринимались истории, когда участники незаконных связей так или иначе камуфлировали свои отношения. Получается, что только несоблюдение правила «скрывайся и таи» более всего вызвало во всех кругах готовность сказать «фас».

«Первая ласточка» остракизма появилась в жизни Анны, когда «друг семьи» и почитательница графа Каренина, та самая беспрерывно в кого-либо влюблявшаяся графиня Лидия Ивановна отказалась, против многолетнего обыкновения, занять в Петергофе соседнюю с Карениными дачу. Очень скоро последовали и другие жесткие знаки. В пятой части романа разворачивается сцена, концентрированно вобравшая в себя те неприятные и даже тяжкие для Анны последствия её измены мужу и нескрываемых отношений с Вронским. Вопреки мягкому предостережению Вронского Анна решилась испытать судьбу и приехала в театр, где собирались представители всех кругов света. И случился скандал, формат которого явственно обозначил решение высшего света подвергнуть Анну остракизму. Перед ней закрылись двери в то общество, в котором она так блистала и которое принимало её как супругу уважаемого человека. И причина этого заключалась не в добродетелях обманутого Каренина, не в испорченности увлекшейся Анны и не в наглости Вронского, посягнувшего разрушить приличную семью. Точнее всего в романе происходящее схватила княгиня Мягкая, нарочито прямодушная, открытая, не боящаяся высказаться нелицеприятно в адрес любого, такой оценки заслужившего. В разговоре с братом Анны Карениной она не обинуясь скажет, что Анна

«сделала то, что все… делают, но скрывают; а она не хотела обманывать, и сделала прекрасно. И ещё лучше сделала, потому что бросила этого полоумного вашего зятя. … Все говорят, что он умен, умен, одна я говорила, что он глуп» [2, с. 345].

Остракизму подвергается любовь, которая не захотела рядиться в одежды заурядной интрижки. Ведь никому не было дела до того, что на пути к разводу и официальному закреплению брака с Вронским перед Анной стояла непреодолимая преграда, которую она была не в силах преодолеть. Ещё до окончательного разговора с Карениным она знала, что муж потребует от неё жертвы, которая для неё равнозначна собственной жизни — оставить её горячо любимого сына в доме мужа. На сыне Серёже сосредоточилось всё чувство любви, которого не было у Анны в браке с Карениным. И оно никуда не ушло даже тогда, когда в жизни Анны появился Вронский. Именно со страхом потерять сына была связана та неясность и нерешительность позиции Анны в отношении легализации её связи с Вронским. Объяснить всё это обществу и свету не представлялось никакой возможности. И свет осудил её и подверг изгнанию сообразно своим представлениям о приличиях.

Жесткие и неотменимые предписания света очень скоро проникли и в отношения Анны с Алексеем Вронским, ибо остракизму была подвергнута одна только Анна. Для Вронского все двери оставались открытыми, и далеко не всегда он отказывался от своего преимущества. Здесь самое время посмотреть на портрет Вронского, поскольку ради его любви Анна взяла на себя груз общественного порицания и даже изгнания. Как и главная героиня, Вронский на протяжении романа выписывается с использованием разных красок и оттенков, и читатель понимает, что автор сам определяется со своим отношением к герою.

В начале романа Вронский предстаёт таким статным, молодцеватым, назначившим себе высокую цену обаятельным любимцем судьбы, которому дано «и кудри дев ласкать, и гривы своих коней» с одинаковым изяществом и успехом. Знатен, богат, хорош собой, добродушен, любящий военную службу и принимаемый в высшем свете. Его напористое ухаживание за Анной несколько ходульно и не вызывает большой симпатии. И она ему вначале отвечает чувством польщённой молодой красавицы, которая не пережила такой встречи с будущим супругом Карениным. Но довольно скоро сам Вронский оказывается во власти доселе неизведанного им чувства, которое перерастает в настоящую любовь. Настоящую — потому что он готов жить жизнью, общей для них обоих. Он решительно предлагает Анне сердце и руку в надежде теперь всегда быть вместе, одной семьёй с теперешними и будущими детьми. Он готов разделить участь Анны, приговорённой обществом к изгнанию, отказывается от так привлекающей его военной карьеры и соглашается на жизнь предводителя дворянского собрания, устроителя больниц и школ в своём имении и т.д. Толстой наделяет Вронского и чувством прекрасного: он недурной живописец, в Италии, куда они бежали от не принявшего Анну общества, Вронский много рисовал и имел даже некоторый успех. Оказавшись «в ссылке» в собственном имении — стал заниматься его устройством и реформированием. И Анна искренне разделяла его новые хлопоты и даже обнаружила в себе дарования, помогавшие Вронскому воплощать свои затеи. И всё-таки катастрофу предотвратить героям не удастся. В их отношения врывались ледяные потоки обстоятельств, с которыми им было не совладать. Загнанная в тупик хладнокровными расчётливыми отказами бывшего мужа разойтись официально, лишённая возможности хотя бы встреч с сыном, не принимаемая никаким обществом, снедаемая нарастающей ревностью, поскольку Вронскому с необходимостью приходилось пребывать вне дома, Анна попадала в западню тому, что можно обозначить как «самоостракизм». Вслед Овидию, она могла сказать себе:

«Все притворились друзья, что даже со мной не знакомы. Только два или три друга остались при мне» [3, с. 109].

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

И те были скорее друзьями Вронского, чем её. Анна запутывается и тонет в ревности, в неуверенности, подозрительности. Нельзя забывать, что её нервная развинченность прорывается на безысходном фоне отказа Каренина дать развод. Именно с этого пункта начинается овладение ею неуравновешенностью. Она — в путах — воспринимает своё положение по отношению к Вронскому, свободному, ненадёжным, неустойчивым, уязвимым, проигрышным, наконец. Анна сама себе произносит приговор: «Одинокая жизнь!» и ещё ужасный — «Ад!» [2, с. 383]. Такой тяжести одиночества, такого чувства ужаса как разорвавшейся связи с Богом, который не откликается, — этого никак не мог впустить в себя Вронский. Такая глубина переживания оставалась ему не доступной.

Здесь надо сделать небольшое отступление. В романе Толстого просматривается несколько линий героев, судьбы которых переплетаются и сравниваются. Считается признанным, что образу Константина Левина Толстой придал свои собственные черты. И именно этот герой романа выразит и авторскую позицию, когда после неожиданной встречи с Анной скажет её брату, Стиве Облонскому:

«Необыкновенная женщина! … Ужасно жалко её» [2, с. 311].

До этого же, беседуя с ней, Левин отметит кучу её достоинств и тогда же почувствует и напугается, что Вронский не вполне понимает Анну, замученную тем положением вещей, которое преследовало её с уходом от Каренина.

У остракизма есть несколько личин. Кроме остракизма как социального механизма, действующего извне, есть его антипод, который я условно обозначила как самоостракизм, или аутоостракизм. Это когда человек, отвергающий всё, что императивно предъявляет ему общество, сам принимает решение отвергнуть это общество. Примеры разбросаны по истории очень широко и отстоят друг от друга на столетия, и тем не менее. Уходившие в начале IV века в пустыню первые христиане, сами подвергавшиеся остракизму со стороны светских властей и проримского сообщества, делали встречное движение, отменявшее всю негативную подоплёку и последствия их притеснения. Они добровольно выходили из ставшего им чужим сообщества, обретая смысл жизни в другом мире. Через пятнадцать столетий XIX век обнаружил в своём лоне не менее убедительный слой людей, не находивших себе места в привычном обществе, которых грибоедовским стихом можно обозначить как тех, кто «служить бы рад, прислуживаться тошно». Эта цитата о тех, кто не находя себя здесь и теперь, отвергнутый временем, сам его отвергал — о «лишнем человеке». У «лишнего человека» есть его не прямой, но всё же предшественник. Романтически настроенный европеец первый начал путь в направлении рождения «лишнего человека». Для него тоже реальный мир не был совершенным и желанным. Но романтик не был выкинутым из жизни, так как все его помыслы и порывы находили своё разрешение в мире мечты, грёзы. Удел же «лишнего человека» был более горек. Он не мог и не хотел жить в параллельном мире, реальный же не проявлял к нему никакого интереса. «Я» что-то представляющего из себя «лишнего человека» не позволяло ему идти на компромиссы. Тема остракизма в отношении «лишних людей» тоже звучит как тема невписываемости в сложившийся канон социальных связей и неизбежно следующих за этим общественных санкций. Конечно, Анна Каренина не была из числа «лишних людей». И всё же черты «лишнего человека» ей присущи. Проще простого было бы сказать, что Анне не нашлось равного ей суженого, и Вронский был недостоин её любви. Что её красота, желание любить и быть любимой, одаренность, как оказалось впоследствии, ко многим видам деятельности, не были оценены. Что в постигшем её страшном ударе — изгнании из общества — не оказалось достойного и храброго защитника. Но это будет верным только наполовину. Потому как путь, по которому пошли Анна и Вронский, не мог быть пройден без потерь такими людьми, какими они были, и при тех обстоятельствах, которые им достались. Отстаивающая своё право на достоинство воля её бывшего мужа, не пожелавшего понять и простить, в сущности, никогда не любившую его женщину, помноженная на суровую действенность общественного осуждения, предначертали ту трагедию, которую прожила Анна Каренина. Взглянем ещё раз на тот её путь, началом которого была ярко вспыхнувшая любовь, концом же — её гибель. А между началом и концом этой трагедии — и в античном, и в новоевропейском её понимании — развернулась история остракизма. Вначале — внешнего, демонстрируемого окружением Анны, ближе к развязке — внутреннего. Даже то перенапряжённое болезненными страданиями Анны отношение к ней Вронского, воспринимаемое ею как конец его любви, тоже означало власть самоостракизма Анны. Она сотворила себе непереносимый для неё образ разрыва их отношений и подчинилась этому фантому. Ею овладела воля к небытию, которой она дала воплотиться.

В «Эпилоге» мы встречаемся последний раз с Вронским, который, сражённый неподдельным горем, уезжает на балканскую войну. И что-то говорит нам о том, что он будет искать там гибели и найдёт её. Ибо смерти Анны пережить у него не хватит сил. Так гибелью Вронского завершит своё мрачное дело остракизм, объявленный Анне, ставший её самоостракизмом и нависший в этом своём качестве и над Вронским.

Журнал «Начало» №34, 2017 г.

^[1] Публий Овидий Назон. Письма с Понта. Письмо Котте Максиму.

Литература:

1. Толстой Л.Н. Анна Каренина // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 20-ти томах. Т. 8. М., 1963.
2. Толстой Л.Н. Анна Каренина // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 20-ти томах. Т. 9. М., 1963.
3. Овидий. Письма с Понта. Книга II. Котте Максиму, 29–31 // Скорбные элегии. Письма с Понта. М.: «Наука», 1979.

N.M. Sapronova

«All became friends, even with me not familiar…»

In its original form the power of the practice of ostracism goes back to the age-old division of the world into «us» and «them», «cosmos» and «chaos». Since Antiquity, the mechanism of stigma has undergone countless modifications, retaining, however, its direction and awesome effectiveness. The idea of the Histalkut objectionable was enduring, and, perhaps, under different types, and fatal. In Russian literature there is a great novel which tells a love story, tragically breaking under the blows of unavoidable in a secular society the mechanism of stigmatizatio. The main character, Anna Karenina, does not find strength and exit from the ostracism which purs her love. But she is not able to live outside the secular society.

Keywords: ostracism, stigma, exile, society, high society, public condemnation, Leo Tolstoy, Anna Karenina