Благословляю вас, леса,
Долины, нивы, горы, воды,
Благословляю я свободу
И голубые небеса!
И посох мой благословляю
И эту бедную суму,
И степь от краю и до краю,
И солнца свет, и ночи тьму,
И одинокую тропинку,
По коей я иду,
И в поле каждую былинку,
И в небе каждую звезду!
О, если б мог всю жизнь смешать я,
Всю душу вместе с вами слить,
О, если б мог в свои объятья
Я вас, враги, друзья и братья,
И всю природу заключить!

А. К. Толстой

Первые главы книги Бытия раскрывают нам тайну появления нашего мира. В процессе созидания Сам Господь видел, что творение прекрасно, и потому повторялись божественные слова: «И увидел Бог, что это хорошо». И настолько чудесен и гармоничен был созданный мир, что даже и после грехопадения восхищение перед его красотой не покидало человека на протяжении всего его жизненного пути. В Священном Писании можно найти отголоски этого восхищения и благодарности Богу за Его создания, но достаточно привести один только 103-й псалом, этот мощный гимн Творцу и всему Его творению. (Здесь приведена нумерация по Синодальному переводу.) Это восхищение перед природой было свойственно всей языческой цивилизации… И обещание Бога, что по Его воле мир никогда не будет уничтожен, мы находим в событиях, произошедших после окончания потопа, Быт. 8:20-22, 9:11-13.

Быт. 8:20-22.

20 И устроил Ной жертвенник Господу; и взял из всякого скота чистого и из всех птиц чистых и принес во всесожжение на жертвеннике.

21 И обонял Господь приятное благоухание, и сказал Господь [Бог] в сердце Своем: не буду больше проклинать землю за человека, потому что помышление сердца человеческого – зло от юности его; и не буду больше поражать всего живущего, как Я сделал:

22 впредь во все дни земли сеяние и жатва, холод и зной, лето и зима, день и ночь не прекратятся.

Быт. 9:11-13.

11 поставляю завет Мой с вами, что не будет более истреблена всякая плоть водами потопа, и не будет уже потопа на опустошение земли.

12 И сказал [Господь] Бог: вот знамение завета, который Я поставляю между Мною и между вами и между всякою душею живою, которая с вами, в роды навсегда:

13 Я полагаю радугу Мою в облаке, чтоб она была знамением [вечного] завета между Мною и между землею.

Однако, чем сильнее человек совершенствовал свои орудия труда и орудия войны, тем серьезнее возникала угроза уничтожения всего творения. И чтобы люди своими необдуманными действиями не погубили ни себя, ни весь мир, и чтобы часы Судного дня не пробили последние секунды нашего существования, Всевышний таинственным способом защищает все мироздание. Человек рассказывал об этой защите, в частности, во многих народных историях, передаваемых из поколения в поколение… Одним из таких преданий является древняя легенда о ламедвавниках – тридцати шести праведниках, которые своей праведностью спасают мир. Ответ на вопрос, кто такие ламедвавники и откуда возникло это название, кроется в трактовке стиха Ис. 30:18, точнее, в гематрии последних слов.

Ис. 30:18. И потому Господь медлит, чтобы помиловать вас, и потому еще удерживается, чтобы сжалиться над вами; ибо Господь есть Бог правды: блаженны все уповающие на Него!

Особое внимание было уделено заключительной фразе: «…блаженны все уповающие на Него». Окончание данной истины грамматически есть предлог «на» с местоимением «Он» в родительном падеже. На иврите данная конструкция имеет свои особенности, а именно:
— предлог с местоимением пишется слитно,
— вместо местоимения используется его краткая форма, называемая «местоименный суффикс».

Таким образом, окончание стиха «на Него», на иврите пишется так: לוֹ, читаемое как «ЛО». (В некоторых редакциях присутствует наименование «ламедвовники».) Гематрия (числовое значение) этих букв: ל (30)+ו (6)=36. Название букв на иврите звучит так: ל – ламед, ו – вав. Ламедвав, а термин, относящийся к 36 людям – ламедвавники. Эти люди – праведники, на иврите צַדִּיקִים – цаддиким. О тридцати шести праведниках очень подробно и интересно сказано в известной Еврейской энциклопедии издательства Брокгауз – Ефрон, С.-Петербург, 1908-1913 гг.: «ЛА́МЕД-ВАВ ЦАДДИКИ́М (ל»ו צַדִּיקִים, `тридцать шесть праведников`), согласно еврейской традиции – минимальное число живущих одновременно и неведомых людям праведников, которым мир в любой момент обязан своим существованием…»[1]. И далее: «Представление о ламед-вав цаддиким впервые встречается в Талмуде (Санх. 97б; Сук. 45б), как мнение вавилонского аморы Аббайе, усматривавшего намек на это в числовом значении букв (см. Гематрия) последнего слова в изречении Исайи: `… блаженны все, уповающие на Него` (30:18; `него` – на иврите לו соответствует числу 36) и подчеркивавшего, что ламед-вав цаддиким удостаиваются постоянного чувства близости к Шхине» [2].

Трактат «Санхедрин» («Синедрион») входит в четвертый раздел Талмуда – Незикин («Ущербы»), и приводимая ссылка на Санх. 97б содержит следующие слова: «Абайе сказал: В мире должно быть не менее тридцати шести праведников в каждом поколении, которые удостоены [лицезрения] лика Шхины, ибо написано: Блаженны все, кто ожидает Его … числовое значение «ло» равно тридцати шести»[3].

Число 36 оспаривалось, приводилось число 30, согласно знаменитым стихам Быт. 18:30, но не оспаривалась истина – именно сакральное число праведников своей праведностью сохраняет творение от уничтожения.

Далее в энциклопедии дается более подробная информация о личности ламедвавника: «Легенды о ламед-вав цаддиким занимали видное место в фольклоре восточноевропейского еврейства. Широко бытовавшие в народе рассказы об их деяниях рисуют скрытого праведника (на идиш – ламед-вовник) как человека, по внешнему облику и образу жизни ничем не отличающегося от еврея-простолюдина: ремесленника, водоноса, дровосека и т. д. Величие его не в учености, а в благих деяниях, в помощи обездоленным. Окружающие не подозревают о его святости, свои благодеяния он творит тайно, и лишь в момент грозящей евреям опасности проявляет скрытые в нем силы, а затем таинственно исчезает. Со смертью одного из ламед-вав цаддиким роль скрытого праведника переходит к другому достойному лицу»[4].

Выбор нового ламедвавника при уходе из мира одного из тридцати шести праведников осуществляется таинственным способом. Об этом говорит, например, Великий мидраш «Берешит Рабба» (т. 2, 58:2):

«И восходит солнце, и заходит солнце… (Когелет[5], 1:5). Сказал рабби Аба: — А разве и так неизвестно, что восходит солнце и заходит солнце? Но Святой, благословен Он, не [позволит] закатиться солнцу праведника, пока не [повелит] взойти солнцу другого праведника!»[6]

В книге «Легенды и мифы еврейского народа» почти дословно говорится о преемственности пророков, которые также представлены как ламедвавники: «Светильник Божий еще не погас, и Самуил лежал в храме Господнем, где ковчег Божий. И воззвал Господь к Самуилу. Пока еще не зашло солнце Илии, взошло солнце Самуила. «Восходит солнце — и заходит солнце» – говорит Екклезиаст. Прежде чем закатиться солнцу одного праведника, Господь зажигает солнце другого праведника»[7] .

И было бы ошибкой полагать, что легенды о ламедвавниках остались в прошлом. В современных (!) литературных источниках, иногда прямо, иногда скрытно, звучит тема о праведниках, спасающих мир, либо, как намек, о сакральном числе 36. Например, в книге о хасидах, Иржи Лангера «Девять врат» о подношении богатого человека очень бедному хасиду сказано так: «Не забыл он, конечно, и о тридцати шести свечах… Тридцать шесть – столько раз слово «свет» повторяется в Пятикнижье Моисеевом, и тридцать шесть – число праведников, которые живут в каждом поколении. К тому же тридцать шесть – число свечей, которые используют в далеком Тибете»[8].

 Одной из сильнейших современных книг о ламедвавниках является роман французского писателя еврейского происхождения Андрэ Шварц-Барта «Последний из праведников», который в 1959 году был удостоен Гонкуровской премии. В годы Второй мировой войны будущий писатель вступил в ряды французского Сопротивления, был пойман, арестован, но сумел сбежать. В основу сюжета романа положено древнее еврейское предание:

«Чтобы понять, как это произошло, нужно познакомиться с древней еврейской легендой о Ламедвавниках, которую некоторые ученые талмудисты относят к началу еврейского летоисчисления, к покрытым тайной временам пророка Исайи. С тех пор утекли реки крови, и столбы дыма унеслись к небесам. Но через бездны и пропасти легенда дошла до наших дней. Согласно этой легенде, мир зиждется на тридцати шести Праведниках-Ламедвавниках. Ничто не отличает их от простых смертных. Им часто и самим неведомо, что они Праведники. Но не будь хотя бы одного из них в каждом поколении, горе людское убило бы даже души младенцев и люди захлебнулись бы в вопле отчаяния. Ибо Ламедвавники – сердце человечества, и в них, как в огромное хранилище, стекаются наши страдания»[9].

В романе приводится доказательство, что в каждом поколении из одной избранной еврейской семьи, начиная с XII века, появляется праведник – ламедвавник. Трагическая судьба каждого из них раскрыта на страницах романа. В конце романа, зло, воплощенное в фашисте-эсэсовце, направляет последнего праведника в газовую камеру лагеря смерти…

Если точно следовать логике древней легенды, то убийство последнего праведника и нарушение гармонии числа 36 должно было бы уничтожить все творение. Однако мир выстоял, что говорит о том, что где-то родился новый праведник, и его появление сохранило мир. Удивительно, что внимание к древней легенде не исчезло и в наше время. Но теперь мистическое число 36 не ограничено только одной нацией или одной страной. Праведник может жить в любой части света и быть представителем любой профессии.

Например, он может быть часовых дел мастером, контролирующим время, как на картине Бориса Дуброва.

Он может быть представителем одной из самых гуманных профессий – учителем, как на картине Н.П. Богданова-Бельского.

Наконец, он может быть простым человеком, который своим трудом (иногда очень тяжелым), растит урожай, печет хлеб и спасает людей от голодной смерти.

И, в доказательство того, что идея о праведниках-ламедвавниках постоянно будит воображение, можно привести некоторые высказывания гениального аргентинского писателя Хорхе Луиса Борхеса. В «Книге вымышленных существ», созданной совместно с Маргаритой Герреро, о них сказано следующее: «Есть на Земле – и всегда были – тридцать шесть праведников, назначение коих – оправдывать мир перед Богом. Это ламедвовники. Они друг о друге не знают, и все очень бедны. Стоит человеку вдруг узнать, что он ламедвовник, он тут же умирает, и его место занимает другой, хотя бы и на другом конце земли. Сами о том не ведая, они тайные столпы, поддерживающие наш мир. Не будь их заступничества, Бог уничтожил бы род человеческий. Они наши спасители и сами того не знают»[10].

Борхес поместил ламедвавников в раздел вымышленных существ, согласно названию книги. И, казалось бы, великий аргентинский философ вроде бы отрицает их существование, однако же он признает, что весь мир, все творение спасают истинные праведники. И именно о них создал Борхес прекрасное стихотворение «Праведники»[11], в котором каждая строка содержит неразгаданную тайну…

Праведники

Тот, кто возделывает свой сад, как завещал Вольтер.
Кто благодарит эту землю за музыку.
Кто счастлив, найдя этимологическое сродство.
Двое служащих в южном кафе
за молчаливыми шахматами.
Гончар, заранее взвесивший цвет и форму.
Наборщик, бьющийся с этой неблагодарной страницей.
Пара, читающая заключительные терцины
одной из песен.
Тот, кто гладит спящую кошку.
Кто искупает или пытается искупить причиненное зло.
Кто благодарит эту землю за Стивенсона.
Кто предпочтет правоту другого.
Вот кто, каждый – поодиночке, спасает мир.

Хорхе Луис Борхес

[1] Еврейская энциклопедия: Свод знаний о еврействе и его культуре в прошлом и настоящем. Т. 10. Санкт-Петербург: Изд-во Брокгауз—Ефрон, 1909. С. 9–10.

[2] Там же. Шхина — постоянное присутствие Бога в нашем мире.

[3] Вавилонский Талмуд. Раздел Незикин («Ущербы»), трактат Санхедрин («Синедрион»), лист 97б.

[4] Еврейская энциклопедия. С.10.

[5] Книга Екклезиаста или Проповедника.

[6] Мидраш Рабба. Берешит Рабба. Т. 2. Москва: Книжники; Лехаим, 2014. С. 80–81.

[7] Легенды и мифы еврейского народа. Санкт-Петербург: СЗКЭО, 2023. С. 284.

[8] Лангер И. Девять врат. Москва: Текст; Книжники, 2011. С. 290.

[9] Шварц-Барт А. Последний из праведников. Иерусалим: Библиотека-Алия, 1978. С. 4–5.

[10] Борхес Х. Л. Книга вымышленных существ / Х. Л. Борхес, М. Герреро. Москва: Республика, 1994. С. 45.

[11] Борхес Х. Л. Сочинения: в 3 т. Т. 3. Рига: Полярис, 1994. С. 247.

1. Место притчи в Евангелии и её образный ряд

Притча о десяти девах находится в центре эсхатологической речи Спасителя (Мф. 24–25). Она следует сразу за притчей о верном и злом рабах (Мф. 24:45–51) и предшествует притче о талантах (Мф. 25:14–30) и описанию Страшного Суда (Мф. 25:31–46). Все эти тексты объединены одной темой: готовность к встрече с Господом, Который придёт внезапно, «в час, в который не думаете» (Мф. 24:44).

«Тогда подобно будет Царство Небесное десяти девам, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху» (Мф. 25:1). Образ брачного пира глубоко укоренён в ветхозаветной традиции, где Бог изображается как Супруг Израиля (Ос. 2:19–20; Ис. 54:5; Иез. 16). В Новом Завете этот образ переносится на Христа и Церковь (Еф. 5:25–32; Откр. 19:7–9). Девы, ожидающие жениха, — это души верующих, вышедшие навстречу Господу. Все десять названы девами: все сохранили чистоту, все имеют светильники — видимое исповедание веры, все вышли навстречу — имеют эсхатологическую надежду. По внешним признакам они неразличимы. Это важнейший момент: притча говорит не о мире вообще, а о Церкви, о тех, кто уже называет себя верующими и ожидает Христа.

2. Различие между девами: елей в сосудах

«Из них пять было мудрых и пять неразумных. Неразумные, взяв светильники свои, не взяли с собою масла. Мудрые же, вместе со светильниками своими, взяли масла в сосудах своих» (Мф. 25:2–4).

Различие — только в сосудах с елеем. Что такое елей в библейской символике? Елей используется для помазания царей, священников и пророков; это образ Святого Духа, благодати, внутренней жизни в Боге. Апостол Павел говорит о «залоге Духа» в сердцах верующих (2 Кор. 1:22; Еф. 1:13–14). В святоотеческой традиции елей устойчиво толкуется как образ благодати Святого Духа, которая подаётся через веру и добрые дела, через внутреннее пребывание с Богом.

Важно: елей находится в сосудах, то есть внутри, а не только в светильниках. Светильник горит у всех — у мудрых и у неразумных. Внешне их вера выглядит одинаково. Но у мудрых есть внутренний запас, невидимый глазу, который питает огонь. У неразумных огонь держится только на том, что уже есть в светильнике, — на внешнем усилии, которое неизбежно иссякнет.

И здесь важно заметить одну глубокую деталь: чтобы наполниться елеем, сосуд должен быть открыт. Наглухо запечатанный кувшин, даже стоя под проливным дождём благодати, останется пустым. Мудрые девы не просто «взяли» масло — они приняли его, держа свои сосуды открытыми к Источнику.

3. Замедление Жениха и общий сон

«И как жених замедлил, то задремали все и уснули» (Мф. 25:5).

Замедление Жениха — это время Церкви, время ожидания Второго Пришествия. Апостол Пётр поясняет: «Не медлит Господь исполнением обетования, как некоторые почитают то медлением; но долготерпит нас, не желая, чтобы кто погиб, но чтобы все пришли к покаянию» (2 Пет. 3:9).

Уснули все — и мудрые, и неразумные. Сон здесь — не грех, не нерадение, а общая человеческая немощь, неизбежная в долгом ожидании. Даже святые не могут пребывать в непрестанном напряжении; они тоже устают, тоже ослабевают. Но природа их сна различна.

Представьте двух путников, остановившихся на ночлег. У одного с вечера собран рюкзак, фляга полна воды, и он засыпает с чувством тихого доверия: утром он будет готов продолжить путь. У второго рюкзак пуст, фляга суха, и он проваливается в тяжёлый, тревожный сон, зная, что завтра ему нечего будет пить. Внешне они спят одинаково. Но природа их покоя разная. Один спит в доверии, другой — в бегстве от реальности.

Так и девы. Сон мудрых был покоем доверия: их запас не зависел от бодрствования. Благодать, стяжанная годами верной жизни, действовала даже тогда, когда внешние силы иссякли. Сон неразумных, скорее всего, был иным — тревожным, пустым, лишённым внутренней опоры. Они тоже устали, но их усталость не покоилась на запасе.

И вот, когда тишина ожидания стала почти невыносимой, когда казалось, что ночь никогда не закончится, — раздался крик.

4. Полночный крик и обнаружение нехватки

«Но в полночь раздался крик: вот, жених идёт, выходите навстречу ему. Тогда встали все девы те и поправили светильники свои» (Мф. 25:6–7).

Полночь — образ внезапности. Это может быть смерть, конец земной жизни, либо итог жизненного пути, предощущение конца: и вот приходит час, которого никто не знает. В этот момент всё внешнее отпадает. Остаётся только то, что было накоплено внутри. Неразумные девы обнаруживают, что их светильники гаснут, и обращаются к мудрым: «дайте нам вашего масла, потому что светильники наши гаснут» (Мф. 25:8).

Мудрые отвечают: «чтобы не случилось недостатка и у нас и у вас, пойдите лучше к продающим и купите себе» (Мф. 25:9). Как понять это странное место? Можно вообразить его как вопрошание стремящегося к святости у приобретшего её: «Скажи, святый отче, как мне стать таким же, как ты, и иметь то же, что у тебя?» — на что ответ, сообразно ожидаемому, может быть примерно таким: «Никто не может сказать о себе: „Свят есмь“, но идёт к Богу сам, особым путём, а что это за путь, знает только Христос. У каждого он свой».

Святые отцы единодушны в толковании этого ответа: елей нельзя передать. Благодать, внутренняя жизнь в Боге, стяжанная годами веры, молитвы, покаяния и добрых дел, не есть внешний предмет, который можно одолжить или как-то передать вне личного стяжания. Праведность одного не может быть вменена другому в последний момент без его собственного участия. Мудрые не по жестокости отказывают, но по необходимости: чужая добродетель не спасёт того, кто её не имеет.

5. Затворённая дверь и слова Жениха

И вот, когда приближение Жениха становится очевидным, когда уже слышен Его голос, неразумные девы, вместо того чтобы броситься к Нему, уходят. Они не поверили, что Жених может принять их с пустыми сосудами. Им казалось: нужно сначала стать достойными, нужно добыть масло. И они побежали — прочь от Того, Кто уже шёл к ним. Они разминулись с Ним не в вечности, а здесь, в последние мгновения, когда ещё можно было выбрать: остаться и ждать — или уйти искать своё. Они выбрали второе.

«Когда же пошли они покупать, пришёл жених, и готовые вошли с Ним на брачный пир, и двери затворились» (Мф. 25:10). Неразумные же тем временем искали елей, и как только наступил и их час оказаться пред чертогами Господа, «после приходят и прочие девы, и говорят: Господи! Господи! отвори нам» (Мф. 25:11). Они обнаружили дверь закрытой. Заметьте: их при этом уже никто не ожидает и некого встречать. Встреча не состоялась. А ведь это и было самое главное. Встреча и обоюдное узнавание.

Затворённая дверь — образ окончательности земного времени. В земной жизни всегда есть возможность покаяния, обращения, изменения. Но смерть полагает предел этой возможности. Не потому, что Бог перестаёт быть милостив, а потому, что время, данное для свободного выбора, исчерпано. В святоотеческой традиции это выражено с предельной ясностью: после смерти нет покаяния — не потому, что Бог отказывает в прощении, а потому, что сама структура бытия меняется: времени, в котором только и возможно изменение, больше нет.

Неразумные девы возвращаются и стучат: «Господи! Господи! отвори нам» (Мф. 25:11). И слышат в ответ: «Истинно говорю вам: не знаю вас» (Мф. 25:12).

Эти слова — самые страшные во всей притче. Жених не говорит: «Вы согрешили», «Вы нарушили закон», «Вы не заслужили». Он говорит: «Не знаю вас». Это не юридический приговор, а констатация отсутствия живого, личного отношения. Всю свою жизнь они имели светильники — внешнее исповедание, имели девство — чистоту, вышли навстречу — имели надежду. Но всё это было внешним. Внутреннего, живого общения с Женихом у них не было. Они знали о Нём, но не знали Его. И Он не узнал их.

Обратим внимание: они стучали с требованием, а не с открытым сердцем. Их руки были сжаты в кулаки, а не раскрыты ладонями вверх. Они всё ещё мыслили себя «девами», «имеющими право» войти. Их стук был стуком закрытого человека, который требует открыть дверь просто по факту его присутствия, по признанию самих себя достойными, а не стуком кающегося грешника, который пришёл просить милости.

6. Почему же Господь не принял их? Ведь они пришли и стучали

Это самый острый вопрос, который встаёт перед читателем притчи. В самом деле: они пришли, они стучали, они назвали Его Господом. Разве этого недостаточно? Неужели Бог, Который есть Любовь, отвергает тех, кто пришёл к Нему, пусть и поздно?

Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо всмотреться в то, как они пришли и с чем они пришли.

Во-первых, они пришли после того, как дверь уже затворилась. Время земной жизни, время покаяния, время, данное для свободного обращения к Богу, было исчерпано. Они упустили тот момент, когда ещё можно было войти.

Во-вторых, они пришли не с покаянием, а с требованием. Их стук — это не вопль мытаря: «Боже, милостив буди мне грешнику!» (Лк. 18:13). Это не крик разбойника: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк. 23:42). Это не плач Петра, вышедшего вон и горько заплакавшего (Мф. 26:75). Это двукратное «Господи! Господи!» и требование: «Отвори нам». В их обращении нет осознания своей вины, нет сокрушения о том, что они променяли последние минуты ожидания встречи с Женихом на беготню за маслом, нет мольбы о милости. Есть только уверенность, что их «девство» и их «светильники» дают им право войти. Они всё ещё мыслят в логике заслуги, а не дара.

В-третьих, и это самое глубокое: они не пошли навстречу Жениху тогда, когда это ещё было возможно. Обнаружив, что масла нет, они побежали к продающим. Они продолжили логику закона, логику самооправдания, попытались добыть себе готовность своими силами. Но они не сделали самого главного: они не упали перед пришедшим к ним Женихом с пустыми сосудами. Они не сказали: «Господи, мы пусты. Мы не готовы. Мы неразумные девы. Но Ты сказал: приходящего ко Мне не изгоню вон (Ин. 6:37). Вот каждая из нас, как есть. Прими нас не как достойных, а как помилованных».

Что бы ответил Жених, если бы они пришли так — с пустыми руками и сокрушённым сердцем — ещё до того, как дверь затворилась? Тот Самый Жених, Который рассказал притчу о блудном сыне, принятом отцом без всяких условий? Тот, Кто сказал разбойнику на кресте: «ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23:43) — разбойнику, у которого не было ни елея, ни светильника, ни добрых дел, а только покаяние и вера? Тот, Кто обещал: «приходящего ко Мне не изгоню вон» (Ин. 6:37)? Ответ мы знаем: Он принял бы их. Потому что Он — Любовь, и Любовь не может не узнать того, кто наконец узнал её и пришёл к ней с покаянием.

Но они не пришли так. Они пришли с купленным или некупленым маслом, с требованием, с уверенностью в своей правоте и, главное, достоинстве. И в этой уверенности они не узнали Жениха. А Он не узнал их.

В-четвёртых, здесь открывается важнейшее онтологическое различение. Вспомним слова Спасителя: «Просите, и дано будет вам; ищите, и найдете; стучите, и отворят вам» (Мф. 7:7). Это обетование — не просто утешение; это онтологический закон, по которому человеческая жажда, встречаясь с Божественной благодатью, творит реальность спасения. Время земной жизни есть пространство этого благодатного синтеза: пока длится время, дверь остаётся инструментом диалога, и стук в неё способен изменить судьбу человека.

Но притча о десяти девах открывает нам и оборотную сторону этого закона. Синтез возможен лишь внутри потока становления, когда состояние мира ещё пластично, когда Жених ещё в пути, пусть даже о Нём уже возвещают и Он при дверях. Когда же Он входит в Чертог и дверь затворяется, время, данное для свободного выбора, исчерпывается. Стук неразумных дев — это не просто стук в запертую дверь. Это попытка изменить уже совершённое, обращение к реальности, которая перестала быть открытой для изменения. Они опоздали не по времени в бытовом смысле — они опоздали онтологически. Их требование или прошение, их стук раздался уже по ту сторону предела, где закон «просите — и дастся вам» исполняется для стучавших до того и вошедших, и уже не может изменить судьбу оставшихся вне.

И наконец: та же реальность описана в Евангелии от Луки: «Когда хозяин дома встанет и затворит двери, тогда вы, стоя вне, станете стучать в двери и говорить: Господи! Господи! отвори нам; но Он скажет вам в ответ: не знаю вас, откуда вы. Тогда станете говорить: мы ели и пили пред Тобою, и на улицах наших учил Ты. Но Он скажет: говорю вам: не знаю вас, откуда вы; отойдите от Меня все делатели неправды» (Лк. 13:24–27).

Здесь открывается ещё один важный слой. Стучащие апеллируют к внешнему: «ели и пили пред Тобою» — участвовали в трапезе, в таинствах; «на улицах наших учил Ты» — слышали проповедь, были рядом. Но это внешнее пребывание не заменило внутреннего узнавания — и в этом их неправда. Они были близко, но не вошли. Они знали о Христе, но не знали Христа. И ответ Жениха тот же: «Не знаю вас».

В этом контексте по-новому звучит и само обетование (Мф. 7:7). Неразумные девы тоже стучали — но их стук раздался, когда дверь уже была затворена, и был он стуком не смиренной просьбы, а оскорблённого, недоуменного требования. Жених не отменяет Своего обещания: Он открывает тем, кто стучит в сердце, а не в запертую дверь; кто ищет Его Самого, а не «масла» у продающих; кто просит милости, а не награды за труды. Их стук был обращён к замку, но не к Любви, Которая за этим замком.

7. Два образа следования единому пути Христову

Если мы соединим логику этой притчи с притчей о блудном сыне, с историей разбойника на кресте, со словами Христа о том, что приходящего к Нему Он не изгонит вон, — мы увидим, что Писание указывает на единый путь ко спасению — Христа, Который сказал о Себе: «Я есмь путь» (Ин. 14:6). Но мера времени, в которое человек проходит этот путь, может быть разной.

Одни идут всю жизнь — это путь мудрых дев. Путь верности, постепенного стяжания благодати через молитву, таинства, добрые дела, через пребывание с Богом. Это путь тех, чьи сосуды наполнялись капля за каплей, часто незаметно для них самих.

Другие обращаются в последний час — это путь тех, кто приходит с пустыми руками, но с покаянием и верой. Это путь блудного сына, разбойника на кресте, мытаря в храме. Это путь тех, кто не может предъявить Богу ничего, кроме своей нужды и своего упования на Его милость.

Но это не два разных пути, а два образа следования единому Христу. Оба образа — от Бога. Оба требуют одного и того же: открытости. Верность без открытости превращается в фарисейство — в делание ради заслуги, в уверенность в своей праведности, которая ослепляет. Покаяние без открытости превращается в отчаяние — в неверие в милость, в бегство от Бога. Но там, где есть открытость, — там действует одна и та же благодать. Постепенно или мгновенно, через всю жизнь или в последний час, она наполняет пустые сосуды и зажигает погасшие светильники.

О риске «ничегонеделания». На возможное вопрошание: «Так стало быть, можно ничего не делать, а в конце просто сказать: „Прими нас, как мы есть»?» — отвечаем: призыв «бодрствуйте» в притче означает не внешнее напряжение, а поддержание внутренней способности узнать Жениха. Разумеется, «прийти с пустыми сосудами» означает не отсутствие духовного труда, а смиренное признание недостаточности всех своих трудов перед лицом Божией святости — то, что отцы называли «нищетой духовной» (Мф. 5:3). Разбойник не был «ничего не делающим» — он совершил величайшее дело: исповедал Христа, когда от Него отреклись апостолы. Если человек «ничего не делает» в смысле духовного безразличия, он рискует довести себя до состояния, в котором просто не узнает Любовь, когда она придёт, или придёт к Нему не с покаянием, а с требованием «по праву». Путь последнего обращения — это не оправдание промедления, а последняя милость для тех, кто уже не может идти первым путём. Но каждый, кто слышит это слово сейчас, призван не откладывать, а идти — ибо никто не знает, будет ли у него «последний час».

8. Итог: «Бодрствуйте»

Притча завершается призывом: «Итак, бодрствуйте, потому что не знаете ни дня, ни часа, в который приидет Сын Человеческий» (Мф. 25:13).

Бодрствование здесь — не отсутствие сна (все девы уснули, даже мудрые). Это наличие внутреннего запаса, который не зависит от внешней активности. И ещё глубже — это узнавание Жениха. Узнавание Того, Кто Сам есть Елей, и Кто наполняет пустые сосуды тех, кто приходит к Нему не с заслугами, а с покаянием.

Притча о десяти девах — не устрашение, а предостережение Любви. Она говорит: не доведи себя до состояния, в котором ты уже не сможешь узнать Меня. Не полагайся на внешнее — на своё «девство», на свой «светильник», на свою видимую праведность. Потому что в решающий час всё внешнее отпадёт, и останется только то, что внутри, — твоя способность узнать Жениха и быть узнанным Им.

И если ты обнаружишь, что твой сосуд пуст, — не беги к «продающим». Не пытайся купить елей своими силами. Упади перед Женихом сейчас, пока дверь ещё открыта, пока время ещё длится, пока реальность ещё открыта для изменения и твой стук ещё может изменить твою судьбу. И скажи: «Господи, я пуст. Наполни меня». И Он наполнит. Потому что Он — Любовь. А Любовь не может не узнать того, кто наконец узнал её.

Примечание о методе толкования

Данное толкование опирается на святоотеческую традицию в следующих ключевых пунктах: елей как благодать Святого Духа и добрые дела; невозможность передать елей другому; сон как общая человеческая немощь, а не грех; затворённая дверь как окончательность смерти и невозможность покаяния за гробом; слова «не знаю вас» как отсутствие живого богообщения.

Рассуждение о том, что неразумные девы могли бы быть приняты, если бы пришли к Жениху с покаянием до затворения двери, является богословским синтезом, основанным на сопоставлении данной притчи с другими евангельскими текстами (притча о блудном сыне, разбойник на кресте, Ин. 6:37). Это рассуждение не отменяет святоотеческого учения о необходимости елея и о невозможности покаяния после смерти, но углубляет его, показывая, что сам елей есть дар благодати, который может быть принят как через всю жизнь верности, так и через последнее покаяние — но всегда до исхода из земной жизни, пока дверь ещё не затворилась.

Будем же бодрствовать не внешним напряжением, а внутренней открытостью. Будем держать сосуды своих сердец открытыми к Тому, Кто Сам есть Елей. И если мы обнаружим, что они пусты, — не убежим к продающим, но упадём перед Женихом. Пока дверь ещё открыта. Пока время ещё длится. Пока Его стук слышен в нашем сердце.

Аминь.

Ключевые слова: поэзия узников ГУЛАГа, тюремная поэзия.

В настоящей статье прежде всего хотелось бы коснуться такого феномена, как поэзия узников ГУЛАГа, которая в связи с появлением возможности официальной публикации с 1990-х годов стала доступна широкому кругу читателей. На данный момент существует значительное количество работ как российских, так и зарубежных исследователей, касающихся этих текстов. В большинстве случаев их авторами являются политзаключённые, и нужно заранее оговориться, что сопоставления разных произведений касаются не определённых политических режимов и не условий заключения, а исключительно содержания самих текстов, поскольку даже в пределах одной и той же тюрьмы тексты именно «узников совести» имеют свои особенности. Как пример, Моабитская тюрьма породила два известных поэтических цикла – это «Моабитские сонеты» немца Альбрехта Хаусхофера и «Моабитские тетради» татарского поэта Мусы Джалиля, из них первый был участником немецкого сопротивления, и его тексты очевидно близки произведениям многих узников ГУЛАГа, второй – оказавшимся в плену воином-освободителем, и дух его текстов ближе к официальной советской поэзии военных лет.

Во многих работах, посвящённых теме поэзии ГУЛАГа, упоминается цитата из книги А. Ванеева «Два года в Абези»: «Я помнил и незаполнимую пустоту времени, которая недавно мучила меня в карцере, и мое намерение выучить столько текстов, чтобы их механическим чтением можно было заполнить сутки» [1]. Действительно, кто-то из узников, как Ю. Галь, в тяжёлые моменты вспоминал стихи Пушкина и Гёте, Е. Кресновская – Алексея Толстого. Кто-то заполнял пустоту времени чужими текстами, кто-то писал свои. Стихотворный текст помогал структурировать, удерживать от разрушения своё собственное сознание, поскольку, по выражению А.Л. Чижевского, «Мрак разума страшнее мрака мира» [2].

Речь идёт не только о сохранении интеллектуальных способностей, но и о том, что можно назвать духовным здоровьем и что требует выхода с помощью поэтического языка к границам сакрального.

В 2005 г. увидела свет почти тысячестраничная антология «Поэзия узников ГУЛАГа», составленная С.С. Виленским из стихов заключённых советских тюрем и лагерей, осуждённых в промежутке между 1921 и 1953 гг. В «Антологию» вошли краткие биографические справки и тексты, предоставленные для публикации авторами, их родственниками либо другими бывшими заключёнными. Иногда имя автора оставалось неизвестно, а стихотворения передавались в устной форме. «Антология» содержит стихи, написанные в неволе, а также до ареста и после освобождения, если литературное творчество автора было одной из причин заключения или если произведение несло на себе след лагерных воспоминаний. По словам составителя «Антологии», «в то время лагерь был лучшей литературной школой. Ни конъюнктуры, ни самоцензуры…» [3]. Стихов ждали, их читали, слушали, заучивали наизусть.

Особенности такой «литературной школы» не исчерпывались отсутствием самоцензуры. Несмотря на насаждаемое лагерным начальством противопоставление уголовных и политических заключённых, когда последние подвергались насмешкам и унижениям на страницах официальных печатных изданий ГУЛАГа, именно эти «идейные враги» возглавляли литературные отделы тех же самых изданий. Они же отзывались и на первые поэтические опыты других заключённых, в том числе уголовников. Так, в разделе «Литературные попытки» журнала «СЛОН» за 1925 г. содержится рецензия Б. Ширяева на стихи «Алёшки-Маляра» («Чекмазова Алексея, донского казака, уголовника, сотрудника лагерного театра» [4], в которой подвергаются критике его привычка писать лирические стихи «на мотив», «избитые рифмы», нечёткость ритма, но зато отмечается несомненный талант начинающего поэта к сатирическим опусам и рекомендуется место издания (разумеется, официально-лагерное), наиболее подходящее для их публикации.

Отзывы на «Антологию…», составленную Виленским, были различными. Так, например, можно прочесть следующее: «Где-то к середине чтения мы смущенно замечаем, что строки … биографических справок… читаются нами с большим состраданием, нежели сами стихи … Конечно, подобная “проза” вынуждает прощать большинству гулаговских стихотворцев и скверную рифму, и корявость слога, как и понятную в их положении передозировку в сантиментах и перехлест в патетике… Не думаю, что строки именно этих только что помянутых мной поэтов, как уверяет автор предисловия, спасали или даже “спасли многих” из вынужденно прописанных в государстве ГУЛАГ» [5]. Автор критической статьи – Анатолий Кобенков – «профессиональный» советский и российский поэт, переводчик, эссеист и проч., певец нормальной человеческой жизни, излагает в ней именно те соображения, о которых дальше и будет идти речь. И прежде всего, наверное, здесь стоит возразить, что эти строки спасли многих упомянутых Кобенковым авторов и других, коим несть числа, из тех, кто когда-либо что-либо писал в тюрьме уже тем, что написанное помогло им остаться в разуме. Именно личная, субъективная сторона восприятия в данном случае достойна внимания: в отличие от своего критика поэта Кобенкова, никогда не «сидевшего», сам Виленский, чьи стихи среди прочих присутствуют на страницах сборника, с 1948 по 1955 г. также находился в заключении сначала в Сухановской тюрьме, а затем – на Колыме в Берлаге. Поэтому, как и Ванееву, ценность поэтического текста, как своего, так и чужого, была ему известна очень хорошо. В условиях изоляции в карцере или периодов незанятости заключённых, невыносимость которых отмечал ещё Ф.М. Достоевский в «Записках из Мёртвого дома», запрета дружеских контактов между заключёнными, а иногда и невозможности таковых, исключения контактов с внешним миром (письма от родных приходили нечасто, а то и вовсе были запрещены) поэзия оставалась человеческим голосом, звучащим поверх барьеров. Кроме того, поскольку поэтическое слово не связано нормами повседневного языка, в нём практически стирается дистанция между ныне живущими и давно ушедшими авторами. Так что слова поэта Ю. Галя, чьи стихи среди прочих приведены на страницах «Антологии»: «Но с нами Гёте, с нами Пушкин» [6], – не только риторическая фигура. С. Виленский во вступительной статье к своему огромному труду пишет, что заключённые «чаще всего вспоминали стихотворение А.С. Пушкина: “Не дай мне, Бог, сойти с ума”. Оно воспринималось как “своё”, написанное лагерником» [7]. Кроме того, поэзия является искусством, доступным каждому в любых обстоятельствах, поскольку слово с человеком, пока он человек, присутствует всегда. Лёгкость запоминания и “компактность” сохраняемых поэзией образов позволяет, по словам того же Виленского, не только зафиксировать переживание, но и много лет спустя на его основании развернуть полноразмерное прозаическое произведение. Основной акцент Виленский делает на функции поэзии как на свидетельстве событий и переживаний. С этой точки зрения «Антология», включающая в себя лишь малую часть имён и произведений, говорит не только о сохранённом, но и об утраченном.

Из сопоставления вступительной статьи к «Поэзии узников ГУЛАГа» самого Виленского и его критики со стороны Кобенкова вырисовывается, что значение этой огромной работы было недооценено и её составителем. Поэтому необходимо рассмотреть упущенные аспекты.

Представляется также важным внести коррективы в ряд «общих мест», встречающихся во многих работах, посвящённых поэзии ГУЛАГа, главными из которых являются обозначение функций поэзии как «препятствование опыту расчеловечивания», способа заполнения времени и переживания экзистенциальной ситуации.

Первый касается утверждения о «препятствовании опыту расчеловечивания». Оно употребляется не раз и составителем «Антологии», и многими исследователями, говорящими об обитателях тюрем вообще по любому поводу. Чтобы им не уподобиться, необходимо определиться с вопросом, почему именно творчество, а в данном случае поэзия, сохраняет в человеке человека. Также стоит воздерживаться от желания непременного поиска христианских мотивов в тюремных стихах, чтобы не совершать «религиозного насилия», часто посмертного, о котором – также в тюрьме – писали пастор Д. Бонхёффер и русский религиозный философ Лев Карсавин.

Речь идёт о том, что темы безвинного осуждения, страдания, жертвы, несправедливой и позорной казни так или иначе вызывают евангельские параллели. В настоящее время существуют литературоведческие работы, посвящённые исследованию в лагерной поэзии мотивов звезды, Чаши, Гефсимании и т.д.

Конечно, для верующего или заинтересованного в религиозной проблематике читателя за светом «Звезды» поэта Самуила Галкина и звезды, которую ежевечерне в разлуке встречают Ю. Чирков и его неизвестный адресат, за сверканием «кристалла чистой мысли» в поэме о. Павла Флоренского «Оро» угадывается сияние Солнца Правды независимо от того, светит ли оно сквозь страницы Евангелия, книги пророка Малахии либо вообще речь идёт о символическом выражении религиозно нейтрального понятия о смысле жизни. Стоит понимать, что эти мотивы нередко являются не столько свидетельством веры, сколько внятной культурной метафорой. И здесь не следует злоупотреблять расхожими фразами по типу «на войне (в концлагере, в ГУЛАГе и т.д.) неверующих нет», поскольку, по свидетельствам самих заключённых, сомнений в вере от нахождения в тюремной реальности возникало не меньше, нежели случаев укрепления в ней.

То же самое относится к понятию «пограничной ситуации», ведущей личность к «переоценке ценностей», приходящему на помощь там, где вера в Бога отсутствует или утрачена. Обладая определённой честностью, вряд ли можно говорить о том, что каждый человек, оставшийся в тюрьме по словам Бонхёффера «тем, что он есть», в пограничной ситуации «переоценивает ценности». На Адольфа Гитлера, пишущего в тюрьме свою книгу, в которой прослеживается его эволюция от доброго мальчика, любящего мать, почитающего отца и даже мечтающего о стезе аббата, до диктатора, ни сама тюрьма, ни работа над литературным произведением не оказали никакого благотворного результата.

Следующим расхожим штампом является представление о тотально-минорном и сугубо-протестном духе стихов ГУЛАГа или, напротив, их приспособленческом характере. Так, можно процитировать слова из противоположного по акцентам сборнику Виленского исследования О.П. Еланцевой, посвящённого, главным образом, производственно-героической тематике: «В БАМлаге писали много стихов. И почти в каждом из них – бодрость, призыв к лучшему, воспевание героики труда. Откуда это? Почему?» [8]. Виленский, упоминая аналогичные произведения, пишет следующее: «Стихи, подобные этим, по другую сторону колючей проволоки в редакциях литературных журналов называли “паровозами”: они подтверждали, что их автор – правильный советский человек, и тянули за собой его стихи на вечные темы (жизнь и смерть, любовь, природа…). В отличие от официальной советской поэзии, советско-гулаговская – сплошь состояла из “паровозов”» [9].

Однако на примере стихов Бориса Евреинова и других поэтов, чьи лирические произведения попадали на страницы таких официальных тюремных изданий как альманахи «СЛОН» и «Соловецкие острова» (официальные журналы воспитательно-трудового отделения Управления соловецких лагерей особого назначения) можно видеть, что они обладают не меньшей проникающей в душу силой, чем «потаённая» тюремная лирика.

Возможно, для уточнения контекста защиты «паровозов» стоит разграничить в анализе лагерной поэзии звучащие в ней доминанты «будущего» и «завтра». «Завтра» означает надежду на продолжающуюся жизнь, на освобождение, на перемены к лучшему хотя бы в рамках тюрьмы. Это простая, «животная» жизнь души, то, что имеет отношение в большей степени к этологии, чем к психологии, поскольку здесь антропология с зоологией только-только начинают различаться. Лагерная поговорка «умри ты сегодня, а я завтра», также бесконечно цитируемая всеми исследователями, отражает этот базовый уровень понимания «завтра» как нельзя лучше.

Будущее же представляет собой часть временной перспективы, имеющей отношение к понятию смысла жизни, в которой, чем бы человек ни занимался, индивидуально-биологическое и личностно-важное могут быть отличны друг от друга. «Будущее» обязано иметь этическое обоснование, «завтра» – нет.

В контексте различения «завтра» и «будущего» стихи-паровозы уже не выглядят столь однозначно. И здесь различные лагерные жанры не противоречат друг другу, а отражают разные стратегии выживания: уголовный «блатняк» говорит о «завтра», производственный эпос – о будущем. Создание «паровозов» не только способ улучшения условий жизни поэта на зоне, обеспечивающий дополнительную пайку автору, иными словами, возможность «завтра». Стоит подчеркнуть, что у «завтра» может не быть «будущего» и наоборот, а в ряде случаев они исключают друг друга. Также их роль не ограничивается обеспечением возможности публикации стихов того же автора, не окрашенных патриотическим пылом. Для советских лагерей, где безыдейные, часто малообразованные уголовники и политические заключённые находились бок о бок, были физически перемешаны друг с другом, но обитали в разных ментальных планах, «паровоз» пусть и нечасто, но всё же мог играть роль идеологического транспорта в возможность будущего, которого, по существу, не было у уголовников.

«Паровоз» – это задача, поставленная в тяжёлом и нередко бессмысленном существовании заключённого, не «сверху», от тюремного начальства, а самой жизненной ситуацией человека, поднявшегося над чистой биологией.

Так, сама Еланцева в работе «БАМлаг в контексте истории и литературы» обращает внимание на то, что воодушевлённо описывающая трудовые подвиги поэзия не являлась исключительно попыткой подстроиться под режим и получить от него какие-то блага. Её исследование показывает, что в большинстве случаев восторженный тон поэтических произведений был выражением искренней убеждённости авторов в сопричастности великому делу. Горечь от погубленной жизни растворялась в осознании собственного вклада в воплощение грандиозного замысла, пусть и оплаченного такой страшной ценой. Зэк, нередко голодный и оборванный, здесь – покоритель гор, лесов и вод. Поэтична уже сама борьба со стихией, противостояние силам природы и, в итоге, подчинение её – настоящая задача для человека. Противостояние тому, с чем почти невозможно справиться, возвышает его до масштаба равного природной мощи и даже превышающего её.

Каким бы уязвимым ни был заключённый в своём подчинении лагерному распорядку, как бы он ни зависел от прихотей начальства и как бы ни страдал от скудных бытовых условий, его истинный соперник – неприрученная стихия – уже показала ему его собственные значимость и силу. С одной стороны, мы видим тяжёлый, фактически рабский труд в унизительных условиях, с другой – участие, пусть и принудительное, в решении глобальной задачи, масштаб которой неоспоримо превышает как личную трагедию отдельно взятого человека, так и горизонт мышления глумящегося над ним лагерного начальства. И не случайно о. Павел Флоренский в поэме «Оро», в которой мальчик из небольшого северного народа пытается найти своё место в меняющемся мире, показывает своему герою (пользуясь для этого четырёхстопным ямбом!) не утопические картины идеального государства и приводит его не к его воротам в сказочный мир, определённо присутствующий в поэтических картинах природы, и не прямиком в Царство Божие, как можно было бы ожидать от труда священнослужителя, а на Сковородинскую Опытную Мерзлотную Станцию, т.е. на тогдашний БАМ!

Поэма Флоренского в художественном смысле слаба, подражательна, уже архаична по форме для своего времени и очевидно не является вкладом в историю русской поэзии. Слишком уж угадывается влияние других произведений, особенно сильна ассоциация в художественном плане с «Мцыри» М. Лермонтова: «на мне печать свою тюрьма оставила…» Но, конечно, теперь мы не можем узнать, случайна ли возникшая параллель или и в самом деле под влиянием этих строк «автор избрал для своей поэмы четырёхстопный ямб, как наиболее бодрый и быстрый темп» [10]. В любом случае, поэма «Оро» имеет биографическую, культурологическую и историческую ценности, но никак не литературную. Как бы мы ни относились к авторитету о. Павла Флоренского, «Оро» у нас сейчас вызывает, скорее, ощущение когнитивного диссонанса. И дело не только в неподходящем времени и ситуации художественном языке поэмы, одинаково чуждом и людям из племени орочан, о которых она была написана, и советской действительности того времени вообще. Поэзия ГУЛАГа не имела, да и не могла иметь единой формы. Старшие её представители, как, например, Елена Владимирова, были воспитаны на художественных канонах XIX столетия, кто-то, как, например, О. Мандельштам, становился эталоном нового стиля, а кто-то, как бесчисленное множество лагерных стихотворцев, лишь малая часть которых попала на страницы «Антологии», ранее не имел внятного представления ни о какой поэтической форме вообще.

Возникает вопрос, почему, к примеру, «финский рыболов, печальный пасынок природы» у Пушкина или «хищный глазомер простого столяра» из стихотворения Мандельштама «Адмиралтейство» могут, не вызывая у нас растерянности, быть включены в поэтическое произведение, а одна из великих советских строек ХХ века – нет. Нет, даже при условии, что в сентиментальные шлягеры и производственный эпос более позднего времени, нередко обладающие не большими литературными достоинствами, чем эта неудачная поэма, она вписывается вполне органично. Не потому ли, что подчинённость человеческой воле, не признающей вертикального измерения, в данном случае превращает «русского Леонардо» в Фауста, слушающего шум рытья собственной могилы вместе со стоящим рядом Мефистофелем? «Печальный пасынок» и «простой столяр» выигрывают здесь в том плане, что они себя не обманывают, происходящее в их представлениях соответствует реальности. «Народ свободный на земле свободной», строящий одну из наиболее протяжённых мировых железных дорог, по факту в дни жизни о. Павла состоял из узников БАМЛАГа. Мы, хоть и с подозрением в неискренности, навеянным на нас С. Виленским, можем принять сочинения других поэтов-БАМовцев, но не готовы читать захватывающие картины великого строительства именно у о. Павла Флоренского. Действительность БАМа на момент конца 30-х годов в проблеме, где «больше собственного Я волнует бытие бытья» [11], т.е. в поиске онтологического начала, на наш сегодняшний взгляд не может помочь ничем. Единственным выходом, предложенным Мефистофелем физически ослепшему, но духовно ещё зрячему, пусть и связанному договором с духом преисподней Фаусту (давайте сравним его с духовно прозревшим или нет, но видящим «лицо прогресса» своими глазами заключённого), является смерть. Наш сегодняшний взгляд не видит того, что смерть в искажённом мире парадоксальным образом оказывается причастной бытию. Имеющиеся стихотворные свидетельства оставлены, главным образом, теми, кто мог отказать себе в «завтра» в пользу возможности работать для будущего. «Завтра» приносится в жертву «будущему» ради «ощущения бытия».

Легко заметить, что все человеческие выборы в пользу «завтра», «будущего» или «вечного» делаются в «сейчас» как единственном отрезке времени, по-настоящему принадлежащем человеку. Известная фраза Иустина Философа «в чём Я найду вас, в том и буду судить», которую в обычной реальной жизни переложили на себя все внезапно арестованные, как нельзя лучше отражает значимость «сейчас». Митрополит Антоний (Сурожский), которому самому чудом однажды удалось избежать ареста, говорил о ценности настоящего момента. Справедливый или несправедливый арест может стать событием, преображающим всю дальнейшую жизнь. Возвращаясь к «умри ты сегодня, а я завтра», всё причастное к онтологии происходит в единственно принадлежащем человеку вечном «сейчас». Поэтому кажется бессмысленным оценивать религиозность автора либо роль религиозной тематики в жизни заключённого по содержанию в его стихах параллелей с Писанием, религиозных рассуждений и размышлений о святости и Боге. Эти изыскания могут быть определённым образом интересны нам как людям секулярного мира, для которых религия – лишь одна из его сторон. Для того же, кто для кого Бог является реальностью по его жизненным обстоятельствам, религия и жизнь неразличимы, все его выборы – как хорошие, так и плохие, – сделанные в сейчас, принадлежат вечности.

Здесь можно привлечь опыт заключённых других тюрем и лагерей, который, в общем и целом, оказывается схожим с опытом узников ГУЛАГа. В частности, если уж касаться такой темы, как отношение заключённых к труду, то мы не увидим здесь единомыслия. С одной стороны, мало кому неизвестна позиция Александра Соженицына, Варлама Шаламова и многих других, описывающая труд в ГУЛАГе как рабский и не акцентирующая в нём ничего кроме принуждения и бессмысленной траты сил, уменьшающей вероятность выживания. С другой – можно вспомнить Достоевского, в «Записках из Мёртвого дома» сетующего на тотальную незанятость заключённых, и Д. Бонхёффера, ощущающего невозможность работать как испытание почти невыносимое. В этом отношении сходятся воспоминания Евфросиньи Кресновской, страстно и не щадя себя отдающейся любой работе, и героя повести Чжан Сяньляна «Женщина половинка мужчины» о времени, проведённом в китайском лагере для политзаключённых, где он стремился к физическому труду не экономя, а, напротив, максимально реализуя возможности тела.

О том же самом в работе «Сказать жизни “Да!”», написанной по следам пребывания в концлагере, писал В. Франкл, отмечая, что обесценивание реальности какой бы она ни была – один из самых верных путей к духовному упадку и, в конце концов, к расчеловечиванию. В. Шаламов и А. Солженицын считают, что заключённые не живут, а существуют. Наш повседневный опыт, столь отличный от их опыта, как кажется, должен исключить всякую правомерность полемики с ними. Однако, опыт пережившего Дахау Виктора Франкла, чье положение в силу различий феноменов немецкого концлагеря и ГУЛАГа было ещё более безнадёжным, заставляет взглянуть на труд под другим углом. «Ведь жить – в конечном счете значит нести ответственность за правильное выполнение тех задач, которые жизнь ставит перед каждым, за выполнение требований дня и часа», – пишет Франкл [12]. И нельзя исключить, что труд сохраняет заключённому не просто биологическое существование, а именно жизнь даже в том случае, когда его прямой смысл видится только в получении лишней ложки баланды.

Возвращаясь к критическим замечаниям А.И. Кобенкова относительно художественной ценности представленных в «Антологии» произведений, надо отметить, что растерянность перед поиском подходящей формы не была проблемой только стихотворцев ГУЛАГа.

Иногда потребность в стихосложении среди узников является совершенно неожиданным событием прежде всего для самого пишущего вне зависимости от места заключения. Так, Дитрих Бонхёффер в Тегельской тюрьме со смущением и даже некоторым недовольством собой писал своему другу Эберхарду Бентге: «Я кажусь себе глупым юнцом, скрывая от тебя, что меня здесь иногда тянет к поэтическим опытам. До сих пор я скрывал это… ото всех… При случае я буду впредь подавлять в себе такие желания и с большей пользой употреблять свое время» [13]. Очевидно, Бонхёфферу его внезапно появившееся увлечение казалось чем-то вроде проявления лени ума и сентиментальности. И далее о вопросе, касающемся качества оформления стихов: «Я довольно растерянно стою перед этими моими новорожденными и не знаю, какие критерии к ним приложить» [14].

Рассматривая поэзию как историческое свидетельство, вероятно, единственно правильным ответом на претензии Кобенкова к форме поэтического творчества заключённых служит следующий: мы не можем оценивать её, как не можем оценивать речь свидетеля на суде с точки зрения литературного дарования её автора. Имеет значение только правдивость. Или, возвращаясь к словам Виленского: «Никто из тех, кому ты доверяешь, не стал бы заучивать твои стихи, почувствуй он хоть одну неверную ноту» [15].

Явления подобные поэзии ГУЛАГа наблюдаются практически во всякое время и в разных местах. Так, в Китае существует целое литературное направление – «литература ран и шрамов», «подпольная поэзия» и «туманная поэзия», переосмысляющие тенденции культурных и политических изменений, пришедшихся в Китае на середину и вторую половину ХХ века. Они объединяли в себе в том числе произведения, созданные вернувшимися к творчеству бывшими политзаключёнными после освобождения или написанные в лагерях и увидевшие свет много позже времени заключения. Кроме того, необходимо избавиться от заблуждения, что все художественные тексты, написанные в тюрьмах, лагерях и ссылках по всему миру представляют собой сплошь плачи. Среди них имеют место также лирические, сатирические и прочие произведения, и тут достаточно вспомнить сатирическую пьесу в стихах «Пир победителей» того же Солженицына. Некоторые стихотворения Мусы Джалиля отличаются такой радостной яркостью образов, что никому бы не пришло в голову, в каких условиях они были написаны, а произведения его Моабитского «коллеги» Альбрехта Хаунсхофера местами являют собою пример религиозно-философского поиска. Если жалобы Боэция в его работе «Утешение философией», написанной в тюрьме, где он ожидал казни, будучи осуждённым по ложному навету о причастности к государственной измене, прозаичны, призывающая его к терпению Муза выражает свои мысли поэтическим языком. Несправедливо обвинённый человек в своём последнем труде говорит не напрямую с Богом, но о Боге с Музой. И именно Муза призывает его вспомнить, к какому именно Отечеству он как человек онтологически принадлежит. «Если вспомнишь, откуда ты родом, то не тому отечеству, в котором господствует многовластие, как у афинян, ты обязан своим происхождением, но единому властелину, единому государю, который не радуется изгнанию граждан. Руководствоваться его законами и повиноваться его правосудию есть высшая свобода» [16].

Упоминавшийся уже Чжан Сяньлян, заключённый в политический лагерь КНР как «классовый враг», описывает свою лагерную жизнь следующим образом: «Хочу, кстати, разуверить тех, кто думает, что заключенные в лагере с утра до вечера предаются унынию. Вовсе нет. Ведь иначе не выдержишь – особенно если срок большой. А причины для веселья мы всегда находили вокруг себя» [17]. Понятно, что эпизоды веселья не отменяют страшную лагерную или тюремную реальность. Но, тем не менее, они тоже являются вкладом в различение «существования» и «жизни», «завтра» и «будущего», вносящим человеческую ноту в животную серьёзность борьбы за выживание.

Одним из самых ужасных примеров тюремной и лагерной литературы является корпус текстов члена концлагерной зондеркоманды Залмана Градовского, написанный им в Освенциме и спрятанный там же в грудах человеческого пепла. Рукописи этого служителя Геенномской долины представляют собой, помимо свидетельства событий, гимн любви к своему народу, в котором высвеченные им лица представлены как похищенные смертью в моменты жизни, озарённые полнотой любви – семейной, романтической, материнской, сыновней, дружеской. Он описывает красоту их тел в последние минуты жизни, душевную боль и неожиданно проявляющуюся силу духа в таком обличии, что в какой-то момент читатель обнаруживает как сквозь прозаические строки дневниковых записей проступают поэтические интонации «Плача» пророка Иеремии. Исследователи этих текстов, в частности, А. Полян, обращают внимание, что они представляют собой поэму в прозе и очевидно содержат в себе не только чистую фиксацию происходящих событий. Если у З. Градовского поэтические интонации всё же вторичны, то Ицхак Каценельсон, узник лагеря в г. Виттеле, описывая историю восстания в Варшавском гетто, с самого начала счёл возможным выразить своё свидетельство о том «как одиноко сидит город, некогда многолюдный» [Иер.1:1], в форме поэмы.

И опять здесь можно вспомнить слова Виленского о значении поэзии в ситуации несвободы. Оставление любого свидетельства – рискованное дело; вряд ли можно предположить, чтобы при наличии и изобилии требующих фиксации фактов бумага, время и силы тратились бы на то, в чём не ощущалось острой потребности. И как пример: одной из находок при раскопках пепла вокруг крематория в Аушвиц-Биркенау было обнаружение предисловия к несохранившейся Антологии художественных произведений, в т.ч. стихотворных, написанных заключёнными этого лагеря. Антология не была составлена до конца в связи с внезапно изменившимися обстоятельствами. Сохранилось только предисловие, написанное Авромом Левите, в котором он, помимо всего прочего, пишет следующее: «Мы отдаем себе отчет в том, что нам не хватает сил, чтобы описать и создать такое, что могло бы отразить и выразить нашу трагедию. Но – написанное вообще не нужно класть на весы литературы. Оно должно рассматриваться как документ и приниматься во внимание как таковой, нужно учитывать время и место, а не художественную ценность вещи… В конце концов, никто не будет критиковать … жертву за то, что она cтонет слишком громко или плачет слишком тихо. А сказать нам есть что, хотя с литературной точки зрения мы заики. Мы расскажем, как мы можем, на нашем языке. Даже совсем немые не могут молчать, когда им больно…» [18].

Одним из стихотворений, о котором по причине его одновременной простоты, яркой образности и полноты соответствия индивидуальной авторской линии общей картине времени говорят множество исследователей поэзии ГУЛАГа, является стихотворение Ю. Чиркова «Звезда», написанное в Ухтижемлаге в феврале 1940 г. Кажется уместным привести его здесь в качестве иллюстрации к тому ходу размышлений, который будет интересовать нас далее:

Был тихий вечер, солнце село,
Заря сгорела без следа.
На небосводе потемнелом
Зажглась вечерняя звезда….
….
Наивным нашим идеалам
Клялись быть верными всегда.
Темнела ночь, сильней сияла
Во мраке первая звезда!
И мы решили: каждый вечер
С тех пор, как, друг, нас разлучат,
До дня веселой нашей встречи
Звезду вечернюю встречать.
Чтоб свет ее спокойный, нежный,
Нас осенив в суровый час,
Соединил наш дух мятежный
И укрепил духовно нас…
С тоской щемящей вспоминаю
Я боль и радость прошлых лет,
Но остров тот благословляю,
Где в грудь запал мне звездный свет [19].

В общем-то, вполне понятны и сюжетная линия, и образы, служащие отражению частного в общем. Здесь практически неважно, какого пола невидимый адресат, жив ли он и какими конкретно были те «наивные идеалы», которым они «клялись быть верными всегда». В зависимости от желания читателя это могут быть политические или моральные убеждения, подкреплённые или не подкреплённые верой в христианского Бога, или языческое обожествление звезды, перед лицом которой была принесена клятва верности. «Звёздный свет», запавший в грудь, равно может быть и воспоминанием о давнем разговоре с другом, и любовью к женщине, с которой разделено нечто лежащее за пределами романтических фантазий. Звезда кроме свидетеля клятвы может служить и символом избавления от «мрака разума» или «мрака мира», служить знаком неразрушимого духовного единства или светить отражённым светом вечности Божьего мира. Никакая иная форма кроме поэтической не в состоянии вместить в себя такое многообразие толкований и ракурсов.

Читатель такого, казалось бы, привязанного к конкретным обстоятельствам произведения оказывается находящимся уже в сакральном времени, не-прошлом, не-сегодня, не-завтра, не-будущем, в котором открывается трансценденция – свобода внутри себя и внутри стен мира, которая стирает границы, включая в себя и переплавляя в себе всё.

В 1973 г. во Владимирской тюрьме № 2 в «Балладе о третьем обыске» священное измерение поэтического текста описывает Виктор Некипелов:

…Но было всё не ново,
Я знал: и в этот раз
Они искали Слово,
Которое вне нас.
Которое взмывало
Голубкою с руки,
Которое взрывало
Их троны и замки.
Грозило, как комета,
Томило, как гроза,
Наполнив душу светом
И радугой глаза.
Пылало, как горнило,
Облив зарёй восток.
Хранило и казнило,
И называлось Бог [20].

Способность поэтического текста принимать в себя чужие смыслы и при этом оставаться квинтэссенцией авторского взгляда выражена Д. Агамбеном в размышлении о поэзии в Освенциме: «можно сказать, что свидетельствовать означает принять в собственном языке позицию тех, кто его утратил, приступить к говорению на живом языке так, словно тот мертвый, или на мертвом языке, словно тот живой – но в любом случае за пределами как архива, так и свода {corpus) уже сказанного… поэтическая речь является речью, которая каждый раз занимает позицию остатка и может, таким образом, свидетельствовать. Поэты – свидетели – создают язык как остаток, который переживает возможность (или невозможность) говорить» [21].

Поэтические тексты, как и обычные свидетельства, не могут быть самозамкнутыми. Они требуют предъявления себя; это знают и авторы, и слушатели. Переписывающие, сохраняющие, выучивающие наизусть и передающие произведение дальше. Отсюда и пессимистическая просьба Самуила Мороза:

Я никогда не верил в Бога,
Но если есть на небе Бог,
Я у него прошу немного:
Читателя вот этих строк [22].

Однако, роль Другого также не исчерпывается функцией читателя. Ещё один яркий пример тюремного поэтического творчества в иных обстоятельствах места и времени – это стихи Зейб-Ун-Нисы Бегум (или Махфи – сокрытой, как она сама себя называла), дочери падишаха Империи великих Моголов Аурангазеба. Принцесса, получившая при дворе своего отца прекрасное образование, известная, помимо поэтического дара, знанием фикха (мусульманского права), философии, логики и истории, последние двадцать лет своей жизни провела в заключении по обвинению в сочувствии замыслу государственного переворота. В её стихах, на первый взгляд, мы имеем дело со страстной любовной лирикой, появление которой при пристальном рассмотрении не объясняется только эмоциональным состоянием женщины, несправедливо лишённой свободы и разлучённой с возлюбленным.

В предисловии к русскоязычному изданию сборника её стихов «Огонь и слёзы» мы читаем следующее: «в её стихах мы слышим стоны влюблённого сердца, пленённого в неприступной крепости Салимгарх» [23].

Как и в случае критики «Антологии» Виленского, критическая вступительная статья интересна здесь сама по себе. В обычном, «горизонтальном», а также историческом и литературоведческом планах она добротна и в ней всё верно. Однако же, она совершенно не отражает «вертикального», трансцендентного измерения составляющих этот сборник текстов и в этом смысле сама является следствием духовной несвободы советского времени. Подобный взгляд искажает и смысл произведений, и саму судьбу Махфи, поскольку вынуждает читателя воспринимать их как «стоны» жертвы в контексте «гендерного неравенства».

Конечно, если смотреть на Махфи как на олицетворение женского бесправия, то на первом плане окажутся именно душевные переживания. Но при взгляде на Зейбуниссу как на хафиза и даже толкователя Корана, которыми она и была, мы увидим здесь бесконечный диалог души со Всевышним, выраженный в форме, характерной для суфийской поэзии. Такое прочтение подтверждается многочисленными параллелями со Священным Писанием, приводимыми ею. Так, своё заключение она уподобляет скитанию Ноя в ковчеге. Но ведь ковчег – это не только скитание и заключение, это ещё и символ праведности, спасения и избранности.

Богословская и лирическая линия здесь дополняют друг друга. Чистая любовь к Богу отражена в строках, более тяготеющих к Песни Песней. Существование реального возлюбленного, пусть даже, по мнению исследователей, её творчество не содержит никаких указаний на его личность, подкрепляется тем, что основные ассоциации с возлюбленным связаны с образом Юсуфа (библейского Иосифа Прекрасного). В суфийской традиции это образ совершенного человека, но всё-таки именно человека, ставшего пророком, через которого многие неверующие пришли к Истинному Богу.

Жена Потифара, виновница заключения Иосифа, – безымянный и однозначно отрицательный персонаж в иудейской и христианской традициях. В исламской же она – прекрасная Зулейха, для которой любовь к Юсуфу так же стала дорогой к истинной вере. После смерти мужа она проводит много лет в аскезе. Издали наблюдая за освобождением и торжеством Юсуфа, она уже была готова сказать ему в знак примирения, что ей не нужна никакая иная любовь кроме любви к Всевышнему, но их случайная личная встреча возвращает ей чисто человеческие любовь и страсть. Через Юсуфа Зулейха обращается к Всевышнему, который по молитве своего пророка возвращает ей утраченные зрение и молодость, а также исполняет и ещё одну просьбу: Он благословляет Юсуфа жениться на виновнице своих былых злоключений.

Из библейской истории известно, что Иосиф долгое время провёл в темнице по несправедливому навету. Себя Зейбуниссо ассоциирует одновременно с Зулейхой, чью любовь к Юсуфу Аллах превратил в бесконечную любовь к Себе, но даже в большей степени – с отцом Юсуфа Якубом (Иаковом), не знавшим, жив Юсуф или умер, длительное время скорбевшем о сыне, считая его погибшим. Эта ассоциация даёт основания думать, что возлюбленный Махфи был реален и его судьба так и осталась для неё до конца неизвестной. И здесь мы можем заметить, что эти почти четыре тысячи стихов, написанные индийской принцессой в XVII веке, отражают то же, о чём на основании своего пребывания в Дахау говорил Виктор Франкл, попавший туда вместе с женой и долгое время не знавший о её судьбе: «Для того, чтобы вызвать сейчас духовный образ моей любимой, мне не надо знать, жива она или нет. Знай я в тот момент, что она умерла, я уверен, что все равно, вопреки этому знанию… мой духовный диалог с ним был бы таким же интенсивным и так же заполнял всего меня. Ибо я чувствовал в тот момент истинность слов Песни Песней: “Положи меня, как печать, на сердце твое… ибо крепка, как смерть, любовь” [Песн. 8:6]» [24].

Таким образом, мы здесь также можем видеть основные линии, характерные для поэтических текстов, написанных в неволе: это свидетельство о событиях, где богословская и лирическая линии, часто нечётко отличимые друг от друга, отражают небесное в земном и земное в небесном, когда в другом человеке открывается Источник жизни. Возможно, в этом секрет бесконечного разнообразия стихов Зейбуниссо при относительно небольшом количестве их тем. Подобно тому, как в зеркалах калейдоскопа из одних и тех же цветных стёкол раз за разом складываются никогда не повторяющиеся узоры, одни и те же переходящие из стихотворения в стихотворение образы в каждом из них прочитываются по-новому. И как тут вновь не обратиться к словам Франкла: «Я теперь знаю, что человек, у которого нет уже ничего на этом свете, может духовно – пусть на мгновение – обладать самым дорогим для себя – образом того, кого любит. В самой тяжелой из всех мыслимо тяжелых ситуаций, когда уже невозможно выразить себя ни в каком действии, когда единственным остается страдание, – в такой ситуации человек может осуществить себя через воссоздание и созерцание образа того, кого он любит. Впервые в жизни я смог понять, что подразумевают, когда говорят, что ангелы счастливы любовным созерцанием бесконечного Господа» [25].

Как уже говорилось на примере стихотворения Чиркова, в этом случае абсолютно не важен пол и статус. Франкл вспоминает жену, Бонхёффер – друга и невесту, Ванеев ведёт бесконечные умозрительные беседы со своим учителем Л.П. Карсавиным, Олег Фоняков, Марианна Ямпольская и другие обращаются к матери, кто-то – к мужу, отцу, детям или друзьям. Здесь любовь, которая «всё переносит» и «не мыслит зла», доходит до того своего основания, в котором «нет уже Иудея, ни язычника; нет раба, ни свободного; нет мужеского пола, ни женского» [Гал. 3:28]. Она даёт равные права всему спектру отношений, которые человек на уровне своих возможностей может определить. Яркий пример любви, стоящей за пределами пола, являет священническая поэзия, пронизанная ею так же, как Земля Обетованная – молоком и мёдом, и тем ярче свет, изливаемый ею, чем глубже она погружена в разлуку или смерть. В качестве иллюстрации сказанного может служить стихотворение Николая Кирьянова, написанного им в 1929 г. на смерть архиепископа Илариона (в «Антологии» Н. Кирьянов значится просто как «Иподиакон», т.к. очевидно, на момент составления сборника С. Виленскому не было известно имя автора). Приведём его вследствие значимости полностью:

Испуганным голосом сердце вскричало,
Ворвавшись надсадой в метелистый гам:
Не моя ли любовь лебединым причалом
Всегда приставала к твоим берегам.

Не нам ли с тобой улыбались сполохи,
Посланники верные северных стуж.
Птенец-недокормыш сиротские вздохи
Недаром просыпал в сосновую глушь.

Я словно отшельник в суровом затворе
Слезой неуемной спалил рукава.
Припомнились мне соловецкие зори,
Бросавшие в море цветные слова.

Тебе я хвалился стиховой обновой,
Из песенных ульев ты черпал мой мед.
О, белые ночи, о, лов окуневый,
Морошковый праздник – убранство болот.

Должно быть, ты помнишь, как старец Назарий
В березовой тоне нас потчевал семгой,
Как сосны пылали в осеннем пожаре
И я уходил за плечами с котомкой.

Олени страшились всегда гидроплана,
В глубокую чащу стремился их след.
Не мы ли с тобой так восторженно рано
Своим славословьем встречали рассвет.

Чудные тюлени боялись мотора,
Бензинного запаха, алых огней.
Не к нам ли с тобой с золотого дозора
Заря приходила родимой родней.

И вереск лиловый нам под ноги стлался,
Он был нам дороже бухарских ковров…
И я восхищался, и я восторгался,
Смиряя молитвой мятежную кровь…

Теперь моя радость причалила к устью,
Беззвонной обедней скучает село…
Рыбацкую смелость подернуло грустью,
Волной беломорской разбило весло.

Ушел от меня ты на раннем закате,
До дна не истратил кипучести сил…
Не нас ли с тобой преподобный Савватий
За светлой Заутреней лаской кропил…

Два старца, слюбившись, в Зосимовы дали
Молитвенно плыли на новой ладье…
В последнюю осень все чайки рыдали,
Прощаясь с утехой в озерной воде.

Простились и мы у забытой часовни.
А грудь подсказала: «прощанье навек»…
Лечь бы с тобой, как с отцом, по-сыновьи,
В голубом стихаре под серебряный снег…

Задумался Анзер, и Муксульма тоже
В брусничном пространстве теряет свой взор.
Ушел от меня ты с земных бездорожий
От горького подвига в Божий собор…

Ну разве ты думал, ну разве мы мнили,
Что так изомнутся любовь и цветы.
Нева и граниты тебя приютили;
Надежная встреча: тот город и ты.

Узнав про утрату, Ока затужила,
Зеленые Липицы взвыли тоской,
И ангел пропел над родимой могилой;
«За крестным страданьем – блаженный покой.»

Все сердце исходит большими слезами,
Закуталась в схиму орлиная мысль…
Прими мою душу на вечную память
В свою светозарно-безбрежную высь…

Прими мою душу, как птицу и зорю,
Под саккос своей необъятной любви.
И грешного странника в вечном просторе
Трепещущим словом опять обнови…

Я в сумрак повергнут и в холод железный,
Ищу, где кончаются скорби концы.
Возьми от скитаний, прими от болезней
Под ноги твои расстилать орлецы… [26].

Стихотворение заставляет вспомнить слова Габриэля Марселя, определяющего экзистенциальную ситуацию как встречу, который говорил о том, что сказать другому, что любишь его – значит пообещать ему Вечную жизнь.

В сакральном измерении, предоставляемом поэзией, то, о чём в обыденной жизни почти невозможно говорить без присутствия налёта романтической расплывчатости либо эмоциональной избыточности, выговаривается в простоте сердца в сопровождении ликующего хора ангелов. И представляется, что если уж говорить об экзистенциальной ситуации, то именно понимание её как встречи наиболее правомерно, и, если уж очередной раз употребить выражение о «препятствовании расчеловечиванию», то здесь ему способствует реальное или даже воображаемое пребывание с Другим.

Наконец, ещё одна важная тема. Когда мы читаем труды Ясперса и Франкла, стоит понимать, что они пишут их в конце Второй мировой войны и идут по её горячим следам, ещё не понимая в полной мере всего объёма и длительности её последствий и искренне веря, что тяжёлый опыт произошедшего конечен и его последствия иссякнут. Интересно, что мысль экзистенциализма середины ХХ века резонирует с оптимистической линией тюремной литературы, в которой авторы действительно обретали свободу от прошлого внутри самих себя. Однако, в дальнейшем творчестве давно освободившихся и реабилитированных поэтов, прозаиков и мемуаристов набирает силу пессимистическая тенденция, говорящая о том, что тюрьма из их жизни никогда и никуда не уходила. Так, о. С. Фудель с товарищем, разглядывая яркую афишу на автобусной остановке по дороге из лагеря домой вдруг понимают, что настоящая жизнь осталась там, откуда они только что ушли. Так, свободу внутри и снаружи тюремных стен до предела инвертирует Ю. Галь:

Как Божий мир премудр и чуден!
Высокая стена. Тюрьма.
Внутри – свобода, правда, люди.
Снаружи – рабство, звери, тьма [27].

Для А. Ванеева и многих других подлинность бытия на протяжении всей их дальнейшей жизни будет проверяться страданием и смертью, А Борис Чичибабин более чем через десять лет после освобождения (1963-64 гг.) в стихотворении «Молитва» напишет следующее:

Не подари мне лёгкой доли,
в дороге друга, сна в ночи.
Сожги мозолями ладони,
к утратам сердце приучи.

……………………………

Не поскупись на холод ссылок
и мрак отринутых страстей,
но дай исполнить всё, что в силах,
но душу по миру рассей. [28].

Пожалуй, самое проникновенное стихотворение о ГУЛАГе «Дай вам Бог» опубликовано Б. Чичибабиным в 1989 г. Приведем его здесь, как и строки Н. Кирьянова, полностью:

Дай вам Бог с корней до крон
Без беды в отрыв собраться.
Уходящему – поклон.
Остающемуся – братство.

Вспоминайте наш снежок
Посреди чужого жара.
Уходящему – рожок.
Остающемуся – кара.

Всяка доля по уму:
И хорошая, и злая.
Уходящего – пойму.
Остающегося – знаю.

Край души, больная Русь, –
Перезвонность, первозданность
(С уходящим – помирюсь,
С остающимся – останусь) –

Дай нам, вьюжен и ледов,
Безрассуден и непомнящ,
Уходящему – любовь,
Остающемуся – помощь.

Тот, кто слаб, и тот, кто крут,
Выбирает каждый между:
Уходящий – меч и труд,
Остающийся – надежду.

Но в конце пути сияй
По заветам Саваофа,
уходящему – Синай,
Остающимся – Голгофа.

Я устал судить сплеча,
Мерить временным безмерность.
Уходящему – печаль.
Остающемуся – верность [29].

В «уходящему – Синай, остающимся – Голгофа» ясно читается ассоциация с Моисеем, выведшем народ свой из плена. Он получит Скрижали Завета и будет величайшим из пророков, но навсегда останется в рабстве закона и ему самому никогда не удастся достигнуть обещанной Господом Своему народу земли. Освобождённый всегда будет ощущать радость нормальной человеческой жизни, но в то же время чувствовать её абсолютную сотериологическую и экзистенциальную недостаточность, которая никогда, даже на пороге смерти, не будет компенсирована. Встреча со страданием, смертью и тотальной бессмысленностью, всё то, что современный исследователь определяет как «экзистенциальную ситуацию», для него на протяжение многих лет являлось и продолжает в его воспоминаниях являться ежедневной нормой. Так, умирающая Берта Бабина перед смертью скажет сиделке «конвой ждёт», а Авром Левите в тепле домашнего очага на склоне лет ожидает не мирного перехода к вечному сну, а пробуждения от команды «Wstawatz».

С. Виленский, доводя наполнение «Антологии» стихами, написанными только до 1953 г. независимо от реального срока длящегося заключения стихотворца, был прав, собирая её как памятник, не могущий быть «безразмерным». Однако в оценке сделанного ошибался, придавая решающее значение только политическим свидетельствам границ эпохи и веря в то, что произошедшему, в том числе и в ментальной сфере, можно определить предел. Анализ лагерной поэзии наталкивает на такие мысли.

[1] Ванеев А. Два года в Абези. В память о Л.Н. Карсавине. Брюссель, 1990. C. 20.

[2] Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 616.

[3] Там же. C.5.

[4] Воспоминания соловецких узников. [Т.1: / отв. ред.: иерей В Умнягин. — Соловки: Спасо-Преображ. Соловец. ставропиг. муж. монастырь, 2013. C.

763.

[5] Кобенков Анатолий «Поэзия узников ГУЛАГа. Антология»/ Составитель С.С. Виленский, «Знамя», 2006/6. URL: https://magazines.gorky.media/znamia/2006/6/poeziya-uznikov-gulaga-antologiya.html Дата обращения: 03.05.2026 г.

[6] Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 681.

[7] Там же. C.7.

[8] Еланцева О.П. БАМлаг в контексте истории и литературы. Из фондов дальневосточных библиотек. Мон. — Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2000. C. 66.

[9] Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 10.

[10] Флоренский П. Α., священник. Φ 73 Сочинения. В 4 τ. Τ 4 Письма с Дальнего Востока и Соловков / Сост. и общ. ред. игумена Андроника (А. С. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С Трубачевой.—М.: Мысль, 1998. C. 69.

[11] Там же. C.91.

[12] Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. — М.: Альпина нон-фикшн, 2009. C. 148.

[13] Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность: Пер. с нем.— М.: Издательская группа «Прогресс», 1994. C. 237.

[14] Там же. С. 245.

[15] Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 5.

[16] Боэций С. Утешение философией и другие трактаты. М.: Наука, 1990. C. 200.

[17] Чжан Сяньлян Женщина — половинка мужчины. Библиотека электронных публикаций. 10.10.2024.

[18] Авром Левите «Из антологии “Ойшвиц”. Полян, Павел. Свитки из пепла. Еврейская «зондеркоммандо» в Аушвице-Биркенау и ее летописцы. — Рукописи членов зондеркоммандо, найденные в пепле у печей Освенцима (З. Градовский, Л. Лангфус, З. Левенталь, Х. Герман, М. Наджари и А. Левите). — М. — Ростов н/Д : Феникс, 2013. C. 456-457.

[19] Чирков Ю. Звезда. Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 100.

[20] Некипелов В. Баллада о третьем обыске. Стихи. Избранное. Издательство «Мемориал» Бостон 1992. C. 83.

[21] Агамбен Д. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель. — М.: Издательство «Европа», 2012. C. 170.

[22] Мороз С. Куда ведет меня дорога? Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 438.

[23] Алиев Г.Ю. Вступительная статья. Зебуннисо. Огонь и слёзы. – М. «Художественная литература», 1977. C.6.

[24] Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. — М.: Альпина нон-фикшн, 2009. C. 80.

[25] Там же. С. 79.

[26] Кирьянов Н.Б. Памяти архиепископа Верейского Илариона. Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C.73-75.

[27] Галь Ю. Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005. C. 681.

[28] Чичибабин Б.А. Чичибабин Б.А. Колокол: стихи. М.: Советский писатель, 1991. C.3.

[29] Там же. С.137.

ЛИТЕРАТУРА

1. Авром Левите «Из антологии “Ойшвиц”. Полян, Павел. Свитки из пепла. Еврейская «зондеркоммандо» в Аушвице-Биркенау и ее летописцы. — Рукописи членов зондеркоммандо, найденные в пепле у печей Освенцима (З. Градовский, Л. Лангфус, З. Левенталь, Х. Герман, М. Наджари и А. Левите). — М. — Ростов н/Д : Феникс, 2013.
2. Агамбен Д. Homo sacer. Что остается после Освенцима: архив и свидетель. — М.: Издательство «Европа», 2012.
3. Алиев Г.Ю. Вступительная статья. Зебуннисо. Огонь и слёзы. М.: «Художественная литература», 1977.
4. Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность: Пер. с нем. М.: Издательская группа «Прогресс», 1994.
5. Боэций С. Утешение философией и другие трактаты. М.: Наука, 1990. -416 с.
6. Ванеев А. Два года в Абези. В память о Л.Н. Карсавине. – Брюссель, 1990.
7. Воспоминания соловецких узников. [Т.1]: / отв. ред.: иерей В Умнягин. Соловки: Спасо-Преображ. Соловец. ставропиг. муж. монастырь, 2013.
8. Градовский З. В сердцевине ада: Записки, найденные в пепле возле печей Освенцима. — М.: Гамма-Пресс, 2010.
9. Еланцева О.П. БАМлаг в контексте истории и литературы. Из фондов дальневосточных библиотек. Мон. — Владивосток: Изд-во Даль[1]невост. ун-та, 2000.
10. Кобенков Анатолий «Поэзия узников ГУЛАГа. Антология»/ Составитель С.С. Виленский, «Знамя», 2006/6.
11. Некипелов Виктор «Баллада о третьем обыске». Стихи. Избранное. Издательство «Мемориал» Бостон 1992.
12. Политико-общественный, литературный и воспитательный журнал. Книга 1-я. Январь 2025 г. Издание воспитательно – трудового отделения У.С.Л.О.Н. о. Соловки. Типо-литография УСЛОН ОГПУ. 1925 г.
13. Поэзия узников ГУЛАГа. Антология / Под общ. Ред. акад. А.Н. Яковлева; Сост. С.С. Виленский. М.: МДФ: Материк, 2005.
14. Флоренский П. А., священник. Сочинения. В 4 т. Т. 4. Письма с Дальнего Востока и Соловков / Сост. и общ. ред. игумена Андроника (А. С. Трубачева), П. В. Флоренского, М. С Трубачевой. М.: Мысль, 1998.
15. Флоренский П. Оро. / Антология самиздата. Неподцензурная литература в СССР. 1950 -е – 1980-е. / Под общей редакцией В.В. Игрунова. Составитель: М.Ш. Барбакадзе. М.: Международный институт гуманитарно-политических исследований, 2005.
16. Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М.: Альпина нон-фикшн, 2009.
17. Фудель С.И. Воспоминания. М.: Русский путь, 2009.
18. Чжан Сяньлян Женщина — половинка мужчины. Библиотека электронных публикаций. 10.10.2024.
19. Чичибабин Б.А. Колокол: стихи. М.: Советский писатель, 1991.

Творчеству мастера, художника-реставратора мозаики и основателя мозаичной студии «Кантарель» Игоря Юрьевича Лаврененко посвящается.

Игорь Юрьевич Лаврененко родился в 1962 году и прожил 62 года… Он закончил Ленинградский гидрометеорологический институт по специальности инженер-гидролог, а также Санкт-Петербургскую академию художеств по специальности искусствовед.  Мозаичное искусство, реставрация и воссоздание стали делом его жизни, которому он посвятил 31 год. За это время было сделано более 90 работ, в том числе и по реставрации и воссозданию, собрана палитра смальты более 700 оттенков, разработан метод реставрации и атрибутирования мозаичных картин. Я хочу рассказать об основных направлениях деятельности моего отца.

Реставрация

Храм Воскресения Христова «Спас-на-Крови»

В августе 1993 года была создана мозаичная студия «Кантарель», когда посредством чудесного стечения обстоятельств Игорь Юрьевич получил заказ на реставрацию 12 микромозаичных образов афонских святых с фланкирующих столбиков царских врат алтаря храма Воскресения Христова «Спас-на-Крови». Казалось, что эта задача неразрешима[1], но природная изобретательность и инженерные знания помогли Игорю Лаврененко создать уникальную технологию перетягивания смальты.  Шесть лет Игорь Юрьевич занимался поиском исторических материалов, имен святых и иконографии. Было изготовлено более 200 оттенков тянутой смальты, отреставрирована первая мозаика из четырех сохранившихся – св. Прокопий – и воссоздан образ св. Пантелеймона из восьми утраченных.

Картоны для микромозаик афонских святых так и не были найдены. Позднее в 2006 году были обнаружены кальки-прориси в личном архиве князя Г.Г. Гагарина в архиве Русского музея. Но к тому моменту Игорем Юрьевичем были уже изготовлены и согласованы все картоны-эталоны[2] для воссоздания, которые, помимо иконографии фресок монастыря Протат, приписываемых монаху Панселину[3], основывались также на черно-белых фотографиях алтаря храма Воскресения, увеличенных для изучения в криминалистической лаборатории. После обнаружения прорисей Игорю Юрьевичу пришлось заново изготовить картон Мины Египетского для исторической достоверности.

Реставрация микромозаик беспрецедентна, потому что они практически вечны, но в условиях Революции и двух войн пострадало даже самое стойкое… Оставшиеся четыре мозаики были загрязнены, покрыты высолами, копотью и побиты, возможно, по ним стреляли. Расчищать швы приходилось под лупой, затачивая инструмент до хирургической остроты. Затем частично уцелевшие элементы необходимо было аккуратно отделить от блока, не разрушив, перенести на фотографическую копию мозаики для дальнейшего возвращения в набор. Каждая мозаика размером 34х18 см насчитывает более 20000 элементов, самый крупный – 1 мм², некоторые не превышают площадь точки от шариковой ручки.

За эту работу Игорь Юрьевич был награжден серебряной медалью Святого первоверховного апостола Петра Петербургской митрополии и золотой медалью международной реставрационной выставки DENKMAL (Лейпциг, Германия).

Реставрация и воссоздание двенадцати образов была завершена в 2013 году после двадцати лет труда.

Храм Богоявления на Гутуевском острове

В 2006-2007 годах была проведена работа по реставрации и воссозданию мозаичного убранства фасадов церкви Богоявления на Гутуевском острове в Санкт-Петербурге. Сначала поиск исторических материалов[4], затем картоны, живописные эталоны для воссоздания, согласования, подбор и приобретение палитры смальты, реставрация, набор и установка на фасад 25 мозаичных образов и несколько десятков метров мозаичного фриза. В наборе мозаик участвовали мастера-участники реставрации мозаичного убранства храма «Спас-на-Крови»: В. А. Шершнев, А. А.Голомазов, также Д.  Ю. Арно, С. А.Кабанов. 

К сожалению, пришлось столкнуться с «перереставрированием». Образ св. Николая Чудотворца в областях надписей, фона и одежд был отреставрирован очень грубо – материал не соответствовал историческому, была нарушена структура набора и размер элементов. Мастерам студии во главе с Игорем Юрьевичем предстояло сначала извлечь вставки нового набора и заменить его на более соответствующий по композиции и оттенкам. Также присутствовала проблема отслоений, когда плоскость набора отстает от бетонного блока. Аварийные участки были обнаружены простукиванием, и туда был залит специальный инъекционный раствор по принципу восстановления фундаментов, затем мозаичное полотно было зафиксировано на время высыхания.

За эту работу руководитель мастерской Игорь Лаврененко и студия «Кантарель» также были награждены медалью Святого первоверховного апостола Петра Петербургской митрополии.

Феодоровский Государев собор, г. Пушкин

В 2007-2009 годах коллективом студии была отреставрирована мозаичная икона мастерской Фролова «Феодоровская икона Божией Матери с Предстоящими» по картону Емельянова[5] над входом в Феодоровский Государев собор в городе Пушкин. Из 26,3 квадратных метров мозаичного полотна сохранилась только треть. Образ сильно пострадал в нижней части, так как у этой стены храма расстреливали осужденных. По старым черно-белым фотографиям и остаткам смальты на панно был разработан картон, который исполнила С. А. Богатова. Также на этом объекте в связи с большим объемом воссоздания, работы, по большей части, производились в мастерской. Поэтому Игорь Юрьевич Лаврененко разработал технику установки набора по частям, а затем притяжки фрагментов к стене, благодаря которой фрагменты набора легко переносились, и все мозаичное полотно можно было выровнять в одну плоскость. Этот метод затем переняли и другие реставраторы.

Реставрация заняла два года. Ранее фрагмент мозаики площадью 5 м² – круг с изображением Богородицы – реставрировался в 2003 году А.А. Лупановым, автором реставрации росписей крипты. Остальные 21,3 м² и нижние 9 м², где расположены 18 ликов святых, 6 из которых – полноростовые фигуры, были частично воссозданы мастерами И.Ю. Лаврененко, В.А. Шершневым, С.А. Кабановым, Д.Ю. Арно, И.Д. Арно. Для реставрации было закуплено 250 оттенков венецианской смальты ORSONI, так как она по текстуре соответствует исторической, а многоцветие (около 5000 оттенков) облегчило решение задачи, поскольку в России в 2007 году не было столь разнообразной палитры смальт и производителей, как сейчас.

Храм Троицы Живоначальной г. Балаково

В 2018-2022 годах отреставрированы две иконы площадью по 24 квадратных метра на фасадах кафедрального собора Живоначальной Троицы в г. Балаково (Саратовская область). Воссозданы фасадные иконы «Святая Троица» и «Крест-Голгофа с молитвой» 16 и 7,5 м² соответственно.

Огромные мозаичные полотна Образа Спаса Нерукотворного и Богородицы «Знамение» мастерской Фроловых были в аварийном состоянии. По соединениям блоков шли трещины, мозаики отслаивались от фасада, на южном фасаде левый ангел чудом держался, его правая рука частично отслоилась от стены, потому ее пришлось временно демонтировать. Обширный золотой фон на 35% подлежал замене.

Серьезную проблему создало то, что образ над южным фасадом был покрыт серебристой краской. С поверхности смальты она частично осыпалась, но в швах и там, где элементы уже стали подвергаться эрозии, ее приходилось вычищать механически с помощью растворителя. На расчистку образа «Спас Нерукотворный» у трех мастеров ушел месяц.

В центре мозаики на лике была обнаружена обширная область бухтения, также было заметно вздутие полотна и перепад высот. Существовал риск обрушения фрагментов набора. Дабы не вскрывать полотно и не разрушать сохранившийся набор, было принято решение использовать камнеукрепитель на основе силикагеля без расширения. Метод оправдал себя – через три месяца бухтение полностью исчезло, а перепад высот не изменился.

Состояние образа Богородицы внешне казалось более сохранным, обширные области бухтения отсутствовали. Но также как на южном фасаде, по стыкам блоков шли разрывы в бетоне из-за коррозии арматуры, которые еще предстояло расшить (на  южном фасаде большая часть материала на разломах была утрачена), сохранить весь исторический материал и вернуть его на прежнее место после устранения причины разрывов. Правого Ангела пришлось разобрать в полосу на 7 см по всей высоте разрыва. Родные элементы индивидуально выпиливались тонким алмазным диском с водой по швам, затем отделялись от основания, расчищались от остатков бетона и наклеивались на фотографическую копию мозаики в масштабе 1:1 на соответствующее место. Затем, после укрепления и просушки основания, они возвращались на фасад.

Эта работа была отмечена медалью св. праведного Александра пресвитера Чагринского Балаковской епархии.

В данный момент работа продолжается. По замыслу архитектора Ф.О. Шехтеля над северным и южным входами также должны были располагаться два поясных образа. По совместному решению епископа Балаковского и Николаевского Варфоломея (Денисова) и настоятеля храма архимандрита Амвросия (Волкова) было принято решение изготовить образ Святого Николая Чудотворца над южным входом, который в данный момент находится в работе в Петербурге.

Детская Ольгинская больница в Москве

И наконец в 2022-2024 годах была разработана методика и отреставрированы две мозаичные иконы итальянской работы на фасаде Ольгинской больницы в Москве. Реставрация св. Ольги стала последней работой Игоря Лаврененко. Образ св. Пантелеймона наша студия реставрировала уже без него.

Основной сложностью в этой работе стал фон иконы св. Ольги, а точнее частичное и полное отслоение кантарели на 40% элементов, возможно, из-за низкого качества золотой смальты. От замены фона ДКН Москвы рекомендовал отказаться, поэтому Игорь Юрьевич разработал специальную технологию восстановления кантарели при условии сохранности золотой фольги.

Полидисциплинарность

За свою творческую жизнь Игорь Юрьевич Лаврененко отреставрировал и воссоздал более 90 мозаичных икон. Из них – около половины в технике микромозаики из тянутой смальты.

Кроме перечисленных выше, отреставрированные и воссозданные Игорем Лаврененко мозаичные иконы, находятся:
— в киновии Александро-Невской Лавры, Санкт-Петербург – 5 икон;
— в храмовом комплексе бывшего фарфорового завода, Санкт-Петербург – 4 иконы.

Игорь Юрьевич Лаврененко придерживался индивидуального подхода. Среди работ нашей студии представлены разные иконописные традиции, школы, иконографические типы. Каждый картон разрабатывался в соответствии со стилем и цветовой палитрой архитектурного ансамбля. Игорь Юрьевич на вопрос, где он научился мозаике, отвечал: «Я учился у старых мастеров».

В реставрации для нашего руководителя тоже не было стандартных методов – каждый объект индивидуален, а значит, решения нужно искать, обладая навыками во многих ремеслах. Помимо мастерства художника-мозаиста, он использовал для реставрации инженерный подход. Получив инженерное образование, для него не составляло труда собрать электрическое устройство для наколки тянутой смальты, чтобы ускорить процесс, или собрать подвес для шлифовальной машины, чтобы 24 м² работы не держать машину на весу. Всегда есть место эксперименту, разумеется, заранее просчитанному: важно учитывать все свойства материалов и клеев, такие как коэффициент термического линейного расширения или время высыхания, которое, во избежание «кабашонирования» плоскости, следует иногда увеличить даже вдвое, в зависимости от площади набора и толщины блока. Нам приходилось и сооружать леса, и устраивать вентиляцию, гидроотвод и другие необходимые конструкции, не свойственные художникам. И нельзя опускать навыки искусствоведа, переговорщика, фотографа, дизайнера, поскольку множество идей по выбору образов и их оформлению Игорь Юрьевич предложил сам. Мы вслед за нашим руководителем продолжаем смотреть на реставрацию как на симбиоз мастерства художника и инженера, а также плотника, строителя и многих других, казалось бы, сторонних для искусства навыков.

Метод атрибутирования

Игорь Юрьевич использовал метод атрибутирования, который основывался на его «насмотренности», а точнее на опыте работы с памятниками мозаичного искусства досоветского периода. К сожалению, он не успел его оформить в полноценное исследование, поскольку в его применении мы не нуждались до знакомства с образами св. Ольги и св. Пантелеймона в Москве. Их авторство так и не установлено достоверно, хотя все говорит за мастерскую Сальвиати, г. Венеция.

Производя реставрацию, описывая мозаичные панно, беря пробы грунта и смальт, обследуя повреждения, мы находили соответствия. Здесь, как в изучении нового языка, необходимо найти повторяющиеся элементы – для нас это особенности материала, установки тессер, разбивки фрагментов изображений на модуль, а затем анализ увиденного, исходя из контекста времени.

Например, столкнувшись с большим количеством работ мастерской Фролова, мы заметили частое использование красного (терракотового) обрамления – эта смальта присутствует на всех мозаиках студии, что мы видели. Сама смальта гладкая на сколе, не сахаристая, почти без пузырей. Характерная особенность – темное, почти черное, основание, и иногда – присутствие таких же темных нечастых прожилок. На всех иконах в храме Воскресения, на иконах с фасада собора Троицы Живоначальной в г. Балаково. Этот же материал встречается и на других работах мастерской Фролова, но уже как обрамление нимбов – мозаики с фасада церкви Богоявления и Феодоровского собора.  Плотный набор, отсутствие затирки, толстый бетонный блок около 70 мм – характерные черты ремесленной части наследия мастерской Фроловых.

Что касается швов, мастера фроловской мастерской старались не оставлять просветов между элементами, поэтому часто скусывали углы элементов в трапецию, чтобы при обратном наборе видны были стыки. Элементы очень толстые, до 2 см толщиной, для надежного крепления, в отличие от итальянских работ, где мастера могли использовать элементы до 2-3 мм толщиной[6]. Также Фроловы старались, видимо, вслед за Академией художеств, использовать прямоугольные элементы 1х1,5 см, когда же итальянцы не стремились к одинаковости элементов даже на однотонных заполняющих областях набора. Конечно, эта тема требует более обстоятельного описания и подкрепления химическими анализами.

Мозаичная студия «Кантарель», утратив руководителя, не прекратит свою деятельность. Для нас важно сохранить и передать опыт, накопленный за 30 лет труда Игоря Лаврененко.

Список работ И. Ю. Лаврененко и мозаичной студии «Кантарель»

Частные заказы

[1]   Спас на Крови. Второе рождение. СпбГБУК ГМП «Исаакиевский собор», 2013 г. Второе изд., рук. Н. Нагорский, — с. 59.

[2]     АКТ КГИОП от 12 июля 2004 г.

[3]     В. Георгиевский. Фрески Панселина в Протате на Афоне. Издание императорского Русского археологического общества, СПб, 1912 г.

[4]     Черненко В. А. Историческая справка «Храм Богоявления Господня на Гутуевском острове», СПб, — 2006 г., — с. 23-24.

[5]     Черненко. В. А. Историческая справка. Феодоровский Государев собор, г. Пушкин. 2007 г., — с. 13.

[6]     Селезнев В. Смальты и их выделка. М.: Издание научно-технического управления В.С.Н.Х. 1928 — с. 57.

В Священном Писании Ветхого Завета встречаются удивительные, таинственные и непонятные божественные указания и постановления. При чтении таких указаний и постановлений верующий человек может подумать о том, что эти постановления бесконечно далеки от реальных событий нашего времени и никак не могут повлиять на текущую обстановку в мире. И это мнение будет ошибочным. Неожиданно вдруг возникает обсуждение о Божественных постановлениях давно ушедших времен – тема, которая «врывается» в нашу размеренную жизнь, заставляя переосмысливать многие явления современного мира. Так вдруг особенно сильно зазвучал вопрос о жертвоприношениях и, в частности, о жертвоприношении Рыжей телицы.

Законы о жертвоприношениях, об очищении народа от нечистоты греха описаны в книге Левит, однако особый ритуал изложен в книге Числа, глава 19. Отличительная черта этой главы, которая роднит ее с другими главами ТаНаХа, заключается в том, что повествование начинается прямой речью Бога (Числ. 19:1-3):

И сказал Господь Моисею и Аарону, говоря: вот устав закона, который заповедал Господь, говоря: скажи сынам Израилевым, пусть приведут тебе рыжую телицу без порока, у которой нет недостатка, [и] на которой не было ярма; и отдайте ее Елеазару священнику, и выведет ее вон из стана [на место чистое], и заколют ее при нем.

Если следовать рекомендациям Брюссельской Библии, то 19 главу можно условно разделить на две части. Стихи с 1-го по 10-ый посвящены выбору жертвенного животного, а именно рыжей телицы, требованиям, которым оно должно удовлетворять, и указаниям, как совершать обряд сжигания, и предписаниям, как совершать этот обряд очищения. Стихи с 11 по 22 содержат требования очищения от нечистоты прикосновения к мертвому телу. Однако нечистым объявляется не только умерший человек, но все, что связано было с ним при его жизни и в момент его смерти – это и его шатер, в котором он умер, и его гроб, и все сосуды в шатре, и все люди, которые находились рядом, и даже человеческая кость.

И здесь уместно согласиться с мнением, что текст Священного Писания имеет не только буквальный смысл, но также еще и скрытый, сакральный. Опасность виделась не только в физическом прикосновении к мертвому телу, но опасно и страшно было присутствие смерти, и поэтому, чтоб отвести ее возникшую тень, и были необходимы обряды очищения: «Когда человек соприкасается со скверной, причем в наиболее сильной ее форме, вызываемой мертвым телом, необходимым элементом обряда искупления или очищения является пепел рыжей телицы, остающийся после того, как ее лишат жизни, а потом сожгут тушу. Искупление происходит благодаря тому, что скверна стирается в порошок, перестает существовать»[1]. Обряд очищения пеплом рыжей телицы отличается от всех предписаний, указанных в книге Левит, и тема «рыжей телицы» является настолько серьезной и значимой, что ей был посвящен отдельный трактат в Талмуде. Трактат под наименованием «Пара» (телица, пер. с иврита) помещен в шестой раздел Талмуда Тгорот («Чистоты»). В трактате 12 глав, и каждая глава содержит Мишну – устный Закон, представляющий совокупность религиозных и юридических решений – и Гемару – комментарий на Мишну, как правило, арамейский, представляющий собою высказывания раввинов III-IV веков.

В Иерусалимском Талмуде в приложении к трактату Пара сказано о необычайных и странных свойствах данного трактата: «Таинственное значение телицы и ее пепла, равно как исключительные и полные противоречий законы о ней всегда привлекали к себе внимание мистически настроенных умов. Главнейшие еврейские авторитеты запрещали вовсе допытываться разума этого закона, толкуя начальные слова «вот устав закона» в том смысле, что таково желание Законодателя, и никто не в праве об этом рассуждать. Мистики предлагали разные толкования. Наконец, христианское богословие (особенно средневековое), опираясь отчасти на произведения еврейских мистиков, отчасти на сравнение в Посл. к Евреям 9:13-14 видело в телице прототип Искупителя. Этим объясняется сравнительное обилие средневековых работ о рыжей телице…»[2]

Однако в книге «Введение в Талмуд» дается уточнение – не рыжая, но красная корова: «Красную корову зарезали на Масличной горе за пределами Иерусалима, ее кровью брызгали семь раз в направлении Святая святых Храма. Туша коровы сжигалась целиком на специально приготовленным костре, в который бросали кедровую ветку, траву и ярко-красную шерстяную нить. Затем пепел костра собирали; несколько крупиц этого пепла, добавленных в воду источника или текущих рек, было достаточно для процедуры очищения. Приготовления пепла красной коровы всегда было большим и торжественным событием»[3]. Казалось бы, во «Введении» дается простой пересказ 19-ой главы, однако важнейшая информация заключается в том, что данный обряд совершался уже 9 раз: «Всего с момента построения переносного Храма в пустыне и до разрушения Второго храма было сожжено девять коров»[4]. Уточняется, что «все действия, связанные с сожжением красной коровы, мог произвести любой коген, однако, как правило, это делал первосвященник»[5]. В Приложении Брюссельской Библии дается пояснение: «Телица должна была быть рыжей, так как на Древнем Востоке считалось, что оттенки цвета, близкие к красному, обладали профилактическим свойством: красный цвет, символ крови, признававшейся жизненным началом, предохранял от смерти»[6].

Иосиф Флавий описал первое исполнение обряда сжигания рыжей телицы, и связано это было со смертью сестры Моисея, Мариам. И здесь Иосиф Флавий «переставляет местами во времени» два события. В Библии о смерти Мариам поведано сразу же после 19-ой главы, а именно в 20-ой (Числ 20:1):

И пришли сыны Израилевы, все общество, в пустыню Син в первый месяц, и остановился народ в Кадесе, и умерла там Мариам и погребена там.

 У Флавия же первое событие – смерть Мариам, что является причиной исполнения ритуала очищения: «Тут наступил и конец жизни сестры Моисеевой, Мариаммы, по истечении сорока лет после того, как она покинула Египет, в новолуние месяца Ксанфика. Ее торжественно, при участии всего народа, похоронили на горе, называющейся Сином, а после тридцатидневного траура Моисей велел совершить следующим образом ритуал очищения над народом: выведя на совершенно чистое место невдалеке от расположения стана совершенно рыжую молодую телку без изъяна и не знающую ни ярма, ни полевых работ, первосвященник заклал ее и семь раз окропил ее кровью, в которую опускал свой палец, скинию Господа Бога. Затем животное целиком, с кожей и внутренностями было предано сожжению, а народ кидал в огонь куски кедрового дерева, иссоп и окрашенную в пурпурную краску шерсть»[7].

Вторая рыжая телица была «приготовлена» Ездрой предположительно в период восстановления второго храма. Об остальных семи исполнителях ритуала можно прочесть в современном издании Мишны в разделе Тгорот, трактат Пара, глава 3, Мишна 5: «Если не нашли семь, делают из шести, пяти, четырех, трех, двух, одной. И кто их приготовил? Первую готовил Моше, вторую приготовил Эзра, а пять – от Эзры и дальше – слова рабби Меира. Мудрецы говорят: семь – от и Эзры, и дальше. Кто их приготовил? Шимон Праведный и первосвященник Йоханан приготовили каждый по две. Элигоэйнай бен Iакоф, Ханамэль Египетский и Ишмаэль бен Пиави приготовили каждый по одной»[8].

Здесь важно отметить, что часть пепла хранилась на вечные времена, чтобы использовать его для исполнения дальнейших обрядов. Если не сохранился пепел от семи предыдущих сжиганий, то берется от «шести, пяти, четырех, трех, двух, одной» от ритуалов: «Треть пепла от каждой из семи коров, приготовленный в прошлые времена, оставляли в Храме для вечного хранения. При подготовке священника, избранного для сожжения коровы, его кропили пеплом всех этих коров»[9]. Процитированная Мишна полностью совпадает с Мишной из Иерусалимского Талмуда. Для сравнения можно привести и текст из Иерусалимского Талмуда: «Если не нашли (пепла) от семи (телиц), то делали с пеплом от шести, от пяти, от четырех, от трех, от двух и от одной. А кто их совершал? – первую телицу совершил (т. е. сжег для пепла) Моисей, вторую Ездра, и пять было совершено со времени Ездры, – слова р. Меира, а мудрецы говорят: семь со времени Ездры; а кто совершил их? – Симон Праведный и Иоанн Первосвященник совершили по две, Эльегоэнай сын Куфа, Ханамеэл (Анамеил) Египтянин и Измаил сын Фиаби совершили по одной»[10]. При сопоставлении двух цитат, очевидно, что следует главный вывод – обряд очищения от «скверны смерти» проводился 9 раз. Последний раз совершил этот обряд Измаил сын Фиаби. (Не должно смущать некоторое отличие в написании имен). Относительно этого Измаила сына Фиаби есть упоминание у Иосифа Флавия. В 20-ой книге, 8-ой главе, пункте 8 сказано о нем, что ему было передано первосвященство царем Агриппой. Если оставить «в стороне» нелицеприятные слова о смутах между первосвященниками, то понятно, что речь идет о времени накануне Иудейской войны. Таким образом, можно было бы предположить, что исполнение очередного, десятого обряда было бы невозможным – разрушен храм и, как следствие, исчезла категория священников храма. В силу этих событий устав Господа об очищении от скверны смерти, который объявлен «вечным», оказывался неисполнимым (Числ 19:21):

И да будет это для них уставом вечным. И кропивший очистительною водою пусть вымоет одежды свои; и прикоснувшийся к очистительной воде нечист будет до вечера.

Однако, с учетом трагических событий Иудейской войны с римлянами, повлекших за собой не только разрушение Храма, Иерусалима, но и самого Иудейского государства, является странным наблюдать, как в последующие времена постоянно высказываются желания об исполнении обряда сжигания 10-ой Рыжей телицы. И особенно сильным это желание было высказано великим Маймонидом (1135 — 1204). (В христианских источниках известен под именем Маймонид, в арабских – как Абу Имран Муса бин Маймун ибн Абдалла аль-Куртуби, в древне-русской литературе – Моисей Египетский. РАМБАМ – аббревиатура еврейского Рабби Моше бен Маймон[11].) Одним из значительных трудов Маймонида является его кодекс Мишне Тора – «Повторение Учения», который посвящен изучению талмудической традиции. В десятой книге под названием «Тогорот» («Чистота») особого внимания заслуживает Второй раздел под названием «Рыжая корова», который посвящен вопросам жертвоприношения рыжей телицы. Маймонид анализирует, частично повторяет все требования к ритуалу, изложенному в вышеупомянутых трудах – Иерусалимском Талмуде и в труде Мишна Тора, изданном усилиям семьи Рор.

В конце третьей главы, пункт 3.4 (3.12) повествуется о сохранении пеплов всех красных коров и делается заключение, сходное с поразительным пророчеством: «И так сохраняли на валу пепел всех сожженных коров. Девять красных коров были сожжены со времени получения этой заповеди и до того, как второй раз был разрушен Храм. Первую сжег наш наставник Моше, вторую сжег Эзра, и еще семь были сожжены между периодом Эзры и разрушением Храма. Десятую сожжет царь Машиах, да откроется он нам вскоре»[12]. Однако для совершения по всем предписаниям обряда сожжения 10-ой Рыжей телицы необходимо было бы восставить Храм вкупе со всем храмовым имуществом и вновь воссоздать институт священства! Ни то, ни другое сделать было невозможно, ибо если сопоставить время написания кодекса (дата окончания – ориентировочно 1183 год) со временем служения Маймонида в роли врача при дворе грозного султана Саладина (Салах ад-Дин аль Айюби 1137-1193), то можно сделать вывод, что уже существовали и Мечеть Аль-Акса, и Купол Скалы! Более, того, по приказу султана они были реставрированы и являют свое великолепие и в наши дни. Остается только изумиться смелости Маймонида написать подобное о 10-ой рыжей телице в реалиях того времени!

Казалось бы, и непонятная 19 глава в книге Чисел, и странные ритуалы прошедшего времени уже не имеют никакого влияния на нашу современную жизнь. Однако… В Израиле создан и функционирует серьезный институт, занимающийся вопросами воссоздания Третьего храма, а в СМИ часто появляется информация о рождениях рыжих (красных) телиц. Здесь необходимо отметить, что появление рыжей (или красной) телицы – явление достаточно редкое, и именно поэтому их ценность значительно превышает ценность обычной коровы. Особенно замечательным было странное сообщение о том, что некие ученые генетики искусственно вывели породу красных коров. Самостоятельно, без Божественного вмешательства. (По этому поводу думается, что кто-то захотел рассмешить Самого Господа Бога Нашего.)

В заключение приведем цитату из предисловия к современному изданию кодекса Маймонида, (книга «Чистота»), с которой полностью можно согласиться: «Жаркие споры о возможности посещения Храмовой горы и требующемся для этого очищении, настоянные на гремучей смеси религии и политики, еще нагляднее иллюстрируют непреходящую важность законов о ритуальной чистоте. Возникает ощущение, что, казалось бы, ставшие достоянием истории дискуссии о мельчайших деталях постановлений, связанных с храмовой чистотой, вновь зазвучали именно там, где они заглохли много веков назад»[13].

 Литература

1. Эвен-Исраэль (Штейнзальц). Адин. Вечный мир / Пер. с иврита В. Ванникова – М.: «Книжники», – 2013 (Чейсовская коллекция).
2. Введение в Талмуд. Раввин Адин Эвен-Исраэль (Штейнзальц). «Лехаим», «Книжники», Москва, 2018 (Библиотека еврейских текстов).
3. Талмуд. Мишна и Тосефа. Критический перевод Н. Переферковича. Том шестой. Книга 11 и 12. С.-Петербург. Издание П.П. Сойкина. 1904 г. (репринт).
4. Мишна. Раздел Тгорот [Чистые]. «Книжники»; «Лехаим», 2015. Издание семьи Рор. (Библиотека еврейских текстов).
5. Маймонид М. Мишне Тора. Кодекс Маймонида. Книга «Чистота» / Рабби Моше бен Маймон; пер с иврита. Москва, «Лехаим», «Книжники», 2019. Издательская программа семьи Аминовых. (Библиотека еврейских текстов).
6. Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. Полное издание в одном томе / Пер. с греч. – М.: «Издательство АЛЬФА-КНИГА», 2019.
7. Аркадий Барановский. Маймонид учитель и целитель. Ростов-на-Дону, «Феникс», 2011.

[1] Эвен-Исраэль (Штейнзальц). Адин. Вечный мир. / Пер. с иврита В. Ванникова – М.:»Книжники», – 2013 (Чейсовская коллекция). С. 479.

[2] Талмуд. Мишна и Тосефа. Критический перевод Н. Переферковича. Том шестой. Книга 11 и 12. С.-Петербург. Издание П.П. Сойкина. 1904 г. (Репринт). С. 363.

[3] Введение в Талмуд. Раввин Адин Эвен-Исраэль (Штейнзальц). «Лехаим», «Книжники», Москва, 2018 (Библиотека еврейских текстов). С. 370.

[4] Там же.

[5] Там же.

[6] Библия. Книги Священного Писания Ветхого и Нового Завета. В русском переводе с приложениями. Четвертое издание. Брюссель, 1989. Издательство «Жизнь с Богом». Приложение. С. 1878.

[7] Иосиф Флавий. Иудейские древности. Иудейская война. Против Апиона. Полное издание в одном томе.  /Пер. с греч. – М.: Издательство АЛЬФА-КНИГА, 2019. С. 135.

[8] Мишна. Раздел Тгорот [Чистые ]. «Книжники»; «Лехаим», 2015. Издание семьи Рор. (Библиотека еврейских текстов) С. 596.

[9] Там же. С. 592.

[10] Талмуд. Мишна и Тосефа. Критический перевод Н. Переферковича. С. 374.

[11] Аркадий Барановский. Маймонид учитель и целитель. Ростов-на-Дону, «Феникс», 2011. С. 18.

[12] Маймонид М. Мишне. Тора. Кодекс Маймонида. Книга «Чистота» / Рабби Моше бен Маймон; пер с иврита. Москва, «Лехаим», «Книжники», 2019. Издательская программа семьи Аминовых. (Библиотека еврейских текстов) С. 242.

[13] Там же. С.15.

Фридрих Йозеф Лаврентиус Хааз – именно так записали новорождённого мальчика – появился на свет 10 августа 1780 года в небольшом германском городке Бад-Мюнсферайфель, что неподалёку от Кёльна. Его дед был врачом, отец – аптекарем, так что связать Фридриху жизнь с медициной было, можно сказать, на роду написано. Его биография ничем поначалу не выделялась: католическая школа, затем центральная школа, философский факультет Йенского университета – обычный путь для городского немецкого юноши.

Во время учёбы в университете Фридрих знакомится с известным в ту пору немецким хирургом и офтальмологом Карлом Густавом Гимли (Химли). Когда в 1803 году его учитель был приглашён в Гёттингенский университет, Хааз решил продолжить обучаться у него медицине. Особый интерес вызывала у него офтальмология. Уже в 1805 году он стал дипломированным глазным врачом. Врачебная практика шла прекрасно, Хааз даже начал писать диссертацию, но заболел сыпным тифом и на год выбыл из строя.

Судьбоносным для Хааза стало знакомство с Николаем Григорьевичем Репниным-Волконским, героем наполеоновских войн, видным русским дипломатом. Доктор сумел спасти ему зрение, когда тот начал слепнуть. И в 1806 году он отправился в Россию, где суждено было ему прославиться. Поначалу его наняли для ухода за княгиней Репниной-Волконской, супругой Николая Григорьевича. Переименованный для удобства в Фёдора Петровича Гааза, он стремительно получил известность. Сильные мира сего и богатейшие люди России едва ли не в очередь стояли, чтобы лечиться у него.

Именно Гааз стоял у истоков исследования минеральных вод на юге Российской империи. В 1809-1810 годах он совершил чрезвычайно удачные путешествия по Кавказу, исследовав минеральные источники в Кисловодске, Железноводске, Ессентуках. Он лично проводил химический анализ серных и кислых вод. Большую часть источников он описал впервые, заложив основы кавказской бальнеологии и курортологии.

Мирную врачебную и учёную карьеру прервала начавшаяся Отечественная война 1812 года. За время службы хирургом в действующей армии он окончательно обрусел и освоил язык. Когда наполеоновские полчища были изгнаны из России, Гааз начал исследовать круп, эпидемия которого полыхала в стране на протяжении пяти лет. Он стал первым российским учёным, подробнейшим образом описавшим это заболевание. Многие свои работы Гааз даже не подписывал, будучи полностью лишённым честолюбия и желания снискать славу для себя одного.

Гааз входил в многочисленные комиссии по борьбе с эпидемиями, немало он сделал и для организации лечебного дела. Во многом благодаря его усилиям была создана первая в мире специализированная офтальмологическая клиника – Московская глазная больница, существующая и по сей день.

В 1825 году приказом московского губернатора Гааз получил новое назначение, ставшее для него в определённой степени судьбоносным. В Бутырской тюрьме, одной из крупнейших в стране, свирепствовал тиф, и доктору предстояло создать изолятор и сдержать развитие эпидемии. За год Гаазу удалось наладить гигиену, истребить переносчиков инфекций (крыс и мышей), организовать работу аптек. Не смог он победить лишь одну страшную болезнь – казнокрадство: на Гааза посыпались доносы, и через год его отправили в отставку.

Но проблемы русских заключённых стали неожиданно близки Фёдору Петровичу. Дальнейшую свою жизнь он посвятил тому, чтоб облегчить участь ссыльных и заключённых. Ему многое удалось, причём не только в части медицинской помощи, но и пенитенциарной системы.

Ему удалось добиться отмены металлического прута, к которому на всё время пути в Сибирь приковывали ссыльных. Усилиями Гааза были введены подкандальники из кожи или ткани, утеплены и расширены бараки пересылок, на нарах появились матрасы и подушки, впервые стали разделять преступников на рецидивистов и тех, кто осуждён в первый раз, появились мастерские, в которых работали заключённые.

Ему приходилось ходить по инстанциям, упрашивать чиновников, порой откровенно унижаясь перед ними, за что его часто ругали его коллеги. Но Гааз искренне считал, что если идти на такие меры ради страждущих, то это не грешно и не стыдно. Он сделал для реформы отечественной пенитенциарной системы больше, чем несколько поколений чиновников этого ведомства. Среди заключённых имя доктора Гааза пользовалось огромным авторитетом, рассказы об этом докторе жили ещё много десятилетий после его смерти, благодаря чему он приобрёл репутацию чуть ли не святого.

Гааз никогда не имел больших денег – всё уходило на его благотворительные проекты. Он построил больницу при Московской пересылке на Воробьёвых горах, тюремную церковь, школу и приют для детей арестантов. Он покупал медикаменты, бельё для заключённых. Ещё в 1831 году он продал свой дом и до самой смерти жил при больницах, причём очень скромно. Тратя свои сбережения на благотворительность, он ещё и зачастую отказывался от денег за оказанные медицинские услуги. Семьи своей он так и не завёл. Государство время от времени пыталось как-то поощрить доктора, но Гааз не принимал финансовую помощь для себя. Так что из почестей у него было только 2 ордена – Святого Владимира 4-й степени и Святой Анны 2-й степени.

Распорядок Гааза был чрезвычайно плотный, у него практически не оставалось времени на себя. Вставал доктор рано, молился в костеле Петра и Павла, принимал больных и нуждающихся у себя дома, затем отправлялся в больницу, потом – во Владимирскую тюрьму, если там была партия заключенных (каждый этап он провожал сам), потом – в Бутырскую тюрьму, а затем с обходом по больницам: Старо-Екатерининской, Павловской, Преображенской, Ново-Екатерининской, Глазной, Детской. К 9 часам вечера возвращался домой, ужинал, затем опять прием, к часу ночи засыпал, а утром все начиналось заново.

Жил доктор в помещении тюрьмы на Воробъевых горах, которое сам же устроил. Здесь у Гааза были две крохотные комнаты: стол (он сохранился), старая железная кровать, на стене — Распятие, копия «Мадонны» Рафаэля. Имелась небольшая коллекция шкатулок и старых телескопов. Гааз любил наблюдать ночью за звездами: так отдыхал.

Со святителем Филаретом доктора Гааза всегда связывали теплые отношения. Он ходатайствовал за Гааза перед императором и погашал многие жалобы на доктора. Свт. Филарет был вице-президентом Московского отделения тюремного комитета. Однажды во время заседания Гааз начал в очередной раз доказывать, что некоторые заключенные-рецидивисты вовсе не так виновны, как изобличает их суд. Святитель сказал: «Что вы все защищаете рецидивистов, без вины в тюрьму не сажают». Гааз ответил: «А как же Христос? Вы забыли о Христе!» Все опешили. Свт. Филарет встал и сказал: «Федор Петрович, в этот момент не я Христа забыл, а это Христос меня покинул». После этого до конца дней между свт. Филаретом и доктором Гаазом установилась крепкая дружба.

Однажды в переулке на врача напали грабители и велели снять старую шубу. Доктор начал ее стягивать и приговаривать: «Голубчики, вы меня только доведите до больного, а то я сейчас озябну. Месяц февраль. Если хотите, приходите потом ко мне в больницу Полицейскую, спросите Гааза, вам шубу отдадут». Те, как услышали: «Батюшка, да мы тебя не признали в темноте! Прости!» Разбойники бросились перед доктором на колени, потом не только довели до пациента, чтобы еще кто-нибудь не ограбил, но и сопроводили назад. После этого происшествия нападавшие дали зарок более никогда не лихоимствовать. Один из них впоследствии стал истопником в больнице Гааза (она же — Полицейская), а двое других — санитарами.

16 августа 1853 года сердце доктора остановилось во сне. В последний путь провожали его около 20 тысяч человек. Московские власти поначалу собирались разогнать эту толпу, но не решились. Похоронили выдающегося врача на Введенском кладбище Москвы, в старом лютеранском некрополе. Могила сохранилась до сих пор.

Фёдора Гааза помнят и сегодня. В честь него названы улицы в Германии, в его родном городке, и в России: в Москве, Железноводске и Ессентуках. Ему установлено несколько памятников. Именем доктора названа областная больница Главного управления Федеральной службы исполнения наказаний по Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Несмотря на то что Гааз в Германию больше не вернулся, помнят его и на родине. В 1990-е архиепископ Кёльнский даже обратился с инициативой причислить Фёдора Гааза к лику святых, но до сей поры это так и не сделано.

Мать Мария Скобцова (Елизавета Юрьевна Пиленко) родилась в 1891 году в семье юриста. В 1910 году вышла замуж за Дмитрия Кузьмина-Караваева, близкого друга многих литераторов. Была известна как поэтесса Елизавета Кузьмина-Караваева. После развода родила дочь Гаяну. В детстве Лиза дружила с обер-прокурором Святейшего синода К.Г. Победоносцевым, но потом отошла от него, увлекшись революционными идеями. В юности была дружна с Блоком. В 1919 году вышла замуж во второй раз за Даниила Скобцова, члена кубанского казачьего правительства. Вместе с ним, своей матерью и дочерью Гаяной эмигрировала в Константинополь, затем в Сербию и, наконец, во Францию. 

Как член Русского студенческого христианского движения (РСХД) она ездила по Франции и выступала на собраниях русских общин. Многие эмигранты жили в нищете, отчаялись и искали утешения в алкоголе, находились на грани самоубийства. 

«Перед каждым человеком всегда стоит необходимость выбора: уют и тепло его земного жилища, хорошо защищенного от ветра и от бурь, или же бескрайнее пространство вечности, в котором есть одно лишь твердое и несомненное, — и это твердое и несомненное есть крест».

В 1932 году Елизавета Скобцова постриглась в монахини, получив имя Мария. «Пустите за ваши белые стены беспризорных воришек, разбейте ваш уставной уклад вихрями внешней жизни, унизьтесь, опуститесь, умалитесь <…> сожгите всякий уют…», — писала она, обращаясь к монашествующим.

В 1932 году мать Мария открыла «Общежитие для одиноких женщин». Сначала оно находилось на ул. Вилла де Сакс, потом удалось найти помещение побольше, по адресу ул. Лурмель, 77. Малоимущие люди получали в этом доме полный пансион за минимальную плату. При общежитии работала дешевая столовая для безработных, которая выдавала от 100 до 120 обедов в день. Мать Мария разыскивала русских эмигрантов в парижских трущобах, поддерживала их советами и провизией. Она с ними говорила, уговаривала посещать ее общежитие, где безработным предоставлялось очень дешевое питание.

В 1935 году мать Мария возглавила общественное объединение «Православное дело», членами которого стали философ Николай Бердяев, протоиерей Сергий Булгаков, литературовед Константин Мочульский и др. Организация открыла дом для нуждающихся семей на ул. Франсуа Жерар, дом для мужчин на ул. Феликс Фор, санаторий для выздоравливающих пациентов с туберкулезом в Нуази-ле-Гран и др.

На нерадивых Ты подъемлешь бич,
Бросаешь их из жизни в сумрак ночи.
Возьми меня, я только Твой кирпич,
Строй из меня, Непостижимый Зодчий.

Мать Мария была вдохновителем всех этих начинаний. Но и «черной» работы она не боялась: мыла полы, набивала тюфяки, красила стены, вставала до рассвета, чтобы принести с центрального рынка продукты для столовой.

«Есть два способа жить: совершенно законно и почтенно ходить по суше — мерить, взвешивать, предвидеть. Но можно ходить по водам. Тогда нельзя мерить и предвидеть, а надо только все время верить».

Что я могу, Вершитель и Каратель?
Я только зов, я только меч в руке,
Я лишь волна в пылающей реке,
Мытарь, напоминающий о плате.

14 июня 1940 года немецкие войска вошли в Париж. Еще через год, в середине июля 1942 года, в Париже прошли массовые аресты евреев. В ходе облавы схватили более 13000 человек, из них 6900 (в том числе около 4000 детей) поместили на крытом велодроме, расположенном на углу бульвара Гренель и улицы Нелатон. Оттуда людей отправляли в лагеря смерти. Арестованным не хватало воды, еды и медицинской помощи. Матери Марии удалось проникнуть на велодром. Она провела там три дня, утешая детей и взрослых, раздавая провизию. По некоторым сведениям, она помогла бежать четырем детям.

Общежитие на ул. Лурмель и санаторий в Нуази-ле-Гран превратились в убежище для евреев, бежавших военнопленных и других людей, находившихся в опасности. Благодаря связям матери Марии с группами Сопротивления, многим из них удавалось переправиться на территории, свободные от немецкой оккупации. Вместе с отцом Димитрием Клепининым мать Мария выдавала евреям фиктивные свидетельства о крещении, организовывала сбор продуктов для русских евреев, содержащихся в лагере (эти посылки спасли множество евреев от голодной смерти). Кроме того, мать Мария укрывала евреев в доме по улице Лурмель и искала для них долгосрочные убежища. Сложно подсчитать, сколько жизней она сумела спасти.

«Если немцы придут разыскивать евреев, — говорила мать Мария, — я им покажу икону Божьей Матери». И добавляла: «Нет еврейского вопроса, есть христианский вопрос. Если бы мы были настоящими христианами, мы бы все надели звезды».

Два треугольника – звезда,
Щит праотца, отца Давида,
Избрание – а не обида,
Великий дар – а не беда.
Израиль, ты опять гоним, –
Но что людская воля злая,
Когда тебе в грозе Синая
Вновь отвечает Элогим!

В начале февраля 1943 года гестапо провело обыск в общежитии на ул. Лурмель, организация «Православное дело» была разгромлена, мать Марию, о. Дмитрия и сына м. Марии Юрия арестовали и отправили в лагерь Ревенсбрюк. Печи крематория в лагере никогда не остывали, и из труб все время шел дым. Мать Мария, показывая на этот страшный дым, говорила: «Он такой только вначале, около земли, а дальше, выше делается все прозрачнее и чище и, наконец, сливается с небом. Так и в смерти. Так будет с душами».

Теперь я вновь бичую тело;
Обречена душа; прости.
Напрасно стать земной хотела, –
Мне надо подвиг свой нести.
Мечтать не мне о мудром муже,
И о пути земных невест.
Вот с каждым шагом путь мой уже,
И давит плечи черный крест.

Хлебный паек в лагере составлял 60 г в день, свирепствовала дизентерия, не было медикаментов. У заключенных в разгар зимы отобрали одеяла, пальто и даже ботинки с чулками.

Кто узнает – зачем, кто узнает – куда
За собой нас уводит дорога земная?
Не считаем минут, не жалеем года
И не ищем упорно заветного рая.

«Как вы думаете, выйдем мы все же живыми?» — спросила ее соседка по бараку. Мать Мария ответила: «Я глубоко уверена, что, может быть, мы не выйдем, а нас вынесут, но живыми мы все же останемся. Это несомненно».

31 марта мать Мария погибла в газовой камере. По одной из версий, она добровольно пошла на смерть, чтобы спасти жизнь другой узницы, обреченной на казнь.

«Я не только к Отцу хочу в вечность, я хочу нагнать моих любимых братьев и детей, которые уже родились в смерть, т. е. в вечность, я хочу вечного и неомраченного свидания с ними».

В 1985 году мемориальным центром Яд Вашем в Израиле матери Марии посмертно присвоено звание Праведник народов мира.

Палицей Твоею быть хочу
И громоподобною трубою.
Засвети меня, Твою свечу,
Меч, покорный и готовый к бою.
И о братьях: разве их вина,
Что они как поле битвы стали?
Выходи навстречу, сатана,
Меч мой кован из Господней стали.

Современники называли Николая Львова «русским Леонардо»: он освоил строительство и поэзию, музыку и геологию. Но в первую очередь Львов был известным архитектором, автором Невских ворот Петропавловской крепости  и здания Почтамта  в Санкт-Петербурге; он также возвел «из земли» Приоратский дворец  в Гатчине и Борисоглебский монастырь в Торжке.

Н.А. Львов родился в 1753 году в небогатой, но славной дворянской семье в Тверском крае.

Наблюдая за жизнью крестьян, он заинтересовался народными традициями и фольклором. «Свадебные и хороводные песни весьма древни… Не знаю я, какое народное пение могло бы составить столь обильное и разнообразное собрание мелодических содержаний, как российское… Может, сие новым каким-либо лучом просветит музыкальный театр?» — писал Львов в своём дневнике. Так он начал работу над книгой «Собрание народных русских песен с их голосами» — вторым печатным фольклорным сборником в России.

Во время поездки в Европу молодой Львов вел дневник, где описывал увиденные памятники и мысли о европейской архитектуре разных эпох. Ему нравилась античная простота, особенно работы Позднего Возрождения, которые создал Андреа Палладио. Он так заинтересовался архитектором, что перевел на русский язык его свод правил «Четыре книги Палладиевой архитектуры», и этот перевод был опубликован.

В 1780 году Львову поручили выполнить новый проект Невских ворот в Петропавловской крепости. 

«Не было искусства, к которому бы он был равнодушен, не было таланта, к которому бы он не проложил тропинки, все его занимало, все возбуждало его ум и разгорячало сердце. Он любил и стихотворство, и Живопись, и Музыку, и Архитектуру, и Механику… Казалось, что время за ним не поспевало: так быстро побеждал он грубую природу и преодолевал труды, на пути к приобретению сих знаний необходимых».
Иван Хемницер, поэт.

Особое место в жизни Львова занял «мой друг, радость» Гаврила Державин, ставший его приятелем и потом родственником (они были женаты на сестрах). Вот один из эпизодов их знакомства. Державин ведал строительством здания Сената и заказал Львову барельефы. Генерал-прокурор князь Вяземский был недоволен, что фигуру Истины Львов изобразил в голом виде, и приказал ее прикрыть. Державин рассердился, а Львов смеялся: в Сенате голая правда всегда будет прикрыта… Николай Александрович правил стихи Державина, был для поэта высшим судией и мерилом. При этом он, человек легкий, независтливый и умный, никогда не пытался встать выше Державина.

Между тем сам зодчий был наделен еще и литературным дарованием. В век высокопарности и манерности литературы он стоял за непривычную тогда простоту и естественность, знал цену русскому языку, собирал русские народные песни. В 1787 году Львов написал комическую оперу «Ямщики на подставе». 

Но все-таки Россия благодарна Львову не за оперы и стихи, а за русскую усадьбу, отцом которой он, в сущности, стал. Архитектор сумел приспособить итальянскую ротонду — круглый купольный зал — к условиям России. Церковь-ротонда, созданная Львовым в его имении в Никольском, стоит на горке и имеет свой прелестный секрет. Издали видно, что вначале вечернее солнце золотит лучами купол, а потом как бы «заходит» на ночь в свое «жилище» — храм Солнца.

Благодаря Львову на смену большим, но неудобным домам, похожим на крестьянские, пришли дворянские особняки в стиле классицизма с изящными портиками, пилястрами, колоннами. Расположенные на возвышенности, они были искусно обрамлены садами и парками, разбитыми с изяществом и чувством меры. Отражаясь в неподвижной глади прудов или тихих рек, дворянские особняки приветливо смотрели на мир, несли гармонию, покой, демонстрируя, как человеческие сооружения могут быть продолжением природы. Неудивительно, что такие усадьбы становились любимыми гнездами тысяч дворян, которые спешили в своих экипажах по дороге, с нетерпением ожидая, когда вдали, на холме, сверкнут белизной колонны родного дома, появится ажурная изящная беседка в парке над прудом и всплывет из-за крон деревьев купол церкви. Это и есть образ Родины.

Львов написал книгу «О пользе и употреблении русского земляного угля». Привез уголь в Петербург из Боровичей, хотел обогатиться — не удалось! Ему возражали, что русский уголь плохо горит. Уголь, сваленный на берегу Невы, случайно загорелся и, несмотря на усилия пожарных, горел… несколько недель, досаждая дымом всему Петербургу.

 Дома, церкви и почтовые станции, мосты, всем нам известные верстовые столбы на дороге из Петербурга в Москву — все это его рук дело. А прелестная церковь в Мурино! А архитектурная шутка — церковь и колокольня «Кулич и Пасха»!

• Он изобрел технологию «каменного картона» – папье-маше с добавлением мела или цемента, предназначенного для создания украшений, барельефов и небольших статуй.
• Внес выдающийся вклад в архитектуру и градостроительство России, явился одним из основоположников пейзажного стиля в садово-парковом искусстве, стал по сути первым ландшафтным архитектором в стране (сохраняется понятие «львовский сад»).
• Он — основатель отечественной топливной, прежде всего, угольной промышленности. Он нашел в России на Валдайской возвышенности, вблизи г. Боровичи, каменный уголь и доказал его высокую теплотворность, возможность получать из него кокс, а также серу. Он нашел в окрестностях Петербурга и Москвы залежи торфа и обосновал целесообразность его использования как калорийного топлива.
• Внес вклад в развитие отечественных химической и военной промышленностей, а также в корабельное дело.
• Разработал ряд новаторских инженерно-строительных решений: принципиально усовершенствовал систему отопления и вентиляции жилых и общественных зданий. Первым в мире создал бумагоделательную машину с паровым приводом, впервые в России сам сконструировал отечественную бумагоделательную машину.
• Одним из первых в России стал переводить и пропагандировать сонеты Петрарки.
• Нашел две старинные летописи и добился их издания, одна из них в его честь названа «Львовская летопись».

Он постоянно что-то изобретал. Так он придумал «землебитие» — специальную технику строительства зданий из утрамбованной земли с прослойками извести. Земля — экономичный, доступный материал, уж земли-то у нас — немерено!.. В такой технике был построен Приоратский замок в Гатчине — и до сих пор прекрасно стоит!

По указу государя Павла I открылась архитектурная школа землебитного строения, где за шесть лет Львов обучил более восьмисот присланных из разных губерний крестьян, проявив недюжинный талант преподавателя. Казалось бы, вот он, человек, способный действительно продвинуть страну в новую эпоху – с высококачественным отечественным углем и при этом полностью лишенную пожаров… но такой мечте не суждено было сбыться.

Перспективы этого начинания затрагивали коммерческие интересы слишком многих негоциантов, поставлявших на строительство кирпич, дерево и тесаный камень, и против Львова начались интриги. Пока Павел был на троне, ему не решались возражать, но как только престол занял его сын, император Александр Первый, недоброжелатели Львова пошли в атаку.

Против Львова было заведено дело о якобы чрезмерных расходах на землебитные постройки. Прокуроры добились закрытия Школы землебитного строительства и ссылки самого Львова в его имение Черенчицы в Тверскую область. От нервных потрясений Львов тяжело заболел. Он провел в постели девять месяцев на грани жизни и смерти и в 1801 году еще совсем слабым отправился в Петербург давать показания специальной комиссии, назначенной для расследования «дела о землебитном строительстве».

Львов смог доказать свою правоту, но это ему дорого стоило. Здоровье Н. А. Львова еще более пошатнулось. Раньше Львов полагался на защиту своих могущественных покровителей – Александра Андреевича Безбородко, фаворита Екатерины II, затем самого государя Павла I. Но после их смерти он не смог вытерпеть груза неудач и после долгой болезни в 1803 году скончался. Вскоре за ним последовала его жена Мария. Воспитание пятерых детей Львова взял на себя Державин.