Протоиерей Стивен Платт из Оксфорда отвечает на вопросы редакции «Слова богослова» и рассказывает о себе, о митрополите Антонии Сурожском, о Церкви и ее проблемах и вызовах. Над материалом работали: Герман Сунайт, иеромонах Тихон (Васильев) и Тимофей Чернов.

Беседовал иеромонах Тихон (Васильев)

English version of the interview

СБ: Добрый день, отец Стивен!

ОС: Добрый день.

СБ: Расскажите, пожалуйста, немного о своём происхождении, о своей семье.

ОС: Я родился в небольшом городке под названием Стаурбридж, который находится в средней Англии, в местах, которые также называются «Чёрная земля».  Они так называются потому, что они были сердцем индустриальный революции. Исторически эти места полны заводами, индустриальными центрами и прочими промышленными объектами. Так что воздух был чёрным от дыма и тяжелой индустрии. Моя семья со стороны отца была владельцем крупного литейного цеха. То есть я вышел из такого окружения. Я полностью англичанин. Часть моей семьи ирландская, а другая часть –  английская. То есть я абсолютно местный.

СБ: А когда у Вас произошло первое знакомство с православием?

ОС: Моё первое знакомство с православием произошла в возрасте примерно пяти – шести лет. Каждый год наша семья ездила на отдых куда-то либо в разные места, часто на греческие острова. Мои родители, когда женились, были любителями приключений. Они провели свой медовый месяц на одном из небольших греческих островов, куда в те годы вообще никто ещё не ездил. И они продолжали возвращаться многие годы в Грецию. Из-за того, что оба моих родителя были набожными римо-католиками, они оба понимали, что необходимо ходить в церковь каждое воскресение. Конечно же, в Греции было не очень много католических церквей. И если мы останавливались в тех местах, где не было католической церкви, тогда они ходили в православную церковь. Конечно, они не очень понимали, что там происходит. И мы ходили туда, мы были там на службах, стояли вместе с людьми, и мы видели, как люди почитают иконы, как получают Причастие, и я мгновенно почувствовал притягательность к этому, будучи ребёнком. И где-то примерно с этого возраста, с пяти – шести лет, каждый раз я покупал маленькие иконки, и ставил их в своей комнате. Мне очень хотелось, чтобы моя комната была похожа на православный храм. А с возраста примерно двенадцати лет у меня были сотни икон на стенах в моей спальне. Скажем так, это была довольно необычная спальня.

СБ: Скажите, в какой момент вы почувствовали, что хотите стать священником?

ОС: Могу вам с уверенностью сказать, что с самого раннего детства, примерно с тех лет, которые я сейчас описал, больше всего я хотел стать священником. Примерно с возраста четырех – пяти лет я помню, как говорил бабушке, которая была ирландской католичкой, что я хочу стать священником, когда вырасту. Я помню, что будучи маленьким, я даже устраивал свою «маленькую церковь», где все время совершал такие «священнодействия», куда должны были приходить члены моей семьи, и я помню, что я очень расстраивался и плакал, когда после нескольких минут «службы» они находили оправдания, чтобы уйти делать свои дела.

С самых ранних дней, что я могу вспомнить себя, я чувствовал призвание быть священником. И это было призвание, которое никогда не покидало меня. Когда я подрастал дальше, я понял, что во мне сформировалось желание стать православным, обрести дом в Православной Церкви, и тогда начался мой путь по воцерковлению, который продолжался несколько лет. В то же самое время я все более ощущал себя полностью недостойным, чтобы быть священником, но тем не менее я каким-то образом все время ощущал зов Бога ко мне.

СБ: Как происходил процесс Вашего священнического становления?

ОС: Имеется в виду, как священника? Потому что я служил дьяконом больше шести лет. И служил дьяконом у митрополита Антония Сурожского, и за это время я много раз регулярно виделся с ним в приготовлении к моему рукоположению. И мы разговаривали довольно много, и многие случаи наших разговоров были связаны с тем, как владыка рассказывал про его опыт исповеди, что для него значило исповедовать людей. И как он помогал людям в их пути покаяния при помощи исповеди.

Помню, что скорее необычно было то, что я получил уведомление о том, что я буду рукоположен за несколько месяцев до рукоположения. Я был рукоположен на праздник Покрова Матери Божией. То есть у меня было много времени на подготовку к этому. Что интересно, по мере приближения даты я не укреплялся, а наоборот — наполнялся страхом и ужасом от того, что стану священником. С одной стороны я чувствовал, что это Его призвание – чтобы я стал священником, но с другой — я все время постоянно ощущал в себе свои собственные недостатки.

Помню, как я пришел поговорить об этом с митрополитом Антонием. И я сказал: «Я не очень уверен, что я – подходящая личность для этого». И он мне рассказал свою историю из своих самых первых лет служения, вскоре после рукоположения. Он вспомнил, что на одной из своих первых литургий, как молодой священник, он вдруг переполнился таким сильным чувством своего недостоинства и своих недостатков. Таким сильным, что он принял решение почти сразу после начала литургии, что он не может продолжать, потому что совсем недостоин это делать. И он принял единственно честное решение — сложить с себя сан, потому что он был такой вот полностью недостойный. То есть он захотел остановить литургию, снять с себя облачение и покинуть церковь, потому что он полон ошибочности и греха. И он мне сказал, что в этом моменте он вдруг почувствовал, что кто-то стоит между ним и престолом. Он не видел, Кто это был, но он только почувствовал, что это был сам Христос, наш Господь, который и был главным центром Божественной Литургии. И он говорил: «Мои руки двигались, мой голос говорил, но это был Христос, кто действительно праздновал здесь эту Божественную Литургию». И он понял тогда, что несмотря на то, что чувство недостойности было реальным, это не должно было стать для него препятствием к зову Христа, чтобы служить священником…

И это дало мне огромную силу уверенности. После моего рукоположения, могу честно сказать, что был период во время моих литургий, когда я реально ощущал себя как бы на Небе и на земле одновременно. Думаю, это чувство знакомо многим новым священникам, но я чувствовал, что ты как бы паришь, что ноги как бы не стоят на земле, что ты как будто пребываешь в другом измерении. Но конечно же, такой стиль жизни не может продолжаться бесконечно. И понемногу каждый возвращается на землю, где каждый должен взять свой крест, чтобы нести его. Но все равно человек, конечно же, сохраняет такое чувство в  сокровищницу своей души, чтобы помнить эти дни которые были вскоре после посвящения в сан священника.

СБ: Говоря про митрополита Антония Сурожского, какие моменты Вы считаете самыми важными в Вашем общении с митрополитом Антонием? Что он Вам дал лично?

ОС: Да, мне очень повезло, что я много времени проводил совместно с владыкой. Он мне давал много своего времени. Он приготовлял меня и он, так сказать, «огранял» меня, придавая форму и приготовляя во многих аспектах мое священническое служение, которое я собирался исполнять. Но на самом деле самое живое впечатление, которое осталось  и которое производил митрополит Антоний — было не то, что он говорил. Не слова из его лекций или семинаров, или разговоров. Все, конечно, они были очень важны. Но это было впечатление, которое шло от возможности стоять рядом с ним у алтаря, как дьякон, и смотреть, как он совершает Божественную Литургию.

Владыка Антоний был сложной фигурой. Он получил свою огранку от огромной силы душевных травм, боли и груза, которые пришлись из-за эмиграции последовавшей за революцией в России. И он нес тяжелый крест на себе, как результат этого. Но, несмотря на все это, Божественная Литургия была для него местом предельной и цельной собранности и концентрации и встречи со Христом. Он ожидал и настаивал, что в алтаре всегда должна быть полная и всеобъемлющая тишина. Он был очень строг с любым, кто нарушал тишину в храме, не только в алтаре, но и во всем храме. Он не допускал даже тихого шепота на службе, должна была быть предельная тишина и собранность. Более того, ему не очень нравилось чтение Часов пред Литургией или, например, чтение благодарственных молитв после Причастия, потому что он считал, что должна быть полная тишина в единении и встречи со Христом.

Но вот что действительно было впечатляюще — видеть человека во всем своем смирении отдающего себе отчет в своем даже возможном недостоинстве, стоящему лицом к лицу со Христом. Это выглядело как на самом деле стоит человек и ведет реальную беседу с Творцом. Вот впечатление, которое я видел и которое меня никогда не покинет. Он не был литургическим инноватором, он был полностью традиционен в праздновании Литургии, он праздновал Литургию точно так же, как был научен своим духовным отцом. Не было никакого изменения или добавления, или изъятия чего-либо из Литургии. И в этом контексте каждый раз была вот эта возможность личного приобщения, которая производила это глубочайшее впечатление на меня и, думаю что, и на других людей также. Возможность ощущать это.

СБ: Можно ли, как Вы думаете, определить, в чем суть наследия вл. Антония?

ОС: Да, это трудный вопрос, и даже я могу сказать, болезненный вопрос, потому что разделение, которое возникло в Сурожской епархии в 2006, возникло, по моему мнению, в большой мере из-за различности во мнениях о том, как точно и правильно выразить, что же считать наследием Антония Сурожского. И что это само наследие есть, или что оно было само по себе.

И я бы лично также постеснялся бы в ответ сказать, дать определение того, что же это наследие митрополита Антония есть, или чем оно было.  Но я бы сказал так: те из нас, кто продолжает жить в его традиции или пытается жить по стилю православия тем стилем, который он находил важным, вот те и пытаются прожить и жить этим наследием. И я бы хотел выделить вот какой момент: ведь на самом деле владыка Антоний не изобрел ничего нового. Он продолжил то, что он сам получил от своих учителей. Его стиль православной церковной жизни — быть действительно верным тому, что он сам нашел, как молодой человек, понявший, что православная церковь — это живая реальность бытия, а не формальность. Были и другие, кто вышел из той же школы русской эмиграции, из этой школы русской православной духовности. И я вижу владыку Антония не как одинокую фигуру, но как одного из группы или школы, которая научила нас, что это такое –  быть православным в контексте Британии или Западной Европы в двадцатом и двадцать первом веке, которые приняли свою форму от такой великой традиции, унаследованной нами и пришедшей от эмиграции российского православия. В дополнение надо сказать, что русское православие –  это не единственное православие, которое придало форму православию в этой стране в прошедшем столетии. Были и греческая православная традиция, и позже арабская и румынская традиции, вклад которых сыграл также существенную роль. И думаю, что мы должны отдавать отчет, что будущее православия в Британии будет включать влияния, которые исходят от всех этих групп и будут составлять богатую картину или палитру, которая нарисует не русскую, или греческую, или румынскую православную культуру, но православную культуру. Митрополит Антоний, думаю, понимал это сам.

В то же самое время, говоря про наследие митрополита Антония, думаю очень важно особо отметить, что митрополит Антоний был во всех обстоятельствах определенно лоялен матери-Церкви. И он делал это во времена, когда это было глубоко непопулярно. В Париже, до того как он переехал в Британию, митрополит Антоний принадлежал к группе, которая была под Московским патриархатом, которая была самой бедной, самой маленькой и также наиболее отверженной. К ней относились как к самой подозрительной, как к той, которой невозможно доверять, и он видел в этом для себя немного от того, чтобы быть исповедником, от несения креста.

В последние годы своей жизни, когда он обращался к нашей епархии и на встречах  клира, он говорил много о фигурах из своих ранних лет в Париже, о монахах, епископах, священниках, в особенности тех, которые принадлежали к этой маленькой группе, которых он считал исповедниками, свидетелями веры, как бы отвергнутыми даже другими православными… Иногда говорится людьми, мало знающими, что владыка Антоний намеревался покинуть русскую церковь, покинуть Московский патриархат и увести верных за собой. Это просто неправда. Для него было очень сильно, критично важно оставаться верным своей церкви, которая взрастила его. Даже когда он критиковал некоторые аспекты церкви, особенно в советский период, и часто сам имел от этого проблемы как “изнутри”, так и “снаружи”. Вот в этом считаю очень важно отдавать себе полностью отчет, что значит быть частью духовного наследия митрополита Антония.

СБ: Каково быть британцем во главе русского прихода?

ОС: Я стал православным не потому, что меня привлекала русская культура. Я стал православным и присоединился к православной церкви, потому что я был убежден с одной стороны в богословских утверждениях православной церкви и, с другой стороны, что более важно, я нашел здесь такой опыт общения со Христом, который я не мог ощутить будучи католиком. Я испытываю прекрасные и великолепное чувства к католической  церкви, потому что она меня привела к православию. Моя детская вера, которую мне дала бабушка и родители, и знание молитв, и святых, и присутствия Бога и Матери Божией, но это не обязательно привлекает к русской церкви. Некоторые люди вдохновляются русской церковью, читая русскую литературу или узнавая иконографию, или музыку, или похожими вещами такого сорта. Но мой путь становления православным священником был большей частью связан с моим влечением к православной вере. Когда я стал православным, на самом деле было довольно мало русских православных людей, как именно русских из России, живших в этой стране. Они были старые эмигранты из первого поколения эмиграции и их дети, многие из которых уже были породнены с местными жителями и потому были сильно «англизированные». И от середины 90-х годов и по сей день, после распада СССР, уже много больше людей с русским бэкграундом приехали жить сюда.  И они нашли свое место в русской церкви здесь. Многие из них были людьми, которые не были церковными, но для них было важно найти здесь русскую православную церковь. Но по многим параметрам это, безусловно, отличалось от того, что они ожидали в ней найти.

Я, наверное, могу показаться очень странным тем людям, которые думают, что православие только для русских. Я так не считаю. Но у православной церкви здесь есть миссия — проповедовать христианство в соотношении с православной верой, в более широком контексте. Надеюсь, они мне простят мои недостатки. Я думаю, что, наверное, стартовая позиция для них и для меня – это понять и принять то, что мы исходим из одной православной веры, высечены из одной православной традиции, мы должны помнить и принимать — это наша вера, которая идет под номером один, а наша национальность и наш язык, которые важны, очень важны, я должен это сказать, но эти вещи должны идти вторым планом.

СБ: В чем заключается своеобразие Сурожской епархии?

ОС: Конечно, наша епархия вообще очень маленькая. Географически это вся территория Соединенного королевства и Северной Ирландии — но статистически, по количеству людей… Если мы возьмем, что это несколько сотен тысяч с русским прошлым православных в Британии — большинство из них не активные прихожане церкви, а активных приходов у нас около тридцати или сорока. И это очень мало. И это дает возможность людям в наших церковных общинах действительно знать друг друга. То есть поход в Церковь для них это не то, что, наверное, человек испытывает, когда идет в большую русскую церковь, приходит в храм на литургию и, помолившись, уходит к себе в дом. Для нас “прийти в церковь” означает “принадлежать сообществу” и быть частью того, что митрополит Антоний и называл “Евхаристическое сообщество”. Первая часть того, как мы себя реализуем в Церкви  — это Божественная Литургия, где мы собираемся над единым Хлебом и единой Чашей и единимся со Христом и друг с другом. Это то, что очень ценно.

Также есть другая вещь, которая имеет большой смысл. Наша епархия здесь даже в отношении христианской жизни в Великобритании — очень мала. Православная церковь в Англии очень мала. Она составляет меньше чем 0,5 %  населения, даже, возможно, меньше чем 0,25 %. И это ставит нас в позицию вызова. Потому что мы верим, что мы православные. Что мы как православные — члены единой апостольской кафолической церкви. А вызов в том, что как жить так, когда никто о тебе даже и не слышал никогда. Вот большой выбор, он заставляет нас откатиться обратно к самым корням и жить жизнью, как жили ранние христиане и апостолы, которые понимали, что они призваны исповедовать Христа в мире, который либо враждебный, либо безразличный, или просто в котором совсем нет никакого осмысления. Мы чувствуем очень сильно снова сейчас слова апостола Павла: “Мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, для эллинов безумие”. Общество XXI века в Британии очень близко к тому. И мы потому не имеем права расслабиться и думать: “Ну мы же православные, мы имеем право быть здесь”. И это дает нам возможность сфокусироваться на том, что действительно важно. На встречу со Христом в Божественной Литургии и несение этой встречи в мир, быть “живым судном”, посланниками Христа, которого мы получили.

СБ: Есть ли какие-то особенности во взаимоотношении с русскими?

ОС: Собственно вопрос в том, кого вы считаете “русским” человеком. Проблема в том, что по моему опыту — нет больше такого человека, как “генетический русский”. Равно как и нет теперь “генетического британца”. У мира есть “люди”. Но мы можем сказать, что в различных национальных группах и в лингвистических группах есть некоторые характеристики, которые можно различить.

Одно из того, что можно найти у тех русских, которые начинают ходить в церковь, это то, что они демонстрируют все характеристики новообращенных. У этого есть как положительные, так и отрицательные аспекты. С позитивной стороны они полны свежего интереса и рвения, переживания веры. Они веру принимают всерьез, они не релятивируют или играют в полумеры, они серьезно относятся к постам, соблюдают их. Они любят святых, любят Матерь Божию. Но иногда проявляется и тот аспект, в котором эта новообретенная вера не интегрирована в ежедневную жизнь. Есть тенденция разделять духовную жизнь со своей церковной жизнью и жизнь в мире. И когда эти две жизни живутся порознь — тогда это и есть проблема. И может понадобиться время, чтобы выдалась возможность начать жить эти жизни вместе и жить жизнь, как цельный человек, где церковная жизнь и ежедневные проблемы и бремена, так сказать, становятся одним единым.

Также может быть тенденция к легализму.  И я это вижу часто на исповеди. Есть подход такой, что чувство отношения твоего с Господом заменяется на чувство исполнения или нарушения Божиих заповедей. И как бы “если я сохраняю все Его заповеди, Он должен меня поощрить, а если я нарушаю Его заповеди, Он меня накажет за мое плохое поведение”. И это только малая часть картины. И иногда требуется время, чтобы сдвинуться от этого типа отношения с Богом, к тому, который у нас есть внутри, как чувство зова к нам, который мы должны разработать и сохранить, ответить на этот зов Бога к нам, ответно любя Его — как наш ответ. Вот эти несколько характеристик, которые можно указать.

СБ: Сегодня многие говорят о единстве христианства, митрополит Антоний считал, что православие по своей сути наднационально. Не кажется ли Вам, что земная история православия свидетельствует как раз об обратном?

ОС: История церкви к сожалению очень сильно зависима от этничности. Конечно, так не должно быть. Наверное, непопулярную вещь я сейчас скажу, но обращение Константина в христианство было не победой христианства, а трагедией и  сослужило очень плохую службу христианству. Потому что оно открыло для Церкви путь стать religia legita — признанной религией империи. И это само по себе вызвало потерю понятия Церкви, как “общества мучеников”. Конечно, это компенсировалось отчасти новым видом — мученичеством аскетизма, которое монашествующие были способны поддерживать. Но империя, в которую церковь встроилась или оказалась встроенной, была не та страна или государство, нация, которую мы можем помыслить в современном смысле сейчас.

Империя была Ойкуменой. Всей полнотой населенной земли. И она сама состояла из различных народов, и земель, и языков. И Церковь видела себя, как имеющую миссию к этим народам, и этносам, и языкам. Миссионерская деятельность великих святых Кирилла и Мефодия славянам этому хороший пример: она имела форму не только несения Слова на их языке, но и наделения их алфавитом, чтобы можно было передать Писание в письменной форме. И позже, много позже, миссионерство, которое русская церковь несла в самые крайние точки вселенной, не только стремилось передать преподавание Писания на иностранном языке, но и в соответствии с иностранными, иноземными, новыми культурными идиомами. И они были очень в этом изобретательны. То есть… послание, которое Церковь имеет провозгласить, всегда было адресовано всем людям, народам и местностям, на всех языках и в том ключе, в котором они смогут воспринять его, следуя тому Духу который в Пятидесятницу получили св. апостолы когда они молились при нисхождении на них  Святого Духа.

К сожалению, когда кто-то видит Православную церковь, особенно в последние столетия, удерживаемую духом этнофилетизма или национализма, то видна разворачивающаяся трагедия, против которой православие, по всей видимости, не может устоять. Хотя во многие времена Православная церковь осуждает и национализм, и “этническую поглощенность”, она все равно как бы связана этим, и это её одна из самых больших проблем. Что является вообще парадоксальным, потому что идея национальной церкви – вообще не православная идея. Это концепция, которая явилась как результат Просвещения в Европе, это вообще протестантское понятие — иметь одну нацию в одной церкви. И вообще ей не должно бы быть места  в православном понимании того, что должна представлять из себя и для чего вообще есть Церковь. Церковь –  это то, что вообще существует без границ, без рамок и без национальных различий. Церковь – это то, что вводит  людей в новую культуру, в новый язык, в новую национальность, чтобы принадлежать избранному народу, святой национальности, новому Израилю Христа. Поэтому наша текущая ситуация – это трагедия, когда мы видим, что опять Православная церковь в некоторых местах является заложником политических партий и других структур, которые преследуют свои националистические интересы. И это пародия на православие, не триумф православия.

СБ: В чем, по вашему мнению, заключаются основные трудности Православной Церкви в России, которые необходимо преодолевать?

ОС:  Думаю, что главнейший вызов, стоящий сейчас перед православной Россией — это вызов, который я бы назвал «духовный консьюмеризм» или «духовное потребительство». Очень популярно в России критиковать Запад за то, что он материалистичен, индивидуалистичен, за то, что он «потребительский». Но на самом деле ситуация между Западом и Россией не особенно различна. И, к сожалению, в последние двадцать лет по нарастающей русское общество привлекает, и оно вбирает в себя, всё самое плохое, что есть в Западной культуре. И равно верно то, что многие люди в России нашли для себя Церковь, также верно и то, что многие из них инфицировали Церковь духом индивидуализма, потребительства и материализма. Таким образом храмы, соборы, приходы, к сожалению, во многих местах — часто уже не те места, где человек, приходя, являет себя частью сообщества, которое в общей молитве приобщается Телу Христову, но места, куда человек приходит, чтобы удовлетворить свои определённые духовные нужды.

Это почти  так, как если бы церковь стала частью индустрии сервиса и, скажем в частности, духовных вещей, которые можно купить или продать. Я боюсь того, что … наверное скажу так: я нахожусь в ужасе, от того, что несмотря на то, что есть голоса о противоположном, повсюду в церквях видим эти свечные прилавки, на которых можно увидеть целые прайс-листы на  различные молебны, требы, услуги и так далее. Это присутствует в таком виде, в котором, по моему мнению, вообще не может происходить. Это вообще, я считаю, кощунственно, потому что милость не может быть куплена или продана — так как это бесплатный дар Бога людям. И это, к сожалению, задаёт людям неправильный посыл. И это и есть самый большой вызов, который стоит сейчас перед Церковью в России. Привлечь людей к общей жизни во Христе и подальше от такого индивидуализма, к новому  виду жизни.

СБ: Что Вы скажете о ситуации, которая сложилась в связи с прекращением евхаристического общения с Константинополем? Что простые люди могут сделать?

ОС:  Да, вы правы, что в таких местах, как у нас в Англии, и в частности в Оксфорде, это очень болезненная ситуация, в которой мы оказались. Одно дело — это прервать евхаристическое общение как «символический шаг», в месте, где никто никогда не имел бы контакта с другим православным другой юрисдикции. Другое дело, если один православный одной юрисдикции ежедневно общается с другим другой юрисдикции, как это происходит здесь. Как я уже говорил, нас здесь очень и очень мало, и мы очень нужны здесь друг другу. Мы зависимы друг от друга. И в таком городе, как Оксфорд, где православные люди с русским, сербским, греческим, румынским бэкграундом работают вместе и помогают друг другу во многих вопросах, будь то пастырских или любом другом вопросе обычной ежедневной жизни Церкви, разрыв в Причастии —  это то, что очень сложно на практическом уровне, но так же и на духовном уровне. Здесь люди практически не считают себя членами такого-то или эдакого патриархата, они просто считают себя православными.

Отвечая на вопрос о том, что мы сами можем сделать, чтобы помочь преодолеть разделение, которое на нас наложено, наложено как результат споров и мнений, поднявшихся по украинскому вопросу. Думаю, здесь мы должны помнить о том, что действительно важно, когда мы осознаём  себя православными. Так, мы всегда должны помнить, что наша молитва — важна. Что наша общая жизнь и наше свидетельство о православии — важно. Что наше покаяние и терпение — важно. И что милостью Божией и терпением через время это разделение будет преодолено. Это не впервые происходит такое, что мы имеем разрыв в евхаристическом общении. То же самое происходило в 1990-х годах в Эстонии но, конечно же, сейчас картина и более сложная и более горькая — та, что происходит  в Украине. В 1990-х был разрыв в евхаристическом общении, который продлился шесть месяцев, так что, конечно, давайте надеяться и молиться, что этот разрыв прекратится быстрее и легче.

Но мы должны помнить, что чтобы произошло исцеление любой ссоры, должно быть проявлено смирение с обоих сторон такой ссоры. Да, и тут требуется от несправедливо обиженной стороны — возможность простить.Но и от стороны, которая нанесла урон нужна способность к смирению, чтобы признать, что она была неправа и сделала ошибку. А на текущий момент очень сложно говорить об этом, потому что каждая из сторон, которая вовлечена в кризис, чувствует, что это она находится на правой позиции. Если мы хотим подражать Христу, то мы должны начать со смирения себя и несения креста своего. А это невозможно абсолютно, если мы находимся в духе самоощущения своей правоты и триумфализма или желания применить секулярные и  политические стандарты к жизни в Церкви, которая управляется не силой, но несением бремени и несением креста. Я думаю, что мы как обычные православные здесь, в Англии, с одной стороны, очень далеки от этого, а с другой –  очень и очень близки. Потому что именно мы призваны свидетельствовать о нашем общем духовном единстве и общем кресте, который мы должны нести. В смысле как часть процесса преодоления этого текущего разделения.

СБ: Что Вы пожелаете порталу «Слово богослова» и нашим зрителям?

ОС: Надеюсь те, кто просмотрят видео на портале найдут в себе силы действительно жить полной жизнью во Христе. И вспоминая здесь слова Евагрия о том, что важно помнить, когда мы упоминаем слово «богослов». Он  говорит, что настоящий богослов — это тот, кто молится. Поэтому пожелания мои, чтобы те, кто ищут познания разума Церкви, теологии Церкви, традиции Церкви, делали это в духе молитвы. И зная, что богословие — не абстрактная наука, а путь — прийти и познать любовь и прийти служить Христу. И, что важнее всего остального, найти и встретить евангельского Христа и через него найти спасение. Вот мое пожелание и мои надежды зрителям этого веб-портала.

Чарльз Диккенс и его литератруные персонажи

Смех в произведениях Диккенса выражает не только позицию автора по отношению к его героям (что вещь вполне обычная), но и его понимание личностной позиции человека в мире. Юмор присутствует в романах Диккенса как выражение реакции автора на происходящее. Ничего не подозревающие герои непрестанно оказываются объектами смеха. Описывая маленькую, трогательную жизнь своих персонажей, автор, с одной стороны, закрепляет их в ней, а с другой, — выводит в какую-то иную реальность. Нам открывается нечто большее, чем времяпровождение и чувства тех или иных героев. Рассмотрим, например, небольшой фрагмент из «Очерков Боза»: «Здесь же старики любили пускаться в длиннейшие рассказы о том, какой была Темза в минувшие времена, когда оружейный завод еще не был построен, а о мосте Вотерлоо никто не помышлял; окончив же рассказ, многозначительно качали головами в назидание толпившемуся вокруг них молодому поколению угольщиков, и выражали сомнение, добром ли все это кончится; после чего портной, вынув трубку изо рта, замечал, что хорошо, если добром, да только едва ли, и если что, то тут уж ничего не попишешь, — каковое загадочное суждение, высказанное пророческим тоном, неизменно встречало единодушную поддержку присутствующих»^[1].

Сама по себе эта сцена не несет в себе ничего примечательного. Она освещается и наполняется смыслом через взгляд автора. Подчеркивая абсолютную несодержательность беседы, он указывает нам на то, как хороши эти люди, живущие своей простой незатейливой жизнью. Заурядность этих героев высмеивается, но таким образом, что автор при этом стремится всячески смягчить и возвысить ее. И если смех, как правило, снижает объект, на который направлен, то, обладая этим даром, Диккенс не злоупотребляет им, в результате чего его герои становятся одновременно и беззащитными — под разоблачающим взглядом автора, и защищенными — его приязнью. Но подобный взгляд несет в себе противоречие. Если понимание того, что человек должен быть любим с его слабостями и недостатками, имеет христианские корни, то непрестанное выявление и высмеивание этих изъянов является чем-то совершенно иным по отношению к христианству и чуждым ему. Несовершенство мира, таким образом, перестает восприниматься как временное, а, напротив, узаконивается. И в этом смысле смех таит в себе ощущение безвыходности. Смеющийся сам упорядочивает пространство вокруг себя. Он оценивает и измеряет мир. И, следовательно, центр мира обнаруживается в нем самом, а не вне него. Но так как, фиксируя изъяны, он никак не может повлиять на их исправление, то мир под его взглядом становится недобытийствующим, лишенным гармонии и порядка. Подобную картину дает нам и выбор героев, которые становятся объектами смеха. Ведь если это люди, верящие в упорядоченность мира и ищущие высокого и прекрасного, то нам представляется очевидным, что мироощущение самого автора является чем-то совершенно противоположным. Но если мы скажем, что во взгляде Диккенса на романтические устремления и наивность его героев обнаруживается скептицизм, то будем не вполне правы, так как в его романах мы можем найти немало примеров тому, с каким трепетом и доверием он сам повествует нам о какой-нибудь сентиментальной истории.

Все тяготы и переживания героев находят отклик в его душе. Но хотя несчастья в изобилии присутствуют в произведениях Диккенса, тем не менее, пребывают на определенной дистанции по отношению к той реальности, в которой должен существовать человек его мира. Создается впечатление, что этот мир не вмещает в себя несчастья, не имеет ресурсов для того, чтобы осмыслить его. Таким образом, повествование Диккенса о трагических судьбах некоторых героев может затрагивать нас, вызывать слезы и при этом оставаться совершенно беспочвенным. Давая пищу чувствам, оно не будет содержать в себе тех смыслов, без которых наша жизнь была бы подорвана в своих предельных основаниях. Беды и несчастья, в данном случае, уже не становятся какими-то неразрешенными и мучительными моментами нашей реальности. Мир установлен в некотором порядке, и настоящего повода для беспокойства мы не имеем. И в таком случае, описание жестокости по отношению к положительным героям, а также жертвенности и благородства последних, нужно для того, чтобы выявилась наша чувствительность. Приобщаясь к такого рода реальности, Диккенс дает себе отчет в ее неосновательности и некоторой мнимости. Что делает вполне понятным постепенный переход Диккенса к ее высмеиванию.

«Говорить ли о жалобах и стенаниях, раздавшихся после того, как мисс Уордль увидела, что покинута неверным Джинглем? Извлекать ли на свет мастерское изображение этой душу раздирающей сцены, сделанное мистером Пиквиком? Перед нами — его записная книжка, которая орошена слезами, вызванными человеколюбием и сочувствием; одно слово — и она в руках наборщика. Но нет! Вооружимся стойкостью! Не будем терзать сердце читателя изображением таких страданий!».^[2] Во всех этих торжественных выражениях сквозит ирония. Сама «незамужняя тетушка», достигшая уже пятидесяти лет и тщетно пытающаяся выйти замуж, является персонажем карикатурным и вряд ли может вызвать у нас сердечные терзания, как того опасается автор. Но все же открытое ее высмеивание оказывается невозможным. Демонстрируя нам несовершенство своих героев, Диккенс всегда при этом обнаруживает свою к ним близость и желание сразу же их оправдать. Он как будто не может отказать себе в удовольствии как-то пошутить над ними, но при этом не перестает поглаживать их по голове.

Чарльз Диккенс и его литературные персонажи

Но, несмотря на изобилие любви и тепла, которые изливает Диккенс на своих героев, его отношение к ним содержит не только христианские мотивы. При всем своем внимании к их судьбам, он всегда пребывает в состоянии глубокого душевного покоя, для поддержания которого, возможно, и служит юмор. Смех не требует от человека никаких сверхъестественных усилий. Смеющийся не выходит из себя к другому, а, напротив, закрепляется в чем-то своем. Ведь если бы та неясность, которая прослеживается в мировоззрении героя, касалась каким-то образом и вопросов, неразрешенных для самого автора, то повествование об этом персонаже не могло бы быть совершенно спокойным и бесстрастным. Такова, например, русская литература. Обратившись к творчеству Достоевского, мы увидим, что проблемы, волнующие его героев, являются непосредственным выражением того, что пытается разъяснить для себя сам автор. Он не отстраняется от отчаяния, которое испытывают его персонажи. В этом проявляется его доверие тому, что центр, упорядочивающий мир, находится вне него. Именно это позволяет ему спускаться в бездну отчаяния, не опасаясь за последствия. Возможность обретения полноты знания не является, в данном случае, какой-то далекой и сладкой мечтой, как встречаем мы это у Диккенса, вследствие чего отсутствует и необходимость искусственно закреплять себя в неясном и беспорядочном мире.

Итак, если Достоевский самозабвенно следует по следам своих героев, то Диккенс, предоставляя им совершенную свободу, не пускает никого и в свой собственный мир. Смех каким-то образом позволяет ему не открывать себя перед читателем. Именно благодаря тому, что те трудности, которые встречают на своем пути герои Диккенса, не являются затруднениями самого автора, не обнаруживается и единого центра, к которому они вместе могли бы быть устремлены. Как сам автор, так и его герои чувствуют себя вправе придерживаться тех взглядов, которые по каким-либо причинам выбирают для себя. Таким образом, главным выступает здесь сам факт существования человека, который настолько закреплен онтологически, что не требует каких-то еще дополнительных обоснований. Действительно, люди, живущие обыкновенной человеческой жизнью, говорящие самые банальные вещи, становятся для нас не менее привлекательными, чем были бы те, которые отличились бы умом, благородством и героическими поступками. «Вот тесный кружок обступил двух почтенных особ, которые, потребив за утро изрядное количество горького пива с джином, не сошлись во взглядах на некоторые вопросы частной жизни и как раз сейчас готовятся разрешить свой спор методом рукоприкладства, к большому воодушевлению прочих обитательниц этого и соседних домов, разделившихся на два лагеря по признаку сочувствия той или другой стороне.

— Всыпь ей, Сара, всыпь ей как следует! — восклицает в виде ободрения пожилая леди, у которой, видимо, не хватило времени завершить свой туалет. — Чего ты церемонишься? Если бы это мой муж вздумал угощать ее у меня за спиной, я бы ей, мерзавке, глаза выцарапала!».^[3]

Эти герои не могут вызывать к себе презрения, хоть и распущены сверх всякой меры, так как само пространство человеческого во всех своих проявлениях в мире Диккенса фундаментально и заслуживает всяческого уважения. Именно оно является тем основанием, в котором происходит встреча автора и его героев, а также последних друг с другом. В том случае, когда становятся невозможными вера в существование подлинной святости, апофатическое знание о Боге и человеке, мир как бы уплотняется и сосредоточивается сам в себе. В результате того, что основа всего обнаруживается в мире человеческого со всеми его несовершенствами и пороками, выявляется нечто общее и незыблемое для всех. Но то, что представилось нам здесь как единое, на самом деле становится условием для существования частного. Ведь если человеческое ценно само по себе, то любой обладатель этой природы оказывается укорененным в чем-то подлинном. И таким образом автор, повествующий о людях, сталкивается в них с той же самодостаточностью, которой обладает сам. Они уже не могут быть беспомощными и требовать непрестанного к себе участия.

Если же центр находится в человеке, то он, в каком-то смысле, божественен, а следовательно, в нем не может обнаружиться хаоса — чего-то неожиданного, непонятного. Все то, что находит Диккенс в своих героях, уже знакомо ему и нам, и именно это вызывает смех. Человеческое как бы наслаждается собой. Будучи обращенным к самому себе, оно не оскудевает. Смеющийся всегда возвышается над объектами смеха, но все же не отстоит далеко от них. Отталкивая их от себя, он в каком-то смысле и нуждается в них. Но в этом проявляется его стремление не к другому, а к самому себе. Когда смысл чьих-либо слов и поступков становится прозрачным для наблюдателя, то этим открываются таланты последнего. Он всего лишь узнает себя, но отнюдь не получает что-то новое от человека.

Обратимся к творчеству писательницы, о которой мы уже упоминали в первой главе, а именно к роману Джейн Остен «Гордость и предубеждение». Ее героев отличает то же спокойное и ровное веселье, которое нам уже знакомо по романам Диккенса: «Ожидания мистера Беннета целиком подтвердились. Глупость кузена вполне оправдала его надежды. И, слушая гостя с серьезным выражением лица, он от души развлекался. При этом, если не считать редких случаев, когда он бросал взгляд на Элизабет, он вовсе не нуждался в партнере, с которым мог бы разделить удовольствие.

Ко времени вечернего чаепития принятая им доза оказалась, однако, уже настолько значительной, что мистер Беннет был рад спровадить своего кузена в гостиную, попросив его почитать что-нибудь дамам».^[4]

Смеющийся исчерпывает для себя, в отношении которых он проявляет свою иронию. Он не может бесконечно смотреть на каждого из них. И, при этом, он как будто действительно становится единственным, но происходит это таким образом, что он предоставляет каждому возможность быть таковым. Оставляя при себе свои догадки в отношении другого человека, в реальности он не вмешивается в его жизнь. Это невозможно именно в силу того, что мир, замкнутый на человеческое, как говорилось уже выше, не должен содержать произвола, т.к. несет в себе признаки божественного. А в случае намеренного вмешательства в жизнь другого произвол возникает, потому что нельзя рассчитать свои силы и способности таким образом, чтобы знать наверняка, что все твои действия пойдут человеку во благо. Это возможно лишь в том случае, если мир из человеческого разомкнут в божественное. И ответственность, которую берет на себя тогда помогающий другому, соотнесена с миром, полным гармонии. Ощущение последнего недоступно тому, кто узаконивает человеческую природу в ее непреображенном состоянии. Если мир, в котором люди участвуют в жизни друг друга, не ограничивается человеческим, снимается необходимость той дистанции, которую мы видим между ними в романах Диккенса. Если она и присутствует в их отношениях, то не закреплена онтологически.

Но, возвращаясь к Диккенсу, мы можем сказать, что смех в его романах несет в себе онтологию. Он помогает автору выстроить мир таким образом, что в нем для человека становятся одновременно важными и отстраненность другого и его присутствие. Независимость от окружающих поддерживается непрерывными контактами с ними. Одиночество в рамках этой реальности оказывается невозможным. Отталкивая от себя все то, что, казалось бы, не должно существовать, человек мира Диккенса одновременно закрепляет это. Выявляя, как уже говорилось, свои способности посредством соприкосновения с миром, он начинает ощущать в последнем внутреннюю необходимость, которая, однако же, не продиктована одним только желанием соединиться с собой. Это позволяет ему заглянуть в мир другого, не переставая чувствовать собственную устойчивость. Но даже такая степень открытости позволяет нам увидеть в диккенсовской реальности какой-то простор. Люди самых различных судеб и характеров окрашивают неповторимыми оттенками этот мир, который, тем не менее, замыкаясь в душе автора, продолжает напитываться чувством невозможности окончательно преодолеть его разрозненность. Попытка разрешить последнее обращением к Богу наталкивается на постоянное ощущение неготовности к этому шагу, которое подкрепляется тем, что человеческое само в себе создает опору. И говоря о юморе как об одной из составляющих этой опоры, мы можем обратиться к немецкому писателю ХХ века — Герману Гессе. В его романе «Степной волк» неоднократно звучит тема смеха, который напрямую соотносится с бессмертием. Возьмем, к примеру, отрывок из стихотворения, сочиненного главным героем романа в момент какого-то особого озарения. «Ну, а мы в эфире обитаем,/ Мы во льду астральной вышины/ Юности и старости не знаем,/ Возраста и пола лишены./ Мы на ваши страхи, дрязги, толки,/ На земное ваше копошенье/ Как на звезд глядим коловращенье,/ Дни у нас неизмеримо долги./ Только тихо головой качая/ Да светил дороги озирая,/ Стужею космической зимы/ В поднебесье дышим бесконечно./ Холодом сплошным объяты мы,/ Холоден и звонок смех наш вечный».

Смех в данном случае, являясь средоточением всего, удерживает и отталкивает от себя все вещи одновременно. Та вечность, которую преподносит нам Герман Гессе, не содержит в себе ничего из того, что мы встречаем в мире. Она непрерывно отрицает все, чем наполнена наша жизнь. Но само отстранение не может возникнуть в отрыве от предмета, к которому относится, в результате чего, каким-то образом, оно замыкается на этом предмете. Все вещи схватываются в том своем состоянии, в котором находятся в конкретный момент, лишаясь возможности дальнейшего развития. Но сама эта фиксация несет в себе чувство торжества и полноты.

Важным в подобных ощущениях является для нас то, что возникновение их возможно лишь в результате выхода человека из себя. Действительно, ожидание и достижение полноты подразумевает существование разрозненных единиц, которые могла бы она включить в себя. Торжество также характеризуется преодолением какого-то препятствия, и, следовательно, обязательно должно содержать в себе субъективную и объективную реальности. Таким образом, мы видим, что та точка, которая выступает в данном случае как предел, имеет свои истоки в личностном, человеческом. Посредством усилия воли человеческое узнает человеческое, но так как здесь отсутствует обращение к откровению, то сама эта вспышка несет в себе ограниченность. Событие развивается горизонтально. Человек узнает нечто о себе и другом, но это знание такого рода, что, несмотря на то, что освещается нечто действительно существующее в данный момент, остается закрытым то направление, в котором возможно его изменение. И если подобное движение из себя к другому с неизбежным возвращением к себе мы можем приписать как немецкой, так и английской культуре, то здесь же мы должны будем и развести их. Самое первое, что бросается в глаза, это отсутствие в мироощущении англичанина того холода, которым пронизаны творения немецких авторов. Это можно объяснить тем, что выход немца из себя оказывается более волевым и бескомпромиссным, нежели тот, который совершает англичанин. Любовь последнего к уюту и покою не позволяет ему всем своим существом сосредоточиться на объекте. Хотя представители обеих культур через смех, как своеобразное соотношение субъекта и объекта, проносят онтологию, англичанин, тем не менее, не доводит этот ход до смыслового конца. Путь его, затрагивая предельные основания, всегда упирается во что-то сугубо человеческое, не имеющее в себе глубины. Он неизбежно обнаруживает в себе какую-то слабость, которая предотвращает дальнейшие поиски. Он ищет опоры в том, что было уже создано до его вмешательства.

Чарльз Диккенс и его литературные персонажи

Иллюстрацией тому является обилие банальных изречений в произведениях того же Диккенса, в бессодержательности которых автор, безусловно, дает себе отчет. Усмехаясь над ними, он не ищет чего-то более глубокого и убедительного. И, таким образом, его ирония оказывается на грани предельных смыслов и какого-то простого человеческого удовольствия. Присутствие первого позволяет не стать последнему совершенно пустым и пошлым. Последнее же вносит какое-то тепло в противоположность немецкому холоду. Это объясняется, возможно, тем, что, позволяя себе слабость, англичанин выявляет реальность любви, опираясь тем самым на христианские основания. Уверенность в собственных ресурсах, порождающая иронию, сопрягается здесь со смирением, которое обнаруживает себя в том, что он может довериться тем истинам, которые существуют для него, независимо от уровня его понимания.

Журнал «Начало» №15, 2006 г.

^[1] Диккенс Ч. Очерки Боза. Собрание сочинений в 30 томах. М., 1957. Т. 1. С. 120.

^[2] Посмертные записки пиквикского клуба. Указ. изд. Т. 2. С. 173.

^[3] Там же. Т. 1. Очерки Боза, Мадфогские записки. С. 126.

^[4] Остен Д. Гордость и предубеждение. Собрание сочинений в 3-х томах. М., 1988. Т. 1. С. 432–433.

Вторая часть. Православное богословие в Оксфорде

Одной из подобных книг является роман Д. Р. Р. Толкина «Властелин колец», впервые опубликованный в 1954 г. и в дальнейшем переведенный на многие языки. Эпопея стала самым известным представителем жанра фэнтези и одним из наиболее значимых литературных произведений XX века. Причем, в отличие от «Улисса» – другого великого англоязычного романа прошлого столетия – «Властелин колец» пользовался и продолжает пользоваться огромной популярностью у массового читателя, породив множество подражаний и спровоцировав появление обществ поклонников данного произведения. Экранизация романа, снятая новозеландским режиссером П. Джексоном, стала одним из самых кассовых проектов в синематографе последних десятилетий и еще больше способствовала продвижению произведения. На сегодняшний день можно с уверенностью говорить о том, что «Властелин колец» стал феноменом не только английской, но и общемiровой культуры.

Большинство людей прочитывает роман Толкина в подростковом возрасте. Естественно, что при первом ознакомлении с текстом произведения все внимание сосредоточено на сюжетных перипетиях. Сказочные существа, ожесточённые битвы, безвыходные, как кажется, ситуации, в которые попадают главные герои – всё это поражает воображение и не оставляет времени для рефлексии над тем, какой смысл имеют происходящие в книге события. Однако при повторном обращении к тексту Толкина внимательный читатель начинает замечать многочисленные политические, философские и религиозные аспекты романа, которые ранее ускользали от его внимания.

Сложность и возможность различных трактовок «Властелина колец» приводят к тому, что отношение к этой книге в православной среде является очень противоречивым. Одни воспринимают роман Толкина как к глубоко христианское произведение, другие, наоборот, представляют его чуть ли не апологией сатанизма и язычества. Чем же на самом деле является «Властелин колец»?

В данной статье я не буду предлагать ни подробный разбор произведения (это потребовало бы написания целой книги), ни простой пересказ сюжета. Вместо этого будет сделана попытка определить религиозные мотивы в тексте романа. Сразу необходимо заметить, что дискуссия о религиозной и философской составляющей «Властелина колец» может строиться только на основе анализа книги; кинотрилогия восстанавливает лишь событийную канву романа, акцентируя внимание на действии и оставляя за скобками глубинные смыслы текста Толкина.

«Властелин колец» буквально пронизан мифологической символикой. Мотивы скандинавских, кельтских, германских и финно-угорских сказаний и поверий образуют мiр Средиземья («Middle-earth», аналогия со скандинавским «Мидгард»), в котором существуют герои романа. Именно этот факт является главным упреком Толкину со стороны части церковной общественности – постоянное использование имен и образов языческих сверхъестественных существ, то есть, бесов, с православной точки зрения. Например, Гэндальф, один из ключевых персонажей «Властелина колец», наделен некоторыми чертами Одина, верховного бога скандинавской мифологии; само же имя «Гэндальф» («Gandalf») взято из Старшей Эдды, где оно принадлежит одному из гномов. Другой иллюстрацией появления языческих мотивов в романе является введение в сюжет расы эльфов, персонажей из германской и кельтской мифологии. Возникает вопрос: допустимо ли использование в христианском произведении языческой символики и ономастики?

Ответ может быть дан только в зависимости от контекста, в котором создавалось произведение. В частности, имеют значение эпоха и личность автора.

Первые века своего существования христиане жили в тесном контакте с язычниками. После Миланского эдикта 313 года они обрели свободу вероисповедания, а при Императоре Феодосии Великом христианство стало государственной религией Римской империи. Тем не менее, среди христиан еще были сильны воспоминания о гонениях со стороны язычников, что временами порождало жесткую ответную реакцию на языческие верования. Эта реакция могла проявляться в разрушении идолов и храмов и в категорическом неприятии дохристианской культуры. С течением времени языческие верования исчезали, сохраняясь в народном сознании в качестве суеверий. В эпоху возрождения античная культура становится модной, и языческие божества появляются на страницах литературных произведений и полотнах художников [«Значение античных мифов в христианском контексте]. Тем не менее, их образы лишены реального религиозного значения и не шокируют окружающих. Большинство художников эпохи возрождения остаются христианами, использующими мифологию лишь как художественное средство. То, что было недопустимо для христиан V века, стало вполне естественным для их потомков через тысячу лет. Аналогичное наблюдение применимо и по отношению к Толкину. Профессор Оксфордского университета, посвятивший свою жизнь филологии и изучению памятников древнеанглийской литературы, Толкин прекрасно разбирался в европейской мифологии. В XX веке языческие верования кельтов или германцев воспринимались уже не как реальная религия, но в качестве культурного наследия современных народов Европы. Толкин обращался к мифологическим сюжетам, потому что, с одной стороны, хорошо их знал и, с другой стороны, использовал их для создания раннесредневекового антуража в романе. В то же время попытки возрождения неоязычества уже в наше время вызывают беспокойство у некоторых христиан, которые начинают искать антихристианскую пропаганду там, где ее нет, и пытаться интерпретировать роман британского писателя в оккультно-сатанистском ключе.

Несмотря на наличие многочисленных отсылок к языческой мифологии в тексте романа, сами герои «Властелина колец» безрелигиозны. Народы Средиземья не имеют ни единой религии, ни локальных культов. Толкин подробно описывает быт, архитектуру, искусство и политическое устройство различных рас в воображаемом мiре, однако не упоминает о религиозной составляющей их жизни. Представляется, что эта лакуна может быть объяснена тем, что Толкин писал «Властелина колец» в первую очередь для себя и относился с большой симпатией к своим персонажам. Как искренне верующий католик он не мог изобразить своих любимых хоббитов и эльфов язычниками; по понятным причинам христианами они тоже не могли быть. В то же время магия, естественно, присутствует в романе и играет важную роль в действиях героев.

Какие же элементы повествования позволяют нам назвать «Властелина колец» христианским произведением? С одной стороны, роман воспитывает модели поведения, которые можно назвать христианскими; с другой – некоторые события в книге отсылают читателя к эпизодам из Священного Писания.

Воспитательное значение романа заключается в том, что у читателя появляется желание следовать примеру героев. Поведение же положительных персонажей в некоторых эпизодах продиктовано нормами христианской морали. Например, одной из главных добродетелей героев романа можно назвать готовность к самопожертвованию ради других людей. Гэндальф жертвует собой в пещерах Мории, чтобы спасти остальных членов экспедиции; Боромир после тяжелейшей борьбы с собственными страстями защищает до последней капли крови Мерри и Пиппина; Арвен отказывается от бессмертия ради своей любви к Арагорну. При этом речь идет не о самопожертвовании во имя великой идеи или торжества добра над злом, а о готовности отдать жизнь ради ближнего. В некоторых случаях жертвенные поступки даже противоречат стратегическим интересам жителей Средиземья, которые борются против Саурона: например, Боромир, гибель которого является отсылкой к французской «Песне о Роланде», был гораздо более значимой фигурой для сил добра, чем хоббиты, которых он защищал¹. В других случаях герои жертвуют не жизнью, а своим спокойствием и материальными благами. Хоббиты, добровольно отправившиеся сопровождать Фродо в опасном странствии, или Мерри, поехавший на Битву на Пеленнорских полях, нарушив приказ, выступают в качестве примеров неравнодушия и готовности помочь друзьям.

Гора Ородруин. Рисунок Толкина

Другим важным качеством христианина, которое воспитывается «Властелином колец», является умение прощать. В ситуациях, когда более справедливым кажется заслуженное наказание злодея, положительные персонажи выбирают путь милосердия. Решение, кажущееся в момент своего принятия чрезмерно мягким, в дальнейшем оказывает влияние на действие и помогает героям в борьбе со злом. Наиболее ярким примером милосердия в романе является эпизод, в котором Фродо прощает Голлума. Поступок, лишенный рациональной логики, в конечном итоге приводит к уничтожению кольца и победе над Сауроном.

«Властелин колец» не только воспитывает в читателях христианские добродетели, но и, как уже было отмечено выше, тесно связан с текстом Библии. Сам Толкин призывал не искать в романе аллегорий и скрытых смыслов, однако он был человеком христианской культуры, и библейские мотивы органично вплелись в произведение. В частности, нельзя не отметить христологический характер трёх ключевых персонажей романа: Фродо, Гэндальфа и Арагорна. Ни один из них ни в коем случае не может быть полностью идентифицирован с Христом, однако каждый обладает некоторыми чертами Спасителя.

На протяжении всего романа Фродо несет кольцо к горе Ородруин. Его восхождение к вершине, полное невообразимых страданий, можно сравнить с Крестным путем Иисуса на Голгофу. Сэм помогает своему хозяину и даже принимает на себя на время его ношу, т.е. выступает аналогом Симона Киринеянина, про которого сказано: «Выходя, они встретили одного Киринеянина, по имени Симона; сего заставили нести крест Его» (Мф 27:32). Симон понес Крест по приказу римских солдат, Сэм же взял кольцо добровольно, однако эта ноша была для него так же тяжела. Фигура Фродо не только напоминает нам об Иисусе Христе, но и иллюстрирует собой некоторые идеи Христианства. Кольцо, которое он получил в наследство от Бильбо, может рассматриваться как намек на первородный грех. «Хотя он присущ каждому, ни у одного из потомков Адама первородный грех не носит характера личной вины. Это — лишенность первозданной святости и праведности, но человеческая природа не испорчена полностью: она повреждена в своих природных силах, подвержена невежеству, страданию и власти смерти и склонна ко греху… Крещение, давая жизнь благодати Христовой, смывает первородный грех и возвращает человека Богу, но последствия для ослабленной и склонной ко злу природы остаются в человеке и требуют духовной борьбы»², — учит катехизис Католической церкви. Эта «склонность ко греху» проявляется у Фродо (и в большей степени – у Бильбо) в том воздействии, которое кольцо на него оказывает: в желании надеть его и во вспышках злости, жертвой которых становится Сэм. При этом кольцо является проклятьем для всего мiра. Путь к избавлению от власти кольца лежит через страдания и искупительную жертву Фродо, т.е. мы еще раз подходим к теме Голгофы и христологической природы главного персонажа романа.

Братство кольца в походе

Другим христологическим героем является могущественный маг Гэндальф. Если жизнь Фродо символизирует путь Христа на Голгофу, то Гэндальф заставляет нас вспомнить о евангельских событиях после Распятия. Во «Властелине колец» волшебник погибает, чтобы спасти своих друзей. Его гибель в подземелье и падение в пропасть (сравнимое со схождением Иисуса в ад) предшествуют воскресению из мертвых. Подобно тому, как ученики не узнали воскресшего Иисуса на пути в Эммаус, Арагорн, Леголас и Гимли не сразу поняли, что перед ними преобразившийся Гэндальф. При этом сама сцена с появлением Гэндальфа перед тремя друзьями на холме Фангорна напоминает о Преображении Господнем на горе Фавор перед Петром, Иаковом и Иоанном. «Ученики пали на лица свои и очень испугались» (Мф, 17:6), – сказано в Писании. Аналогично и гном Гимли падает на землю. При этом Гэндальф Серый преобразился в Гэндальфа Белого, облаченного в белоснежные одежды, подобно Христу, одежды которого «сделались белыми, как свет» (Мф, 17:2): «His hair was white as snow in the sunshine; and gleaming white was his robe; the eyes under his deep brows were bright, piercing as the rays of the sun»³.

Фигура Арагорна, увидевшего Гэндальфа на холме Фангорна, также может рассматриваться как напоминание об Иисусе Христе. Одним из ключевых моментов для сюжета является тот факт, что Арагорн происходит из королевского рода, подобно тому как Спаситель происходил из рода Давидова. Для победы над злом и восстановления королевской династии на троне Арагорну сначала нужно сойти в царство мертвых («Paths of the Dead»), и не просто выйти оттуда живым, но увлечь его обитателей за собой, что является еще одной, более очевидной, чем в случае с Гэндальфом, аллюзией на схождение Иисуса в ад. «Не мир пришел Я принести, но меч» (Мф, 10:34), – говорит Христос. В романа Толкина данная метафора реализуется буквально: Арагорн приходит в свое королевство вместе с перекованным мечом – символом его власти. Тем не менее, на этих биографических деталях сходство Арагорна с Христом заканчивается. Более того, Иисус обещает уверовавшим в Него Царство Божие, а Арагорн приходит в Гондор, чтобы восстановить благополучную и счастливую жизнь для его жителей на земле. Сомнительно, чтобы в образе Короля Гондора Толкин хотел намекнуть на антихриста; скорее всего, фигура Арагорна олицетворяет собой монархический идеал автора.

Заслуживает внимания и датировка ключевых событий во «Властелине колец». При том что отсчет годов идет по особому календарю (например, события, описанные в романе, происходят в 3018-3019 годах «of the Third Age»), названия месяцев совпадают с привычными нам. В тексте романа содержатся указания на точные даты наиболее значимых сюжетных поворотов. Тот факт, что несколько важных событий в романе происходит в один день с крупными христианскими праздниками, не может быть объяснен простым совпадением. Вводя в сюжетную канву произведения даты церковных торжеств, Толкин связывает их с успехами сил добра. На какие же календарные моменты необходимо обратить внимание при чтении?

25 декабря, в Рождество, члены «Братства кольца» выступают в поход из Ривендела. Это день рождения их объединения, момент начала настоящей борьбы против Саурона. Естественно, что для самих персонажей данная дата не несет в себе никакого праздничного содержания, однако читатель может увидеть в ней символический смысл. Уничтожение кольца и окончательная победа над Мордором происходят 25 марта, в день Благовещения Пресвятой Богородицы (в католической традиции). Стоит заметить, что в раннехристианской традиции 25 марта считалось днём Распятия Христа, а в Византии эта дата связывалась с сотворением мiра. Таким образом, победа сил добра над злом во «Властелине колец» происходит в один из самых важных дней в церковном календаре.

Перечитывать хорошие литературные произведения – значит не только получать удовольствие, но и подходить к пониманию изначального замысла автора. Толкиновский  «Властелин колец», допускающий многочисленные политические, культурологические и исторические трактовки, открывает перед внимательным читателем многочисленные христианские мотивы. Поиск и угадывание этих мотивов становится не менее увлекательным, чем сам сюжет романа.

Толкин во время Великой войны

1 — Как история не терпит сослагательного наклонения, так и во «Властелине колец» рассуждения «что было бы…» не имеют смысла. Мерри и Пиппин сыграли в дальнейшем важную роль в сюжетной линии романа, однако на момент битвы с орками Боромир представлялся несравненно более важной фигурой.

2 — Катехизис Католической церкви, §7, 405. URL:  http://krotov.info/acts/20/2vatican/0385.html.

3 — Tolkien J. R. R. The Lord of the Rings. London: Harper Collins publishers, 2007 p. 495.

Оксфорд и Кембридж — эти университеты считаются лучшими в мире, а Великобритания — страной лучшего образования. Конечно, в том числе и богословского. Оказывается, в Англии можно получить и православное богословское образование. О своем опыте рассказывает выпускник Санкт-Петербургского института богословия и философии Илья Илюкович. После получения степени по теологии в России он отправился в Кембридж, в Православный богословский институт (The Institute for Orthodox Christian Studies — IOCS — входит в Федерацию богословских ВУЗов Кембриджа).

Беседует Марина Лобанова, радио Град Петров.

Батюшка Серафим — француз, ученик схиархимандрита Софрония Сахарова. Долгое время жил в монастыре Святого Иоанна Предтечи в графстве Эссекс (Великобритания) и был келейником о. Софрония. В данный момент является скитоначальником скита Всех Святых на о. Валаам.

По следующим ссылкам можно скачать аудиозаписи бесед с братией о. Серафима за 2005-2010 г.:

• РуТрекер
• ПравТор

Катастрофа, разразившаяся над Россией в 1917 году, на многие десятилетия выбила нашу страну из общеевропейского мира. Русский человек был длительное время лишен возможности полноценного общения с людьми из других государств и слабо представлял себе, что происходит за границей. Тоталитаризм и «железный занавес» остановили развитие русской культуры, заморозив все те проблемы, с которыми подошла Российская Империя к революции. В тоже время Запад жил и продолжал двигаться дальше. В 90-е годы Россия снова выразила свое намерение влиться в западный мир, частью которого она некогда была. Но семидесятилетний культурный разрыв не прошел бесследно для русского человека. Ему стали чужды идеи, которыми живет современный мир, и не понятны основания, на которых он зиждется. Слишком много существенного оказалось безвозвратно утерянным в годы советского безвременья. Настоящая статья является одной из попыток на основе личного опыта разобраться в этом современном мире, созданном западными демократиями за двадцатый век. Как это ни может показаться странным, подойти к его характерным признакам уместно через понятие аристократизма.

Казалось бы, о каком аристократизме может идти речь, если современная культура постоянно декларирует свою сниженность и ориентацию на «простого человека»? Что может быть общего у наших современников с образом жизни и менталитетом аристократии? Ведь по своей лексической нагрузке сами понятия аристократии и аристократизма отсылают нас скорее к реалиям прошлого – к реалиям, скажем, монархического государства девятнадцатого века, в центре которого находилась правящая династия и двор. Социальные же потрясения века двадцатого фундаментально изменили структуру общества. Классовая система была отменена. Демократические свободы, концепция равноправия и экономические изменения лишили высшие сословия – носителей прежнего аристократизма – власти в государстве и преобладающего влияния в культурной и социальной жизни страны. На передний план выступила идея гражданского общества, состоящего из равных по своим правам индивидов, участвующих посредством системы демократических институтов в управлении страной и сообща задающих ее путь развития. Аристократия была вытеснена на периферию общественной и политической жизни, оставаясь, в благополучных странах, культурным элементом прошлого, хранителем старых традиций, чуждых современности, но тщательно оберегаемых ввиду их значимости для нации – наподобие английских телефонных будок, которые не нужны более в эпоху сотовых телефонов, но и расстаться с которыми – жаль.

Однако в действительности не все так просто. Аристократический момент, дух аристократизма во многом по-прежнему определяет жизнь современных западных государств. Классовое деление и иерархия, будучи «сняты» постепенным развитием культуры, остаются необходимым элементом сознания человека западного мира. Отрицаемые на словах, они, тем не менее, влияют на его образ жизни, взгляды и интересы. Без понимания этого глубинного слоя культуры с той исторической подоплекой, которая стоит за ним, можно упустить очень существенное в построении современного общества.

Необходимо уточнить, что понятие аристократии не следует воспринимать в своем узком смысле, как указывающее только на определенный слой привилегированной родовой знати. По своему исходному значению аристократия описывает такую форму организации общества, при которой в его центре находятся лучшие, ά̓ριστος. Аристократия (греч. ἀριστοκρατία) – буквально господство лучших, власть наиболее доблестных, благородных и мудрых. Она предполагает иерархическую выстроенность общества, наличие в нем смысловой вертикали, ориентацию каждого члена общества и каждого сословия на лучших. А лучшие, в свою очередь, являются таковыми не только вследствие собственных качеств и происхождения. Аристократия, прежде всего, сакральна, соотнесена и наполнена божественной реальностью, избранна и освящена. Таким образом, общество, в котором есть аристократия, санкционировано свыше и имеет предельную направленность. Каждый член общества определяет себя по отношению к верхам, а верхи, в свою очередь, стремятся соответствовать своему призванию и жить по самому высокому счету. И те, и другие «играют в царство». В случае монархии «царство» собирается вокруг царя-помазанника, окруженного свитой и предстоящего перед Богом за весь народ. Однако сам принцип аристократии не связан напрямую с какой-либо формой правления и может быть реализован как в монархических, так и в демократических государствах. Секуляризация общества может затенить религиозные основания аристократии, неизменной же будет оставаться выстроенная ею вертикаль.

Аристократия – буквально господство лучших, власть наиболее доблестных, благородных и мудрых. Она предполагает иерархическую выстроенность общества, наличие в нем смысловой вертикали.

В искусстве аристократизм также проявляется в наличии смысловой иерархии: высокого и низового ряда. Именно высокий ряд художественных произведений и является искусством по преимуществу, поскольку именно в нем перед художником поставлена «предельная» задача: схватить трансцендентное, добиться совершенства форм и идеальной гармонии, сказать что-то существенное о человеке, мире, Боге. Потому аристократизм является необходимым условием искусства и культуры как таковой, без него они вырождаются и теряют всякий смысл.

Доказательством «от противного» необходимости аристократизма, в том числе для современной культуры, является ситуация в постсоветских странах. Проблемы, с которыми столкнулись Россия, Украина и Белоруссия после распада СССР, невозможность для этих стран вступить на «естественный» путь развития и влиться в общеевропейский мир являются прямыми следствиями чудовищного эксперимента, поставленного над человеком и обществом советскими практиками марксизма. Суть этого эксперимента и состояла в ликвидации всякой иерархии, тотальном уничтожении институтов, памятников, символов и смыслов, связанных с царской властью, дворянством и аристократией. Развернутая революцией классовая борьба привела к физическому истреблению целых сословий, дополненному в дальнейшем, посредством советской пропаганды и системы образования, уничтожением и всяких смыслов, им сопутствующих. Если на Западе современное общество формировалось за счет урезания привилегий высшего сословия и постепенного наделения низших сословий равными правами, то в советской России высшее сословие было попросту ликвидировано и рабоче-крестьянское население (декларативно) получило всю полноту власти. С крушением тоталитарной системы и переходом на рыночную экономику российское общество по внешним признакам стало идентичным бесклассовому обществу западного типа. Однако оказалось, что разные пути, которые вели общества к равноправию, сыграли решающую роль в достижении конечной, по видимости похожей, точки назначения.

Доказательством «от противного» необходимости аристократизма, в том числе для современной культуры, является ситуация в постсоветских странах.

Контраст и разительные различия между уровнем жизни и атмосферой в России и на Западе поражают практически каждого русского путешественника, которому посчастливилось побывать в одной из стран Европы или в Америке. И дело здесь не только в материальном благополучии западного мира по сравнению с нищетой и безысходностью нашего захолустья. Пребывая в Европе, как-то по-особенному осознаешь, что такие понятия, как «богатство» и «бедность» отображают собой реалии скорее духовные, чем материальные. Можно иметь хороший научный и экономический потенциал, неиссякаемые природные ресурсы, получать сколь угодно высокие доходы от продажи нефти и газа и оставаться при этом духовно нищей страной. Средние зарплаты, скажем, в Москве до недавнего времени превосходили показатели многих европейских городов, что никак не отменило разницу в уровне жизни, культуры, экологии, да и элементарной безопасности. Этот контраст является прямым следствием того, что уравнение, затронувшее в двадцатом веке все развитые страны, оказалось диаметрально противоположным по своей направленности в России и на Западе. В России оно пошло по пути ликвидации высшего сословия и упрощения жизненных – как материальных, так и духовно-интеллектуальных – запросов гражданина до уровня минимальных потребностей рабочего-крестьянина (тесная квартира в панельном доме, шесть соток огорода, образование не выше ПТУ). Все остальные средства и ресурсы государства шли на «мировую революцию» и бессмысленные экономические проекты. Уравнение же на Западе во многом было направлено в сторону наделения низших сословий средствами и возможностями, принадлежавшими прежде исключительно высшим сословиям. Технический прогресс и, как следствие, растущий уровень благосостояния общества позволил все более и более широким слоям населения приобщаться ко всем благам цивилизации: сократилась продолжительность рабочего дня и улучшились условия труда, появилась возможность получить хорошее образование и иметь собственное жилье, улучшилось медицинское обслуживание, появились пособия для безработных и инвалидов, достойные пенсии и пр. и пр. Параллельно с ростом благосостояния поднимался и общий уровень культуры. Люди из низших сословий, наделяемые правами и средствами, «аристократизировались»: перенимали культуру и обычаи, свойственные высшим сословиям, их язык, этикет и ценности. Предоставленные им политические права вели к росту гражданского сознания и, опять же, превращали их в некоторое подобие представителей высшего сословия, как сословия власти по преимуществу, поддерживающего соответствующие традиции. Таким образом, концепция равноправия фактически означала на Западе включение низших сословий в высшие, она каждого делала «господином», который при посредстве бесчисленных технических новшеств царствовал в этом новом созидающемся мире. В советской же России все свелось к уравниловке в смысле Шариковских «отнять да поделить», ведущей к аннигиляции всяких смыслов и, в конечном счете, новым видам варварства.

Концепция равноправия фактически означала на Западе включение низших сословий в высшие, она каждого делала «господином», который при посредстве бесчисленных технических новшеств царствовал в этом новом созидающемся мире.

Разумеется, приведенные выше утверждения весьма схематичны и не передают всего драматизма происходивших в двадцатом веке потрясений. Западный мир также находился под сильным влиянием различных социалистических и революционных движений, и современная правовая и политическая система сформировалась в результате длительной борьбы и противостояния «правых» и «левых» сил, всевозможных консерваторов, реформаторов, либералов. Помимо упомянутого движения низов «вверх», к высшим сословиям, несомненно, было и смещение высших классов «вниз», что выразилось, скажем, в возникновении феномена «массовой культуры» и ее преобладающего и повсеместного влияния в современности. Однако эти тенденции на Западе не отменили, в отличие от России, исходную вертикаль и классовую иерархию как таковую. Конечно, понятию класса в современном мире соответствуют не прежние сословия и не описываемые марксизмом враждующие группы капиталистов и пролетариата. Понятие класса лишь указывает на определенную выстроенность и структурированность общества, на порядок, в котором отдельные социальные слои соотносятся друг с другом. И порядок этот оказывается насущно необходимым для полноценного существования культуры. В чем проявляется аристократизм у современного человека на Западе мне довелось узнать на примере Великобритании.

Вскоре по приезде в Англию я познакомился как-то в пабе с молодой парой студентов Кембриджского университета. После кружки пива, когда я стал расспрашивать их о том, чем они занимаются, парень, указывая на свою подругу, полушутливо-полусерьезно сказал, что она, обучаясь в университете, хотела бы, прежде всего, стать upper-class lady. Для этого она собирается выучиться соответствующему языку и манерам, хотя сама происходит из фермерской семьи. Намерение это, хоть и выраженное в шутку, говорит о многом. Сама постановка данного вопроса указывает на то, что человек находится в пространстве, где есть «верх» и «низ». Он может сколь угодно скептически относиться к «верху», критиковать классовые предрассудки как пережитки прошлого (что частенько делают англичане), но при этом по-прежнему ориентироваться на «верх» — в манерах, в поведении, вкусе, образовании. Происходит это зачастую неосознанно и поверх господствующих идеологий; только человеку, приехавшему из мира с другой «онтологией», это бросается в глаза. И, конечно, обучение в Кембридже открывает возможности для действительной реализации намерения девушки. Однако под впечатлением от первых дней пребывания в Англии у меня было очень большое желание возразить, что ей нет необходимости стремиться стать upper-class lady, поскольку она уже upper-class lady просто в силу своего рождения в этой удивительной стране.

Аристократическое глубоко пронизывает все слои современного английского общества, кажется, что им наполнен сам воздух туманного Альбиона. Аристократический момент проявляется в архитектуре городов, в вывесках на домах, в знаменитых английских двухэтажных автобусах и такси-кэбах, в интерьерах бесчисленных магазинов, пабов и кофейных. В высоком уровне обслуживания и стандартах качества, уровне жизни, а вообще, главное, в ее глубокой основательности и определенности. Каждое значительное или незначительное событие в жизни, будь то свадьба, выпускной вечер, просто вечеринка с друзьями или поход на природу, оформляется обстоятельно и со вкусом. На уровне бытового общения аристократизм проявляется в необыкновенной вежливости и предупредительности англичан, которой они выделяются среди европейских народов и о которой сами не прочь пошутить. Аристократична и сама природа Англии, превращенная за столетия в один большой парк со стрижеными английскими газонами, декоративными цветами и огромными вековыми деревьями. В Англии практически не найти участка так называемой дикой природы, столь излюбленной русским человеком.

Согласно статистике, шестьдесят процентов англичан живут в своих собственных домах. Квартиры англичане не любят; даже в больших городах они селятся в отдельные дома или, по крайней мере, занимают часть здания с отдельным входом. Как правило, это двухэтажные кирпичные строения с цветником у лицевой стороны и небольшим огороженным садиком, прилегающим к заднему фасаду. Всем хорошо знакомо старое английское выражение «мой дом – моя крепость». Наверняка, в пору своего возникновения выражение это, в первую очередь, относилось к высшим слоям населения или, по крайней мере, к зажиточным горожанам-бюргерам, уподоблявшим свои жилища рыцарской крепости. Но принцип, заложенный в этом высказывании, сыграл существенную роль в становлении английского права, и теперь оно буквально распространяется на всех. Большинство англичан имеют в своей собственности дом и небольшой клочок земли – это их личное пространство, свято охраняемое законом, здесь они чувствуют себя в безопасности. Словно рыцари, огражденные стенами своих замков-домов, они являются полноправными хозяевами небольшого мира. Не это ли основа современного аристократизма – а вместе с тем и так называемого гражданского общества? Принцип частной собственности распространяется и на всю Англию. Множество домов объединяются в один большой дом-родину (homeland), надежно огражденную морями от других стран.

Всем хорошо знакомо старое английское выражение «мой дом – моя крепость». Принцип, заложенный в этом высказывании, сыграл существенную роль в становлении английского права, и теперь оно буквально распространяется на всех.

Великобритания – это монархия, причем исключительная в своем роде. И аристократические традиции, равно как и аристократизм простого англичанина, твердо опираются на этот важнейший институт. В первой половине двадцатого века роль английского монарха была переосмыслена. Из полноправного властителя, хоть и ограниченного с XVII века парламентом, он превратился в гаранта и охранителя английской демократии. Любители умеренности во всем, без радикальных реформ и кровавых революций, англичане в двадцатом веке сумели успешно соединить монархическое и демократическое начало в единое целое. Монарх, передав свои властные полномочия парламенту, оказался при этом вне политических партий и разделений. Он стал символом единства и надежности государства, исторического преемства поколений. Находясь над сферой политики и занимаясь в основном только благотворительной и культурной деятельностью, монарх сохранил за собой сакральные и мироустроительные смыслы власти. За монархом остался ряд существенных прав, таких как право распускать парламент, назначать министров, в качестве верховного главнокомандующего объявлять войну другим странам. Любой парламентский закон должен получить королевскую санкцию. Но, как правило, монарх вмешивается в государственные дела только в кризисных ситуациях; права монарха во многом формальны, что отнюдь не отменяет их значимости.

В первой половине двадцатого века роль английского монарха была переосмыслена. Любители умеренности во всем, без радикальных реформ и кровавых революций, англичане в двадцатом веке сумели успешно соединить монархическое и демократическое начало в единое целое.

Главное, что монарх сохраняет сакральность власти, ее санкционированность свыше. Это очень важно в контексте ранее сказанного. Секулярные идеи «свободы, равенства, братства», взятые сами по себе, не могут служить надежной основой для демократии и гражданского общества. «Власть народа» всегда несет в себе опасность стать властью толпы; в истории не редки примеры, когда большинство заблуждается. Ошибиться может и отдельный человек, и народ в целом, и истоки легитимности следует искать в другом – в истории и традиции, в религии, в непреходящих ценностях. В ситуации современного бесклассового общества фигура монарха, отстраненная от реальных дел и политики, как раз служит символическим выражением вертикали, она задает смыслы существования государства.

В английских газетах, наравне с новостями и политикой, часто и широко освещаются события личной и общественной жизни королевы, ее семьи и детей: свадьбы, рождения ребенка, крестины, различные церемонии, поездки по странам Содружества (королева по-прежнему является главой пятнадцати независимых государств, входивших некогда в состав Британской Империи). Эти события определяют атмосферу в стране. В системе демократических отношений члены королевской семьи имеют свой голос и играют немаловажную роль наравне с другими политиками и общественными деятелями. Оказывается, что есть очень большая разница между обществом, в котором нет королевских родов и старой аристократии и обществом, в котором они есть. Хотя и в одном, и в другом случае закон действует одинаково, утверждая принципиальное равенство людей, последнее может нести совершенно разные смыслы. Это может быть «равенство на понижение», когда определяющим голосом при решении каких-либо вопросов становится голос малообразованных низов, толпы, «черни», или же, напротив, равенство, при котором наиболее громко звучат голоса сведущих и компетентных в данной области людей. Аристократия, активно участвующая в общественной жизни страны, и задает высокий – а вместе с тем и глубоко христианский – тон и направление этого равенства, осуществляемого по логике: мы равны, поскольку все люди сотворены Богом, и перед Ним все обладают равным достоинством, все потенциально аристократы. Аристократы ничем существенным не «выше» простых людей, но все же их отличает благородство происхождения, бо́льшая выделка и образованность, благодаря которой они служат примером для всех, задают высокую жизненную планку.

Есть очень большая разница между обществом, в котором нет королевских родов и старой аристократии и обществом, в котором они есть. Хотя и в одном, и в другом случае закон действует одинаково, утверждая принципиальное равенство людей, последнее может нести совершенно разные смыслы.

Получается, что в обществе одновременно сосуществуют два измерения: с одной стороны, современные институты, находящиеся под влиянием текущих концепций и идеологий, при посредстве которых человек определяет себя в социуме и строит карьеру, с другой стороны – традиционная сословная и монархическая система титулатуры, жалованных званий и рыцарских орденов. Благодаря этой параллели удается удержать «неотмирность» власти. Оказывается, не все в мире подвластно активному и успешному человеку. Оказывается, что существуют такие области, куда ему вход заказан, где деньги и общественное положение ничего не значат. Чтобы попасть туда, он должен быть для этого избран. И английская королева является ключевой фигурой этой сложной и неотмирной иерархии, источником и основой английского аристократизма. Таким образом, несмотря на существенные культурные и общественные изменения, происшедшие в двадцатом веке, английская монархия теперь не менее действенна, чем раньше. В конце концов, и в Средневековье монархия не являлась просто властью отдельного человека. Монархия всегда была «игрой», в которой принимало участие все население, «короля играет свита». С тех пор изменились лишь правила игры, а ее содержание в своей основе осталось прежним.

Монархия всегда была «игрой», в которой принимало участие все население, «короля играет свита». Со времен Средневековья изменились лишь правила игры, а ее содержание в своей основе осталось прежним.

Каким образом классовая иерархия присутствует в современной Великобритании, можно понять из книги социального антрополога Кейт Фокс «Наблюдая за англичанами», ставшей бестселлером в Англии и переведенной на многие языки мира. В ней автор излагает результаты своего многолетнего исследования отличительных характеристик социального поведения англичан, их менталитета и недекларируемых правил общения. Добрая половина этой книги посвящена своеобразию классового сознания нации и классовым различиям между слоями населения. Им отведена не только отдельная глава, отмечающая особую «классовую одержимость» англичан по сравнению с другими европейцами. Классовые различия обсуждаются в книге повсеместно во всех разделах, начиная с особенностей благоустройства дома, выбора породы собаки, марки автомобиля, предпочитаемых газет или телепередач и заканчивая этикетом и правилами поведения на работе, в гостях, в пабе или на вечеринке. Каждый человек в силу своего происхождения, образования и социального статуса принадлежит тому или иному классу, что выражается, зачастую неосознанно, в его речи, манерах, интересах и пристрастиях. В рамках отдельного класса также есть своя дифференциация, скажем, средний (middle) класс делится на low-middle, middle-middle и upper-middle классы, в соответствии с тем, на какой ступени лестницы незримой иерархии находится человек в этом классе: тянется ли он вверх, тяготеет ли к низу или находится в безопасной середине класса. Как утверждает исследовательница, при знакомстве, в первые минуты общения, англичане интуитивно по различным деталям определяют классовую принадлежность собеседника.

Кейт Фокс отмечает, что классовое деление в современной Англии, как это и было во все времена, не зависит напрямую от уровня дохода и материального преуспеяния человека. Оно более связано с его происхождением, приобретенным образованием и общим уровнем культуры. Скажем, люди бизнеса в социальной иерархии традиционно стоят ниже интеллигенции. Глубоко уважаемая академическая среда пренебрежительно смотрит на профессии, связанные с коммерческой деятельностью. Те, кто стремится казаться выше класса своего происхождения, без труда распознаются проницательными англичанами как nouveau riches, выскочки.

Классовое деление в современной Англии не зависит напрямую от уровня дохода и материального преуспеяния человека. Оно более связано с его происхождением, приобретенным образованием и общим уровнем культуры.

Классовая принадлежность тесно связана с языком, в языке она находит свое непосредственное выражение. Соответственно, наравне с множеством местных диалектов английского существуют отдельные upper-class, middle-class и low-class вариации языка, отличающиеся друг от друга употребляемыми словами и особенностями произношения. Язык как ничто другое способен показать различия между современной культурной ситуацией в России и Англии и глубину той антропологической катастрофы, в которую погрузилась наша страна. Возможно, уже сам процесс изучения иностранных языков может послужить для нас ступенью к духовному оздоровлению и преодолению последствий этой катастрофы.

На каком языке говорят в современной России? Трудно установить. Есть вроде бы некоторый эталон, «литературный русский язык», который все изучают в школе. Однако налицо явная проблема с носителями этого «эталонного» языка. Как таковой, литературный русский язык сформировался в XIX веке, это был язык высшего сословия, соответственно, с его исчезновением застывший и остановивший свое развитие. Помимо этого языка существовало еще большое число местных, в основном крестьянских, диалектов, соответствующих low-class вариантам современного английского. Колхозы уничтожили крестьянство, потому исчезли и устойчивые формы «низового» языка. Передвижения больших масс населения и советская система образования, насаждавшая всем унифицированную версию языка, практически полностью нивелировали местные традиции. Что же осталось? С одной стороны какая-то вертикаль по-прежнему налицо: существует явная разница между языком чернорабочего и языком офисного работника, между языком людей, получивших высшее образование, и не имеющих такового. Но, с другой стороны, вертикаль эта очень зыбкая и, в отличие от Англии, лишена глубоких оснований. В Англии low, middle и upper-class языки – это именно языки, оформленные и имеющие свои правила и структуру, равноправные в определенном смысле. В то время как в России и с «низовым», и с «высоким» языком очевидные проблемы. «Низовой» язык в наше время – это зачастую просто исковерканный и безграмотный «литературный» язык, худо-бедно изучаемый всеми в школе. Страдающий при этом от матерных слов, уголовного и молодежного жаргона и прочего наследия советской или постсоветской эпохи. «Высокий» язык – современный продолжатель «литературного» языка – существует в очень узком и неустойчивом кругу интеллигенции и образованных людей. Проблема этого языка в том, что ему не опереться ни на одну социальную группу в России. И в академической среде, и среди творческой интеллигенции (не говоря уже о других слоях, представляемых инженерами, военными, политиками и пр.) достаточно людей, не владеющих языком, соответствующим уровню данной социальной группы, манера держаться которых не вписывается в общепринятые нормы. «Социальные барьеры» европейских стран просто не допустили бы таких людей до положения, занимаемого ими в российском обществе. Их высокий статус в России разрушает смысловую и языковую иерархию и лишает любую социальную группу авторитета. Таким образом, вертикаль в России имеется, но неоформленная и чрезвычайно неустойчивая, и проходит она, скорее, не по линии класса – классов в России нет, – а по линии образования или воспитания (более образованный – менее образованный, воспитанный – невоспитанный человек). В целом же, «классовый индикатор» англичанина определил бы практически каждого человека из России как low-class.

Вертикаль в России имеется, но неоформленная и чрезвычайно неустойчивая, и проходит она, скорее, не по линии класса – классов в России нет, – а по линии образования или воспитания.

Трудности современного русского языка при его сопоставлении с английским наглядно демонстрируются в книге Линн Виссон «Русские проблемы в английской речи». В ней разбираются языковые ошибки и различные недоразумения, возникающие у русскоязычных эмигрантов в Америке. Отчасти эти ошибки продиктованы разностью культур, менталитета и языковых традиций. Скажем, русская культура созерцательна и по преимуществу пассивна, в то время как американская культура активна, устроительна и превозносит человека-лидера, преобразующего окружающий мир и с оптимизмом смотрящего в будущее. Соответственно, и русская речь отличается фатализмом, обилием пассивных и безличных оборотов, выглядящих очень странно в дословном переложении на английский язык. В то же время и особая русская душевность и открытость собеседнику тяжело поддается переводу. Но наряду с общекультурными различиями Виссон наглядно показывает ощутимый советский след в русском языке, выражающийся в обилии негативных высказываний и запретительной лексики, догматизме и категоричности суждений, нетерпимости к чужому мнению, грубости и пр. При прочтении книги Виссон ярко бросается в глаза, что автор постоянно подвергает критике промахи русского человека в его общении с американцами: невежливость и отсутствие такта, разного вида дурные манеры, а порой и чрезвычайную детскость и простодушие. Книга Виссон во многом оказалась учебником по этикету и правилам поведения, большая часть из которых общекультурна и не принадлежит исключительно американцам. Другими словами Виссон, сама не вполне сознавая того, сопоставила в книге разные языковые классы: low-class русского языка с upper- и middle-class английского. По-другому, видимо, разговорные языки теперь не сравнить, хотя раньше русский язык также обладал «высокой» и выделанной разговорной составляющей, ничуть не хуже таковой у английского языка, которой соответствовал этикет и культура высших сословий в России.

Кому-то может показаться, что приведенный в ходе нашего исследования пример Великобритании очень специфичен, и говорить об аристократизме современной культуры через разбор характеристик английского общества с его особым консерватизмом и приверженностью традиции не вполне корректно. На это можно возразить, что, во-первых, Запад – это единое историко-культурное пространство, и Англия играет в нем не последнюю роль. Совместно с другими европейскими монархиями она оказывает существенное влияние на атмосферу в этом пространстве. Во-вторых, необходимо понять, что даже в республиканской Франции или США на свой лад присутствует своя вертикаль и свой момент аристократического. Несмотря на все революции, аристократические роды во Франции отчасти сохранились до сего дня и служат опорой гражданскому обществу и демократии. Ни одно европейское государство не испытывало на себе ничего сходного с тотальным классовым геноцидом, состоявшимся в советской России. Америка же – это бывшая колония Англии, унаследовавшая (пусть в существенно ослабленном варианте) аристократическое начало от старой Европы; ее примера мы немного коснулись при разговоре о языке.

Журнал «Начало» № 31, 2015г. С-Пб.