Ключевые слова: гражданская война, святость, Русское Зарубежье, Алексий Южинский

протоиерей Алексей Иванович Медведков (святой праведный Алексий Южинский).

22 августа 1934 года во Франции скончался настоятель Никольского храма в городке Южин протоиерей Алексей Медведков. Его похоронили во временной могиле. Год собирали деньги на место на кладбище и перезахоронили, не открывая гроба. В 1956 году при упразднении кладбища французскими кладбищенскими служащими обнаружено нетленное тело православного священника. Это событие стало важным для православных Русского Зарубежья, о нем говорили и писали. Пока не прославленный в лике святых, но уже почитаемый за явленное чудо праведник – первый святой «русского рассеяния»! В храмах произносились проповеди об этом чуде, многочисленные эмигрантские издания посвящали этому событию статьи, писала об этом и французская пресса. Год нетленное тело покоилось на новом месте захоронения, а в 1957 году решено было перезахоронить его в крипте церкви Успения на знаменитом русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Тело второй раз было обретено нетленным.

Стало понятно, что это неординарное событие требует подготовки к канонизации, для чего необходимо глубокое историко-биографическое исследование. К сожалению, выяснилось, что этого священника почти никто не помнит. Собранная информация оказалась весьма благожелательной: это тихий, скромный, нестяжательный батюшка, ничем не примечательный, кроме молитвенности. Личные воспоминания удалось собрать по крохам – у очень немногих жителей Южина, которые в большинстве помнили священника мало, чаще всего это были дети, которые посещали воскресную школу.

Конечно, для изучения биографии исследовались и церковные документы, которые имелись в архиве «русского экзархата», основанного митрополитом Евлогием (Георгиевским). Среди этих документов есть и собственноручно написанные отцом Алексеем Медведковым документы, в т.ч. непосредственно касающиеся его биографии.

Сам митрополит Евлогий (1868-1948) в своих воспоминаниях оставил не очень лестный отзыв об отце Алексее Медведкове: «На место о. Авраамия я назначил о. Алексея Медведкова (из Эстонии). Старый протоиерей, хороший, благочестивый батюшка, но столь придавленный нуждой, забитый, запутанный в семейных своих делах, что он духовно опустился. С ним приехала в Южин работать по контракту целая группа рабочих – весьма деморализованная компания, которая его терроризировала и не выпускала из своего окружения. О. Медведков прослужил года три-четыре и умер» [1, c. 470-471].

Как и можно было ожидать в такой ситуации, стояла задача найти в жизни о. Алексея свидетельства святости, а не «написать биографию». Как я постараюсь показать, полноты привлечения имеющихся буквально «под рукой» документов, а главное, постановки биографии в контекст истории сделано не было – и, как кажется, принципиально.

Первые сведения о том, какой жизни был этот человек, говорили в пользу «святой тишины и простоты». Однако многих представителей весьма яркой первой волны русской эмиграции смущал этот момент – святой, который ну абсолютно ничем не примечателен. Так, в редакционной статье 47-го номера «Вестника РСХД» (в 1957 году) главного редактора Н.А. Струве, посвященной отцу Алексею Медведкову, будущий знаменитый издатель Солженицына, размышляет: факт нетленных мощей – событие ошеломляющее, «однако жизнь отца Алексея не была ничем замечательна» [2, c. 1]. Как же нам объяснить смысл явленного чуда? И, что немаловажно, как обосновать кажущуюся уже неминуемой канонизацию? «То, что Бог прославил скромного труженика на ниве Господней, не признанного при жизни, забытого после смерти – не может быть случайностью», – пишет Никита Алексеевич в 1957 году, по свежим следам событий. И находит свое объяснение: «как призрел Господь на смиренного своего труженика, так, мы можем надеяться, Он примет и наши скромные дела» [2, c. 2]. Мне представляется, Никита Алексеевич даже не представлял, насколько пророческими были его слова.

Пройдет еще много лет, прежде чем состоится канонизация. Все эти годы и десятилетия забытого однажды праведника не забывали, почитание Южинского праведного росло, так что его имя знали в русской диаспоре не только во Франции, но и во всех странах, где были русские церкви. Чин святости «праведный», надо сказать, довольно редко встречается, но и особо почитаем – в этом чине прославлен Иоанн Кронштадтский.

Все эти годы была возможность продолжать сбор информации для подготовки биографии не так давно жившего человека. Канонизация состоялась в 2004 году – в акте Константинопольского патриархата о причислении к лику святых имя протоиерея из Южина стоит первым, а за ним – мученики нацистских концлагерей мать Мария (Скобцова), священник Дмитрий Клепинин, Юрий Скобцов, Илья Фондаминский.

Мощи уже теперь канонизированного святого были перенесены в Покровский монастырь в Бюсси-ан-От. Сегодня почитание праведного Алексия Южинского невероятно широко. По количеству иконописных изображений с ним немногие из святых XX в. могут сравниться, его иконы размещены в православных храмах по всему свету. Причем почитание святого сразу перешло границы юрисдикций – он равно почитается в Архиепископии русских приходов в Европе («евлогиане») и в Русской Зарубежной Церкви («карловчане»). В Русской Православной Церкви Московского Патриархата – причем, не только в тех местах, где почитание связано с местной историей (Гатчинская епархия Санкт-Петербургской митрополии, село Большая Вруда), но и во многих храмах, которые напрямую с жизнью святого не связаны. В Эстонии – в православных храмах обеих действующих на территории страны православных юрисдикций. В десятках уже храмов, где каким-то образом узнали о таком святом и стали его почитать, смогли получили частицы мощей из Покровского монастыря во Франции.

Появилось множество публикаций, излагающих историю жизни святого Алексия Южинского. На сайтах храмов, в которых знают о таком святом русской эмиграции, размещены тексты его жития. В 2015 году вышла книга «Святой праведный Алексий Южинский. 80 лет со дня преставления ко Господу. 10 лет со дня прославления в лике святых». В книге, созданной по заказу монастыря в Бюсси-ан-От (составитель М.В. Зубова), приведено исключительно подробное житие, а также собраны все наиболее важные публикации, посвященные отцу Алексею Медведкову. Кроме того, найдены новые сведения, интервью, документы.

Но при этом нигде, ни разу, никаким образом не упоминаются белые – «Белая армия», «Северо-Западная армия», армия генералов Родзянко и Юденича, ничего даже близкого, вообще ничего подобного [4]. Тем не менее, важнейшие события жизни-жития протоиерея Алексея Медведкова, настоятеля Успенского храма в селе Вруда Ямбургского уезда, проходили не просто «на фоне» событий гражданской войны (в частности, двух наступлений Северо-Западной армии на Петроград в 1919 году), а собственно в этих событиях он, вместе со многими своими современниками, делает свой выбор, меняет навсегда свою жизнь; и, будучи одним из десятков тысяч беженцев, эвакуированных белыми из советской России, он идет путем не одиноким, вопреки закрепившейся версии во всех текстах его биографий и житий (опубликованных в печати и в интернете), а объединяет тысячи людей, которых, однако, в житии этого святого мы вообще не встречаем.

Я постараюсь показать, как это «прочитывается» при сопоставлении двух исторических планов – истории Белого Движения на Северо-Западе и жития святого праведного Алексия Южинского.

Обратим внимание на то, как в житии излагается эпизод его «перемещения» из России в Эстонию. Особенно важно это еще и потому, что в Эстонии он проведет намного больше времени (10 лет), чем в Южине (три последних года жизни). Я просмотрела эмигрантские публикации и современные жития (около 10). Все они говорят об этом в одном ключе: он перешел границу один (!) или только со своей семьей, тайно, ночью, незаметно (!). В книге М.В. Зубовой сказано: «духовные чада батюшки помогли ему бежать в Эстонию вместе с матушкой Марией и младшей дочерью Ольгой» [3, с. 12]. В других вариантах жития: «он был приговорен к расстрелу. Однако в смутный 1919 год ему удалось освободиться и бежать со всей семьей в соседнюю Эстонию» [4, с. 56], «будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию»^[1]. Есть и такой вариант: «Его семье и преданным духовным чадам удалось спасти его от расстрела, а старшая его дочь сумела выпросить отца на поруки, после чего всей семье удалось бежать в соседнюю Эстонию, получившую в эту пору независимость» [6]. В Википедии: «эмигрировал в Эстонию» [7], в биографическом справочнике Антуана Нивьера, выпускника Сорбонны и парижского Богословского института: «арестован большевиками и посажен в тюрьму, приговорен к смертной казни, но спасен благодаря заступничеству своей дочери (1918), эмигрировал в Эстонию (1919)» [8, с. 316]. Складывается впечатление очень частной жизненной линии. Никого рядом, только семья, только дочь заступается перед большевиками. Я предлагаю задуматься: откуда вот этот эффект «никого рядом»? Этот эффект – именно житийный, поскольку на самом деле не просто «рядом» было множество людей, а, можно сказать, отец Алексий все самые роковые дни находился в гуще не только событий гражданской войны, но и в «гуще» человеческой.

Успенский храм села Большая Вруда Волосовского района Ленинградской области – это не просто место служения отца Алексия, это то место, в котором он начал свое служение молодым, только что рукоположенным священником.

Опубликован текст [3, с. 527-529] «Прошения» протоиерея Алексея Медведкова, направленного митрополиту Западно-Европейских церквей Евлогию (Георгиевскому) в 1929 году, где отец Алексей приводит кратко свою биографию. До революции он продолжительное время служил на одном месте, в Успенской церкви в селе Большая Вруда, к храму было приписано 13 деревень, приход отца Алексея составлял полторы-две тысячи человек. Нам важны собственноручно написанные им даты своих перемещений: «без священнического места нахожусь с 3 июля 1919 года вследствие вынужденного бегства с села Вруды, Ямбургского уезда, состоявшегося 3 июля 1919 г., где служил священником 23 года с лишком», – пишет он в автобиографии, когда прошло 10 лет, которые он провел в Эстонии.

Что же происходило в том самом месте, где находилось место служения отца Алексея, и в те самые даты, которые он указывает в письме митрополиту Евлогию как даты своего вынужденного «исхода»? А здесь стоит упомянуть, что отъезд священника с места своего служения, особенно – настоятеля храма, к которому, к тому же, приписано 13 деревень, является серьезным отступлением от церковных правил. Оставление места своего служения без разрешения правящего архиерея может быть оценено как повод к запрещению в священнослужении. Серьезность такого поступка для священника невозможно переоценить. Мы же читаем в «Прошении», что отец Алексей оставил Вруду 3 июля 1919 года – и оставил навсегда.

В 1919 году было два похода Северо-Западной армии (армия генералов Родзянко и Юденича) на Петроград: первое наступление с 13 мая по 26 августа и второе наступление в октябре-ноябре 1919 г.

Белые захватывают Вруду стремительно, внезапно, войска прибыли по железной дороге, 17 мая взяли Ямбург, 18 мая Вруду, Волосово, еще через день – Кикерино [9, с. 35]. Был открыт путь наступления на Гатчину. «Основные силы Северного корпуса, сконцентрированные в районе Ямбург-Веймарн, перешли после взятия Ямбурга под общее командование А. фон дер Палена. Островский полк, который 17 мая выдержал у станции Веймарн яростный бой с противником, на следующий день переводил дух, оставаясь на месте. В то же время Ревельский полк, по всей вероятности, только прибывал в район Веймарна. Зато Волынский, Талабский и Конно-Егерский полки, а также отряд (сотня) Данилова продолжили наступление. К вечеру 17 мая они вытеснили 2-й Петроградский стрелковый полк с линии Торма-Кряково. Последний отступил к Вруде, куда на помощь красным прибыл только что сформированный 4-й Петроградский стрелковый полк, который занял позиции южнее железной дороги. Утром 18 мая белые заняли Молосковицы, после чего, обойдя правый фланг противника, вошли во Вруду» [10, с. 142]. Итак, 18 мая Вруду занял отряд Палена.

Согласно автобиографии, сообщенной в «Прошении» на имя митрополита Евлогия, протоиерей Алексей Медведков навсегда покидает место своего служения 3 июля, через полтора месяца, и можно предположить, что тогда-то он и направился в Эстонию, но это не так.

Отец Алексей также сообщает: «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.». Если эти сведения, сообщенные отцом Алексеем о себе самом, верны, то это означает, что в селе Большая Вруда отец Алексей находился в тот же период, с 18 мая по 3 июля 1919 года, что и Белая армия, с отступлением которой 3-4 июля^[2] священник и его семья покидают Вруду навсегда, и только 18 ноября (через 4,5 месяца) вместе с Белой армией и беженцами переходят границу с Эстонией.

На карте военных действий показано, что линия фронта «белые-красные» через два дня после даты оставления отцом Алексеем своего храма и прихода уже была за Врудой, и это село с Успенским храмом из прифронтового тыла белых оказалось в тылу красных. Надо учитывать, что этот участок – самая напряженная часть линии фронта – и деться священнику с семьей было абсолютно некуда – либо остаться и ждать красных, либо уходить с обозом белых. Других вариантов просто нет, разве что улететь на воздушном шаре. Рассмотрим и этот вариант, как бы нелеп он ни был. Допустим, священник с семьей улетает… ну, не на воздушном шаре, а, допустим, на аэроплане, и именно 3 июля – как раз когда белые получают команду отступать и переносить линию фронта. «Утром 4 июля части 2-й дивизии белых получили приказ отступить на новый рубеж обороны, который проходил по линии Урмизино – Ицепино – Куммолово – Шейкино – Систа – Малые Корчаны – Большие Корчаны – Ильеши – Князево – Овинцево – Горицы – Ляцы – Старая Красница – Яблоницы – Устье. Оставлен был и район Вереста. Отход был совершен в течение дня, и противник ему не помешал» [10, с. 224].

3 июля уходит обоз, с ним беженцы, 4 июля утром отступают войска. Но нет, только один человек – «не как все» – он просто «улетел». Но тогда зачем и каким же образом он вновь появляется в тот самый день и в том самом месте, где белые переходят границу с Эстонией? «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.» [3, с. 529] – пишет протоиерей Алексей Медведков 20 июня 1929 года. В указанный период – в несколько дней, и пик – как раз 16-18 ноября – границу с Эстонией переходили 60 тысяч человек.

«17 ноября генерал Н.Н. Юденич распорядился начать укрепление позиций на рубеже Усть-Жердянка-Низы-Усть-Черново-Тербинка-Долгая Нива. Вечером того же дня отдал приказ, требуя оборонять восточный берег Наровы и предупредив, что на западном берегу у армии не будет ни населенных пунктов, ни подготовленных позиций. Тут же он обратился к командиру эстонской 1-й дивизии с просьбой ускорить пропуск через реку тыловых частей армии. Н.Н. Юденич опасался, что после падения Полей, отступающие части могут сгрудиться у переходов через реку и там возникнет паника. Вечером 17 ноября пропуск обозов Северо-Западной армии на западный берег Наровы ускорился. Большая часть обозов входила на территорию Эстонии через мост у Криушей. Здесь 18 и 19 ноября при переходе было зарегистрировано около 10 000 лошадей» [10, с. 545]. Исследователи называют общее число от 50 до 60 тысяч [11, с. 15], а также, что «по данным штаба Северо-Западной армии, 19 ноября на довольствии армии состояли 101 648 человек» [10, с. 531], и 22 ноября армия кормила около 90 000 человек [10, с. 531].

Не один, не тайно, не ночью, не тихо, не незаметно перешел границу святой праведный Алексий Южинский, а с десятками тысяч человек – это была эвакуация беженцев в ходе отступления Белой армии Юденича в Эстонию. И это было жестко регламентированное со стороны эстонских властей перемещение людей. И, смею предположить, что после пыток в ЧК именно это было самое яркое и трагичное событие в жизни-житии священноисповедника Алексия Медведкова, прославленного как святой праведный Алексий Южинский.

Десятки тысяч людей столпились на границе, десятки тысяч пришли сюда сознательно. Граница – переход реки Наровы по двум мостам. 60 тысяч человек перейдут их в несколько дней. За их спинами – продолжают стрелять, это белые прикрывают отход. Перед нами не персональная судьба одного священника, а житие народа. Не упоминать эти десятки тысяч, стоявших здесь локоть к локтю с будущим святым – это весьма странный выбор для авторов жития. Отчего так произошло? «От  незнания истории» – отметаем это объяснение. Все, кто работали над жизнеописанием отца Алексея Медведкова – знакомы с историей Белого Движения. И, тем не менее, кажущийся необъяснимым факт – история Северо-Западной армии даже намеком не присутствует в его житии. А ведь и в Эстонии о. Алексей поселяется в одном из мест, связанных с трагическим завершением истории Северо-Западной армии, которая почти полностью погибнет от эпидемии тифа.

Приведу фрагмент из описания отступления Северо-Западной армии в Эстонию: «Ударили морозы, доходившие до 20 градусов. Тысячи солдат и беженцев оказались под открытым небом. Люди замерзали, гибли. <…> Причем на свою территорию эстонцы перевели не всех сразу, а пропускали только мелкими партиями. Остальные же дожидались своей очереди в течение нескольких дней <…> многие из них погибли. <…> Люди голодали, не могли приготовить горячую пищу» [14, с. 98]. Вот при таких обстоятельствах происходил переход границы с Эстонией 18 ноября 1919 года для отца Алексия и его семьи. А также для тысяч тех страдальцев и героев, ради которых, как я полагаю, отец Алексей будет 10 лет безвыездно оставаться в бесперспективном, нищем – и не приходе даже, без храма, – месте под названием Кохтла-Ярве, недалеко от Иевве (Йыхви), ни разу не попросив никакого назначения себе как священнику.

Личный состав Северо-Западной армии был размещен в основном в Нарве, но и в других местах, в том числе в г. Иевве (Йыхви) [12, с. 84]. Воины Северо-Западной армии, члены их семей и беженцы умирали от тифа в спешно созданных для них изолированных госпиталях. Из воспоминаний: «В госпиталях творится нечто ужасное, особенно трагичное положение в Иевве. Там заболел почти весь врачебный персонал. Больные лежат без всякого ухода. Мертвых складывают в кучи, ждут, пока наберется 40-50 трупов, и тогда зарывают их в общую яму» [11, с. 79].

И переход границы с Эстонией, и пребывание армии с ушедшими с нею беженцами в Эстонии в первый, самый трагичный год после – описаны в воспоминаниях участников этих событий. Поистине, это самые значительные события, которые происходили в жизни святого Алексия! Но в его житии о них – ни слова. А ведь именно они могли бы сделать и житие намного ярче, и наше понимание личности святого намного глубже.

В Эстонии отец Алексей прожил 10 лет, потом, последние 3 года – в Южине. Если про его жизнь в Южине известно немного, то про жизнь в Эстонии – почти ничего. Однако, как представляется, его святой подвиг – это память о том подвиге, который воины Северо-Западной Белой армии совершили под Петроградом, и о той трагедии, которая произошла с Белой армией Родзянко-Юденича. И его память была верной и благодарной этим людям. В Южине он служил литургию каждый день. Проскомидию – по 3 часа (поминая многочисленных умерших, тогда как никто из прихожан ему таких поминаний не «заказывал»). Прихожане были этим недовольны (служба становилась длиннее). После службы – служил панихиду, часто и не одну, служил в одиночестве. Кого он поминал? Хотелось бы это узнать. Но, зная историю его жизни, можно предположить, что он поминал тех, вместе с кем уходил из Вруды в июле 1919 года и с кем оказался в Эстонии в ноябре.

В небольшом интервью Антуан Нивьер, один из собирателей биографических данных об отце Алексее Медведкове, постарался ответить на несколько моих вопросов, и оказалось, что его семья тесно связана с историей Северо-Западной армии: «Старший брат отца моей супруги Александры, Павлик Шувалов, состоял офицером в Талабском полку и умер в боях под Царским Селом в октябре 1919 г. Он был погребен в ограде Гатчинского собора. По отзыву сослуживцев и современников Павел Павлович был совершенный рыцарь, благородный, всегда готовый на самопожертвование. Он оставил по себе самые лучшие воспоминания у всех его знавших, так как врагов у него не было. Куприн написал о нем маленький текст. Я где-то читал, что (уже в Эстонии) отец Алексей Медведков занимался бывшими солдатами двух полков – фон Палена и Талабского полка». Даниил Струве, сын Никиты Струве, в беседе со мной заметил: «Удивительно, что эту деталь жития святого Алексия заметили здесь, в России».

Так в чем же причина? Почему в «белой эмиграции» не заметили «белой» части биографии первого святого Русского Зарубежья? Мой ответ – травма гражданской войны.

Для нас, в постсоветской России, это странно слышать – что травма, психологическая и глубже, нанесена не только тем, кто жил в стране ГУЛАГа. Гражданская война нанесла травму всему народу. Обе стороны получили эту травму – и белые, и красные. А проявление травмированности – в беспамятстве. Этого ли нам не знать? Но, оказывается, эта травмированность сказывается и у «природных белых». Но если этот эффект «вытеснения» у потомков условных «красных» проявляется в забвении частной истории, то у «белых», на фоне взлелеянности семейной памяти, страдает осмысление глобального конфликта, в котором участвовали предки.

Травма в советской реальности усиливалась тем, что надо было скрывать прошлое, данные своей биографии, скрывать происхождение, не рассказывать детям и внукам такие детали, которые могли повлечь неприятности. Что у дедушки было две лошади, что бабушка нанимала работников на сенокос, что «у нас был магазин до революции» или даже во времена НЭПа – всё это могло иметь последствия. А потом – что были на оккупированной территории и т.д., и т.п.

И вот здесь мы удивительным образом совпали с «белой эмиграцией» на психологическом уровне. Для них тоже революция и гражданская война – травма, не пережитая даже в нескольких поколениях. В чем именно проявляется эта травма (кроме обычных недомолвок в автобиографии советского человека) – в чем проявляется вообще, даже не в тоталитарном обществе? Разделяется общее и частное. Гражданская история – отдельно, частная история – отдельно. И, что важно – не надо копать, не надо задавать «неудобные» вопросы! Для русской эмиграции XX века таких вопросов тоже немало.

Спасо-Преображенская церковь в Кохтла-Ярве Ида-Вирумааского уезда (Эстония) освящена 13 ноября 1938 года при большом стечении народа и рабочих шахтёров русских иммигрантов Митрополитом Таллинским и всея Эстонии Александром (Паулусом). Храм размещается в бывшем заводском здании предприятия по добыче сланца. Храм поставлен в память о том приходе, что сложился с 1919 по 1931 год, когда богослужения совершались в одном из бараков, где проживали рабочие, протоиереем Алексеем Медведковым.

Вот что произошло с житием Алексия Южинского. Святость выражается в конкретной личности святого, и эта личность описана в житии. Частное относится в сферу религии. Но общая травма прожитого остается непрожитой.

Давайте посмотрим, как это проявляется, на других примерах. Например, в житиях новомучеников. Тезисы «не противился соввласти» (непротивление большевизму) и «не эмигрировал, не уехал, не захотел покинуть страну» повторяются из жития в житие как клише. У этих вносимых почти в каждое новое житие фраз нет документального подтверждения для конкретной персоны, но психологически они кажутся необходимыми, чтобы признать и принять святость того или иного мученика.

Одиночество святых – самоощущение человека советской и постсоветской эпохи. На основании этого можно говорить о том, что эпоха «пост-» в этом отношении так и не наступила. Боязнь соотнести себя с общей – гражданской – историей свидетельствует о непережитости (неисцеленности) травм даже 100-летней давности. Примечателен также распространившийся в последние десять лет тезис «в религии не должно быть политики», который как раз разводит общее и частное, не давая моральным принципам христианства проникать в общественную жизнь.

Выразительными примерами могут служить прославления новомучеников «поодиночке», тогда как в традиции христианства – прославлять всех, кто вместе принял мученичество (вспомним знаменитых 40 мучеников). Так, в 2000 году в Соборе Новомучеников и Исповедников Российских прославили семью Николая II – 7 человек, убитых в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, тогда как были убиты вместе 11 человек. Выделили и прославили Романовых, а остальные^[3], пострадавшие в один день и час, вместе принявшие одну и ту же участь (испившие одну чашу страданий), как бы не присутствуют.

То же с прославлением Алапаевских мучеников: убито вместе 8 человек, прославлены двое из них – преподобномученицы великая княгиня Елизавета Федоровна и инокиня Варвара. Остальные, погибшие вместе с ними, как бы отсутствуют.

Или еще пример: расстрелянные в ночь на Рождество 1931 года очень известные петербургские протоиереи Михаил Чельцов и Михаил Николаевский – мученичество приняли вместе, а прославлен как мученик только один из них, тем самым, и события мученичества двоих – как бы нет.

Всё это – важные детали святости XX века как проявления нашей памяти.

Другой пример «незамечания» тех, кто рядом (в том же месте и в то же время) – это, конечно, блокада Ленинграда. В «доказательство» того, что события гражданской войны и Белого Движения на Северо-Западе должны быть упомянуты в житии святого Алексия Южинского, я позволю себе аналогию с блокадой: вот если человек приносит документ, что в 1941-1944 году он проживал в Ленинграде по такому-то адресу – имеет он право на статус «блокадника» и все вытекающие льготы или нет? И, опять же, описывая биографию какого-то человека, узнав, что в зиму 41-42 года он проживал в Ленинграде, должен ли биограф упомянуть, что герой его биографии пережил блокаду? А, возможно, он должен и больше – описать, чему был свидетелем его герой, в какой обстановке он жил, что переживали люди рядом с ним и что, вероятно, переживал он сам? Или упоминать о блокаде необязательно?

Но травма нашего прошлого столь велика, что для многих непереносимо, психологически болезненно, поставить рядом тех, кто буквально находился в двух шагах друг от друга. Например, Федор Бобров, фрагменты дневника которого опубликованы [13, с. 246-276] недавно, жил на 4-й линии Васильевского острова, а Таня Савичева – на 2-й линии. И история наша будет неполной, если мы будем видеть только кого-то одного из них, а не их вместе.

Особый случай «разделения» людей на частные биографии – это появившиеся послевоенные «мемы», и самый яркий из них вовсе не «лишь бы не было войны», а «Блокаду пережили – и это переживем!». Последнее время я часто слышу эту «поговорку»: «…и это переживем!». Обычно на такую реплику я говорю: «Так не пережили же. Миллион, может, больше – не пережили. Умерли. В мучениях». Недавно услышала новый извод того же сознания: «ГУЛАГ пережили, и это переживем», – это уже от «начитанных» про репрессии. И то же самое: «Так многие же не пережили». Желание забыть, вычеркнуть, переступить через тех, кто «не пережил» (про ГУЛАГ еще говорят: «смогли пронести через ГУЛАГ культурность, интеллект!») – также характерная черта поставления человека в «одинокое» биографическое поле. Невидение – принципиальное – человека в контексте гражданской истории, невидение тех, кто рядом, игнорирование того, что когда вот этот персонаж выжил – рядом тысячи погибли, еще и серьезно влияет на личность выжившего.

Какое средство для исцеления этой травмы прошлого?

Очевидно, что нам нужно учиться всегда совмещать, соединять, сроднять эти два уровня проживания истории: личное и общее. Совместить частную и гражданскую жизнь – значит преодолеть последствия гражданской войны. Личный (частный) уровень на уровень гражданской истории переводят родословные поиски, они показывают частную жизнь на фоне гражданской истории, совмещая их; без детального знания исторического контекста заниматься родословием невозможно.

Покровский женский монастырь (фр. Monastère Notre Dame de Toute Protection) Галльской митрополии Константинопольского патриархата в местечке Бюсси-ан-От во Франции, где покоятся мощи святого праведного Алексия Южинского.

Второе, что необходимо для исцеления этого разрыва между общим-частным в исторической памяти – понимание, что «гражданский уровень» – это сфера символического. И здесь одной из самых наглядных сфер проявления оказывается топонимия. Массовые переименования улиц (идея Ленина, проводимая в жизнь все годы существования СССР) имели цель привить, воспитать разобщение частного и общественного. Ваши дети растут на улице Белы Куна? Или Дыбенко? Или Чекистов? Какая вам разница, на какой улице? Но если общее и частное не разобщены, то улиц Белы Куна не будет. Именно в этом я вижу путь к восполнению вакуума гражданской ответственности.

Еще один вопрос, который предъявляет современность: что нас объединяет? Ведь гражданское общество – это и единство. Сегодня предлагается такой путь: нас объединяет забвение репрессий («не будем ворошить», «будем жить будущим, а не прошлым, светлым, а не темным» и т.п., «память о репрессиях разобщает – разделяет на жертв и палачей», поэтому она вредна для государства, для общества, даже в религиозном плане – чтобы «не осуждать, не помнить зло» и т.д.). Именно этот тезис в разных формах широко культивируется и, кажется, его уже почти удалось привить нынешнему поколению, так что он может передаться последующим. Но это приносит плохие плоды – забвение не исцеляет, забвение не объединяет. А добрые плоды (от биографий без пробелов до процветания экономики) даст объединение нации, народа, страны – именно на культивировании памяти о репрессиях. Именно такая память – без пробелов – открывает возможности преодоления разобщения, соединения «общего и частного» плана в нашем понимании и прошлого, и современности.

Приведу еще один «страх», которым болеет уже не одно поколение в нашей стране: «подождите, пока это поколение уйдет, вот следующее поколение – оно будет свободно от наследия прошлого и оно сможет знать историю без пробелов». Это опаснейшее заблуждение. На самом деле всё решается в рамках одного поколения. Если на уровне одного поколения не будет произведено совмещение общего и частного, не будут даны ответы и расставлены моральные акценты по поводу «прошлого» – то следующему поколению достанется в наследство опять та же самая расколотость и разделенность.

Под конец я бы хотела сделать шаг по предложенному пути – увидеть человека рядом, в одном месте в одно время, с многими другими. Митрополит Евлогий, описывая в своих воспоминаниях протоиерея Медведкова, не мог не знать, что в Южинском приходе большую часть русских беженцев составляют вовсе не приехавшие из Эстонии (мы можем встретить среди «белых» в Южине – корниловцев, марковцев, алексеевцев, много было казаков), но почему-то выделил именно их, когда говорил о характере служения этого священника.

Приведу некоторые имена уроженцев Гатчины, Сиверской, Царского Села, Пскова, Острова, Гдова, Ямбурга, Нарвы, Таллина… В этом нам поможет труд Брюно Жироди, которого так тронул вид заброшенной Никольской церкви в Южине, что он предпринял не только усилия по ее восстановлению, спасению ее архивов, но и собрал немало исторического материала о русской диаспоре Южина.

Все эти люди (и многие другие) приехали вместе с отцом Алексеем (а точнее, наверное, сказать – он поехал за ними) во Францию, в Южин в 1929 году.

Алексей Парфенов, род. в Гатчине в 1878, в 1930 переехал в Париж;

Иван Пушкин, род. в Бестужевском в 1898, в 1942 к нему приехал сын Леонид Пушкин;

Мария Распопова, род. в 1892 в Пярну;

Михаил Афанасьев, род. в 1905 в Гдове, в 1939 мобилизован, в 1945 вернулся в Южин, в 1956 выехал в СССР;

Николай Афанасьев, род. в 1899 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию;

Сергей Алексеев, род. в 1909 в Царском Селе;

Александр Алексеев-Гусев, род. в 1886 в Петербурге;

Илья Андреев, род. в 1891 в Пскове, в 1930 вернулся в Эстонию;

Григорий Андреев, род. в 1895 в Пскове;

Иван Анисимов, род. в 1899 в Острове, в 1946 выехал в СССР;

Михаил Аверьянов, род. в 1909 в Острове;

Акулина Баранова, род. в 1900 в Пскове;

Николай Баранов, род. в 1890 в Острове, в 1930 переехал в Париж;

Дмитрий Басков, род. в 1895 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию и вступил в антибольшевистский легион;

Николай Богданов, род. в 1899 в Пскове;

Алексей Боровков, род. в 1896 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Марфа Ботанова-Корзинина, род. в 1895 в Новгороде;

Борис Бранденбург, род. в 1899 в Пскове, в 1942 выехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Евдокия Бранденбург, род. в 1888 в Нарве;

Михаил Шаляпин, род. в 1895 в Новгороде, в 1930 переехал из Южина в Париж;

Тарас Шаляпин, род. в 1913 в Пярну, в 1930 переехал из Южина в Гренобль;

Павел Ширшов, род. в 1908 в Нарве;

Петр Шестаков, род. в 1900 в Таллине;

Павел Шидловский, род. в 1909 в Ораниенбауме;

Протоиерей Алексий Медведков, фотография

Диубины Игорь, Михаил, Онуфрий, Зоя: Игорь род. в 1900 в Острове, Онуфрий род. в 1906 в Острове, Зоя род. в 1923 в Таллине, Игорь род. в 1927 в Таллине;

Александр Дурдин, род. в 1879 в Петербурге, умер в 1935 в Южине;

Владимир Дромметр, род. в 1890 в Петербурге, сыновья Бронислав (1921 г.р.) и Константин (1923 г.р.);

Андрей Федотов, род. в 1901 в Пскове, в 1946 выехал в СССР вместе с сыном Николаем (1928 г.р., Нарва);

Николай Филомафитский, род. в 1909 в Петербурге, в 1931 уехал из Южина в Эстонию;

семья Годуновых: Виктор Годунов 1903 г.р. (Петербург), супруга Вера Петсон, сын Борис 1928 г.р. (Пярну), в Южине родились Анастасия (1929) и Надежда (1932);

Николай Гутман, род. в 1904 в Ямбурге, в 1939 мобилизован во фр. армию, умер в 1952 в Южине;

Иван Григорьев, род. в 1890 в Заполье (Псков);

Артур Хендриксон, род. в 1892 в Таллине, в браке с Натальей Богдановой, в 1942 выехал из Южина в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

семья Кувалдиных: Михаил 1895 г.р. (Псков), в браке с Екатериной Финагеновой (Финогеновой), дети Борис 1921 г.р. (Таллин), Лидия 1923 г.р. (Таллин), Ия 1926 г.р. (Таллин), Георгий 1930 г.р. (Южин), Борис Кувалдин в 1942 году выехал в Германию на работу, Георгий Кувалдин в 1947 году выехал в СССР;

Сергей Лебедев, род. в 1897 в Острове;

Василий Леонов, род. в 1909 в Нарве, в 1940 мобилизован, в 1947 выехал в СССР;

Михаил Николаев, род. в 1901 в Острове;

Иван Окунов (Окунев), род. в 1894 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию.

Всего в Южин в 1920-1930-е годы прибыло более двух тысяч русских эмигрантов первой волны. Брюно Жироди пишет: «Были исследованы приходской и городской архивы, а также архив сталелитейного завода. Это позволило определить около 2200 лиц русского происхождения, родившихся вне Франции. … Справедливо задаться вопросом: кто были те 1800 мужчин, оставшихся работать на сталелитейном заводе в Южине в качестве разнорабочих, металлургов, гравировщиков или прокатчиков?» [14, с. 4, 6].

Этими вопросами задается и эту работу памяти делает человек по имени Брюно, а не Иван, Василий, Михаил, Николай, Алексей…

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

^[1] Приведем более пространный текст, написанный известным деятелем православного зарубежья диаконом Александром Занемонцем (выпускник истфака МГУ): «23 года о. Алексий прослужил сельским священником возле Ямбурга, и, будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию, где прожил 10 лет. В Эстонии он работал на шахте, чтобы прокормить семью, и служил священником в городе Йыхви, который известен всем, кто когда-либо ездил поездом в Пюхтицкий монастырь. В этом же храме в 1950-е гг. начинал свое священническое служение будущий патриарх Московский Алексий (Ридигер)» [5].

^[2] См. подробнее на картах: Схема 16. Военные действия на Петроградском фронте с 13 июня по 6 июля 1919 г. [10. Приложения]

^[3] Причем прославили в необычном чине «страстотерпцы». Иконография Собора Новомучеников, поэтому возглавляется не новомучениками, а страстотерпцами. Когда через несколько лет (в 2016 г.) «допрославили» доктора Е.С. Боткина, его также «пришлось» прославить в чине «страстотерпец», что уже совсем стало практически необъяснимым. Дело, видимо, в том, что рядом со «страстотерпцами» один «мученик» выглядел бы тоже весьма странно. Почему же в 2000 году Юбилейный Архиерейский собор, устанавливая в Церкви торжество Собора Новомучеников, один случай мученичества все же не смог назвать «мученичеством», а по какой-то причине дал другое наименование – страстотерпчество? На мой взгляд, это также характерный признак выведения феномена мученичества из поля гражданской истории. Царь, фигура явно не «частного» характера, никак не мог быть наименован «мучеником», ибо это вывело бы осмысление его убийства на общественный, гражданский, национальный, государственный уровень. Такое положение должно было бы иметь вполне логичные последствия – это государственное преступление, совершители которого не просто грешники, но преступники в гражданском, общественном, государственном смысле. Последствия слишком пугали – прославление «Ипатьевских мучеников» подсознательно грозило признанием преступности власти большевиков, следовательно, ее незаконности, по меньшей мере. Убийство в Ипатьевском доме необходимо было сводить к «частной» («одинокой») биографии, житие с описанием мученичества – выводить из поля «гражданской истории» в необремененный большими смыслами чин «страстотерпчества» (личного смирения перед ударами судьбы). Понять эту символическую преграду между частным и общим, личной и гражданской историей (которая делает непрожитым ни первое, ни второе, приводит к фальсификации и искажению обеих частей памяти), проявляющуюся в осмыслении святости, выраженной мученическим чином, поможет исторический экскурс в тему. Христианские мученики первых веков (I–III) были государственными преступниками и судились по законам Рима. Впоследствии, когда империя стала христианской, мученичество стало пониматься в параллели с тезисом о «нечестивом государстве». Поэтому для князей Бориса и Глеба Русь испросила у Константинополя особый, неслыханный ранее, чин святости – страстотерпцы. Термин «мученики» не подходил для них – он бы «подрывал основы» власти, а сейчас бы сказали – «древнерусской государственности».

Литература:

1. Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994.
2. Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. 1957. №4 (47).
3. Святой праведный Алексий Южинский. 1867-1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
4. Вечное. 1961. №4 (160). Цитата в источнике дана по изданию: Святой праведный Алексий Южинский. 1867 – 1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
5. https://www.kiev-orthodox.org/site/personalities/4766/
6. Сайт прихода собора Иоанна Предтечи в Вашингтоне. https://stjohndc.org/ru/list-of-relics/aleksiy-medvedkov-yuzhinskiy-protoierey-pravednyy
7. https://ru.wikipedia.org/wiki/Медведков,_Алексей_Иванович
8. Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели Русской эмиграции в Западной и Центральной Европе. 1920-1995. Биографический справочник. М. – Париж, 2007.
9. Суетов Л.А. Белое Дело. Часть 3. Белое движение на Северо-Западе России. СПб., 2008.
10. Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллинн, 2012.
11. Зирин С.Г. Голгофа Северо-Западной армии. 1919-1920. СПб., 2011.
12. Михайлов день 2-й. СПб., 2010.
13. «Кадры решают всё!» Блокадные записки сотрудника НКВД. 1942 г. // Новейшая история России. 2015. №2.
14. Жироди Б. Русские город Южин и православная церковь святого Николая. На правах рукописи.

УДК   27; 272

M.N. Lobanova

The life of the holy Alexy Yuzhinsky and «non-notice» of civil history

The study of the history of the XX-th century is often conducted in two directions: the large history (civil, state history) and the small history (microhistory, private, individual). The big problem with this approach is the mismatch between the two stories, even if they talk about the same time and place. An example of this is the correlation between the life of St. Alexy Yuzhinsky, priest Alexei Medvedkov, and the history of the Civil War in Russia (events near Petrograd, actions of the North-Western Army under the command of General Yudenich, 1919).

Keywords: civil war, holiness, Russian Diaspora, Alexy Yuzhinsky.

]]> 13149 https://teolog.info/publikacii/odin-iz-poslednikh-stranstvuyushhikh-ryc/ Tue, 17 Dec 2019 12:13:42 +0000 https://teolog.info/?p=12636 В холодный декабрьский день 1968 года по улицам Сан-Себастьяна шел высокий старик в берете и непромокаемом плаще. Несмотря на возраст, он сохранял прекрасную военную выправку, которая позволяла определить его как кадрового офицера. Когда он говорил по-испански или по-баскски, собеседники сразу отмечали характерный русский акцент, который остался у него даже после многих лет, проведенных в Испании. Пересекая хорошо знакомую улицу, старик не заметил летевший на большой скорости грузовик. Тяжелая машина насмерть сбила неосторожного пешехода. Через несколько дней в мадридской газете ABC появился некролог, автор которого охарактеризовал покойного как «одного из последних странствующих рыцарей, сражавшихся за высшие идеалы». Этого «последователя Дон Кихота» звали Николай Всеволодович Шинкаренко. Он был генерал-майором Русской армии, тениенте (лейтенантом) Испанского легиона, возможным прототипом булгаковского полковника Най-Турса из Белой гвардии, ветераном Великой войны и гражданских войн в России и Испании.

Николай Всеволодович происходил из семьи потомственных дворян. Его отец – генерал-лейтенант Русской императорской армии – в 1918 году был расстрелян большевиками. Шинкаренко-младший окончил Михайловское артиллерийское училище, а в 1912 году отправился добровольцем на Первую Балканскую войну и в составе болгарской армии принял участие в боях против турок.

Николай Шинкаренко

В 1914-1917 годах молодой офицер, естественно, находился на фронте. К концу войны Шинкаренко дослужился до подполковника. Если бы не революция, его могла бы ждать блестящая карьера. Однако вместо празднования заслуженной победы над Германией Шинкаренко был вынужден сменить мiровую войну на войну гражданскую. В конце 1917 года Николай Всеволодович оправился на Дон, где генералы Корнилов и Алексеев собирали патриотично настроенное офицерство. Хотя Шинкаренко вступил в Добровольческую армию до Ледяного похода, он не смог принять участие в легендарной эпопее Белого движения. Незадолго до выступления из Ростова он был ранен в бою, прикрывая с пулеметом отход добровольцев. Подполковник был вынужден скрываться в Ростове, пока Добровольческая армия в течение нескольких месяцев бродила по донским и кубанским степям.

Обстоятельства, при которых Шинкаренко получил ранение, напоминают эпизод гибели полковника Най-Турса в романе Булгакова Белая гвардия. Литературовед Борис Соколов в своей статье «Кто Вы, полковник Най-Турс?» утверждает, что именно Шинкаренко стал прототипом харизматичного булгаковского персонажа (впрочем, по другой версии, образ Най-Турса мог быть вдохновлен фигурой графа Келлера).

Алексей Серебряков в роли Най-Турса. «Белая гвардия» (2012)

За время Гражданской войны Шинкаренко принял участие во Втором Кубанском походе в 1918 году, в штурме Царицына годом позднее, в обороне Крыма в 1920 году. К моменту эвакуации из Крыма он дослужился до чина генерал-майора. Поражение Белых в Гражданской войне вынудило Шинкаренко начать горькую жизнь изгнанника. Обладавший несомненными способностями к литературному творчеству, Николай Всеволодович поселился во Франции и стал заниматься журналистской и писательской работой.

Настоящую известность Шинкаренко принесли его репортажи с фронтов Гражданской войны в Испании. В 1936 году он отправился за Пиренеи в качестве корреспондента журнала Часовой, но вскоре решил принять активное участие в конфликте и записался добровольцем в карлистское ополчение, в терсио (батальон) Сумалакарреги. Генерал регулярно отправлял в Часовой заметки о событиях в Испании; кроме того, уже после окончания войны, он написал интересные воспоминания о своем военном опыте в Испании.

Попав в терсио Сумалакарреги, Шинкаренко быстро выслужил чин лейтенанта. Получив тяжелое ранение, он стал настоящей «звездой» белой эмиграции. История русского генерала, отправившегося добровольцем на войну в Испании и серьезно раненного в бою, стала известна всей Европе. Шинкаренко приходили письма от поклонниц из разных концов русского зарубежья. В госпитале его навещали многие представители испанской аристократии, в том числе Кармен Поло, супруга генерала Франко. После выздоровления Николай Всеволодович сумел добиться аудиенции у каудильо, во время которой попросил перевода в Легион – элитную часть испанской армии. Франко, показавшийся Шинкаренко «суховатым», согласился, и русский генерал стал одним из немногих иностранцев, служивших в Легионе в офицерском чине.

Свадьба Франсиско Франко и Марии дель Кармен Поло

Стоит заметить, что с самого начала конфликта у Шинкаренко не было никаких сомнений, к какой из сторон в Гражданской войне в Испании примкнуть. Как и большая часть русской военной эмиграции он сочувствовал франкистам. Кроме того, страшные церковные погромы на территориях, контролируемых республиканцами, не могли не ужаснуть Николая Всеволодовича. В своих записках о войне Шинкаренко с особой болью показывал разграбленные и оскверненные республиканцами церкви.

Но не только трагедия испанского духовенства в 1936-1939 годах привлекала Николая Всеволодовича. Русский генерал восхищался красотой испанских церквей и монастырей, он был очарован средневековыми кастильскими городками. Сразу после окончания войны Шинкаренко несколько месяцев путешествовал по Испании, изучая культуру этой ранее не знакомой ему пиренейской страны. «И в зубцах Авильских, и в старинных воротах Толедских, и в узеньких улочках, где на автомобиле не проедешь, и в изгибе мостов каменных порой есть и что-то такое, что идет от Сида и Кортеса», — рассказывал он о своих впечатлениях от поездок по Пиренейскому полуострову.

Толедо

Шинкаренко высоко оценивал испанское искусство, особенно живопись. Его любимым художником был Эль Греко. «Мне представляется, что величайшим по своей религиозности художником всех времен был именно Греко. Ибо в его живописи есть нечто, заставляющее ощущать, что кроме тела и над телом со всеми его линиями и красками, есть еще и высшее».

Эль Греко. Погребение графа Оргаса

Эстетика католических храмов и очарование испанской культуры повлияли на нашего героя: поселившись в Сан-Себастьяне, он принял католицизм. По всей видимости, это решение не было спонтанным. Не имея возможности посещать православную церковь, Николай Всеволодович часто молился в католических. Во время войны, добившись от командования перевода в Легион, он поехал в Страну Басков, в Святилище Святого Игнатия Лойолы. Фигура основателя Ордена иезуитов, солдата и христианского подвижника, вдохновляла русского генерала: «Хорошо накануне того дня, что снова будешь в бою, коснуться мысленно жизни такого святого, который носил панцирь и сам был ранен в бою».

Шинкаренко нравились архитектура и убранство католических церквей, кроме того, ему импонировал деятельный характер испанского духовенства. «Восточная церковь “созерцательна” и лишена способности действовать; в годы нашей гражданской войны русское духовенство, за редчайшим исключением, просто сидело и ждало, без малейшего к Белым касательства. В Испании же католическая церковь, и в целом своем и, тоже за редчайшими исключениями, в жизни каждого организма, с церковью связанного, была определеннейшим образом на стороне национальных сил и против всего красного. В этом и одна из причин нашей победы», — писал Николай Всеволодович. Участие Церкви в войне выражалось не только в проповедях и молебнах в честь победы, но и в деятельности войсковых священников. «Капеллан… в новом ненадеванном мундире и с Дарами пошел вперед… Там, под пулями, которые могли ведь попасть и в него самого, он причащал смертельно раненных. А тех, кто ранен не смертельно, сам своими руками вытаскивал из огня», — описывал поведение легионерского священника во время боя Шинкаренко.

Увлечение Николая Всеволодовича испанской культурой и католической верой никак не влияло на его самоощущение как русского. Он всегда надеялся, что когда-нибудь сможет вернуться в Россию. Находясь на службе в испанской армии, Шинкаренко любил подчеркивать свое военное образование и выучку Русской императорской армии. Он, как и другие белые офицеры в Испании, считал шиком бравировать опасностью и не пригибаться от вражеских пуль. В своих воспоминаниях Шинкаренко рассказывает о следующем случае:

Генерал А. В. Фок

«Надо было пересечь лесную тропинку, довольно прямую, и по которой спереди посвистывали пули в умеренном количестве. Все наши “бойцы” валились на живот и переползали тропку со всеми предосторожностями. Нам с Фоком (другой русский доброволец в Испании, генерал-майор Фок – прим. А. Т.) это не понравилось. Мы, держась, понятно, во весь рост, остановились посреди тропинки и, глядя на переползающих “рекете” (солдат карлистского ополчения – прим. А. Т.), сначала поговорили друг с другом так, о чем придется. А потом обратились с поучающими словами к на животе ползающим:

-Вот, видите нас? Стоим себе, и ничего с нами не делается.

Ответ с земли:

— Sí, los rusos….»

В отличие от некоторых других белых эмигрантов, воевавших в Испании на стороне Франко, Шинкаренко крайне негативно отнесся к идее Голубой дивизии и к участию русских во Второй Мировой войне на стороне нацистской Германии. Николая Всеволодовича нельзя упрекнуть в просоветских настроениях – до самой смерти он оставался непримиримым противником большевизма. В то же время он понимал, что планы нацистов несут смертельную опасность для самого существования русского народа: «Вне всякого касательства к России, советской или не советской, и к народу русскому, я всегда был в числе глубочайших врагов Гитлера. А, следовательно, хоть я и уважаю прусскую Германию, я был врагом Германии гитлеровской», — писал Николай Всеволодович.

Письмо с портретом Шинкаренко, которое Николай Всеволодович отправил П. Н. Краснову. Экспозиция Музея антибольшевистского сопротивления в усадьбе Владимира Мелихова (Подольск)

После войны Шинкаренко жил в Сан-Себастьяне, получая скромное жалованье лейтенанта Легиона. При всей симпатии к приютившей его стране русский генерал испытывал чувство определенной обиды на испанцев, которые не всегда могли оценить его огромный военный опыт. И в Легионе, и в карлистском ополчении Шинкаренко образцово исполнял обязанности офицера, однако его возмущало, что начальство относилось к нему как просто к одному из многих лейтенантов, не принимая во внимание богатую событиями биографию русского добровольца. В своих воспоминаниях Николай Всеволодович рассказывает о своих непростых взаимоотношениях с бригадным генералом Хуаном Ягуэ:

«Ягуэ не мог не знать, что приехал к нему, хоть и в “теньентских” погонах, но все-таки генерал русский.

Не мог не знать, потому что так было ему от главнокомандующего написано.

Иностранный генерал… Не каждый день это бывает, а значит, должно показаться ну хоть забавно развлекательным увидеть такого странного генерала.

Потому же можно послать его и ко всем чертям, если не понравится.

Ягуэ видеть меня не пожелал…

Генерал Хуан Ягуэ

В зиму с 1937 на 1938 год ездил я в Бургос. Вечером обедаю в ресторанной зале отеля “Дель Норте”, где я жил. Сижу один за своим столиком.

И вижу, в залу вошел Ягуэ с каким-то своим офицером; тоже обедать. Я кончил раньше, и по расположению столовой выходило так, что мне надо было пройти перед столиком Ягуэ.

Иду… И он же не только генерал, но еще и начальник Легиона, в котором я состою “теньенте”, так я принял позу “смирно”, с неподвижно вытянутыми по швам руками, и повернул по уставному голову.

На мне форме Легиона, притом, без обычных в то время упрощений офицеров испанских, расстегивающих ворот рубашки, а по всем правилам и с галстуком защитным. Все ленточки орденские, что я носил, иностранные, а это военному глазу заметно. И всего видней: на рукаве нашивка трехцветная.

Что она русская, этого Ягуэ, понятно, не обязан знать. Но что это явная иностранщина, так в глаза бросается.

Значит видел, обоими глазами видел, что вечером в ресторане проходил мимо него несомненнейший иностранный офицер.

И в форме Легиона….

Человечески естественным со стороны Ягуэ было бы или подозвать меня к себе, чтоб подошел; или хоть послать своего офицера в холл, чтобы спросить у меня фамилию.

Я этого и ждал.

Но, ничего подобного: ни подзывания, ни узнавания через офицера того».

Яркий и эмоциональный генерал Шинкаренко окончил свои дни на чужбине, вдали от Родины. Он стал одним из тех, кого наша страна потеряла вследствие революции, из-за трагического раскола в российском обществе. И пусть память об этом «последнем странствующем рыцаре», готовом бороться с несправедливостью и отстаивать свои идеалы в любой точке мiра, служит нам напоминанием о страшных последствиях, к которым приводит любая гражданская война.

Русские добровольцы в Испании. Шинкаренко сидит справа.

Ключевые слова: белое движение, русская армия, церковь, эмиграция.

Столетие назад, 22 февраля 1918 г. отряд военнослужащих русской армии численностью от 3-х до 4-х тысяч человек выступил из Ростова на Кубань с целью развернуть сопротивление вооружённым силам большевиков. Покинуть Дон они были вынуждены вследствие того, что со стороны донского казачества ими не было получено ожидаемой поддержки, донцы надеялись тогда, что с большевиками вполне можно будет договориться. Отряд состоял в значительной части из офицеров, которые после октябрьского переворота с риском для жизни пробирались на юг России через районы, где уже была установлена «советская власть». В городе в это время находилось на отдыхе ещё порядка 16-ти тысяч офицеров, которые, однако, не вступили в отряд, в результате чего добровольцы в ходе движения были вынуждены всё время вступать в боестолкновения с красными, которые превышали их по численности в пять-шесть раз. Так начался легендарный Кубанский, получивший название «ледяного», поход, и возникло белое движение. Впоследствии оно значительно расширилось, что сделало возможным ведение успешных наступательных боёв, однако, из-за многократного превосходства сил противника и отсутствия настоящей поддержки со стороны крестьянского, по преимуществу, населения не достигло ожидаемых результатов. На европейской территории России оно завершилось эвакуацией приблизительно 150-ти тысяч человек после взятия красными Перекопа в 1920 г. в турецкие порты. Такова самая краткая историческая справка.

Что касается Северо-Запада, то к осени 1919 г., когда белая борьба на юге ещё сохраняла шансы на успех, здесь также сложились предпосылки масштабного антибольшевистского выступления, хотя попытки взятия Пскова, например, имели место и раньше. На этот раз его силы концентрировались на территории свободной от красных Эстонии, откуда открывался прямой путь на Петроград, потеря которого была бы для большевиков очень существенным не только военно-политическим, но и моральным проигрышем. Руководил будущей операцией выдающийся военачальник, возглавлявший южное направление военных действий в ходе первой мировой войны и фактически разгромивший, сам не потерпев ни одного поражения, турецкую армию генерал Н.Н. Юденич. Непосредственное управление осуществлял генерал А.П. Родзянко.

10-го октября 1919 г. началось стремительное наступление северо-западников на Петроград. В его темпах и успехах было что-то неправдоподобное. В день армия с боями продвигалась на 30-40 километров, в результате чего к 17-му октября уже была захвачена Гатчина. Но дальнейшие события стали разворачиваться не в пользу СЗА. Троцкому удалось путём жёстких мер (в отступивших частях практиковалась децимация, против Юденича были брошены насильно мобилизованные рабочие отряды, потери которых составили порядка 10 тысяч человек) и подтягивания значительных резервов сначала сравнять положение, потом перехватить инициативу. В итоге СЗА оказывается вынужденной с жестокими боями начать отступление. В ноябре части северо-западников и беженцы, которых было порядка 90 тысяч, оказываются прижатыми в районе Нарвы к защищённой рядами колючей проволоки эстонской границе, через которую эстонцы их не пропускали. Тем временем наступила холодная зима 1919-1920 гг., люди оказались практически под открытым небом, они гибли сотнями от холода, голода и начавшейся эпидемии тифа.

В декабре частичный вход на эстонскую территорию всё же был разрешён, но это мало изменило положение. Больных размещали в Нарве и Ивангороде в неотапливаемых бараках, где они находились часто без всякой медицинской помощи. Эстонское руководство надеялось теперь на переговоры с большевиками на предмет государственной независимости, северо-западники были ему уже совершенно не нужны. Все эти события получили название «Нарвской Голгофы». Это словосочетание само по себе говорит о какой-то особой духовной высоте произошедшего, христианском смысле страдания и подвига белых воинов. Вот, например, одно из событий марта 1918 г. на юге.

Силы белых по-прежнему малочисленны, идут изматывающие бои с численно превосходящими силами красных, предстоит очередной бой за станицу Ново-Дмитриевскую, поддержки от населения нет, в лучшем случае оно ведёт себя нейтрально. И вдобавок ко всему:

«Всю ночь накануне лил дождь, не прекратившийся и утром. Армия шла по сплошным пространствам воды и жидкой грязи – по дорогам и без дорог – заплывших, и пропадавших в густом тумане, стлавшемся над землёю. Холодная вода пропитывала насквозь все платье, текла острыми, пронизывающими струйками за воротник. Люди шли медленно, вздрагивая от холода и тяжело волоча ноги в разбухших, налитых водою, сапогах. К полудню пошли густые хлопья липкого снега и подул ветер. Застилает глаза, нос, уши, захватывает дыхание, и лицо колет, словно острыми иглами…

…Между тем, погода вновь переменилась: неожиданно грянул мороз, ветер усилился, началась снежная пурга. Люди и лошади быстро обросли ледяной корой; казалось, все промёрзло до самых костей; покоробившаяся, будто деревянная, одежда сковала тело; трудно повернуть голову, трудно поднять ногу в стремя» [1, с. 274].

И далее:

«Непосредственно после боя на улице только что взятой станицы Ново-Дмитриевской генерал Марков встретил юную сестру милосердия Юнкерского батальона.

 – Это был настоящий ледяной поход! – заявила сестра.

 – Да, да! Вы правы! – согласился генерал Марков» [2, с. 140-141].

Чего стоит непринуждённый обмен репликами между генералом Марковым и «юной сестрой милосердия»! Как будто беседуют между собой не обычные люди, а героические персонажи исландских саг или будущие святые. Перенесённое явно не по человеческим силам и возможностям. Во всём этом нечто сверхчеловеческое, необъяснимое. Кажется, что здесь Бог уже показал свою силу в избранных своих и теперь уже совершенно не важно, чем закончится гражданская война и что будет с теми, кто явился на пир не в брачных одеждах.

И в списках похороненных на Ивангородском погосте среди двух тысяч, погребённых в братских могилах (это только на одном кладбище, по правую сторону Наровы), поминаются сёстры милосердия Надежда Аленева и двадцатичетырёхлетняя Ольга Неклюдова. Они тоже прошли свой сверхчеловеческий путь в рядах СЗА до той самой «Нарвской Голгофы». В этом они, думается, были похожи на собеседницу генерала Маркова. Что-то и в их жизни было явно «не от мира сего». Вот что пишет А.И. Куприн, состоявший в штатах редакции армейской газеты северо-западников в повести «Купол святого Исаакия Далматского» об одном из полков армии:

«Да! Великую, кровавую, святую жертву родине принесли русские юноши и даже мальчики на всех фронтах, во всех боях ужасной гражданской войны.

О Талабском полке и о 2-й дивизии, в которую он входил (Островский 500 штыков; Талабский – 1000; Уральский – 450; Семеновский – 500, и эти числа лишь в начале похода) – о них мне придется упоминать особенно часто. И вовсе не потому, что эти части отличались от других боевыми или легендарными чертами. Нет, все полки С.-З. Армии были выше похвал, и об их подвигах думаешь невольно теперь как о великой сказке. Я порой недоумеваю: почему это никогда не слышно и в газетах нет ничего о вечерах, собраниях или обществе северо-западников. И мне кажется, что эти люди сделали так много непосильного для человека, преодолели в такой громадной мере инстинкт самосохранения, пережили такое сверхъестественное напряжение физических и нравственных сил, что для них тяжким стало воспоминание. Так лунатик, перешедший ночью по тонкой гибкой дощечке с пятого этажа одного дома на пятый другого, взглянет днем с этой высоты вниз – и у него побледнеет сердце и закружится голова» [3, с. 17].

Вообще, что-то очень необычное было в этих последних днях русской армии и памяти о них. Даже надписи у подножия высокого чугунного креста на кладбище уже не те по духу, что были возможны, когда русская история ещё уходила в многообещающую перспективу. Например, на памятнике петровским гвардейцам, погибшим в русско-шведском сражении 1700 г., который стоит в семи километрах от кладбища уже на теперешнем эстонском берегу реки Наровы, начертано: «Героям – предкам». Слова эти в новой ситуации были уже неуместны, «державные понятия» потеряли свой смысл. Остался лишь человек перед Богом. Оттого надписи у подножия креста содержат только евангельские слова о любви и терпении, а погребённые именуются страдальцами.

О примате Божьего, а не человеческого в «вопросе» отношения к белому движению свидетельствует и материал, который публикуется ниже. В нём содержится документальная история, которая по совпадению изложенных в ней фактов кажется невероятной, но которая действительно произошла и связана с печальной судьбой белых воинов после эвакуации из Крыма.

*****

В.С. Павленко^[1]

Неизвестный солдат^[2]

Мне бы хотелось поделиться с читателями весьма замечательным случаем из моей служебной практики.

Я долгое время занимал должность псаломщика приходской церкви в одном из столичных городов на Балканах. Волна первой эмиграции хлынула на Балканы, в братские славянские страны. Туда же были перевезены и части русской Добровольческой армии из Галлиполи и Лемноса.

Эта масса русских беженцев, конечно, легла тяжёлым бременем на тогда ещё не оправившиеся от мировой войны славянские страны и, конечно, многим было очень трудно устроиться и получить какую-либо работу. Семейным было как-то легче устроиться и приспособиться к обстановке, а наличие детей морально обязывало благотворительные организации прийти к ним на помощь.

Но в худшем и даже трагическом положении оказались одинокие беженцы, в большинстве солдаты – чины Добровольческой армии. Не имея регулярной и постоянной работы, часто не имея своего угла, они в поисках работы бродили по городам и сёлам страны и ютились, где только возможно, вплоть до кладбищенских склепов и мавзолеев, и так прозябали, редко получая случайную работу и, ещё реже, какую-либо помощь от благотворительных организаций. Но ещё большая трагедия была, когда такой бездомник-одиночка заболеет и свалится где-нибудь на улице. Его подберут, увезут в городскую больницу, и судьба его остаётся неизвестной.

На такое тяжёлое положение и такую трагическую судьбу русских одиноких беженцев обратила своё внимание администрация находившегося в городе госпиталя Российского Общества Красного Креста. Она условилась с городскими властями и полицией, которая всегда подбирала таких больных, чтобы они впредь доставляли их только в госпиталь Красного Креста. Там за ними был надлежащий уход, и по выздоровлении их по возможности устраивали и уже не оставляли без внимания в дальнейшем. Если же больной умирал, в церкви совершали отпевание и хоронили его на специально отведённом для русских участке городского кладбища. На погребение таких бедных бездомных и одиноких городская община присылала бесплатно катафалк последнего, 4-го, разряда – простой деревянный гроб, наскоро сколоченный из неоструганных досок, и чёрный деревянный крест, на котором санитары госпиталя делали соответствующую надпись; а вместо покрова госпиталь давал простыню не первого сорта и наволоку, которую набивали соломой, и она служила покойнику подушкой.

Однажды полиция привезла в госпиталь тяжело больного, без сознания, русского солдата. В ту же ночь он, не приходя в сознание, умер. Сообщили в церковь, назначили день погребения, и в назначенное время мы в присланном госпиталем экипаже, дежурный священник и я, поехали в госпиталь. Должен сказать, что в нашем городе было много продавцов цветов. Они, увидя катафалк, бегут и предлагают цветы родным покойника. Так было и теперь. У госпитальных ворот стоял катафалк, но не четвёртого разряда, как бывало обыкновенно для таких бесплатных похорон, а приблизительно второго – для платных и более дорогих похорон. И здесь же оказался продавец цветов, мальчик-цыганёнок, который начал предлагать нам цветы. Я ему сказал: напрасно ты беспокоишься, здесь нет никого родных и никто у тебя не купит цветов для этого покойника.

Зная всех мортусов (мортус – служащий погребального бюро), я спросил: «Что это значит? Ведь похороны бесплатные. Почему такой шикарный катафалк?». Он мне ответил, что назначенные для таких похорон заняты и община, чтобы не опоздать к назначенному времени, распорядилась прислать один оставшийся – этот. Я не мог не обратить своего внимания на ещё одно обстоятельство. Когда происходили такие похороны одиноких, без присутствия друзей и знакомых, то гроб ставился на катафалк, священник и я садились в экипаж, дежурный санитар садился рядом с кучером и держал крест, и мы по немноголюдной окраинной улице ехали на кладбище. Сейчас же лошади стояли в обратном направлении, то есть к центру города. Я спросил мортуса: «Почему?». Он мне ответил, что наша окраинная улица закрыта, там проводят воду, и мы должны ехать по главной улице.

Санитары вынесли закрытый гроб с покойником – простой, деревянный, белый – и поставили в этот, так сказать, шикарный катафалк. И мы по главной и многолюдной улице поехали на кладбище.

Подъезжая к кладбищу, я заметил необычайное оживление: масса публики, по виду состоятельной, много автомобилей и экипажей. Перед церковью стоит прекрасный с зеркальными окнами, первейшего разряда, запряжённый шестёркой цугом, катафалк. Мы в нерешительности остановились у ворот кладбища, не зная, как нам быть и что делать. Церковь занята каким-то важным погребением. В это время проходящий кладбищенский священник сказал нам, что есть и место в церкви и время: эти похороны будут позже, так как ждут представителя правительства.

Мы подъехали к церкви, и мортус с санитаром внесли в церковь этот более чем скромный гроб. Когда его открыли для отпевания, я увидал, что простыня, служащая покрывалом, была коротка и не закрывала ног покойника; из порванных носков выглядывали пальцы. В храме стоял на высоком пьедестале, весь увитый цветами и обложенный массой венков, прекрасный, блестящий серебром, металлический гроб до половины покрытый белым шёлковым покрывалом с серебряными кистями и позументами. Какой одинокий, какой печальный вид имел в сравнении с ним скромный, деревянный, некрашеный гроб нашего покойника! Предстояло погребение, о чём мы узнали потом, матери министра председателя. Ждали представителей двора.

Купив свечи, мы начали отпевание. Только один дежурный санитар стоял у гроба.

И вот я вижу: в церковь входит дама в трауре с большим букетом прекрасных белых роз. Взглянув, в нерешительности остановилась она перед гробом нашего покойника, подошла ближе, посмотрела, быстро перекрестилась, взяла большую половину от своего букета и положила на гроб нашего покойника. Затем прошла вперёд, положила оставшиеся цветы у гроба покойницы. За ней другая сделала то же самое. И я вижу, что все входящие с цветами дамы, проходя, обязательно оставляют часть своих цветов, которые они несли покойнице, нашему покойнику. Гроб его был буквально весь усыпан цветами. Покойник был весь ими закрыт, и оставалось не закрытым только его лицо.

Многие покупали свечи и ставили их у гроба покойника. И все входящие, прибывавшие на погребение покойницы, не проходили вперёд, а оставались у гроба нашего покойника. Повернувшись в сторону, я увидал, что рядом со мной стоит принцесса Е. По окончании отпевания я увидал, что за священником стоит принц К. Представитель двора, прибывший на погребение важной покойницы, тоже не прошёл вперёд, а остался у гроба нашего покойника. Когда гроб, усыпанный цветами, выносили из храма, до дверей за гробом прошёл принц К., и вся публика только после выноса гроба прошла вперёд к покойнице.

Перед погребением я вынул цветы из гроба и потом положил их на могилу неизвестного солдата. Его свежая могила была ими вся усыпана, вся закрыта…

И вспомнил я тут, как сказал мальчику-цыганёнку, предлагавшему цветы, что нет никого, кто бы купил цветы и положил на могилу неизвестного солдата…

Кто был он? Откуда? Как его имя? Всё это осталось неизвестным. Никаких документов при нём не было. Опрашивали, справлялись, допытывались – ничего не узнали. Единственным удостоверением его личности были, в боковом кармане его полуистрёпанного английского френча, два солдатских Георгиевских креста. Ему их положили в гроб.

Так и отпевали его: «Имя же его, Ты, Господи, веси».

*****

Комментарий к рассказу

Рассказ был впервые опубликован в эмигрантском журнале «Русское Возрождение» и впоследствии помещён в качестве приложения к книге воспоминаний генерала А. Туркула «За Святую Русь», известной ещё под названием «Дроздовцы в огне». Автор рассказа, участник белого движения, В.С. Павленко в двадцатых годах прошлого века был псаломщиком у протопресвитера Георгия Шавельского в Софии, а позднее псаломщиком и секретарём Епархиального управления при епископе Серафиме (Богучарском). История, им рассказанная, явно из ряда вон выходящая, хотя сюжет её вроде бы достаточно для того времени и места типичен. Очередной бездомный, одинокий и неизвестный солдат Добровольческой армии умирает в софийской больнице. Его хоронят, благодаря помощи Российского общества Красного Креста, пусть и по самому скромному, скромнее уж некуда, варианту, но всё же по-христиански, с церковным отпеванием. Из тех, кто провожает солдата в последний путь, стоя у гроба, – только дежурный санитар больницы. В этом рассказе можно было бы усмотреть ещё одну печальную иллюстрацию неудачного конца белого движения. Началось оно под вражеским огнём своих же соотечественников, под ледяным дождём и ветром в весеннюю распутицу, а закончилось для многих и многих в деревянных гробах, «наскоро сколоченных из неоструганных досок», под простынями «не первого сорта» вместо покровов. Стало быть, не получилось, не сошлось. К побеждённым всегда применяются слова с приставкой «не»: не учли, не сумели, не понимали и т.д.

Так можно было бы рассудить, и так рассуждают сегодня те, кто называет себя историками России, рассуждают по человеческим меркам. Но вот читаешь рассказ, и на память приходят слова апостола Павла: «Мне отмщение и Аз воздам, говорит Господь» (Рим.12:19). В рассказе В.С. Павленко весь обычный сценарий «осмысления» белого дела в одно мгновение разрушается. У беднейшего из всех возможных гроба вдруг (всё выходящее за человеческие пределы происходит вдруг) начинается нечто необычное, что, по сути, превратилось в государственные похороны неизвестного русского солдата с участием особ царской семьи. Такой поворот событий сразу заставляет вспомнить о деле Божьем, о том, что в сравнении с ним человеческие суды мало чего стоят. И это одно описанное В.С. Павленко событие проливает особый свет на всю судьбу белого движения.

Можно с уверенностью сказать, что никому из погибших его, этого солдата, противников-красноармейцев, не могло достаться подобной чести уже по определению. Чтобы подобное случилось, нужен храм, священник, монарх во главе государства. Когда твой бог и царь – «товарищ Троцкий», то, кроме вопля «мы отомстим за тебя, братишка», ничего представить себе невозможно. Нет, и здесь способна проявить себя искренность, какая-то даже детскость в горестном переживании утраты, но проявить, опять-таки, по человеческой мерке. Потому такая смерть безысходно приватна, несмотря на все лозунги о мировой революции и о деле рабочего класса, за которое погиб боец и прочее. Ведь очень скоро станет окончательно понятно, что всё это фикции, реальна же для красноармейца лишь смерть без надежды на воскресение. Не случайно ГУЛАГ станет царством смерти, мнимым, по существу, но реальным для его жертв, свидетельством её победы. С солдатом из рассказа Павленко всё происходит по-иному, его вознесение, «жизнь вечная» началось уже на земле. Он продолжает оставаться русским солдатом и свою Россию забирает в эту жизнь с собой. Она теперь уже не Россия как одна из стран, до которой остальным странам не всегда есть дело. Она уже та самая «Святая Русь», которой начинают служить, отдавать ей почести другие государства в лице их царственных особ.

Мысль об участии здесь Бога, что называется, приходит во время чтения текста, а не проистекает из желания упоминать имя Божие при всяком удобном случае. И возникает интересный вопрос: а как мог бы среагировать на это атеист, если он всё же человек совестливый? Да, совпадение первых двух неординарных ситуаций: с прибытием катафалка, который был явно «не по чину» для неизвестного бедолаги, и той, что этот катафалк двинулся по более почётному маршруту, чем обычно, – уже с небольшим скрипом, но всё же укладывается в пределы «теории вероятности». Но продолжение этого неординарного ряда в Церкви? И какое продолжение! Чтобы удержаться в пределах своих убеждений, простой атеист здесь должен напрячься, заглушить голос совести и превратиться в атеиста воинствующего. Так на самом деле в подавляющем большинстве случаев в СССР и происходило. Но если по каким-то причинам простому атеисту побороть в себе человеческое не удалось, то тогда не избежать хотя бы растерянности, признания, что «что-то здесь не то», что-то удивительное имеет место. И уже этого удивления достаточно, ведь волей-неволей оно указывает, что человеческие мерки при оценке таких событий не срабатывают, что речь идёт о чём-то сверхчеловеческом. И в сравнении с ним, даже если имя Бога не будет упоминаться, вся мышиная возня тех, кто называет себя российскими историками и постоянно спорит о том, на чьей стороне была правда в гражданской войне, невольно становится как-то уже не последней инстанцией в суде над белым делом.

Весьма примечательна и сама тональность, в которой автор рассказа ведёт повествование. В ней совершенно нет искусственного пафоса, хотя сюжет как будто бы даёт право на «духоподъёмность». Павленко нигде не «педалирует», у него нет слов о «безвестных героях», «великом подвиге» и т.д. Два Георгиевских креста, случайно обнаруженные в кармане «полуистлевшего английского френча», просто упоминаются в конце рассказа как некие предметы, всё же проливающие свет на личность неизвестного. Он тот, кто заслужил два Георгиевских креста. Саму свою историю Павленко называет «весьма замечательным случаем». Подобными словами мог предварить свой выдуманный или невыдуманный рассказ и какой-нибудь бывалый охотник во время пирушки. Случай, конечно, замечательный, но не из ряда вон. Здесь мы сталкиваемся с удивительной трезвостью автора. Она опять как будто бы укладывается в пределы человеческого как только человеческого. Но человечность эта особого рода. Для автора бытие Божие явно и очевидно, потому у него и нет необходимости зацепиться за что-нибудь иное, требующее педалирования и пафоса. Человек для него только человек именно потому, что есть Бог. Рассказ прост и ясен, но прост он и ясен той самой простотой, которая в своём пределе открыта святым. Автору понятно, и он полагает, что это будет понятно и читателю: Бог знает имя солдата, всё необычное, что произошло, необычно для человека, но обычно для Бога. И уж коли это божественное участие столь очевидно в деле неизвестного солдата, то это – солдат как Божий избранник – победитель, как победители – все его павшие товарищи, друзья, командиры.

В рассказе что-то заставляет вспомнить о приведённом в предисловии разговоре генерала Маркова с сестрой милосердия. Тот же, в общем-то, лаконизм повествования, то же явное указание в этом лаконизме, вмещающем какую-то смысловую бесконечность, на Божественное присутствие. Наверняка здесь сыграло роль то, что автор сам участник белого движения, возможно, один из купринских «лунатиков». Потому написать так на подобную тему, как дано это свидетелю событий, теперь уже не сможет никто.

Журнал «Начало» №36, 2019 г.

^[1] В.С. Павленко – внук, сын и отец священников, окончил Одесское Военное училище, был участником Белого движения. В Болгарии был псаломщиком и протопресвитера Георгия Шавельского, а позднее псаломщиком и секретарем Епархиального управления при епископе Серафиме Богучарском. Эмигрировал в Америку. Скончался на 90-м году жизни.

^[2] Печатается по изданию: «Русское Возрождение», 1986, №4.

Литература:

1. Деникин А. И. Очерки русской смуты. Т. 2– 3. М.: Айрис-пресс, 2006.
2. Марков и марковцы. М.: НП «Посев», 2001.
3. Куприн А.И. Купол святого Исаакия Далматского. М., 1992.

УДК 930.85

E. Ivanov

The Foreword to the story by V.S. Pavlenko «The Unknown soldier»

The Preface and comments to the story Pavlenko said about the White movement in Russia. The author of the Preface emphasizes the need to look at this phenomenon not only from a historical but also from a theological point of view.

Key words: White movement, Russian army, Church, emigration.

Доклады:

• Соредактор журнала «Звезда» Яков Аркадьевич Гордин «Судьба несбывшихся реформ: как Россия шла к катастрофе 1917 года».
• Кандидат исторических наук Сергей Павлович Подболотов «Кризис русской монархии и корниловские надежды».
• Кандидат исторических наук Кирилл Михайлович Александров «Генерал Лавр Корнилов: малоизвестные и спорные страницы биографии».

Большая часть белой военной эмиграции сочувствовала франкистам. Председатель Русского Обще-Воинского Союза (РОВС) генерал Миллер разослал по отделам крупнейшей организации русского зарубежья циркулярное письмо, в котором говорилось о восстании испанских офицеров как о борьбе «с интернациональным коммунизмом во имя спасения мировой многовековой культуры и всех нравственных основ, на которых держится современный Христианский мир». В 1936-1939 годах не менее 150 русских белых эмигрантов отправились добровольцами в армию Национальной Испании.

Один из участников войны, штабс-капитан Антон Прокофьевич Яремчук, вел дневник, который в 1983 году был опубликован в Сан-Франциско в сборнике Русские добровольцы в Испании под названием «Восемьсот дней. Дневник добровольца Испанской национальной армии 1937-1939 г.г.». В этом документе нашли место не только воспоминания о военных буднях штабс-капитана, но и о его рассуждения об испанских традициях и культуре. Антон Прокофьевич, по всей видимости, был человеком религиозным, и большую роль в его записках играют описания местных церковных праздников.

Кем был автор текста, о котором сегодня пойдет речь? Антон Прокофьевич Яремчук 2-й (именно так он фигурирует в вышеупомянутой книге) родился в 1896 году в городе Острог. Окончил Киевское Николаевское военное училище, принимал участие в Великой войне. В Гражданской войне в России он оказался в числе первых добровольцев, присоединившихся на Дону к Корнилову и Алексееву. В 1918 году Яремчук вместе с Добровольческой армией принял участие в легендарном Ледяном походе. Антон Прокофьевич прошел всю Гражданскую войну на юге России, а в ноябре 1920 года вместе с остальной Русской армией эвакуировался из Крыма. Тяжелую зиму 1920-1921 годов он провел в лагере в Галлиполи, а впоследствии жил в Болгарии и Франции. Яремчук состоял в РОВСе, принимал активное участие в общественной жизни Белой эмиграции.

Вскоре после начала Гражданской войны в Испании Яремчук отправился добровольцем за Пиренеи. Его дневник охватывает период с 16 марта 1937 по 29 октября 1939 года. Первые заметки относятся к отъезду из Парижа и нелегальному переходу испано-французской границы.

Русские в терсио Донья Мария де Молина и Марко де Бельо. Крайний справа – штабс-капитан А. П. Яремчук.

Оказавшись на испанской территории, автор дневника сразу отмечает многочисленные различия между Испанией и Францией. На Яремчука произвело большое впечатление благочестие большинства испанцев. Вскоре после того как группа русских добровольцев расположилась в казарме, произошел следующий случай: «Пришел на костылях почтенный испанец благородной наружности, оказался господин Хункера, видный карлист… У одного из наших он увидел на шее крестик, Хункера попросил разрешения поцеловать его. Мы из безбожной Франции попали в религиозную Испанию, это было даже трогательно».

Яремчук считает, что испанцы так же набожны, как и русские. В то же время он отмечает различия в церковной жизни двух стран. «В Испании Пасха фактически не празднуется, а лишь Страстные Пятница и Суббота – Страсти Господни. Вечером в Страстную Субботу уже открыты синема и театры», – пишет он на Пасху. На католическое Рождество он подчеркивает, что «в Испании Рождество – самый большой праздник в году, а Пасха – мало празднуется».

Некоторые религиозные праздники оказываются связаны с определенными традициями в испанской армии. Например, автор дневника пишет, что католический праздник Непорочного зачатия – это день испанской пехоты (8 декабря), особая дата среди военных. Праздник Тела Христова (через 60 дней после Пасхи) отмечался в части, где служил Яремчук, следующим образом: «Офицеры понадевали сабли, конфискованные у наших конных. Крестный ход вокруг деревни, рекете [солдаты-карлисты – прим. А. Т.] стояли коленопреклоненные при пронесении Святых Даров».

Современная Испания. Религиозная процессия в деревне.

Заслуживает внимания отмеченное Яремчуком отношение его испанских сослуживцев к 12 октября. В 1492 году в этот день Колумб открыл Америку, и в наше время испаноязычный мир празднует 12 октября как День Испанидад (идею Hispanidad можно сравнить с нашим концептом Русского мира) или День Расы. Яремчук служил в терсио (батальоне) Донья Мария де Молина и Марко де Бельо – в подразделении, в котором большую часть офицеров и нижних чинов составляли арагонцы. Для уроженцев Арагона день 12 октября имел совсем иное значение. Антон Прокофьевич записал в дневнике в эту дату, что в терсио празднуется День Святой Богоматери Сарагосской, святой покровительницы региона, и что по традиции за обедом всем выдали по сигаре.

На страницах дневника Яремчука армия Национальной Испании предстает как настоящее «христолюбивое» воинство. Образы армейских священников, которые рисует штабс-капитан, близки к средневековым представлениям о воинах-монахах. «Приехал на ишаке капеллан – бравый, с двустволкой и револьвером в кобуре – в чине тениенте (лейтенанта – прим. А. Т.)», – описывает автор прибытие на передовую священника. Месса часто совершалась в походных условиях, в поле или в окопах: «Устроили на камнях алтарь, накрытый одеялом и священник отслужил литургию. Нам, русским, отвели почетное место впереди». После окончания войны армейские священники принимали участие в «парадах Победы». По словам Яремчука, во время парада в Валенсии перед каждым батальоном шел капеллан с двухметровым деревянным распятием.

Франкисты служат мессу на трофейном танке

Русские добровольцы, естественно, были православными. При этом никаких конфликтов между католиками и православными не наблюдалось. Оказавшись в госпитале, Яремчук пишет: «Хотя монашки, обслуживающие госпиталь, и знают, что я “схизматик”, но относятся прекрасно, так как я принадлежу к рекете». 9 октября 1938 года в подразделение, где служили Яремчук и около 30 других русских добровольцев, прибыл православный священник. По указанию капеллана батальона, на Литургии присутствовали все солдаты-испанцы, а после службы они подходили приложиться к кресту. Своего рода «католический экуменизм»? Несомненно, но в то же время и уважительное отношение к вере своих боевых товарищей из России.

Русский священник в Испании

В свою очередь Яремчук и его русские сослуживцы с таким же почтением относились к Католицизму. По возможности они старались присутствовать на церковных службах в селениях, где стояло их подразделение. В одной из деревень это привело к забавному случаю. Местный падре в проповеди с кафедры упрекал крестьян за то, что они редко бывают в церкви, и ставил в пример белых добровольцев: «Смотрите, русские – другой веры, а аккуратно бывают в церкви».

Круг общения Яремчука составляли другие белые эмигранты, а также арагонские и кастильские крестьяне и солдаты его батальона, также во многом набранные из крестьянской среды. На страницах своего дневника штабс-капитан фиксирует многие суеверия, характерные для простого народа в Испании. В статье «Крестьянство или Христианство» И. В. Илюковича, опубликованной в журнале Начало, отмечался нарочито «крестьянский» характер современного Православия. Яремчук показывает аналогичный «крестьянский» Католицизм, существовавший в испанской «глубинке».

Современная Испания. Церковь в Аранской долине (Пиренеи)

«Испанцы постов не соблюдают, это им разрешено Папами за услуги, оказанные в борьбе с неверными», — записывает он в дневнике 6 апреля 1938 года. Под этими услугами, видимо, имеется в виду Реконкиста. Несерьезность подобного аргумента в пользу несоблюдения поста очевидна. Некоторые суеверия затрагивали не только повседневную жизнь, но и относились к самому Папе Римскому. 16 февраля 1939 года на фронте было получено известие о смерти Папы Пия XI, который скончался несколькими днями ранее. «Испанцы особой печали не проявляют, так как у них существует поверье, что война окончится победоносно для Франко, когда умрет Папа, который в начале войны поддерживал красных басков», — отметил в своем дневнике Яремчук. Конечно, на самом деле взаимоотношения Святого Престола и баскских националистов (которых не совсем уместно называть «красными») были гораздо более сложными, чем просто «поддержка» Пием XI сепаратистов на севере Испании, однако интерес представляет само по себе существование подобного суеверия.

На страницах своего дневника Антон Прокофьевич рисует нам образы старой, католической Испании. Своей простой, но искренней верой ее обитатели во многом похожи на нас. И поистине трагично то, что в Европе, готовой вот-вот погрузиться в безумие и ужас Второй Мировой войны, были люди, сохранявшие еще патриархальные, средневековые представления о религии.

Современная Испания. Церковь Сан-Роке (Андалусия)

]]> 12307 https://teolog.info/publikacii/novocherkassk-po-mestam-belogo-dvizhen/ Thu, 25 Jul 2019 08:16:37 +0000 https://teolog.info/?p=12209 В 40 километрах от Ростова-на-Дону находится главный город донского казачества – Новочеркасск. Во время Гражданской войны здесь располагалась столица Донской области. Новочеркасск вместе с Ростовом и Екатеринодаром был одним из центров антибольшевистского сопротивления на юге России вплоть до начала 1920 года. Во время поездки в Ростов, о которой было рассказано в первой части репортажа, я посвятил один день визиту в Новочеркасск – и ничуть об этом не пожалел. Уютный провинциальный городок произвел самое приятное впечатление.

Стояла жаркая майская погода, и все жители словно попрятались по домам от палящего солнца. Отдельные прохожие на пустынных улицах старались держаться в тени и не делать лишних движений. Если деревянные домики заменить на белые каменные постройки, можно бы было подумать, что это какая-нибудь деревня на юге Испании во время сиесты. По всей видимости, за 100 лет центр Новочеркасска почти не изменился. В 1918 году участник похода Яссы – Дон штабс-капитан Антон Васильевич Туркул так описывал свои впечатления от города: «А на дворе был май. Все так легко, светло: дуновение ветра в акациях, солнце, длинные тени на провинциальном бульваре, мягком от пыли, стук калиток, молодой смех, далекая военная музыка и вечерние зори “с церемонией”, торжественное “Коль славен”. Удивительно свежи все эти воспоминания о Новочеркасске, названном в одном из приказов Дроздовского “нашей землей обетованной”».

Река Аксай. Окрестности Новочеркасска

Аналогичные впечатления от донской столицы сложились и у участников Ледяного похода, некоторые из которых в мае 1918 года прибыли в Новочеркасск для выздоровления и отдыха после своей эпопеи. «Обвязанные грязными бинтами, хромые, рваные, с тряпками, мешочками, с палочками, они уже сошли с парохода и ковыляют, идут в город. На улицах прохожие останавливаются, удивленно смотрят на оборванцев и осторожно спрашивают: «Вы кто такие? Откуда?» – «Корниловцы, из похода вернулись». – «Ааа!» – тянут прохожие, спокойно ускоряя шаг… В Новочеркасске как будто ничего не менялось. Опять на чистеньких улицах мелькают разноцветные формы военных, красивые костюмы женщин, несутся автомобили, идут казачьи части. Только раненые корниловцы явились диссонансом. Хромые, безрукие, обвязанные, с бледными лицами, идут они по шумящим, блестящим улицам…», — вспоминал первопоходник, писатель Роман Гуль.

Вознесенский Войсковой Кафедральный собор

Главная достопримечательность Новочеркасска – Вознесенский Войсковой Кафедральный собор (площадь Ермака), построенный в конце XIX – начале XX века. От вокзала до собора – 15 минут пешком, однако идти приходилось в горку, и, когда я дошел до площади Ермака, было приятно выпить стакан холодного кваса, стоя в тени деревьев и любуясь издали величественным храмом. Собор стоит посередине площади, на которой разбросаны несколько памятников – герою Кавказской войны генералу Бакланову (именно он использовал знаменитое черное знамя с черепом и костями и с цитатой из Символа Веры), покорителю Сибири атаману Ермаку Тимофеевичу и Памятник примирения и согласия. Последний напоминает о трагических событиях Гражданской войны. Мальчик, которого провожает его мать, делает выбор между буденовкой и винтовкой с одной стороны (красные) и шашкой и фуражкой с другой (Белые).

Атаман Бакланов

Атаман Ермак

Памятник примирения и согласия

Сам собор производит очень внушительное впечатление как снаружи, так и изнутри. В советскую эпоху, уже после войны, в нем разрешили проводить церковные службы, однако часть собора использовалась как продуктовый склад. В начале XXI века храм был реставрирован, а в 2014 году собору был присвоен статус Патриаршего. В усыпальнице покоятся останки атаманов Платова и Бакланова, а перед алтарем выставлены знамена казачьего Донского войска.

Памятник атаману Платову в центре Новочеркасска

В Войсковом соборе есть киот в память о чинах Марковского полка с характерным белым крестом на черном фоне и киот, посвященный солдатам и офицерам Добровольческой армии. Хотя во время Гражданской войны между добровольцами и казаками регулярно возникали разногласия, в XXI веке прихожане главного казачьего храма России бережно хранят память о Белых воинах.

Марковский киот

Киот в память о чинах Добровольческой армии

Недалеко от собора расположен атаманский дворец (Дворцовая ул., 5 А). Здание, построенное в середине XIX века, служило резиденцией атаманов Всевеликого войска Донского. В июне 1917 года атаманом был избран генерал Алексей Максимович Каледин (ударение на «и»). Генерал Деникин вспоминал о своем визите в атаманский дворец к генералу Каледину в мрачном ноябре 1917 года, сразу после своего приезда на Дон: «Направился к Каледину, с которым меня связывали давнишнее знакомство и совместная боевая служба. В атаманском дворце пустынно и тихо. Каледин сидел в своем огромном кабинете один, как будто придавленный неизбежным горем, осунувшийся, с бесконечно усталыми глазами. Не узнал. Потом обрадовался». Три месяца спустя этот храбрый русский офицер застрелился от безысходности, считая, что Россия окончательно погибла.

Атаманский дворец

Рядом с атаманским дворцом находится церковь Святого Благоверного Князя Александра Невского. По некоторым данным, именно в этом храме 7 января 1918 года генерал Деникин обвенчался с Ксенией Васильевной Чиж. Таинство проходило в темноте, без церковного хора, а из гостей присутствовали только генерал Марков, полковник Тимановский и адьютанты Деникина и Маркова. Чтобы не привлекать лишнего внимания, венчаться решили не в Войсковом соборе, а в более скромной церкви. После Гражданской войны Ксения Васильевна отправилась вслед за мужем в эмиграцию. Она скончалась в 1973 году во Франции, пережив Антона Ивановича на 26 лет.

Церковь Святого Благоверного Князя Александра Невского

Еще одно интересное здание в центре Новочеркасска – Мариинский Донской институт благородных девиц (Пушкинская улица, д. 111). Это учреждение было основано в 1853 году. После поражения Белых в Гражданской войне институт переехал в Югославию, где функционировал вплоть до оккупации страны нацистами в 1941 году.

Мариинский Донской институт благородных девиц

В мае 1918 года, после похода отряда полковника Дроздовского, в свободных спальнях института располагались чины Первой бригады русских добровольцев. Туркул в своей книге «Дроздовцы в огне» вспоминал о жизни в стенах института: «Обедали мы в три смены. Командир батальона, ротные командиры и начальница института сидели отдельно, на возвышении, совершенно так, как воспитатели в столовой кадетского корпуса. Щи и кашу разносили по столам институтки. Были трогательны эти наклоняющиеся девичьи головы в мелко заплетенных косах, свежие лица сирот в белоснежных пелеринках».

В конце мая дроздовцы оставили Новочеркасск. Штабс-капитан Туркул описал прощальный бал дроздовцев в Мариинском Донском институте: «Это было в конце мая. Нашим юным хозяйкам, новочеркасским институткам, мы дали прощальный бал. Я не забуду полонеза, когда полковник Жебрак, приволакивая ногу, шел в первой паре с немного чопорной начальницей института; не забуду белые бальные платья институток, такие скромные и прелестные, и длинные белые перчатки, впервые на девичьих руках.

Полковник Михаил Антонович Жебрак-Русанович

Бал был торжественным и немного грустным. Я вижу в полонезе сухопарого рыжеусого Димитраша, с зелеными смеющимися глазами. Он был безнадежно влюблен во всех институток вместе. Я вижу простые и хорошие русские лица всех других, слышу смех, голоса. Немногие из них, очень немногие, остались среди живых.

В полночь на балу случилось замешательство: начальница отослала в спальни младших воспитанниц. Оркестр умолк. Как бы померкли самые огни люстр. Послышались подавленные детские рыдания. Лица институток стали белее их накидок.

Никогда мы не видели полковника Жебрака таким виноватым и растерянным: шутка ли сказать, он просил начальницу нарушить институтские правила и разрешить малышам остаться. Но начальница была непреклонна. Мать двух офицеров — один был убит, а другой, герой, награжденный золотым оружием, пропал в бою без вести, — начальница была так же неумолима в институтском распорядке, как Жебрак в полковом.

Просил начальницу и я. Отказ. Я стоял перед седой старой дамой в шелковом платье с бриллиантовым вензелем на плече, как перед командиром полка, во фронт. Она доказывала мне, что правила нарушать нельзя.

— Так точно, слушаюсь, — только отвечал я.

Удивительнее всего, что это и подействовало. Начальница слегка улыбнулась и внезапно разрешила всем воспитанницам остаться еще на несколько танцев, а обо мне отозвалась с благосклонностью — «какой воспитанный капитан», — вероятно, за то, что я стоял перед ней во фронт, каблуки вместе.

Генерал-майор Антон Васильевич Туркул 

Светлее стали огни, обрадовался оркестр, наши заплаканные хозяйки положили руки на плечи кавалеров и замелькали, снова понеслись в танце, обдавая прохладой и шумом.

Хромой Жебрак, влюбленный Димитраш, вся наша молодежь страшно бережно, ступая немного по-журавлиному, водили в танце малышей, едва перебирающих туфельками, еще заплаканных, но уже счастливых. Все мы с затаенной печалью слушали детский смех на нашем последнем балу.

А на рассвете во дворе института поставили аналой, и в четыре часа утра по опустевшим залам, где еще носился запах духов, отбивая шаг, мы вышли на плац и в походном снаряжении стали покоем у аналоя. В ту ночь в институте не спал никто».

Естественно, что многие воспитанницы института успели влюбиться в офицеров. Туркул пишет, что за месяц в Новочеркасске дроздовцы сыграли около пятидесяти свадеб. Многие из новобрачных очень скоро потеряли своих молодых мужей. «Я помню бледное лицо молодого офицера моей роты Шубина, помню, как он склонился к юной девушке. Все эти дни Шубин носил куда-то букеты свежих роз, однажды мне даже пришлось посадить его под арест. Он прощался со своей невестой. Ему, как и ей, едва ли было девятнадцать. Его убили под Армавиром», — вспоминает Антон Васильевич.

«Плавно запел егерский марш. Короткие команды. Мы пошли, твердо, с ожесточением отбивая ногу. Скрежетало оружие, звякали котелки. А мимо нас, как бы качаясь, уходила толпа, широкий песчаный проспект, низкие дома, длинные утренние тени, тянувшиеся поперек улицы. Уходил наш последний мирный дом, земля обетованная, наша юность, утренняя заря…» — с такими мыслями уходили дроздовцы из Новочеркасска.

Казачий крест

Цель данной статьи – попытаться показать, что сохранилось от Ростова времен Гражданской войны. Формирование Добровольческой армии шло в Ростове и в «казачьей столице» Новочеркасске. Посещение центра Всевеликого Войска Донского станет второй частью репортажа.

В 2019 году в Ростов можно попасть на самолете, который прилетает в красивый, современный и очень удобный аэропорт «Платов». Однако 100 лет назад старшие офицеры и генералы, отправлявшиеся на Дон, вынуждены были ехать инкогнито в поездах, битком набитых революционными солдатами и матросами. Разоблачение грозило неминуемой бессудной расправой.

Генерал Деникин изображал из себя польского помещика, генерал Романовский надел мундир прапорщика, а знаменитый генерал Марков выдавал себя за денщика Романовского. Деникин писал в своих Очерках русской смуты о том путешествии в поезде: «Марков – денщик Романовского – в дружбе с “товарищами”, бегает за кипятком для “своего офицера” и ведёт беседы самоуверенным тоном с митинговым пошибом, ежеминутно сбиваясь на культурную речь. Какой-то молодой поручик, возвращавшийся из отпуска в Кавказскую армию, посылает его за папиросами и потом мнёт нерешительно бумажку в руке: дать на чай, или обидится?».

Генерал-лейтенант Александр Сергеевич Лукомский

Генерал Лукомский следующим образом вспоминал о своей поездке на юг: «В вагоне, в котором я помещался, ехало человек 10 молодежи в солдатской форме. Всю дорогу они держали себя довольно разнузданно, но манера себя держать не соответствовала их физиономиям, и мне казалось, что они умышленно себя держат как распущенные солдаты и явно шаржируют. Так как в Лисках (на границе Донской области) они остались в вагоне, то для меня стало ясно, что это юнкера какого-нибудь военного училища или молодые офицеры, пробирающиеся на Дон. После отхода поезда со станции Лиски эта молодежь стала устраиваться на освободившихся местах. Я подошел к одной из групп и попросил уступить мне верхнее место.

— А ты кто такой? — услышал я от одного из них ответ на мою просьбу.

Я тогда сказал:

— Ну вот что, господа, теперь вы можете уже смело перейти на настоящий тон и перестать разыгрывать из себя дезертиров с фронта. Последняя категория и та сбавляет тон на донской территории. Я — генерал, очень устал и прошу мне уступить место.

Картина сразу изменилась. Они помогли мне устроиться на верхнем месте, и я с удовольствием улегся».

Сейчас туристы ездят в Ростов совершенно открыто, не прибегая к подобным ухищрениям. Из аэропорта можно добраться до центра за час на автобусе или за 30-40 минут на машине. И как раз в самом сердце города расположена одна из достопримечательностей старого Ростова – «Дом Врангеля» (Газетный переулок, 8). Здесь провел детство барон Петр Николаевич Врангель – Главнокомандующий Русской Армией в 1920 году и первый председатель Русского Обще-Воинского Союза. К сожалению, этот памятник архитектуры конца XIX века находился на реставрации и был полностью скрыт строительными лесами.

Дом Врангеля.

Дом Врангеля до начала реставрации

Стоит заметить, что на воротах другого дома, расположенного метрах в ста от особняка, где вырос «черный барон», написано краской «Дом Врангеля», что, по всей видимости, служит для того, чтобы смущать незадачливых гостей города.

Ворота «ненастоящего дома Врангеля»

От дома Врангеля недалеко до кафедрального собора Рождества Пресвятой Богородицы. С главным храмом города связаны события Пасхальной ночи 1918 года. В ночь с субботы на воскресенье Ростов был освобожден отрядом полковника Дроздовского. В статье «Дроздовская Пасха» уже приводились выдержки из воспоминаний штабс-капитана (впоследствии генерал-майора) Туркула. «Одна полурота осталась на вокзале, а с другой я дошел по ночным улицам до ростовского кафедрального собора», – писал Антон Васильевич.

Собор Рождества Пресвятой Богородицы

От вокзала до собора – 15-20 минут пешком по Большой Садовой улице – центральной артерии Ростова. Дойдя до храма, Туркул и его офицеры вошли внутрь: «Нас обдало теплотой огней и дыхания, живой теплотой огромной толпы молящихся. Все лица были освещены снизу, таинственно и чисто, свечами. Впереди качались, сияя, серебряные хоругви: крестный ход только что вернулся. С амвона архиерей в белых ризах возгласил:

Генерал-майор Антон Васильевич Туркул

—Христос воскресе!

Молящиеся невнятно и дружно выдохнули:

—Воистину…

Мы были так рады, что вместо боя застали в Ростове светлую заутреню, что начали осторожно пробираться вперед, чтобы похристосоваться с владыкой. А на нас сквозь огни свечей смотрели темные глаза, округленные от изумления, даже от ужаса. С недоверием смотрели на наши офицерские погоны, на наши гимнастерки. Никто не знал, кто мы. Нас стали расспрашивать шепотом, торопливо. Мы сказали, что белые, что в Ростове Дроздовский. Темные глаза точно бы потеплели, нам поверили, с нами начали христосоваться.

Я вышел из собора на паперть. Какая ночь, святая тишина!».

В отличие от Туркула и его дроздовцев мне не удалось попасть внутрь собора – храм был на реконструкции. Оставалось любоваться его убранством со стороны. На Соборной площади перед храмом стоял памятник Александру II, который мог видеть Туркул. В советскую эпоху памятник снесли. В наше время на этом месте поставлено скульптурное изображение Святителя Димитрия Ростовского – святого, в честь которого назван сам город.

Святитель Димитрий Ростовский

В 1918 году недалеко от Соборной площади располагалась гостиница «Астория» (Буденновский проспект, 22). Во время Гражданской войны здесь останавливались многие лидеры Белого движения. Здание сильно пострадало во время Великой Отечественной, и впоследствии было сильно перестроено. Достаточно сравнить фотографию гостиницы столетней давности с современным видом постройки, занятой теперь магазинами, чтобы убедиться, как много потеряла ростовская архитектура в 1941-1945 годах.

Бывшая гостиница «Астория»

Гостиница «Астория» до революции

Еще одним интересным зданием Ростова, связанным с историй Белого движения, является особняк Парамонова (Пушкинская улица, 148). В период формирования Добровольческой армии здесь располагался один из вербовочных центров, сюда приходили добровольцы, которые вскоре приняли участие в Первом Кубанском походе. Среди них были как опытные боевые офицеры, так и подростки. Генерал Деникин писал: «В конце концов в армию пошли только дети. В батальоне генерала Боровского можно было наблюдать комические и, вместе с тем, глубоко трогательные сцены, как юный воин с громким плачем доказывал, что ему уже 16 лет (минимальный возраст для приема), или как другой прятался под кровать от являвшихся на розыски родителей, от имени которых было им представлено подложное разрешение на поступление в батальон».

Особняк Парамонова

После освобождения Ростова в мае 1918 года в особняке Парамонова некоторое время располагался штаб Добровольческой армии. Сейчас это здание используется как библиотека Южного Федерального университета.

«Белогвардейские» места Ростова никак не отмечены памятными знаками. Тем не менее недавно в городе появилась мемориальная доска, посвященная генерал-майору Дроздовскому (чин генерал-майора был ему присвоен незадолго до смерти). 14 января (по новому стилю) 1919 года этот выдающийся русский офицер скончался в ростовском госпитале от полученного в боях под Ставрополем ранения. Сейчас здание, в котором не стало Михаила Гордеевича, принадлежит Ростовскому государственному медицинскому университету.

Доска в память генерал-майора Михаила Гордеевича Дроздовского

На данный момент мемориальная доска Дроздовского является единственным напоминанием в Ростове о событиях столетней давности. Будем надеяться, что уже не за горами появление первого памятника, который увековечивал бы подвиг людей, которые в начале 1918 года зажгли «светоч, чтобы была хоть одна светлая точка среди охватившей Россию тьмы».

Памятник солдатам Великой войны

Мемориал жертвам политических репрессий

«Шолохов центр». «В борьбе обретешь ты право свое» — лозунг партии социалистов-революционеров (эсеров)

Донские раки

Анатолий Владимирович Фок родился в дворянской семье в 1879 году, окончил Константиновское артиллерийское училище, потом работал инструктором в офицерской гимнастическо-фехтовальной школе. В 1912 году Фок принял участие в Олимпиаде в Стокгольме в составе сборной России. В дальнейшем, на протяжении всей своей жизни, он поддерживал прекрасную физическую форму.

Анатолий Владимирович Фок. Фото из книги К. К. Семенова «Русская эмиграция и Гражданская война в Испании 1936-1939»

Когда началась Великая война, Фок отправился на фронт в составе 2-го Кавказского армейского корпуса. Во время войны храбрый офицер был произведен в полковники и награжден Георгиевским оружием. Фок тяжело переживал развал армии после февраля 1917 года и приход к власти радикалов в октябре. В июне 1918 года он присоединился к Добровольческой армии, и был включен в состав конно-горной Дроздовской батареи, в которой на первых порах служил рядовым. В Добровольческой армии в то время основные руководящие посты занимали участники Ледяного похода или перехода дроздовцев Яссы – Дон, в то время как офицеры, позднее влившиеся в движение, играли второстепенную роль. Однако скоро знания и опыт Анатолия Владимировича были оценены по достоинству: уже через месяц он стал командиром батареи, а с сентября возглавил артиллерийский дивизион 1-й конной дивизии, которой тогда командовал барон Врангель. В 1919 году Фок был возведен в чин генерал-майора. Годом спустя в белом Крыму он командовал артиллерией Перекопского укрепленного района.

В ноябре 1920 года Фок эвакуировался вместе со всей армией из Крыма. Зиму 1920-21 годов он провел в лагере в Галлиполи, потом жил во Франции, в Париже. Зарабатывая на жизнь работой на заводе, Фок состоял в РОВСе и окончил Зарубежные высшие военно-научные курсы в Париже. В 1936 году он стал одним из русских офицеров, отправившихся добровольцами в Испанию, в армию генерала Франко.

В 1936 году в Испании началась Гражданская война. Приход к власти в феврале 1936 года коалиции левых партий «Народный фронт» привел к дестабилизации обстановки в стране, серии антицерковных погромов и политических убийств. 17 июля 1936 года группа армейских офицеров подняла мятеж против правительства Народного фронта. С октября 1936 года руководство восстанием взял на себя генерал Франсиско Франко.

Большая часть белых эмигрантов сочувствовала франкистам. Как показывает К. К. Семенов в своей работе «Русская эмиграция и Гражданская война в Испании 1936-1939», по меньшей мере 127 русских добровольцев приняли участие в войне на стороне повстанцев. Одним из эмигрантов, отправившихся в Испанию, стал Анатолий Владимирович Фок.

Одна из самых известных фотографий русских белых эмигрантов в Испании. Слева направо: В. Гурко, В. Боярунас, М. Сальников, А. Яремчук 2-й (терсио Doña María de Molina)

Широко известен эпизод с записью Фока в армию генерала Франко. К началу войны в Испании Фоку было уже далеко за 50, и члены комиссии на вербовочном пункте резонно заметили, что в таком возрасте поздновато отправляться в окопы. В ответ на это генерал начал ходить перед ними на руках и продемонстрировал ряд акробатических трюков, а потом показал несколько приемов с винтовкой. Фок был немедленно зачислен в один из терсио (полков) карлистов в качестве рядового (иностранных добровольцев зачисляли в армию Франко только рядовыми). Вскоре он был произведен в лейтенанты, и стал одним из немногих иностранцев, удостоенных офицерского звания во время Гражданской войны в Испании.

Капеллан одного из батальонов карлистского ополчения

Героическая гибель Анатолия Владимировича Фока в августе 1937 года в деревне Кинто в Арагоне стала одним из наиболее ярких эпизодов, связанных с участием белых эмигрантов в конфликте 1936-39 годов.

Летом 1937 года подразделение, в котором служил Фок, вело боевые действия на Арагонском фронте. Красные — именно так называли республиканцев в русских эмигрантских кругах — начали наступление, целью которого был захват Сарагосы. Одним из ключевых пунктов, препятствовавших республиканцам продвинуться к Сарагосе была деревня Кинто. 24 августа многократно превосходящие силы красных попытались взять Кинто, среди защитников которого находились марковец штабс-капитан Полухин и дроздовец генерал Фок. Рассчитывавшие на легкий успех республиканцы натолкнулись на упорное сопротивление — наступавшим пришлось брать штурмом практически каждый дом. Высокие потери, понесенные республиканцами при штурме деревни, вынудили красных снизить темп наступления, которое вскоре захлебнулось.

Врач повстанцев, попавший после боя в плен к красным и бежавший через какое-то время, рассказал полковнику Николаю Николаевичу Болтину о последних минутах жизни Фока. Последним опорным пунктом оборонявшихся была деревенская церковь, среди защитников которой были и белые добровольцы.  По словам доктора, у франкистов закончились патроны, и русский генерал повел испанских солдат врукопашную. Все они погибли. По другой информации, по воспоминаниям одного американца из интербригад, штурмовавших Кинто, Фок застрелился последней пулей из своего пистолета, крикнув перед этим в адрес республиканцев: «Красные свиньи».

Красные в Кинто

В эмигрантской публицистике часто встречалась информация, что оборона повстанцев в Кинто продолжалась в течение двух недель. Тем не менее сводки с фронта, публиковавшиеся в республиканской версии газеты ABC, не подтверждают эти данные. Если сводка от 25 августа сообщает о напряженных боях в Кинто, то в сводке от 26 августа говорится об успешном взятии деревни, то есть оборона продолжалась около 3 дней, а Фок погиб, скорее всего, в ночь с 25 на 26 августа. В то же время информация в газете отчасти подтверждает свидетельства о гибели русских добровольцев. Действительно, последним очагом сопротивления в Кинто была позиция у церкви, бои у которой носили особенно ожесточенный характер.

Республиканцы во взятом Кинто

Другой неточной информацией, фигурирующей в публицистике, является заявление о том, что Фок и Полухин были посмертно удостоены наивысшей испанской военной награды — Cruz Laureada de San Fernando, Креста Св. Фердинанда. Это не совсем так. Ни Фока, ни Полухина нет в списках солдат и офицеров, получивших этот орден. Однако изучение Diario Oficial del Ministerio del Ejército, официального печатного органа военного министерства Испании, за 1941 год показало, что 2-я рота терсио Maria de Molina y Marco de Bello, в которой служили Фок и Полухин, за оборону деревни Кинто в августе 1937 года получила коллективный Крест Св. Фердинанда, т. е. награду, присвоенную всему подразделению. Естественно, факт посмертного присуждения коллективной награды (а не индивидуальной) ни в коей мере не умаляет заслуг и храбрости русского героя Анатолия Владимировича Фока.

Благодаря упорному сопротивлению, оказанному красным в деревне Кинто, республиканское наступление на Сарагосу удалось остановить. Война, продолжавшаяся до апреля 1939 года, завершилась поражением испанских коммунистов и уверенной победой армии генерала Франко.  В этой победе есть заслуга и наших соотечественников.

Карлисты в Кинто