Киносеминар, посвящённый просмотру и обсуждению фильма Владимира Хотиненко «Поп».

Фильм вышел 13 лет назад, в 2009 году, и его несомненные художественные достоинства могут кому-то показаться скромными. Но фильм этот о проблеме, чрезвычайно важной для Церкви и, думается, для каждого христианина. Какую позицию должны занимать Церковь и священнослужители перед лицом абсолютного зла, когда и принять зло нет никакой возможности, и Церковь обязана не оставлять паству без попечения? Разумеется, проблема эта не может быть разрешена во всей чистоте принципа. И всё же какой-то выход для священника и Церкви остается. Каков он – об этом фильм.

2 мая 2022 года, Институт богословия и философии. Ведущий семинара П.А. Сапронов.

Рецензия на книгу П.А. Сапронова «Путь в ничто. Очерки русского нигилизма», СПб., 2010, 398 с.

Главным в позиции автора книги является достаточно аргументированное заявление о том, что доминирующий в российской действительности теперь уже почти столетие нигилизм предопределил вектор её исторического движения. Нельзя также не согласиться с тем, что выявленные автором модификации нигилизма (исторический, правовой, гражданский, национальный) пронизывают все сферы жизни, подавляют и угнетают ее, обращая в небытие. Есть ли противодействие скатыванию страны в небытие? Да, есть. К такому выводу можно прийти при внимательном прочтении рецензируемого труда. Поскольку если причиной усугубляющегося распада является нигилизм, то, следовательно, его преодоление будет началом оздоровления. Тем более, что опыт истории русской культуры, свидетельствует автор, чужд самоотрицанию.

Проговоренное автором мне представляется очень своевременным. Своевременным потому, что дух отрицания в современной русской культуре не только не преодолен, но тлетворное действие его остается вне сферы внимания тех, от кого зависит разворот страны на конструктивный путь оздоровления. Свидетельств тому множество. Нет необходимости убеждать кого-либо в том, что современные реформаторы в поисках решения проблемы в основном сосредоточились на экономических преобразованиях, рассматривая их как панацею от всех разрушающих страну недугов. Похоже, их воображению не продвинуться дальше пресловутого «бытие определяет сознание». Им невдомек, казалось бы, самоочевидное: что нигилистически настроенное сознание является не меньшим, а большим источником распада, чем провалы в экономике, которые сами в значительной степени являются следствием действия сознания с патологическими проявлениями. Ценность труда П.А. Сапронова состоит, в частности, и в том, что ему удалось раскрыть истоки кризиса на сущностном уровне. Тем самым он избежал повторения пресловутого опыта разработки очередной тривиальной выкладки, изобилие которых в научных, а точнее, околонаучных исследованиях поражает воображение.

В чем причина несомненного успеха автора? В частности, в том, что за основу исследования был взят один, но универсальный подход воспроизведения прежде всего сознания тех, кто, так или иначе, определял раньше и определяет теперь ситуацию в стране. Ведь разговор об отечественном нигилизме — это, другими словами, разговор о человеке, о наших соотечественниках. Для иллюстрации сошлюсь на одну из интерпретаций термина «нигилист», которую мы находим во «Введении» к книге П.А. Сапронова: «нигилизм в лучшем случае может претендовать на статут философской заявки, быстро обнаруживающей свою тщету. Но это вовсе не означает его невозможности в качестве жизненной позиции нигилиста — его умонастроения, душевного состояния и душевного строя. Да, в этом нет никакой строгости и никакой последовательности, когда нигилист отрицает, что почва бесконечно уходит у него из под ног, все крошится и рассыпается в прах. Нет ни дружбы, ни любви, ни просто порядочности; всякое знание обманывает в своей надежности и устойчивости; сам всеотрицатель и в себе находит только бесконечное ускользание и аннигиляцию всего и вся. Вроде бы действительно, никого и ничего нет — одна только пустота видимости, в которую решительно противопоказано вглядываться»^[1]. Страшная картина процесса самоуничтожения российского народа ярко и доказательно представлена в завершающих разделах рецензируемого труда.

Здесь мы видим, что от человека, от его жизненной позиции зависит, в каком направлении будет развиваться вся система смыслов культуры и жизнедеятельности государства. К сожалению, настоящей постановки проблемы человека не состоялось как во времена советского прошлого, так и в период так называемых реформ. Между тем, без обращения к этой проблеме оказывается совершенно невозможным очищение сознания — прежде всего, от советских идеологических штампов, без чего в свою очередь нельзя добиться сколько-нибудь ощутимых результатов в экономической, политической и других практических сферах. Например, наконец-таки заговорили о необходимости перехода от сырьевой к инновационной экономике, хотя невооруженным глазом видно, что нигилистически настроенные «дельцы» (термин, используемый автором книги для обозначения всех принадлежащих к числу так называемых олигархов, предпринимателей и других стремящихся к чистому обогащению людей) окажут пассивное сопротивление нововведениям, так как им и без того хорошо. Ибо существующий порядок (а точнее, беспорядок) для них вполне приемлем, поскольку он их породил, и чувствуют они себя в нем прекрасно. В этом невнимании к реальности опять-таки чувствуется дыхание основополагающих «истин» марксизма о том, что «бытие определяет сознание», что от базиса зависит надстройка, тем самым, вопросы, веками имевшие для человечества основополагающее значение и относящиеся к сфере духа, так или иначе, оказываются в трактовке «основоположников» и их последователей малозначительными. Из семидесяти лет национальной катастрофы никакие уроки не извлечены. Человек и нынче рассматривается как «продукт» каких-то производственных или природных процессов, по сути дела, не имеющий именно человеческого, в традиционном представлении, статуса. Вопросы религии, культуры, всегда стоявшие в центре исследования человеческой реальности, и в советские времена и теперь не выходят за пределы неких «дополнительных» тем, всё же главное внимание устремлено к обладающей магической, притягательной силой экономике. Но такое сознание и является нигилистическим, поскольку собственно человеческое в человеке как раз отрицает.

Судя по тому, как широко нигилисты представлены в русской классической литературе, можно предположить, что и в действительной жизни ХIХ века их было немало. К сожалению, ХХ век, а теперь уже и начало ХХI породили их преизбыточно. Нигилисты образовали целые слои и многочисленные конгломерации, которые своей разрушительной деятельностью, как уже говорилось, сдвинули и продолжают сдвигать страну на путь, ведущий в Ничто. Автор «Пути в Ничто» различает три разновидности нигилистов, встречающиеся в российской действительности. В петербургский период это интеллигент и революционер. Большевистский режим породил советского интеллигента, большевика и диссидента. Во времена послебольшевистские на арену выходят «реформатор», уже упомянутый нами делец и чиновник. Согласитесь, данная здесь классификация русских и советских типов не совсем привычная, но она даёт возможность описать всю исключительность и безысходность ситуации, которую мы переживаем.

Различение нигилистов в работе осуществляется ещё по одному признаку, а именно по соотнесенности нигилистического типа с рядом литературным и шире, художественным или с рядом реально-историческим. Нигилист может быть фигурой или созданной в воображении художника, или представленной в исторической реальности. Притом мы совершили бы ошибку, если бы стали рассматривать первый ряд фигур как менее значительный, нежели второй. Ведь в культуре создаются концентрированные образы той или иной реальности, душа нигилиста проявляется именно здесь, в то время как исторические типы могут быть труднее уловимы в том, что касается доминант их сознания. Чтобы получить возможность полнее показать то новое, что сделано П.А. Сапроновым, сопоставим характеристики реальных нигилистов с образами, извлеченными из литературной классики. Попутно отметим, что даже если ограничиться только той частью книги, в которой разбираются литературные источники, то и здесь автор поражает широтою и оригинальностью взглядов, аналогов которым в литературной критике мы найдём немного. Тем более, что интерес литературоведов к теме нигилизма сводится, как правило, к образу Евгения Базарова из известного тургеневского романа. В начале и мы будем придерживаться этой линии.

Рудаков К.И. «Базаров». Иллюстрация к роману «Отцы и дети» И.С. Тургенева. 1948-1949 гг.

В отличие от многих авторов, П.А. Сапронов утверждает в том, что, хотя Базаров и является своеобразным родоначальником нигилизма в русской литературе, в действительности он не есть «чистопородный нигилист» и, в конечном счете, свой нигилизм преодолевает. Аннигиляции в нем противостоит жизнеутверждающее начало, уберегающее его от «абсолютного и довершенного» нигилизма. Ему присуще «мужество быть», которое препятствует полному погружению нигилиста Базарова в Ничто. «До поры до времени он был уверенным в себе и вместе с тем благополучным, так как отрицание, по Базарову, основывалось на его «мужестве быть». Не будучи само по себе позитивным, оно послужило заслоном от притязаний нигилизма не только на отрицание внешнего мира, но и на самоотрицание».^[2] Преодоление нигилизма Базаровым произошло в момент последней встречи с женщиной, в которую он был страстно влюблен. Что в особенности важно, именно отвергнутая любовь к Одинцовой, а не что другое, послужила главной, можно сказать, экзистенциальной причиной его провала в нигилизм. И в то же время, «перед самой своею смертью Базаров соединился с нею, обрел на пороге надвигающейся кончины при жизни не дававшееся ему в руки. Как хотите, но это — преодоление нигилизма. Он не стал последней истиной базаровского существования, как бы близко ни подступал и ни овладевал Базаровым»^[3].

Существенным является то, что полномасштабным нигилистом (хотя с некоторыми оговорками) тургеневский персонаж становится не в том случае, когда низвергает авторитеты и многовековую традицию брака, а в ситуации катастрофы личного плана, наступившей вследствие отвергнутой любви и последовавшей за ней неизлечимой болезни и смерти героя. Происшедшее указывает на способность тургеневского нигилиста к глубокому и устойчивому чувству, которое делает возможным выход из состояния аннигиляции, самоотрицания. Прибавим к этому трепетную, искреннюю, трогательную любовь Базарова к родителям, и мы получим портрет отнюдь не нигилистической личности. Теперь становится понятно, благодаря каким интеллектуальным и душевным ресурсам Базарову удалось «выдавить по капле яд» нигилизма, преодолеть самоотрицание. Из трактовки П.А. Сапроновым базаровского нигилизма можно заключить, что духовно одаренные люди, если в силу чрезвычайных обстоятельств и способны соскользнуть на «путь в Ничто», то в силу той же самой одарённости они способны и найти в себе силы вернуться к жизнеутверждающему началу, не потеряв ощущения присутствия жизни в другом человеке. Иными словами, нигилизм для них не окончательное состояние. Правда, некоторые нигилисты, теперь уже у Ф.М. Достоевского, — и об этом в книге тоже сказано, — обладая незаурядной волей, аристократической выделкой и выдающимся умом, всё же остаются в рамках аннигиляции. Но в отличие от реальных нигилистов, революционеров и большевиков, их энергия отрицания направлена не на уничтожение других, а на самоотрицание. Базаров же, вообще говоря, явление исключительное среди нигилистов, поскольку, в отличие от всех остальных, он прошел путь «отрицания отрицания», то есть, еще раз это повторим, преодоления нигилизма.

Содержащаяся в работе характеристика Базарова позволит нам по контрасту глубже и полнее понять всю мерзость и пагубность нигилизма «самого главного революционера», наиболее показательного экземпляра уже из реально-исторического ряда. Ульянов-Ленин состоялся как «абсолютный и завершенный», чистопородный нигилист, что не может не вызвать исключительного неприятия.

В.И. Ульянов (Ленин)

В отличие от литературного героя, «самый главный революционер» не обладал «иммунитетом» против нигилизма. Более всего в нем поражает душевная опустошенность. Косвенно об этом свидетельствует он сам — своим признанием в том, что «перепахал» роман Н.Г. Чернышевского «Что делать?» Какой же скудной должна быть «почва», то есть душа, чтобы на нее могло так воздействовать произведение, обладающее весьма сомнительными художественными и, шире, смысловыми достоинствами. Такая душа уж явно не чернозем, скорее, какая-нибудь каменистая пустыня, на которой и сорняку не вырасти. Автор «Пути в Ничто» совершенно справедливо указывает на полную душевную опустошенность «вождя». Поскольку фигура Ульянова-Ленина все еще в почете (судя хотя бы по не убывающему изобилию памятников и бережно сохраняемому мавзолею), позволю несколько пространных цитат, показывающих эту внутреннюю несостоятельность предводителя революционеров.

В нем не было, замечает автор, «никаких намеков на возможные душевные излияния и признания. Никакой душевной откровенности с кем бы то ни было по поводу самого себя. И какая там дружественная откровенность, если друзей у «самого главного революционера» не было, а были только товарищи по партии. Вы скажете: такой это был человек, что политическая организация и политическая борьба забирали всего этого человека без остатка, не оставляя ему ничего своего, личного. Такое ведь бывает. И «самый главный революционер» здесь не единичен. В этом я как раз позволю себе усомниться… В том отношении, что всякое овнешнение человека совершенно не исключает, а, напротив, предполагает сведение счетов с самим собой. По поводу себя вначале нужно что-то решить и определиться, и только затем пребывать во внешнем. Такое решение может быть, например, полным выхолащиванием внутренней жизни, экстериоризации себя до положения знаменитого «автомата» или «винтика». Но оно явно неприложимо к настоящему случаю, потому что в нем мы имеем дело с тем, кто «автоматов» и «винтиков» был склонен видеть в других и не без успеха использовать их в этом качестве. Его решение по поводу себя было, конечно, другим. Это полная закрытость для других своего внутреннего мира, чистое бытие наедине с собой, которое в таком своем качестве ведет или к мукам и прострации одиночества, или к лихорадочной деятельности в качестве бегства от бытия наедине с собой. Очевидно, наш случай — второй»^[4]. Замкнутость, бегство от себя, попытка спастись от провала в пустоту за счет бешеной энергии, направленной на угнетение и подавление других — вот тот сгусток мерзости, которую выплеснул наш нигилист вовне, опустошая все вокруг себя. «Глядя в самого себя», «самому главному революционеру» пришлось бы… что-то в себе перерешать. Если бы какое-то подобие таких душевных импульсов имело место, то вряд ли из него получился такой чистопородный и неколебимый революционер, каким он был всю жизнь. Тщательно избегая встречи с самим собой, блокируя эту встречу, он только и мог жить вовне и во внешнем. Однако внешнее все равно не могло не нести на себе отпечатки внутреннего и даже не быть им. Откуда еще не то что чудовищная, а какая-то сухая и невменяемая в своей сухости жестокость «самого главного революционера». Он был согласен с гибелью миллионов соотечественников, и требовал ее не просто на основе революционной целесообразности, в стремлении уцелеть самому со своей преступной шайкой»^[5]. Обратите внимание, что нам предстоит, прежде всего, не политик, а именно внутренне изломанный человек, к несчастью для России, пожелавший решать свои личные, не без примеси патологии проблемы за счет включенности в политику. Пристальное внимание к Ульянову-Ленину оправдано не только потому, что он «самый главный революционер», но еще и в силу того, что в нем сошлись такие отрицательные свойства, которые в общем и целом присущи всей «преступной шайке», то есть практически всем революционерам включая большевиков.

Таким образом, сопоставив два типа нигилистов (напомним, первый — в качестве художественного образа, второй — реального персонажа), мы получили контрастную картину, в которой, незаурядная личность, Базаров именно благодаря своей человеческой одарённости сумел преодолеть нигилизм и уберечь себя от самоотрицания. Нигилист второго ряда, напротив, в силу своей незначительности, не только остался в лоне нигилизма, но, доведя себя до крайней степени самоотрицания, поставил Россию на край пропасти Ничто. Парадокс состоит в том, что заурядность породила незаурядные последствия для России от «неуемных и не отвечающих за себя действий» этой личности. Видимо, можно сказать и так: «Пустота обращает в пустоту все, к чему имеет отношение»^[6].

Однако продолжим сопоставление образов «вымышленных» нигилистов с реальными фигурами. На этот раз сопоставим «дельца» — тип, сложившийся в послебольшевистской России, и «негодяя», к таковым автор относит Петра Верховенского из романа Ф.М. Достоевского «Бесы». На мой взгляд, вполне очевидны точки сопряжения «негодяя» и «дельца». Оба нигилистических типа объединяет безличность, полное отсутствие самобытия, существование за счет других, т.е. паразитирование. Собственно, о Верховенском автор прямо говорит как о паразите, существование которого тесно связано со Ставрогиным, человеком аристократической выделки, умным и высоко ценящим свое личное достоинство. «…Через Николая Вселодовича Петр Степанович метит в «цари». Отчасти такой вывод будет верным. Но только в том отношении, что Верховенский страстно и мучительно влечется к Ставрогину, бесконечно восхищен его царственностью, то есть тем, чем не обладает даже в самой ничтожной степени. Ставрогин нужен Верховенскому, он готов почти раствориться в нем»^[7].

Если «негодяй» Верховенский паразитирует за счет обращенности к Ставрогину как к своей «половине», то «делец» в известном смысле отождествил себя с чужой собственностью, которая вдруг свалилась на него как манна небесная. Он тоже паразит, но теперь уже и в прямом и переносном смысле. В переносном потому, что богатство для него не только источник материального процветания, но и он сам, наполнение его личности, ибо вне богатства он ничего из себя не представляет. Собственность придает «дельцу» значимость и создает иллюзию полноценной жизни. Его жизнь — это «бытие при собственности». В ней он растворился, вне ее он блекнет и угасает, превращается в расплывшееся пятно. «…Инерция, струя, в которой движется жизнь дельца, предполагает его обращенность на свою собственность как на единственно существующую реальность. Ею и с нею делец вознесен на вершину, без нее он ничто… Отдыхающий и развлекающийся, делец предъявляет себя и другим как обладатель состояния: больше ему предъявить нечего, кроме крайней заурядности, серости, грубости, скованности, невыделанности и т.п. Состояние его незаурядно само по себе и освещает собой его обладателя, в его лучах он греется и сверкает»^[8].

Здесь, пожалуй, уместно вспомнить рассказ И.А. Бунина «Господин из Сан-Франциско»: когда миллионер умер, о нем тотчас все забыли, так как ничем другим он не запомнился, кроме как своим богатством. Другими словами, при жизни он был «живым трупом», что сразу же обнаружилось после его теперь уже физической смерти. Нечто подобное происходит с нашим «персонажем» — дельцом, о чем свидетельствует автор. «Такая жизнь, если это действительно жизнь, предельно овнешнена: в ней человек от себя отчужден, ему себя не схватить, такого человека как будто уже и нет, он растворился в том, что ему принадлежит и существует для него. Последнее делец знает твердо, здесь его ничем не собьешь»^[9].

Другая точка сближения характеристик «дельца» и «негодяя» заключается во все той же пустоте и абсолютной несостоятельности, в неуверенности в подлинности своего бытия, в отсутствии ощущения твердой почвы под ногами. Делец — «человек свалившегося на него под знаком случая богатства. Ничем его ни освятить, ни подтвердить, ни оправдать делец хронически не способен. С позиции смысла он зависает в пустоте и невнятности… Он вопрос к себе и другим: да подлинно ли я (он) существую (существует), нет ли в этом некоторого морока, навождения, мнимости? Возможность подобного вопрошания ставит дельца на грань Ничто… Ему прямая дорога в нигилизм»^[10].

«Сородич» «дельца», «негодяй» Верховенский также обременен пустотой и беспочвенностю. Пустота не дает ему спокойно жить, понуждая к постоянному бегству от себя. (Вспомним, нечто подобное мы видели у Ульянова-Ленина.) «…Верховенский — это непрестанное бегство от себя, непрерывное пребывание вовне. От себя убегать нужно непременно, потому как в себе и на себе не сосредоточиться. Это обещает такую безрадостность пустоты, неясность тревоги и тоски, что непременно нужно из себя выбираться, и как можно быстрей»^[11].

Мы достаточно много наслышаны о разного рода криминальных событиях, связанных с «олигархами» и «предпринимателями», одним словом, с «дельцами»: то они убивают, то убивают их. Известно, что существуют и другие способы передела этой самой «свалившейся на голову» собственности. За подобного рода событиями просматривается неприглядная физиономия «дельца», алчного, хищного, вероломного, которому впору сказать: «Свету провалиться, а мне чтобы чай пить» (слова «подпольного человека» Достоевского). Понятно, что с такой мотивировкой трудно удержаться от соблазна совершить самое тяжкое преступление. Верховенский томится по насилию и убийствам. Ему, как и Базарову, тоже «ломать других надо», «но хитростью, ложью, преступлением — чем угодно из того, что ведет к цели».^[12] Неразборчивость в средствах для достижения цели, как мы могли убедиться, характерна и для современных проходимцев. По данному пункту близость современных «дельцов» к нигилисту Достоевского очевидна.

Пётр Александрович
Сапронов

Нигилистические проявления Верховенского воспроизвелись и в большевиках. Точка обнаруживается в их отношении к власти: ими обуревает одна и та же страсть — ненасытная жажда господства. О первом читаем у П.А. Сапронова: «Ему представляется само собой разумеющимся, что превосходство одного человека над другим не в порядочности, добродетели, совестливости и т.п., а только в способности господствовать»^[13]. А что же большевики (которые, кстати, также проходят, как мы помним, по ведомству нигилистов)? Упоение властью у них многократно усилилось. Теперь им подавай господство над миллионами. Тем беспощаднее была борьба за это бесценное для них «сокровище». «В первое десятилетие большевизма борьба за власть была сердцевиной партийной жизни, ее содержанием и самым глубоким смыслом^[14]. Большевик как фанатик был ослеплен «установкой на захват, удержание и расширение власти до последних и возможных пределов»^[15]. Все было подчинено «воли к власти». Страну ломали, истязали, истребляли ради усиления и удержания власти. Уничтожали друг друга и те большевики, которые вступали в эту беспощадную и не знавшую завершения схватку, чреватую полным самоуничтожением. Самые разрушительные, истощающие экономику и подрывающие и без того обессиленное государство проекты: коллективизация, индустриализация, ускорение темпов развития и т.п.: «всякого рода проектирование заведомо было направлено на укрепление и расширение власти большевиков»^[16].

Узнавая в большевиках и «дельцах» отвратительные черты негодяя Верховенского, невольно задумываешься о том, что Ф.М. Достоевский более ста лет назад распознал в русской жизни недуг, который не излечен до сих пор — недуг нигилизма, который, как и прежде, затягивает нас в бездну Ничто. Подводя итог вышеизложенному, правомерно заключить, что в книге П.А. Сапронова даны глубокие и точные оценки кризисного состояния нынешней России и что корни кризиса, как убедительно показывает автор, возникли и формировались задолго до катастрофы 1917 года.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

^[1] Сапронов П.А. Путь в Ничто. Очерки русского нигилизма. СПб., 2010. С. 7–8.

^[2] Там же. С. 146.

^[3] Там же. С. 149–150.

^[4] Там же. С. 286–287.

^[5] Там же. С. 289.

^[6] Там же. С. 286.

^[7] Там же. С. 177.

^[8] Там же. С. 367.

^[9] Там же.

^[10] Там же. С. 369–370.

^[11] Там же. С. 180.

^[12] Там же. С. 178.

^[13] Там же. С. 181.

^[14] Там же. С. 324.

^[15] Там же. С. 327.

^[16] Там же.

«На улицах Петрограда». Художник Иван Алексеевич Владимиров. 1918.

Победившая в России революция привела к быстрому исчезновению множества социальных групп, культурных общностей, человеческих типов. Так, исчезают дворянин, офицер, чиновник в своем подлинном виде, предприниматель, несколько позднее крестьянин, исчезает даже революционер, а вот интеллигент сохраняется. И это несмотря на то, что слово это так и останется в большевистской России сомнительным, в 20-е и 30-е годы его употребление явно было окрашено в тона глумления, осуждения и угрозы. Отчасти интеллигенции для ее сохранения пошла на пользу сама размытость и бесформенность этой общности; умонастроение и душевное состояние все-таки прихлопнуть революционным действием не так просто, как какую-нибудь несовместимую с господствующим слоем корпорацию. Этим, однако, всего и даже самого главного в выживании и сохранении интеллигенции не объяснишь. Как бы она ни пришлась не ко двору в большевистской России, что-то толкало интеллигенцию к самовоспроизводству. Она неизменно рекрутировалась от поколения к поколению вплоть до крушения власти большевиков. Это что-то, как мне представляется, легко выявимо, если мы примем в расчет родовые признаки интеллигенции — «идейность» и «беспочвенность». Так интеллигент не имел почвы под ногами в Петербургской России, и ему было не привыкать сохранить то же самое положение в России большевистской. «Идейность» же интеллигента такого свойства, что она по самому своему существу не могла противостоять большевизму и представлять для него опасность.

Конечно, свобода — это совсем не то, что совместимо с большевизмом, но зато интеллигент и сводит ее в «идеале» к заведомо недостижимому и даже культивирует недостижимость «идеала». Надо признать, что и в таком виде свобода по-интеллигентски неприемлема для большевизма, раздражает его, но не настолько, чтобы непременно подвергать интеллигента репрессиям. Его отвлеченность и бессилие вызывают презрение, которое способно нейтрализовать вспышки ненависти, от которых интеллигент в большевистской России никогда окончательно застрахован не был. Большевики, между прочим, узаконили само слово «интеллигент», введя его в официальный идеологический лексикон. Надеюсь, не все теперь помнят или когда-либо слышали о наличии в обществе строящегося или развитого социализма двух классов — рабочего класса и колхозного крестьянства, а наряду с ним — «прослойки» социалистической (она же трудовая) интеллигенции. Критерий отнесения к последней был прост, как, правда, и состоял в наличии высшего образования. Таким образом, исходно неприемлемое слово «интеллигенция» было приручено и адаптировано. Но со строгим предупреждением: «Никакой там, понимаешь, интеллигентщины не разводить». Интеллигенту должно было каким-то немыслимым и абсурдным поворотом своей не совсем надежной головы равняться на рабочий класс и его авангард — коммунистическую партию.

Сам интеллигент, впрочем, так, как от него требовалось, себя не ощущал, и принадлежность к интеллигенции вовсе не сводилась к наличию высшего образования. Совсем не случайно, что где-то начиная с конца 50-х годов в отечественных пределах распространились бесконечные разговоры о так называемой «интеллигентности», подлинной и, соответственно, ложной. В этих разговорах неизменно напрягался один и тот же момент: высшее образование вовсе не обязательно свидетельствует об интеллигентности, более того (страшно сказать), еще как возможны подлинно интеллигентные люди и среди рабочих, и среди крестьян, иногда даже малограмотных. Во всей этой долголетней и неуемной болтовне симптоматическим было педалируемое и выдвигаемое на передний план в этой самой интеллигентности. А именно: воспитанность, деликатность, душевная тонкость, простите за невольное пустословие, — «духовность»; ну, а если попроще, то еще и совестливость, ранимость, беззащитность перед грубым и хамским напором. В последнем случае речь, нет, вовсе не о трусоватости интеллигента, тут некоторая растерянность и изумление глубоко и бесконечно порядочного человека перед происходящим: «Неужели такое возможно, не может быть, не верю, тут что-то не так, мир не так плох и человек не так ужасен и отвратителен».

Что в таких разговорах об интеллигентности, при всей их бесконечной пошлости какая-то своя «правда» есть, как-то они интеллигента схватывают, догадаться об этом не сложно. Но что следует из несложной самой по себе догадки — это уже разговор о более существенном. Следует же, как я это понимаю, то, что болтовня об интеллигентности представляла собой попытку не мытьем, так катаньем легализовать и освятить образ интеллигента по ту сторону расхожих идеологических формул. Несмотря ни на что, в большевистской России интеллигент выжил и где-то через сорок лет после установления большевизма начал, низко склонив голову и шепотом, заявлять свои права, точнее, просить их ему предоставить. В конце концов и предоставили, не всем интеллигентам, с ограничениями и сохранением возможности в случае чего приструнить, но предоставили. Все-таки интеллигент в большевистской России был хотя и не самым благонадежным обитателем, но своим.

Начиная вглядываться в его образ, нам не определить для себя то, в чем он изменился по сравнению с тем, каков был интеллигент в Петербургской России. И первое, мимо чего никак нельзя пройти, — это происшедшее размежевание между интеллигенцией и революционерами. Оно началось сразу же после возникновения фигуры революционера наряду с фигурой интеллигента. Их известное и отмечавшееся уже родство требовало этого. Но длительное время в одном и том же человеке могли сосуществовать интеллигент и революционер. Наверное, никогда дело не обходилось без напряжения и противоречий. Возможной оставалась и взаимообратимость интеллигента и революционера в маятниковом ритме, когда каждое обращение не было окончательным. Происшедшая революция с таким положением покончила. В ее ходе и по завершении революции интеллигенты или уходили в революционеры, или замыкались в своей интеллигентности. Последняя в 20-30-е годы сильно отдавала доживанием интеллигентом своей жизни, чуждой окружающей его темной и вместе с тем взбудораженной массе. Доживания, однако, как это нам прекрасно известно, не получилось. Своя ниша в большевистской России для интеллигента, в отличие от других фигур из Петербургской эпохи, нашлась.

Интеллигент ощутил себя в мире и по-прежнему чуждом ему, и вместе с тем ином, чем ранее. Ранее он мог с грустью и безнадежностью вперять свой взор в Россию и русскую жизнь в ощущении надвигающейся ли катастрофы («готовится здоровая, сильная буря»), гнетущей ли и беспросветной рутины унылых будней или как-либо еще. Теперь же Россия как с цепи сорвалась и двинулась стремительно в каком-то неведомом направлении. Будущее притом и оставалось неведомым, и определилось на долгое время вперед. Настоящее — это тем более непреложная данность. Как таковая она для интеллигента всегда неприемлема. Но теперь за данностью настоящего стоит решительная и необоримая сила большевистского режима. Если ранее интеллигент чувствовал себя вправе и имел право на какие-то публичные несогласия и протесты, если попросту его мало заботило поведение властей предержащих, то с приходом и укреплением власти большевиков он ощутил себя бесконечно зависимым и уязвимым в своей инородности миру. Некоторым облегчением интеллигенту в его новом положении служило то, что он по-прежнему не принимал прошлого. «Россия, которую мы потеряли» — эта тема совсем не для интеллигента. В отношении России он быстро занял позицию, которая странным образом отрицала Петербургскую Россию с позиций настоящего. Эта Россия подлежала разоблачению, безоговорочному и безусловному, чем в итоге освящалась революция.

«Вечеринка». Художник Владимир Егорович Маковский. 1875–1897.

Интеллигент совсем даже не революционер, о чем тут говорить, но для него революция стала свидетельством никудышности предшествующей России. Она была так плоха, что дело не могло не закончиться революцией. Последняя же чем далее, тем более в своем существе для интеллигентского сознания раздваивалась. Вначале она якобы была революционной романтикой («комиссары в пыльных шлемах»), а затем какие-нибудь «ленинские нормы» или их эквивалент были порушены и все пошло не так, как могло и должно было пойти. Этим ходом сохранялась и упрочивалась интеллигентская «беспочвенность», и вместе с тем создавалась основа какой-то необходимой лояльности к существующему режиму. Достаточно странная картина сложилась в интеллигентском сознании, когда интеллигент по-своему принимал революцию и вместе с тем категорически отвергал гораздо более лояльную к нему Петербургскую Россию. Хотя для него во вполне интеллигентском духе революция — это только порыв, только обещание, но все же современный интеллигенту порядок вещей родом из революции, пускай и не осуществившей своих чаяний. На таком основании можно было мечтать о более человечном будущем, а главное, блокировать в себе осознание всей чуждости большевистской России какому-либо подобию смысла, ее немыслимой провальности и катастрофичности.

Такое совершенно неприемлемо для интеллигента, такого ему не пережить в пределах своей интеллигентности. Все-таки интеллигент с самого начала заявляет о своей беспочвенности и надмирности, скорее, противопоставляя себя рутине и пошлости окружающей жизни, чем ее катастрофизму и кровавому безумию. «Брат мой, усталый страдающий брат/ Кто бы ты ни был, не падай душой. Пусть неправда и зло полновластно царят/ Над облитой слезами землей» — сказано, конечно, интеллигентом, но «облитая слезами земля» для интеллигента находится на почтительном расстоянии. Она не смеет задевать его непосредственно. И «обливает слезами землю» не интеллигент, а именно «усталый, страдающий брат». Интеллигенту же пристали слезы сочувствия и сострадания, не более. Непосредственно сам он страдает в своем представлении не менее «брата», но его страдание внутреннее, страдает по преимуществу интеллигентская душа. От тех же самых рутины и пошлости. Об этом им много чего было сказано в Петербургской России. После революции же старая тема была продолжена как противопоставление интеллигентности «мещанству».

Эта подстановка была интеллигенту очень выгодна и спасительна. Противопоставить себя большевизму интеллигент не осмеливался. Такое было смерти подобно. Оппозиция же «интеллигент — мещанин», «интеллигентность — мещанство» тем и была хороша, что у большевиков тоже были свои счеты с «мещанством» и «мещанами». В качестве таковых ими воспринимались все те, кто не был захвачен духом строительства социалистического общества, не вставал ни в какую оппозицию (тогда это был бы не мещанин, а враг народа, контрреволюционер) большевизму, а просто был склонен сосредоточиваться на своей приватной жизни, создавать семейное гнездо, радеть о материальном благополучии. Даже такой «мещанин» в глазах большевиков был недостаточно сознателен для новой жизни, в чем и состояла его опасность. Большевики не были склонны ее преувеличивать, образ мещанина им нужен был прежде всего для того, чтобы подхлестнуть остальных, не «мещан», не дать им расслабиться.

Вот и получилось, что интеллигенция и большевики, каждые по собственным основаниям, били в одну и ту же точку «мещанства». Для интеллигента его удары служили некоторым самооправданием, главным же образом переводили его «беспочвенность» в безопасное русло. Ведь когда ты боишься, что тебя засосет трясина «мещанства» — это одно, а жизненно серьезное и ответственное неприятие людоедского режима — совсем другое. В своем отталкивании от перспективы «мещанского счастья» интеллигент выглядел эдаким бессеребренником, каковым мыслил себя и большевик. По этой линии они могли бы протянуть друг другу руки, если бы большевик не предпочитал небрежного похлопывания по плечу своего незадачливого попутчика.

Тема неприятия интеллигентом «мещанства» удачно дополнялась им признанием своих слабостей: мягкотелости, растерянности, особенно близкого интеллигентам «страшно далеки они от народа». Весь этот комплекс сформировался у интеллигента еще задолго до революции, теперь же пришелся ему очень кстати. Когда он культивировал традиционную для интеллигента беспочвенность на несколько иной, чем ранее, лад. Теперь интеллигент признавал свои слабости в извиняющемся тоне, с готовностью приложить усилия для своего исправления и вместе с тем предупреждением об ограниченности своих возможностей.

Сказанное, впрочем, относится к первым десятилетиям большевистского режима. Со временем интеллигент набирается смелости для некоторой молчаливой упертости в своем праве на интеллигентность с ее идейностью и беспочвенностью. Но происходит это по мере дряхления режима, когда он впадает в непреодолимую никакими рецидивами апатию. Особенно примечательна ситуация с идейностью интеллигента. Если в 20—30-е годы идею свободы ему оставалось сопрягать с несвободой «тюрьмы народов» Петербургской России или несущей освобождение, хотя и такой суровой в своей реальности революцией, то в 60-е–начале 80-х гг. свобода по-интеллигентски приобретает совсем другие очертания. Интеллигент начинает признаваться себе в несвободе страны, где он живет. По-прежнему для него Россия остается страной векового рабства. Однако в то же время наша несвобода противопоставляется Западу в качестве свободного мира. Собственные потребности интеллигента в свободе всегда ограничены, поскольку свобода для него — это идея свободы. Но начиная с 60-х годов, у интеллигента возникает устойчивая потребность в «свободе информации», которая удовлетворяется преимущественно прослушиванием зарубежных радиостанций. Я не думаю, что нашего интеллигента интересовала правда о происходящем в мире сама по себе. Тут важнее обнаружение самого знака свободы. Когда ты у радиоприемника, то вроде бы свободен и все же твоя свобода невоплотима. Это та грань свободы, которая как раз вровень интеллигентским запросам.

Несколько далее в своем свободолюбии интеллигент заходил в играх с самиздатом. Чтение и особенно распространение запрещенной литературы, по сути, являлось очень острым удовольствием. В этом интеллигент внятно выходил за пределы наличной несвободы. Но выход его оставался головокружительным отрывом от наличной данности русской жизни, только подчеркивавшим ее непреодолимую косность и невоплотимость в ней порывов к свободе. Ничего плохого о самиздате самом по себе сказать невозможно. И кто это в здравом уме станет отрицать, что в тоталитарном государстве с его информационной блокадой расширение горизонта восприятия читающей публики недопустимо и нежелательно. Но точно так же нужно признать, что никакие радиоголоса или самиздат большевистского режима не подрывали. Шла игра по совсем другим правилам. Согласно им, интеллигент вырывался на свободу не без риска репрессий, режим же подрывали и колебали совсем другие реалии.

Очень характерно, когда большевистский режим рухнул и осуществилась действительная свобода информации, — это не помешало интеллигенции, как внятно заявляющей о себе общности, исчезнуть в России буквально на наших глазах. Это ли не аргумент в пользу того, что не освобождение от идеологических ограничений как таковых было насущно для интеллигенции. Ей нужна была свобода как идея, свобода быть свободным, а вовсе не воплощение свободы в устойчивые форму и нормы жизни.

Вернусь, однако, к теме исчезновения интеллигенции. Она так успешно пережила большевистское лихолетье и вдруг, надо же, приказала долго жить или доживает в каких-то своих разрозненных фрагментах. В настоящем случае я не берусь объяснить причины, по которым исчезла интеллигенция. Обращу только внимание читателя на то, что исчезновению интеллигенции непосредственно предшествовали самые, может быть, золотые дни в ее не очень долгой истории. Этими днями стали «перестройка» и вдруг объявленная «гласность». По сути, это одно и то же, так как первая, помимо «гласности», свелась к стремительно нараставшей разрухе и коллапсу. «Гласность» же — это да! Вещь вполне реальная и интеллигент чувствовал себя в ней, как рыба в воде. «Гласность», в частности, отменила самиздат и зарубежное радио, став и тем и другим. С той прибавкой, что хлынувший поток печатного и устного слова во много раз перекрыл возможности самиздата и голосов. В наконец-то разрешенных текстах, речах, обсуждениях можно было захлебнуться и рыбе-интеллигенту. На внезапно открывшиеся возможности он ответил благодарно. Самым примечательным обстоятельством здесь стало то, как невероятно возросли тиражи главного интеллигентского чтива — толстых журналов. В них же, помимо недавно запретных произведений, тон задавала публицистика. Жанр, очень близкий интеллигенту. Ее чтение стало для него никогда ранее невиданным пиршеством духа, успевай только отслеживать статьи и прочитывать. О чем же они были, если не о грядущем освобождении и что же было само их чтение, если не пребывание в свободе по-интеллигентски. Это был момент, когда старое рушилось, чего интеллигент никогда не ожидал и на это не рассчитывал. Разрушение же было важно для интеллигента в том отношении, что приближало к нему невнятный «идеал». Как будто он начал осуществляться сам собой, тогда как интеллигенту оставалось завороженно следить за происходящим. Казалось, вот-вот грядет исполнение желаний. Грянуло, между тем, совсем другое — крушение государственности и последующая разруха. Все, о чем писали интеллигенты в журналах для интеллигентов же, оказалось не имеющим никакого отношения к наступившему состоянию страны.

Удар для интеллигенции стал очень тяжелым, в перспективе даже смертельным. Только что она пребывала в свободе вполне на интеллигентский лад и вдруг такая прямая и резкая дискредитация всякой идейности. Такое еще можно было бы пережить, если бы происшедшее не происходило под знаком свободы. Но в том и дело, что «гласность» никуда не ушла, а даже расширилась до свободы слова. Вмиг исчезли всякие идеологические скрепы. Человек был предоставлен самому себе, по существу, ему было предложено жить-выживать по своему усмотрению. Никто ничего никому не гарантировал, в том числе и самому слабому и уязвимому, но зато специально и не ограничивал. Может быть, это и похабная, но свобода. Интеллигенту уже было не заклеймить ее как продолжение тысячелетнего рабства. Ему оставалось разве что развести и противопоставить две свободы. Но такая оппозиция явно не в интеллигентском духе. Интеллигенту никак не обойтись без противопоставления своей свободы чужой несвободе. Можно было как будто вернуться к испытанному ходу неприятия интеллигенцией мещанства как внутренней несвободы и рабствования материальному благополучию. Как-то не получилось. Возможно, потому, что, в отличие от «мещанина», возникшая в России фигура дельца обделывала большие дела, ворочала огромными богатствами и была прямо причастна власти. С властью же интеллигент не борец, ее он органически не принимает, отчужден от власти, но и тушуется перед ней. В Петербургской России поглядывал на власть интеллигент из-за спины революционера. В России большевиков он от власти отвлекался и воспарял, если не считать неудовольствий, высказываемых в узком кругу. Когда же старое начальство ушло, для самостоятельного противостояния новому начальству у интеллигента не нашлось никаких ресурсов. Он некоторое время растерянно потоптался на месте и незаметно куда-то исчез, как будто его никогда и не бывало.

Симптомом исчезновения интеллигента стало, между прочим, грандиозное падение-обвал тиража толстых журналов. Их практически некому стало читать. Мир идей прекратил свое существование для целого многочисленного слоя российского общества. Надо сказать, что такое у нас произошло впервые с того времени, как возникли и получили распространение толстые журналы. Иными словами, лет 160–170 ничего такого не случалось. А интеллигенция — это все-таки общность, какие-то идеи ее должны наполнять, выдвигаться и возобновляться «властителями дум». Таковых тоже не стало. И это значит, что интеллигенция лишилась своего авангарда, дававшего ей ощущение принадлежности к некоторой общности. Ситуация исчезновения интеллигенции достаточно странная, если учесть, что никакой застарелый и неизменный нигилизм не в состоянии был свести интеллигенцию до небытия. Сразило ее совсем другое — разрушение непременных предпосылок интеллигентского бытия. Таковыми могло быть самодержавие и даже большевизм, а вот послебольшевистская Россия, в которой господствующие группы прямо против интеллигенции ничего не имели, оказалась неподходящей почвой для ее произрастания. Во всяком случае, пока. По поводу же будущего всякие предположения равновозможны, а стало быть, их лучше не делать.

Рухнувшая и растворившаяся в русском мире вместе с большевиками интеллигенция знала период своего расцвета именно при большевиках, в целом не слишком привечавших интеллигенцию. Пожалуй, это был не только период, но и течение в культуре, насколько о культурных течениях вообще можно говорить применительно к России тех времен. «Расцвет», о котором у нас зашла речь, разумеется, связан с так называемыми «шестидесятниками». В точном, прямо-таки отдающем мистикой соответствии со своими предшественниками из XIX века, наши «шестидесятники» проклюнулись не в 60-е, а в середине 50-х гг. 20-го столетия. В XIX веке шестидесятничество возникает в аккурат после смерти Николая I, с воцарением Александра II и окончанием Крымской войны. Хронология здесь может быть очень точной и отсылает нас к 1855–1856 гг. Появление следующего шестидесятничества связано со смертью второго из самых главных большевиков. На этот раз оно несколько запоздало по сравнению со своей предшественницей, но зато и оформилось год в год с шестидесятничеством XIX века. Заканчивались же оба периода и течения тоже в сходных ритмах, а точнее, при их отсутствии, так как то и другое шестидесятничество было придавлено «контрреформами» и вместе с тем еще долго доживало свой век после кратковременного расцвета.

Продолжая параллели между двумя периодами-течениями, но на этот раз по более существенным моментам, в первую очередь укажу на то, что и в XIX и XX вв. шестидесятники не были чистопородными интеллигентами. Интеллигентами прежде и более всего. В то же время для шестидесятников XIX века характерен еще и крен в сторону революционаризма. Некоторые из них побывали и интеллигентами, и революционерами, а кто-то занимал промежуточную и колеблющуюся позицию. В отличие от своих предшественников, шестидесятники XX века, конечно же, никакого отношения к революционаризму не имели. Их чистопородность размывалась большевизмом. Точнее будет сказать, прекраснодушными иллюзиями на его счет и попытками совмещения большевизма с интеллигентностью. В каком-то смысле это тоже было принятием революционаризма, однако на этот раз вполне отвлеченным и мечтательным.

«Встреча членов партии и правительства с представителями творческой интеллигенции». Художник Д.А. Налбандян. 1957. Из собрания РОСИЗО. Фрагмент.

Наши «шестидесятники», безоговорочно принимая так называемый «социализм», вместе с тем имели некоторые претензии к нему по части гуманности. Он бы их вполне устроил, если бы был всегда с человеческим лицом. Некогда, согласно шестидесятнической мифологии, таковым он и являлся, и очень желательно, чтобы у него снова появилось человеческое лицо. Непосредственно же «шестидесятников» касалось ослабление жесткого государственного контроля над всеми сферами жизни. Им нужна была публичность и общественность, не задавленная официозом. Но совершенно не случайно, что «шестидесятники» одновременно тяготели к приватности. Никакого противоречия тут нет, так как публичность и общественность мыслились ими разбавленными и сокращенными приватностью. В них обязательно предполагался момент задушевности и теплоты, с которым заведомо несовместим никакой официоз.

Из сказанного легко заключить, что «шестидесятники», как могли, противостояли большевистскому режиму. И действительно, некоторый момент противостояния вольно или невольно возникал. Он был неизбежен ввиду опасливости большевистского режима, нюхом чуявшего, как ему противопоказана всякая либерализация, совсем без которой вместе с тем было не обойтись. Так что противостояние возникало не по воле «шестидесятников». По воле, однако, тоже, потому что для них как интеллигентов жизненно необходим был зазор между ними и наличным устроением жизни. Не то чтобы интеллигенты-«шестидесятники» стремились к оппозиционности и были оппозиционерами. Интеллигенту вполне по душе было роль infant terrible. Более того, она ему была жизненно необходима в пределах его интеллигентности. Когда «шестидесятник» чувствовал неудовольствие и давление власти, они его, в общем, устраивали, если не заходили слишком далеко. Так, опубликовать «смелую статью» и слегка получить за нее по носу значило не только испугаться, но и взбодриться. А пробить спектакль через цензурные рогатки и опасливость чиновников? Это было особое и тонкое удовольствие для «шестидесятника». Тем более, что в него входили восторги театральной публики, интеллигентов, прекрасно понимавших что к чему, и расценивавших постановку спектакля как «гражданский подвиг».

Между интеллигентами-«шестидесятниками» и большевистским режимом в течение более чем тридцати лет существовало некоторое разделение труда. Первые в определенных рамках, которые в чем-то суживались, а в чем-то и расширялись, демонстрировали свою «беспочвенность» и «идейность», второй же не рисковал совсем перекрыть клапан, откуда поступал необходимый для интеллигенции воздух. В чем «шестидесятники» были крепки и на чем стояли твердо, так это на своей неготовности отвечать за «почву», опуститься на нее обеими ногами. Чем далее, тем более эта генерация интеллигенции жила с ощущением пребывания в «этой стране», где все не как у людей и где толком исправить ничего невозможно. Исходного прекраснодушия у «шестидесятников» в 70-е и 80-е годы, может быть, и не поубавилось, но оно все более становилось умонастроением и состоянием души надмирным, грустно-скептическим в отношении мира.

Позиция «шестидесятников» со всей полнотой выявилась в годы «перестройки». Они непосредственно не были ее «застрельщиками». Как тогда говорили, они ее «готовили» своим нежеланием раствориться в окружающем «застое». Тем не менее, именно «шестидесятники» приняли самое горячее участие в происходивших переменах. «Гласность» своей интенсивностью и своим характером в первую очередь обязана им. «Шестидесятники» на несколько лет стали «властителями дум». Но вот «перестройка» вместе с большевистской Россией закончилась, и где они, эти «властители дум». Те немногие из них, кто «вошел во власть», быстро вышли из нее. Прямого отношения к реформам 90-х годов они не имели. Правда, нужно признать, что «реформаторы» с «шестидесятниками» генетически связаны. Однако, несмотря на свои интеллигентские корни, они уже не являются собственно интеллигентами. «Шестидесятник-интеллигент-властитель дум» времен «перестройки» только и мог оказаться в положении «мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Ему, чтобы продолжаться далее, совершенно необходима была власть, вхождение в режим, к которому он не принадлежит, от которого себя отделяет и за который ни в коем случае не должен отвечать. Ответственность в этом случае предполагала бы конец «шестидесятничества», интеллигентности, власти над умами в пользу бремени власти политической. Но как же тогда быть с идейностью и беспочвенностью? С последней покончила бы принадлежность к власти. Идейности же пришлось бы расстаться с «идеалами» и стать такой чуждой и неприемлемой для интеллигента прагматикой.

Будучи человеком несовместимого с подобным умонастроением душевного строя, «шестидесятник» предпочел уйти в тень доживания и уже невнятного договаривания, мало кем слышимого. Или же, что тоже выход, хотя и не безусловный, — в эмиграцию. Вначале о доживании и договаривании. Оно не стало вполне однородным, хотя во всех своих вариантах равно бессодержательно.

Самый простой выход для «шестидесятника» в послебольшевистской России состоит в критике и неприятии господствующего духа коммерциализации, наживы, забвения всего высокого и «духовного». В этом случае он берет интонацию несколько кокетливую, рассчитанную на реакцию: «Ну что вы, что вы». Она же должна воспоследовать после интеллигентского: «Может, я не прав (устарел), но мне, однако, кажется». В такой игре «шестидесятнику» по-настоящему единственно важно сохранение дистанции по отношению к миру. Это разговор на тему «я чист, я чист, я чист…». В нем, правда, не ладится самое главное: никого теперь интеллигенту не раздражить, не перед кем внутренне сосредоточиться. До него никому особенно нет дела.

В том числе и тогда, когда интеллигент обнаруживает приятие новой реальности. В этом приятии он готов даже зайти очень далеко, вплоть до признания того, что пора, наконец, начать жить нормальной жизнью, как это давно имеет место во всем «цивилизованном» мире. Хватит с нас всяких утопических проектов, великодержавия, «строек века» и т.п. Далее часто следует упование на новое «непоротое поколение». Оно же не жило при социализме, уверенно вступает в жизнь, открыто миру, его уже не сбить с толку и не вернуть к авторитаризму или тоталитаризму. Себя «шестидесятник», тем не менее, в новый жизненный поток не включает, его дело сторона. И жизнь, какая бы она ни была, уже прожита, и по-прежнему она не мыслима без «идеалов» и «духовности». На самом деле и здесь звучит все та же тема «я чист, я чист, я чист…», тема того, что шестидесятник-интеллигент слишком хорош для этого мира. Он все еще держится за свою беспочвенность. И после своего крушения у интеллигента не возникает и тени подозрения о том, что мир, в котором он живет, есть он сам, а не тот, где он вынужден пребывать. Свои миры интеллигенту не возбраняется и менять. Но это уже тема эмиграции.

Во времена Петербургской России такой проблемы перед интеллигентом не стояло. В эмиграцию он подавался, как правило, трансформируясь в революционеры. Послереволюционная волна эмиграции тоже не в счет. Она была вынужденной и насильственной. К началу же 70-х годов для интеллигента-«шестидесятника» эмиграция стала обычным делом. Уезжали при первой возможности, по надобности и без нее. Сам импульс к эмиграции, в общем-то, вполне совместим с интеллигентностью. Ведь Запад для интеллигента всегда более или менее был сближен с мирами иными, с должным и «идеалом», а у кого-то и совпадал с ним. Но сам факт эмиграции и пребывания на Западе — дело другое. Тут интеллигенту оставалось или жить тесным и замкнутым интеллигентским сообществом, или растворяться в местной жизни. Последний случай — это уже ситуация исчезновения интеллигента. Первый же любопытен тем, что по-своему он стимулировал в советском интеллигенте его вечную «идейность» и «беспочвенность». Идейность теперь становилась идеей-идеалом освобождения России. Она могла исповедоваться сколько угодно вслух и публично. И совсем не требовала никаких усилий за пределами гражданской скорби и мечтательности, уже потому, что усилия были бы заведомо провальны. Еще лучше дело обстояло с «беспочвенностью». Интеллигент-эмигрант настолько откровенно «беспочвенен», что и желать лучшего не приходится. Он не свой и в стране эмиграции и в России. У него нет быта, и ему нет никакой нужды обременять себя угрызениями совести по поводу своей вынужденной бездеятельности. Можно сколько угодно предаваться умонастроениям и душевным состояниям. Ранее мне приходилось говорить о том, что интеллигент как раз в силу своей «настроенности» и «состоятельности» не может быть просто и только интеллигентом, если, конечно, исключить случаи вроде Андрея Сергеевича Прозорова из «Трех сестер» («высокий» ряд) и Васисуалия Андреевича Лоханкина из «Золотого теленка» («низкий» ряд). Между тем, эмиграция 60-80-х годов сильно приблизила интеллигента к положению для него оптимальному, а его интеллигентность к максимально возможной чистоте и беспримесности. В самом деле, интеллигент-эмигрант это почти интеллигент как таковой, но без всякого тянущегося за ним шлейфа невоплощенности и несостоятельности. И в «беспочвенности» его не упрекнешь — большевистская Россия, какая это почва? Изгаженная и погубленная. А «идейность», с ней у интеллигента все в порядке. Его «идеалы» вполне соответствуют нормам всего цивилизованного мира. Их же непреложимость к российской действительности — это упрек скорее ей самой, чем самим «идеалам».

Если «шестидесятые годы» и «шестидесятничество» — это расцвет интеллигенции и интеллигентности, их «золотой век», которому по существу только на пользу шли недоразумения с большевистским режимом и притеснения с его стороны, если это действительно так, то очень важным становится рассмотрение плодов «шестидесятничества», его, так сказать, «творческих достижений». Все-таки как-никак, а в это время погоду интеллигенты-«шестидесятники» делали и в интеллектуальной, и в художественной сфере. За ними действительно числится оживление «культурной жизни», и прежде всего литературы, кинематографии, театра, живописи, литературной критики и публицистики. Далее все становится проблематичнее, поэтому перечень лучше прервать и иметь в виду только уже перечисленное.

А.П. Чехов с артистами МХТ. 1899 год.

Вообще говоря, фигура интеллигента в культуре может быть только вторичной и находиться в ее задних рядах, чему не противоречит то, что немало наших художников и мыслителей были интеллигентами. Однако в их творчестве интеллигентность совершенно не обязательно выходила на передний план. Когда такое происходило, то и цена их творчества становилась очень скромной. Были, правда, и совсем другие случаи. Самый впечатляющий из них — это случай А.П. Чехова. В общем представлении образованной публики он сама интеллигентность. По мне, так совершенно справедливо. Но интеллигент ли Чехов в своих рассказах, повестях, пьесах? С этим, напротив, согласиться никак нельзя. У Чехова в произведениях действительно много персонажей-интеллигентов, более, чем всех остальных вместе взятых. Его собственная повадка, речь, размышления, как они дошли до нас из воспоминаний мемуаристов и собственных чеховских писем, тоже интеллигентская. Герои-интеллигенты Чехова часто настолько ему близки, что он вкладывает в их уста собственные выношенные мысли из писем и записных книжек. Кажется, тут бы и сойтись писателю-интеллигенту со своими персонажами-интеллигентами. Не сходятся. Потому что в чеховских произведениях интимно ему близкие интеллигенты живут в мире, увиденном и воспроизведенном не с интеллигентских позиций. Чехов не только хорошо понимает своих героев, но и сочувствует им. Ни в какой другой мир, кроме интеллигентского, он их вывести не в состоянии. И все-таки Чехов живо ощущает его пределы, существование еще и другого мира, как бы он ни оставался недоступен его героям и ему самому. В результате Чехов-интеллигент отходит далеко на задний план, на переднем же плане появляется тот, кого мы привычно называем великим русским писателем и кто тем самым является персонификацией России, глядящейся в его произведениях в самое себя.

Советские интеллигенты неизменно раскланивались с Чеховым и чувствовали свою близость к нему. Впрочем, не отличая до конца ее от близости к чеховским героям. Однако собственное творчество интеллигентов-«шестидесятников» решительно ничего общего не имеет с творчеством Чехова. Оно у них оставалось исключительно интеллигентским. Это интеллигент-писатель писал романы, повести и стихи, интеллигент-режиссер снимал кинофильмы, ставил спектакли и т.д. Такого безусловного господства, хочется даже сказать, «засилья» интеллигенции, как в «шестидесятые», русская культура никогда не знала. Их предшественникам, «шестидесятникам» 19-го столетия, повезло меньше. Они были, конечно, «властителями дум», но, увы, в то же время творили, странно сказать, не они, а Толстой и Достоевский. И далее: Тургенев, Гончаров, Тютчев, Фет — список может продолжить каждый.

Поскольку наши «шестидесятники» такого соседства не знали, то с позиций культуры их время и ухнуло в черную дыру. Было творчество «шестидесятников» и прошло, ничего после себя будущим поколениям они не оставили, кроме самих себя. Видимо, в назидание потомкам. Но что собой представляло творчество интеллигента и только потом художника и мыслителя? Ответить на этот вопрос я попытаюсь, обратившись к одному только произведению, созданному даже и не чистым «шестидесятником», но вполне в духе шестидесятничества, и к тому же в свое время необыкновенно популярному. Речь у меня пойдет о кинофильме М.И. Ромма «Девять дней одного года».

Этот фильм, если кто помнит, о физиках-атомщиках, упорно работающих над созданием то ли атомной, то ли водородной бомбы. Какие уж тут интеллигенты и интеллигентность. Ан нет, последняя в фильме сполна присутствует как взгляд интеллигента-режиссера на своих героев и мир, в котором они живут и действуют. И сами герои, несмотря ни на какую свою деловитость и целеустремленность, тоже интеллигенты чистой воды. Даже самый деятельный и целеустремленный из них — Гусев. Вот он шествует в белом нараспашку халате по широкому и гулкому коридору какого-то огромного бункера, что ли. То и дело ему навстречу попадаются те, кто работает в «бункере». С их стороны непременно сыплются вопросы самого делового характера, явно они очень важны для неуклонно вершащегося дела. В ответ до нас доносятся короткие и точные, по-видимому, наповал бьющие в самую цель, ответы Гусева. Перед нами сама деловитость главного героя фильма, очевидно, занимающего ключевую в производстве бомбы и соответствующих исследованиях должность. Но что-то уж очень заигрался в деловую хватку и целеустремленность своего физика режиссер. Сплошная «поэтика эффектов». Постепенно начинаешь подозревать и догадываться — это интеллигент со всеми своими сомнениями и колебаниями, неопределенной мечтательностью и неустроенностью не устает любоваться некоторой своей противоположностью. Такое возможно потому, что Гусев — это «свое другое» интеллигента. То есть тоже интеллигент, но только обретший «почву» и воплощающий свою «идею». Интеллигент, так как он не чистый прагматик и тем более не функционер. Идея Гусева — это и научный прогресс в физике, и вместе с тем предотвращение ядерной опасности со стороны враждебного окружения. Не все так просто и с «почвой». Она начинает уходить из-под ног героя, когда он рискует своим здоровьем и жизнью, а по сути — жертвует ими в стремлении ускорить достижение благородной цели и возвышенной идеи. Гусев получает очень опасную дозу облучения, но даже после этого упорно продолжает свое исследование. Он суров, немногословен, слова роняет редко, но необыкновенно весомо, требователен к себе и своим сотрудникам до самого конца. Нет, режиссер не приводит своего героя к смерти. В самом конце фильма мы узнаем, что ему предстоит очень серьезная операция. Как она закончится, вопрос открытый, надежды на счастливый исход Ромм нас не лишает.

Я не буду особо распространяться об интеллигентских чертах и черточках Гусева, разбросанных в фильме. Они не дают нам забыть о том, что наш физик интеллигент. К тому же в фильме присутствует еще один из числа главных персонажей — Куликов. Вот он точно сама интеллигентность. Тут и мягкость, утонченность, как ее понимали в конце 50-х годов, того же закваса остроумие. А далее презрение к самодовольной сытости и мещанству. Куликов, в отличие от немногословно-значительного Гусева, несколько болтливее, что тоже так по-интеллигентски. Он слишком мягок для лидерства в исследованиях в качестве организатора, но зато какой талант. Представлена в фильме и вся сложность и неоднозначность человеческих отношений. Любви, разумеется, в первую очередь. Героиня, имени не упомню, любит вроде бы Гусева, а вроде бы Куликова. Тут как посмотреть. Во всяком случае, любовь героини очень сложна, нервна и изысканна, опять-таки, в понимании одичало-простоватых 50-х годов. Естественно, что по-своему она тоже «идейна» и «беспочвенна». Уходит-то она к Гусеву, зная, насколько она нужна ему с его невероятно важными делами, да еще и так героически облучившемуся.

Всю эту роммовскую, простите меня великодушно, галиматью, можно было бы разбирать и дальше, более расчлененно и детально конструируя интеллигентский миф. С меня, однако, довольно квалификации «Девяти дней одного года» как фильма насквозь и беспросветно интеллигентского. Настолько, что не пробиться в нем к свету подлинной жизни, не стать ему произведением искусства, несмотря ни на какой психологизм или драматизм происходящих на наших глазах событий. В свое время фильм, наверное, мог заворожить своим отходом от штампов и казенщины большевистского кинематографа. Но отойти-то отошел, пришел же он к конструированию такого же вымышленного и нелепого, хотя теперь не большевистского, а интеллигентского мира. Приблизительно то же самое происходило и с театром, художественной литературой, публицистикой. Везде в них обнаруживает себя тот же интеллигентский мир. Прежде интеллигентский и только потом мир. А значит, он представляет собой проекцию интеллигентской души во вне, ее объективацию. Несостоятельна и неизбывно нигилистична эта душа. Но откуда тогда взяться «состоятельности» и бытийственности у созданного интеллигентом? Художника и мыслителя в нем неизменно губила интеллигентность, а если не губила вовсе, то не давала им развернуться в масштабах, достаточных для того, чтобы созданное ими не ушло безвозвратно вместе с их эпохой.

В своем рассмотрении фигуры интеллигента я намеренно пошел по пути выявления его характерных черт, специально не сосредоточиваясь на интеллигентском нигилизме. Надеюсь, это не стало отклонением от темы или ее размыванием, потому что мимо нигилизма, к чему ни обращайся в интеллигенте, пройти трудно. Можно, как это имело место в моем очерке, избегать до поры до времени самого слова «нигилизм», но не его реальных проявлений. На них в заключение мне остается специально обратить внимание читателя. Для начала же на то, что у советского интеллигента еще более, чем у его предшественника, нигилизм специально не культивировался и даже мог отрицаться. Наверное, он очень удивился бы, услышав обвинения в нигилизме в собственный адрес. Ведь советский интеллигент — нигилист подспудный и бессознательный и, наверное, нужны были бы чрезвычайные усилия и готовность интеллигента слышать, чтобы он осознал нигилистическую основу или нигилистическую перспективу его жизнеутверждения.

Так, принятие интеллигентом революции в ее очищенном от искажений виде и отрицание Петербургской России — на самом деле это нигилизм. И очистить революцию можно только в результате подтасовок, нежелания видеть бьющего в глаза; и взгляд на Петербургскую Россию как «тюрьму народов» — это принятие желаемого за действительное. А воля интеллигента действительно хочет некоторой исторической невоплотимости России и не желает принимать ее как состоявшуюся историю. Разве это не национальный нигилизм, за которым стоит нигилизм как таковой?

Приблизительно то же самое с интеллигентским неприятием «мещанства». Советский интеллигент упорно сохранял отношение к «мещанству» в чеховском духе, как будто исторический контекст не изменился кардинально, как будто в большевистской России за кем-либо сохранилось право презирать «мещанина». Не убийце же большевику или бессильному интеллигенту было это делать. «Мещанство» — это какая-никакая, а почва, и интеллигент, не принимая ее у «мещанина», зависал в пустоте нигилизма и ничто.

Наверное, самое откровенно нигилистическое в интеллигенте — тема «этой страны», в которой находиться невозможно ввиду ее полного несоответствия нормам «цивилизованного мира». Что говорить, по западным меркам жизнь в большевистской России всегда была нелепа и страшна. Но хорошо бы не из интеллигентских уст слышать такое. Интеллигент-то ни на какое противостояние большевизму оставался неспособен. В большевистской России у него была своя ниша и свои правила игры с режимом. Пришло время — и ниша показалась интеллигенту слишком тесной, а правила игры перестали казаться приемлемыми. А раз так — эмиграция, по возможности внешняя, в крайнем случае, внутренняя. И одно и другое означало: «мое дело сторона, вы там как хотите, это ваше дело». Опять, все та же песня «я чист, я чист, я чист…». Чист для бытия, жизни, исторического творчества в чистоте недеяния и отрицания всего, кроме своей чистоты. Тут прямо заявлять себя нигилистом нет никакой надобности. По отдельности все и так сказано без какой-либо итоговой формулы.

Наконец, «шестидесятничество». Оно не было чуждо всем только что разобранным моментам интеллигентности, выходящим на нигилизм или прямо им являющимся. Но все-таки «шестидесятничество» могло быть бодростью, человечностью, желанием перемен. Учтем только, что его возникновение связано со смягчением и некоторой усталостью режима от самого себя. Отчасти это сам режим пытался очеловечиться в «шестидесятничестве», отчасти его стремились очеловечить «шестидесятники». Так или иначе, однако, свою человечность «шестидесятничество» видело в коррекции режима, ничего своего, на собственной, не большевистской основе, оно заведомо не утверждало. Нигилистический итог поэтому был в нем запрограммирован. «Шестидесятничество» и взошло-то как интеллигентский большевизм, как попытка сделать бытием и жизнью укорененное в ничто. До некоторой степени это попытка преодолеть коренной нигилизм из него самого, поднять себя за волосы. Трещать по всем швам «шестидесятничество» начало очень рано, упадок в нем был запрограммирован с самого начала. Однако приходится удивляться, каким устойчивым, цепляющимся за себя оно оказалось в своем недоступном пониманию самого интеллигента-«шестидесятника» нигилизме.

Журнал «Начало» №19, 2009 г.

По материалам из главы о Гражданской войне в книге очерков А. Шевченко «Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки)». СПб., Химиздат, 2007.

Все чаще звучат голоса некоторых современных политиков и историков-конформистов о том, что нельзя пересматривать и переписывать Отечественную историю XX века. По сути, эти люди призывают нас к консервации однобокого советского освещения истории России и СССР.

Результатом таких порядком перестоявших консервов является седьмая глава о Гражданской войне^[1] вышедшей недавно из печати книги А. Шевченко.^[2]

Европарламент 25 января 2006 года принял резолюцию о международном осуждении преступлений тоталитарных коммунистических режимов. Ассамблея ПАСЕ поощряет историков всего мира продолжать исследования, направленные на объективное раскрытие содеянного коммунистами.

Парадокс нашей ситуации заключается в том, что мы вынуждены опровергать работу современного автора, стремящегося очернить белых воинов в стране рухнувшего коммунистического строя. Белые боролись за Россию, за её вековые устои: веру, традиции, культуру, самобытность, вековой уклад жизни, за естественное развитие Родины… Красные бились за химеру, за издевательскую над всем человечеством сказку. На Россию им было наплевать! Коммунистическая утопия рухнула в 1991 году и рассыпалась дьявольскими глиняными черепками по многострадальной русской земле с останками миллионных жертв коммунистического концлагеря — подтвердив правоту и правду белых!

Степень духовной деградации советских людей в нашей местности иллюстрирует ещё один пример. В чём отличие члена СС и НСДАП Генриха Гаманна комиссара пограничной полиции города Ной-Зандец, приказавшего замостить тротуар перед комиссариатом могильными плитами с еврейского кладбища^[3] и советскими офицерами, отдавшими аналогичное приказание о мощении пешеходной дорожки надгробными плитами с могил родственников А.С. Пушкина в воинской части, расположенной в селе Ново-Пятницком? Пожалуй, лишь в том, что первый действовал на чужой территории, а вторые на родной земле, в школах которой их дети учили, что «Пушкин — это наше всё!». Причём советские офицеры превзошли эсесовца, распорядившись положить порожком в солдатский туалет — надгробный памятник с могилы баронессы Софии Карловны Траубенберг (1873) жены внучатного племянника деда Пушкина А.П. Ганнибала!^[4]

В аннотации к рассматриваемой нами седьмой главе из книги, изданной четырехтысячным тиражом, сообщается, что «она рассчитана на <…> школьников, которым она может служить пособием на уроках краеведения».^[5] Ради подрастающего поколения мы и хотим защитить память русских людей, которые сражались в рядах Северо-Западной Армии в 1918–1920 годах за свободу вероисповеданий, свободу печати, свободу передвижения, свободу слова, за неприкосновенность частной собственности, свободу торговли, за всё то, что сегодня декларировано в Основном законе Российской Федерации — Конституции.

* * *

Александр Шевченко живет в Кингисеппе с 1977 года, окончил факультет журналистики ЛГУ, служил журналистом в заводской многотиражке «Кингисеппский химик», после сотрудничал в той же должности в местной газете «Восточный берег».^[6] Не знаем, каким он был журналистом, но, что касается, Российской истории, то, помнится, А. Шевченко перепутал год взятия Нарвы царем Петром Первым, означив эту Викторию почти датой окончания Северной войны.^[7]

При знакомстве с компилятивным очерком о Гражданской войне приходишь к выводу о том, что автор не владеет предметом исследования.

Чего стоит, с позволения сказать, библиография в конце данной главы, насчитывающая 17 пунктов^[8], из которых лишь одна книга датирована 1993 годом (явно переиздание советских лет)^[9], и включающая серию газетных очерков о периоде 1917–1918 годах в Ямбурге и уезде, опубликованную в 1994 году.^[10] Причем автор проигнорировал серию интересных очерков о периоде Гражданской войны в ямбургского же историка, напечатанных позже в той же газете.^[11]

Остальная литература не оставляет и тени сомнения в известного рода отображении истории, поскольку издана в СССР с 1940 по 1978 годы. Присутствуют и два архивных источника, но опять же являющиеся собранием коммунистических материалов по истории КПСС.^[12]

На вопрос корреспондента одной из местных газет: «Как долго вы трудились над книгой?». Автор ответил: «Книга создана в кратчайший срок, всего за полгода. Я проделал большую работу, ведь её надо правильно выстроить, довести до логического завершения. Она требует умения, знаний, ума. Сейчас наступило такое время, когда стали доступны любые архивы, а раньше, к сожалению, такого не было. Это ускорило мою работу над книгой».^[13]

О каком свободном доступе в любые российские архивы, которые ускорили его работу, ведет речь автор, мы не ведаем, поскольку в заявленной им библиографии таковых ни числится, кроме вышеупомянутых двух коммунистических архивов. Надо полагать, что материалы этих красных архивов были использованы неоднократно советскими историками в прежние годы, тем более что ничего нового в изложении А. Шевченко мы не обнаружили.

Автор не посчитал возможным обратить внимание на большой пласт литературы, посвященной научным открытиям и исследованиям по истории Гражданской войны на Северо-Западе России и изданной российскими и зарубежными исследователями в последние годы.^[14] А без ее использования невозможна сегодня ни одна серьезная историческая работа. Даже основательные труды советских военспецов и ученых А. Шевченко не счел важным привлечь для подготовки своего очерка.^[15] Я уже не говорю о более или менее доступных сегодня мемуарах участников боев в рядах Северо-Западной Армии.^[16]

В рамках настоящего отклика невозможно подвергнуть критическому разбору всё содержание главы — иначе пришлось бы писать книгу — остановимся лишь на вопиющих ошибках и измышлениях.

Сообщая о спешной мобилизации рабочих Петроградских предприятий, коммунистов и комсомольцев, автор умолчал о любопытных фактах и распоряжениях Ленина в эти дни. Недаром Красин называл Ленина «лысым дьяволом». В октябре 1919 года Ленин телеграфирует в Смольный: «Покончить с Юденичем нам дьявольски важно».^[17]16 октября 1919 года в Петрограде была объявлена всеобщая мобилизация, на фронт брошены последние резервы, был даже сформирован полк из женщин работниц, своего рода аналог женским ударным батальонам 1917 года.^[18] 22 октября 1919 года Ленин обращается по телеграфу к Троцкому: «Нельзя ли мобилизовать ещё тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулемёты, расстрелять несколько сот и добиться настоящего напора на Юденича?»^[19].

К области фантастики нужно отнести утверждение А. Шевченко о гибели Талабского полка в Ямбурге к 14 ноября 1919 года: «Город окружен, но белые оказывают ожесточенное сопротивление, организуют штыковые контратаки. В одной из них был уничтожен белый Талабский полк»^[20].

Талабский полк весьма успешно участвовал в Весеннем наступлении и Осеннем походе выраставшей в боях Северо-Западной Армии, являясь одной из её признанных ударных частей. При этом полк постоянно пополнялся добровольцами из взятых в плен и перешедших на сторону белых красноармейцев.^[21] К началу Осеннего Петроградского похода личный состав полка составлял 1000 штыков^[22]. В начале декабря 1919 года на Нарвском фронте в Талабском полку насчитывалось 100 офицеров и 1748 нижних чинов (из них строевых солдат — 1088), на 4 января 1920 года в ставшем фактически сводном полку числилось 2386 чинов.^[23]

На позиции под Ямбургом. Зима 1918 г.

Приводя численность вернувшихся солдат из Эстонии в РСФСР, автор пишет: «В течение января 1920 года к красным в районе Ямбурга перешло более семи тысяч солдат», — но не поясняет, к какой из воюющих сторон принадлежали эти люди и какие мотивы двигали ими.^[24] Здесь необходимо сделать пояснение и уточнение. По условиям Мирного договора от 2 февраля 1920 года, заключенного в Юрьеве (Тарту) между большевиками и эстонцами, в статье IX было утверждено положение об обмене военнопленными, которые подлежали возвращению на Родину.^[25]

Фактически же выдача и обмен военнопленными между Эстонией и РСФСР начались раньше. Пленные красноармейцы стали слишком большой обузой и тяжким бременем для Северо-Западной Армии и для эстонцев. Среди них находился и шурин Ульянова (Ленина), брат Крупской, его первым обменяли на пленных эстонцев.

Автор утверждает, что Северо-Западная Армия была разгромлена.^[26] Это, конечно, неправда. Костяк отступившей к Ивангороду и Нарве Армии (до десяти тысяч воинов), был распределён по участкам Нарвского фронта, воевал храбро и даже контратаковал, беря в бою в трофеи артиллерийские орудия и пленных до конца декабря 1919 года! Остальные деморализованные части северо-западников эстонцы обезоружили, ограбили и пропустили вглубь своей территории, поселив их в своеобразные резервации без права передвижения по Эстонии. Вскоре разразилась эпидемия тифа и испанского гриппа, которая унесла в братские могилы, только по официальным данным Нарвской военной комендатуры к началу февраля 1920 года, более семи тысяч северо-западников!^[27] Крупные очаги тифа были в «русских резервациях» в более десяти местах Эстонии!^[28] Северо-Западная Армия не была разгромлена, большая часть строевого состава Армии вымерла.^[29] Несколько эшелонов выживших северо-западников летом 1920 года прибыли в Польшу, чтобы продолжить борьбу с Красной Армией в рядах 3-й Русской Армии генерала Врангеля. Другие успели принять участие в последних боях Русской Армии генерала Врангеля в Крыму.^[30]

Касаясь истории одной из лучших частей Северо-Западной Армии 5-й стрелковой дивизии Светлейшего князя полковника А.П. Ливена (Ливенская дивизия), Шевченко в одном абзаце умудрился смешать полки, фронты и армии!

Он пишет: «Было известно в Ямбурге и <…> подразделение — “дивизия князя Ливена”. Это бывшие гвардейцы, попавшие в плен к немцам в ходе империалистической войны <…>. При участии немецкого генерала фон Гольца они обучались в специальной школе в Риге. Причём параллельно изучению военных наук с ними проводили “политзанятия”, на которых педантично вырабатывалась симпатия к Германии. Солдаты и офицеры (с преобладанием остзейских баронов) хорошо снабжались исключительно немецким оружием, носили немецкие мундиры и шинели, германские каски военного времени. <…> Происходящее солдаты понимали так: мир наступит, как только они побьют большевиков».^[31]

Из отпрысков балтийских немецких фамилий состоял Балтийский полк. Причём настоящий полк был в составе Эстонской армии и лишь в оперативном подчинении находился у командования СЗА во время Осеннего Петроградского Похода.

По всей видимости, Шевченко спутал Ливенскую дивизию с русско-немецкой Западной Добровольческой Армией генерала Бермондта-Авалова в Латвии (в которой большинство воинов составляли граждане Германии) и для которых ни к чему было организовывать какую-либо «специальную школу» и проводить в ней какие-либо прогерманские «политзанятия».

Генерал Бермондт-Авалов не подчинился приказу генерала Юденича и не выступил со своей Западной Армией из Латвии на Петроградский фронт, предприняв 8 октября 1919 года провокационное совместное наступление с германскими войсками на Ригу. На следующий день генерал Юденич своим приказом объявил его изменником.

Командиром и основателем отряда (корпуса) собственного имени являлся Лейб-Гвардии ротмистр Русской Армии, Георгиевский Кавалер, Светлейший князь Александр Павлович Ливен (летом 1919 был произведён ген. Юденичем в чин полковника).

Ливенский отряд (с мая 1919 — Русский Добровольческий корпус Светлейшего князя Ливена) формировался на территории Латвии с января 1919 года, боролся вместе с Латышской армией и Балтийским Ландесвером (под общим командованием антибольшевицким фронтом в Латвии генералом фон дер Гольцем) против Красной армии, способствовал освобождению территории Латвии от коммунистов. В отряд (корпус) князя Ливена принимались исключительно офицеры русской службы и добровольцы русско-подданные, как раньше служившие в армии, так и не служившие вовсе. Служившие ранее в Германской армии в Ливенский отряд не принимались. Вступавшие в отряд (корпус) поступали на действительную русскую службу Российского государства и обязывались подчиняться всем уставам военной службы и законам Российского государства, изданным до 28 февраля 1917 года.^[32]

Поскольку неоднократные обращения А.П. Ливена к англичанам о снабжении чинов своего отряда (корпуса) остались без ответа (англичане «кормили обещаниями»), то князь принял предложение немцев и получил от них широкое снабжение. Германское вооружение, обмундирование, продовольствие, хранившееся на складах в Латвии, по условиям Версальского договора, принадлежало странам Союза Согласия, отчего немцы столь щедро и распорядились уже не принадлежащим им имуществом. Ливенцы носили немецкую форму, но с русскими погонами, по возможности — русские пуговицы и русские фуражки с русской кокардой. Осенью 1919 года все ливенцы были обмундированы в английскую военную форму.^[33]

Знакомясь с изложением Шевченко краткой биографии комбрига А.П. Николаева, не перестаёшь удивляться, как это можно умудриться, списывая текст с изданных ранее печатных работ, допустить ряд грубых ошибок.

Родился Николаев всё же не в солдатской семье, а в семье фельдфебеля и получил домашнее образование.^[34] Это говорит о материальном достатке его отца, старого, верного служаки. И в юнкерское училище он поступил в том числе благодаря выслуженному армейскому цензу своего отца. Автор поведал читателю об окончании Николаевым дважды (!) с отметкой «успешно» Офицерской стрелковой школы. Причём с разницей в 25 лет.^[35] На самом деле Николаев окончил в 1882 году Московское пехотное юнкерское училище, а в 1903 году Офицерскую стрелковую школу. К 1914 году Николаев служил командиром не Ново-Троицкого пехотного полка, как пишет Шевченко^[36], а командовал 169-м пехотным Ново-Трокским полком. В Русской Армии полки имели шифр, а не только название.

Производство в чин генерал-майора (кстати, не «присвоение звания», как пишет Шевченко, а Высочайшее производство в чин: в Русской Армии не было званий офицеров и генералов) он получил не в 1916 году, как утверждает Шевченко, а 23 декабря 1915 года. ^[37]

Офицеры сослуживцы Николаева по 19-й пехотной дивизии в годы Первой Мировой войны обвиняли его в «шкурном карьеризме» и вспоминали так его командование дивизией: «В царские времена это был самый зверь, беспощадный к солдату, грубый с офицером, подхалим перед начальством. Кто знал Николаева, тот помнит его подлую грубость, низость, жестокость».^[38]

За всё время советской власти никто из историков так и не удосужился написать пространную работу о комбриге РККА А.П. Николаеве. Чаще в печати того времени обращали внимание на его гибель, героизируя его смерть и создавая мифы. Поэтому я позволю себе включить некоторые малоизвестные фрагменты из нашего прошлого исследования о судьбе комбрига Николаева.

Трудно сказать, какими мотивами руководствовался Александр Панфомирович, совершив кульбит — решив добровольно пойти в октябре 1917 года на службу к большевикам. Страх за собственную жизнь или за жизнь своей семьи, нежелание остаться офицером-лишенцем, другие расчеты… При разложении Армии, после пресловутого Приказа №1, случались и вовсе странные метаморфозы. Так, командующий 11-й армией генерал Гутор обшил воротник, обшлага и прорезь на груди своей защитной рубахи широкими красными полосами.^[39]

Я не знаю, о каких «понятных» Николаеву «социалистических идеях» утверждает Шевченко. В первые дни Октябрьского переворота Николаев, сняв с себя генеральские погоны, пошел в завком Петроградского паровозостроительного завода и попросил принять его … рабочим!^[40] Может быть, Николаев рассчитывал, что его поступок сразу же сделает его героем в глазах рабочих и позволит ему занять привилегированное место у большевиков, остро нуждавшихся в военспецах. Явно, что он не собирался всерьез становиться разнорабочим на постройке паровозов. С завода он был направлен в распоряжение районного военного комиссариата.

Советские источники утверждают, что бригада Петроградской дивизии под командованием Николаева «стойко сражалась против белогвардейцев на Нарвском участке, где комбриг Николаев показал себя опытным военным руководителем». Так ли это было на самом деле, сказать трудно: подтверждения подобной оценке службе комбрига пока не обнаружено. Зато не подлежит сомнению, что Николаев вошел в историю Гражданской войны не благодаря своим победам, а факту полного разгрома его бригады под Ямбургом.

Военно-полевой суд, состоявший из офицеров Русской Гвардии, постановил казнить А. П. Николаева через повешение с лишением офицерской чести. Перед казнью над его головой была сломана шашка.^[41]

За годы Советской власти казнь красного командира, благодаря стараниям советских авторов, обросла небылицами. Мы имеем воспоминания двух людей, присутствовавших при казни Николаева 28 мая 1919 года. Очевидица последнего дня А.П. Николаева, ямбургская жительница Антонина Карпова вспоминала: «В конце мая 1919 года, мне тогда было 12 полных лет, белогвардейская банда в лице, как будто бы, коменданта города полковника Бибикова, решили, собрав специально народ: повесить патриота родины генерала Николаева, за то, что он отрекся предать свою Красную гвардию. На Базарной площади, при входе в Тёмный сад, в то время там было старое Пожарное депо^[42], была устроена виселица. На помост входит мужчина, в галифе и защитном френче. Ему было что-то зачтено, хорошо запомнилось в детском уме, что ему предлагали помилование, и обещали славу в белой гвардии, он же, как сейчас вижу его лицо, правая рука держит борт френча, покачал головой. И вот видим: к нему на помост поднимается священник с крестом, но Николаев отказался, покачав головой. Настала жуткая минута, его заставили встать на дно бочки, и кто-то одел ему на шею петлю. Было ещё что-то ему сказано, но он опять отрицательно покачал головой, и вскоре бочку из-под его ног оттолкнули. Лицо его исказилось судорогами, язык высунулся. Детское сердце не выдержало, и я с рёвом побежала домой. От бабушки получила хорошую потасовку за то, что пошла смотреть на такое ужасное зрелище. Помню, что недалеко от меня стояла наша Ямбургская «тетя Даша прачка»: она так заплакала и даже что-то вскрикнула, что ее повели в здание старой почты [в то время тюрьма — С.З.] и дали ей 25 розог. Этот случай очень врезался в память, до самой смерти».^[43]

Свидетельствует Мария Игнатьевна Дроздова: «В 1919 году мне было 10 лет. В день казни Николаева мы играли в зале моего родственника купца Серова, дом которого был расположен на Большой Петроградской улице. И вдруг мы услышали три выстрела. Мы знали, что в этот день должны казнить Николаева. Когда же прибежали на площадь, где было много народа, он уже висел в петле и по бокам еще двое военных. Нам не было страшно. Повесили троих. Позже друг детства Лёва Ключиков в Ленинграде при встрече со мной вспоминал об этом дне. Он говорил, что в день казни Николаева была ясная солнечная погода, и лучи солнца от церкви играли в зеркально начищенных голенищах сапог повешенного в 12 или в 13 часов дня Николаева. Потом, позже, многие говорили, что ему предлагали перейти на сторону белых, но он отказался».^[44]

В последующие годы в публикациях местных газет советские авторы облекли следующим живописным вымыслом историю допросов и сцену казни комбрига: «Три раза генерал Родзянко вызывал к себе Александра Панфомировича. Уговаривал, шантажировал и грозил — все безуспешно: Николаев с гневом отвергал его предложения. По личному распоряжению Юденича ему был вынесен приговор — смерть. 28 мая Николаева привели на Базарную площадь, поставили перед виселицей. На шею накинули петлю. «Опомнись! Раскайся! Помилуем. Снова получишь золотые генеральские погоны, деньги, всё, — взывал к “отступнику” вышедший на балкон для наблюдения за казнью Родзянко. Комбриг с презрением отвернулся».^[45] «Истерзанный побоями и пытками старый седой человек нашел в себе силы и твердым шагом взошел на эшафот. Он оттолкнул руку палача, разорвал на себе ворот и накинул на себя петлю. Последние слова он бросил своим мучителям: «Я теряю чины, ордена, вы отнимаете от меня жизнь, вы отняли все, ноне отнимете веру в грядущее счастье людей». Палач выбил из-под ног приговоренного табурет и привычным приемом душителя повис на ногах повешенного. Из толпы послышались крики. Офицеры бросились на людей и начали полосовать их нагайками».^[46] «Вы преступники, идущие на Русь с самозваными генералами».^[47]

Старожилы рассказывали, что несколько дней труп краскома раскачивался над площадью, а затем его захоронили в братской могиле.

Касаясь темы так называемого «белого террора», некоторые современные авторы, Шевченко в их числе, невольно забывают, что это была ВОЙНА, и судят отвлечённо, через призму современного мирного времени. Гражданской войне, как ни на какой другой, всегда довлеет фактор мести. Важно помнить, что красный фактический террор был развязан коммунистами в 1917 году и узаконен ими осенью 1918 года (после убийства М. Урицкого) с введением института заложников, тогда были расстреляны около 1500 жителей Петрограда.^[48] Эти, как и другие подобные факты, были известны северо-западникам! Не всем, вероятно, известно, что писатель Александр Иванович Куприн был внесен гатчинскими чекистами в числе первых в тайные списки кандидатов в заложники для показательного расстрела!^[49]

Железнодорожный мост над Лугой. 1919.

Командование СЗА и Северо-Западное правительство никогда юридически не утверждали никакого «белого террора». Со стороны белых случались бесчинства, произвол и личная месть отдельных солдат и командиров.

Производимые же белыми казни по приговорам военно-полевых судов нужно рассматривать не как «белый террор», а как действия власти по восстановлению государственного порядка и наказанию государственных преступников.^[50] Расправы белых носили инцидентный характер, в отличие от Красного институционного террора!^[51] В этом главное и существенное различие. Северо-западники боролись с коммунистической партией, а не с народом (в отличие от красных): беспощадно расстреливали и вешали чекистов, коммунистов, матросов, латышских стрелков за их жестокость по отношению к мирному населению. Но вместе с тем целью их борьбы было восстановление в России порядка, а не уничтожение большевиков вообще.

К примеру, в Ливенской дивизии (дислоцированной в Ямбурге и уезде с июля по 10 октября 1919 года) самочинные расстрелы были запрещены. Все арестованные большевики передавались в военно-полевые суды, составленные из старших офицеров, исключительно по обвинению в определённом преступлении. Только лицо, совершившее преступление, независимо от принадлежности к партии подвергалось уголовному наказанию. При недоказанности преступления суд выносил оправдательный приговор, даже если обвиняемое лицо состояло на службе у большевиков. Благодаря этому многие красноармейцы переходили именно в Ливенскую дивизию и за немногими исключениями оказывались вполне благонадёжными.^[52]

В СССР сочинение исторических книг являлось монополией когорты советских историков, обслуживающих интересы КПСС. Но, тем не менее, даже эта когорта (иногда в 1920-х и с конца 1950-х гг.) блюла определённые правила советской исторической школы. И, пересыпая разным идеологическим хламом вроде цитат того или иного партийного вожака (покрывая изложение материала забубенным флером социалистического реализма), всё же старалась (насколько это позволяла им совесть и предлагаемые обстоятельства) не творить чрезмерную халтуру.

Нужна ли такая печатная летопись Гражданской войны в истории нашего города, решать читателю. Нам же представляется постановка такого вопроса явно риторической, на него мы, надеемся, дали ответ в настоящем отклике.

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Глава 7. Гражданская война не обошла и Ямбург. Почему с особой жестокостью здесь расправлялись с людьми. О выпуске белыми фальшивых и новых денег. О знаменитых людях, участвовавших в войне. Библиография. В авт. сб.: Шевченко Александр. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). СПб., «Химиздат», 2007. С. 145–183.

^[2] Шевченко Александр. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). Научно-популярное издание. Научный редактор В.И. Ищенко. Редакционная коллегия: А.И. Невский (председатель), А.В. Васильев, Г.В. Сельдяева, П.П. Тимонин, С.М. Юрченко. СПб., «Химиздат», 2007.

^[3] Георг Бениш, Ромен Лайк, Клаус Вигрефе. Казни по заданию Родины // «Профиль», еженедельный журнал. 2008, №11 (567), 24 марта.

^[4] Польский Юрий. На фундаменте шести столетий // «Восточный берег», 2001, №49 (400), 5–11 декабря. С. 9; Белобородов Андрей. Драма Ново-Пятницкого наследия // «Восточный берег», 2002, №1 (404), 30 декабря — 8 января. С. 9; Ромашенкова Татьяна. Могилы Ганнибалов сровняли с землёй // «Смена», 2005, 20 мая, пятница. С. 10; Белобородов А.Н. О конференции «Пушкинские места Ямбургской земли» // Временник Пушкинской комиссии, выпуск 28-й, СПб, «Наука», 2002. С. 327–330. В ограде сельского храма в Ново-Пятницком упокоилось в XIX и начале XX века двадцать (!) родственников А.С. Пушкина. См. список выявленных имен комиссией Института Русской литературы (Пушкинский Дом): Пушкинские места Ямбургской земли, буклет. 2003.

^[5] Шевченко Александр. Указ. соч. С. 4.

^[6] Портрет современника: Александр Иванович Шевченко — гость нашего номера. Беседовали, юн. корр. Агата Карацупа, Юлия Авджян // «Своя компания», газ., 2007, №3 (37), Кингисепп. С. 5.

^[7] Шевченко А. От Петровских времён к нашим // Восточный берег, газ., 1997, 3–9 декабря (Кингисепп).

^[8] Глава 7. Гражданская война не обошла и Ямбург. Почему с особой жестокостью здесь расправлялись с людьми. О выпуске белыми фальшивых и новых денег. О знаменитых людях, участвовавших в войне. Библиография. В авт. сб.: Шевченко Александр. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). Научно-популярное издание. Научный редактор В.И. Ищенко. СПб, «Химиздат», 2007. С. 182–183.

^[9] Зинин Ю.В. Россия — Революция — Гражданская война в оценках и воспоминаниях современников. Пенза, 1993.

^[10] Аристов Вадим. Когда Кингисепп был Ямбургом // Восточный берег, газ., 1994, №7, 8, 10, 15, 16, 18, 23, 25, 29,30 (Кингисепп).

^[11] Аристов Вадим. Гражданская война на Ямбургском направлении // «Восточный берег», 1994, №37, 24–30 декабря и др.

^[12] Ленинградский партийный архив; Лен. Архив Октябрьской революции и соц. строительства.

^[13] Портрет современника: Александр Иванович Шевченко — гость нашего номера //«Своя компания», 2007, №3 (37). С. 5.

^[14] См. например: Интервенция на Северо-Западе России 1917–1920 гг. Кол. сб. монографий. СПб., «Наука», 1995; Смолин А.В. Белое Движение на Северо-Западе России. СПб., «Дмитрий Буланин», 1999; Рутыч Н.Н. Белый Фронт генерала Юденича. Биографии чинов Северо-Западной Армии. М., «Русский Путь», 2002; Белая Борьба на Северо-Западе России [Сборник воспоминаний участников Петроградских Походов]. Комментарии и персоналии проф. С.В. Волкова. М., 2003; Калкин О.А. На мятежных рубежах России. Очерки о псковичах-участниках Белого Движения на Северо-Западе России в 1918–1920 гг. Псков, «Псковское возрождение», 2003; Белое Движение на Северо-Западе России // «Белая Гвардия», исторический альманах, 2003, №7, М., «Посев» и др. Bruggemann Karsten. Vom Ende eines Krieges: Die Typhusepidemie in Narva 1919/20 // Acta et commentationes collegii Narovensis. Narva. I. 2002 (Карстен фон Брюггеманн. Об окончании одной войны. Эпидемия тифа в Нарве 1919–20 гг.); Rosenthal Reigo. Loodearmee. Tallinn «Argo», 2006 (Розенталь Рейго. Северо-Западная Армия. Таллин, «Арго», 2006), etc.

^[15] См. например: Рыбаков М.В. Из истории Гражданской войны на Северо-Западе в 1919 году. М., 1958; Какурин Н.Е. Как сражалась революция. В 2-х томах. М., 1990. Т. 2, 1919–1920; Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. М., «Аст», 2004 и др.

^[16] См. например: Гершельман А.С. Полковник. В рядах Добровольческой Северо-Западной Армии. Вооруженная борьба с III-им Интернационалом. 1919 год. Воен. ист. библиотека «Военной Были», 3 (20), I–II. М., 1997–1998; Куприн А.И. Голос оттуда 1919–1934. М., «Согласие», 1999; Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной Армии. М., «Икар», 2000; Памятка Ливенца [Юбилейное издание чинов 5-й «Ливенской» дивизии СЗА 1919–1929 гг.]. Рига, «Саламандра», 1929: Переиздание в сб. Белая Борьба на Северо-Западе России [Воспоминания участников Петроградских Походов]. Комментарии и персоналии профессора С.В. Волкова. М., 2003; Пилкин В.К. Адмирал. В Белой Борьбе на Северо-Западе. Дневник 1918–1920. М., «Русский Путь», 2005; Реден [Вреден] Николай. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина 1914–1919. М., «Центрполиграф», 2006 и др.

^[17] Ленин. ПСС. Т. 39. С. 348.

^[18] Цветков В.Ж. Исторические портреты. Николай Николаевич Юденич // «Вопросы истории», 2002, №9. С. 53.

^[19] Ленинский сборник, XXXIV. С. 233; Также: Ленин. Военная переписка. (1917–1920). М., 1956. С. 216–217. Но здесь слова про «буржуев» пропущены через многоточие.

^[20] Шевченко А. Указ. соч. С. 166.

^[21] Здесь и далее автор отклика использует извлечения из следующей колл. работы: Опыт мартиролога чинов Талабского полка. Составители С.Г. Зирин, О.А. Калкин (+19.02.2007), Ю.П. Мальцев. Калкинские международные научно-исторические чтения, Псков 6–7 июля 2007 г. Кол. сборник статей и материалов. Составитель Н.А. Горбачев. В печати.

^[22] Кузьмин-Караваев Д.Д.] Октябрьское наступление на Петроград и причины неудачи похода. Записки белого офицера. Гельсингфорс, Акц. Общ. Эвлунд и Петтерссон, 1920. С. 11; Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной Армии. Берлин, Май 1920, издано 1921. С. 94: Переиздание в РФ: М., «Икар», 2000.

^[23] РГВА. Ф. 40298. Оп.1. Д.67. Списки чинов Северо-Западной Армии.

^[24] Шевченко А. Указ. соч. С. 180.

^[25] Мирный договор, 2 февраля 1920 года, Юрьев. Переиздание: Таллин, «Валгус», 1989. В распоряжении автора отклика бумажная копия настоящего договора без указания нумерации страниц брошюры.

^[26] Шевченко А. Указ. соч. С. 180.

^[27] Смолин А.В. Указ. соч. С. 398.

^[28] Мальцев Ю.П. Братские военные захоронения Северо-Западной Армии на территории современной Эстонии // Труды Русского исследовательского центра в Эстонии (РИЦЭ). Выпуск 1-й. Составитель проф. В.А. Бойков. Таллин, «Ингри», 2001. С. 123–136; Мальцев Ю.П. Военные кладбища Северо-Западной Армии на территории современной Эстонии // Труды РИЦЭ. Выпуск 2-й. Составитель проф. В.А. Бойков. Таллин, «Ингри», 2003. С. 155–174; Мальцев Ю.П. Братские могилы и братские кладбища воинов Северо-Западной Армии на территории Эстонской республики. Иллюстрированное описание. ООПРКЭ, Таллин, 2003; Он же: Некрополь Северо-западников на территории современной Эстонии. Братские захоронения воинов армии, медицинского персонала и русских беженцев // «Михайлов День 1-й: Журнал Исторической России» (редактор С.Г. Зирин). Ямбург, 2005. С. 60–80; Абисогомян Р.А. К вопросу о братских могилах и кладбищах Северо-Западной Армии на территории Эстонии // «Михайлов День 1-й». С. 81-92.

^[29] Зирин С.Г. Списки жертв Нарвской катастрофы 1919–1920 гг. В кол. сб.: Белое Дело в Гражданской войне в России 1917–1922 гг. Материалы научной конференции. М., «Посев», 2005. С. 293—308; Он же: Крестный Марш: поиск и восстановление захоронений воинов Северо-Западной Армии. В кол. сб.: Белое Движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Материалы Второй международной научно-исторической конференции. Составители О.А. Калкин, Н.А. Горбачев. Псков, 2005. С. 198–250.

^[30] Зирин С.Г. Объединения и судьбы северо-западников на чужбине. В кол. сб.: Белое Движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Материалы [Первой] международной научно-исторической конференции во Пскове. Составитель О.А. Калкин. Псков, 2004. С. 109–130.

^[31] Шевченко А. Указ. соч. С. 177.

^[32] Цит. по: Ливен А.П. Свтл. Князь. Основание отряда. В кол сб.: Памятка Ливенца, Рига, «Саламандра», 1929. С. 13–14.

^[33] История Ливенцев подробно описана в следующих изданиях: [Ливен А.П., свтл. кн.]. Из секретного доклада. — Архив Русской Революции. Составитель и редактор Г.В. Гессен. Т. 2, Берлин, 1921. Репринт: М., «Терра» — «Политиздат», 1991. С. 143—169; Памятка Ливенца [Юбилейное издание чинов 5-й «Ливенской» дивизии СЗА 1919–1929 гг.] Рига, «Саламандра», 1929: Переиздание в сб. Белая Борьба на Северо-Западе России [Воспоминания участников Петроградских Походов]. Комментарии и персоналии профессора С.В. Волкова. М., «Центрполиграф», 2003.

^[34] Зирин Сергей. Ямбургский антигерой// «Посев», М., 2005, №1. С. 45–46.

^[35] Шевченко А. Указ. соч. С. 171.

^[36] Там же.

^[37] Семёнов М., подполковник. А.П. Николаев // «Военно-исторический журнал», 1962, №2. С. 37—38.

^[38] Туркул А.В. Дроздовцы в огне. М., «Терра», 1996. С. 176–177.

^[39] Епанчин Н.А. Генерал от инфантерии. На службе трех Императоров. М., издание журнала «Наше Наследие» — «Полиграфресурсы», 1996. С. 475.

^[40] Советские архивы, т. 2. М., 1969. С. 103.

^[41] Элементы шашки экспонировались в советское время в Центральном музее Вооружённых Сил в Москве.

^[42] Тёмный сад — городской парк Ямбурга, совр. название Летний сад. Был заложен, как Полковой сад военнослужащими Кексгольмского гренадерского Франца Иосифа I пехотного полка (дислокация в Ямбурге 1832–1862). Пожарное депо с каланчёй не сохранились. Справка директора Кингисеппского краеведческого музея Н.А. Суриковой.

^[43] Карпова Антонина. Рукописные воспоминания о казни комбрига А.П. Николаева, 1950-е гг. — Фонды Кингисеппского музея.

^[44] Видео-интервью А.Н. Белобородова с М.И. Дроздовой, 15 марта 2002. — Личная видеотека А.Н. Белобородова.

^[45] Григорьев С. Комбриг Николаев // «За коммунизм», газета, 1966, 5 марта (Кингисепп).

^[46] Скородников Михаил. Генерал от народа.

^[47] Какурин Н.Е. Указ. соч. Т. 2. С. 82.

^[48] Профессор А.В. Смолин сообщает, что в дни Красного террора в сентябре–ноябре 1918 года в Петрограде было расстреляно около 1500 человек. Цит. по: Смолин А. В. Комментарии к воспоминаниям: Князев Г.А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1914–1922 гг. Подготовка текста и комментарии А.В. Смолина // «Русское прошлое», историко-документальный альманах, 1993, №4. С. 147.

^[49] Куприн А.И. Купол Святого Исаакия Далматского. В кол. сб.: Литература Русского Зарубежья. Антология в шести томах. Т. 2,1926–1930. М., «Книга», 1991. С. 28.

^[50] Цветков В.Ж. Эволюция репрессивного законодательства белых правительств // Вопросы истории, 2007, №4. С. 16–26.

^[51] Фельштинский Ю.Г., Чернявский Г.И. Предисловие к сб.: Красный террор в годы Гражданской войны. Под редакцией докторов исторических наук Ю.Г. Фельштинского и Г.И. Чернявского. М., «Терра–Книжныйклуб», 2004. С. 17.

^[52] Цит. по: Ливен А.П. Свтл. Князь. Основание отряда. В кол сб.: Памятка Ливенца. Рига, «Саламандра», 1929. С. 15.

С книгой А. Шевченко мы ознакомились благодаря жителю Ямбурга историку Сергею Геннадьевичу Зирину и смогли убедиться, что ее название — «Ям–Ям-город–Ямбург–Кингисепп» — полностью соответствует названию рубрики «За гранью смысла». Мы публикуем отзывы на произведение А. Шевченко Б.А. Чистякова и самого С.Г Зирина. Полный текст рецензии последнего должен выйти в свет отдельной брошюрой.

Не буду скрывать, что когда читаешь настоящие «Очерки», то невольно чувствуешь себя отброшенным назад в прошлое лет на 30–40 — во времена, когда в высшей школе (а по сути, и в средней) преподавали курс «Истории КПСС» как обязательную учебную дисциплину (заметим, между прочим, подавляющее большинство студентов не состояло в названной партии). Мы знаем, что это была одна из разновидностей идеологического насилия над сознанием учащейся молодежи. Видимо, опыт коммунистических идеологов решили повторить руководители едва приметного на карте России и еще менее заметного в русской истории «муниципального образования».

Наиболее сильно рудименты большевизма заявили о себе в разделах «Очерков», посвященных истории края советского периода. Заметим, что по объему они составляют без малого две трети книги, что характерно для учебников по «Истории СССР». Здесь сказывался предвзятый взгляд на историю страны, согласно которому все самое главное и существенное состоялось после прихода к власти большевиков, а то, что этому «эпохальному» событию предшествует, т.е. тысячелетие Руси–России, не более чем предыстория. Таким способом практически подавлялся интерес к отечественной истории, не говоря уже о тех идеологических предвзятостях, которыми изобиловала ее большевистская интерпретация.

С чем-то подобным мы сталкиваемся в «Очерках»: почти половина их объема посвящена истории города и прилегающих к нему территорий в советский период. Чем же примечательно, по мнению автора, это время? Начнем с отмеченного как-то вскользь преступного действия местных властей того периода, осквернивших замечательный храм Святой Екатерины в Ямбурге. Согласитесь, что для небольшого города это ощутимый удар по его духовной жизни, что, казалось бы, обязывает автора здесь задержаться, чтобы хоть сколько-нибудь внимательно рассмотреть акт вандализма и святотатства. Однако автор ограничился лишь краткой констатацией факта. Воспроизведем ее: «В советское время, в период формирования официального атеистического общества, Екатерининский собор как культовое учреждение закрывается (1934 г.). В нем размещается склад воинских частей».^[1] Как известно, с первых лет прихода к власти большевиков начались гонения на Русскую православную церковь, в ходе которых большинство храмов и монастырей были закрыты, церковное имущество похищено, немало церквей было взорвано, а духовенство и прихожане подвергнуты репрессиям. И вот, с наивностью младенца А. Шевченко эти уголовные, по меркам подлинного (а не большевистского суррогата) права и подлинной (а не коммунистической) нравственности, преступления называет «периодом официального формирования общества» (в другом месте это общество именуется «новым», т.е. совершенным, по мысли автора, в отличие от старого дореволюционного, непригодного для счастливой жизни). Проблема зародившегося в России атеистического сознания и его пагубных последствий стала предметом обсуждения задолго до октябрьского переворота. Достаточно вспомнить романы Ф.М. Достоевского, например, «Преступление и наказание» и «Бесы». «Формирование атеистического общества» на деле означало, что захватившие в России власть «бесы» — большевики, занялись активным самовоспроизведением. Собственно, развязанная ими гражданская война и последовавшие за ними ужасы «социалистического строительства» — это и есть деяния «бесов» уже двадцатого века. Одно из «направлений» большевистских злодеяний — разорение, уничтожение православных храмов и физические расправы над клириками и верующими. Обойти молчанием вопиющие преступления перед собственным народом большевиков может только тот, кому отказала память в самом существенном для полноценного развития: восприятии и адекватном понимании отечественной истории. Видимо, такое несчастие случилось, как это ни парадоксально звучит, с автором «Историко-краеведческих очерков».

Нельзя исключать также того, что автор, как достойный представитель уже давно сформировавшегося «атеистического общества», проявляет интерес к храму не более чем как к замечательному памятнику архитектуры XVIII века, ведь он построен по проекту самого Ринальди. Спору нет: здесь есть чем восхищаться и что ценить. Но в отношении храма, в отличие от светских шедевров великих мастеров, одних восторгов по поводу художественно-эстетических достоинств явно недостаточно. Нельзя забывать о его главном назначении как месте общения человека с Богом. Очевидно, религиозная, основная сторона рассматриваемого события автора не интересует, в чем легко убедиться, если обратиться к продолжению краткого сообщения об исторической судьбе храма. «После войны у местных властей до собора не доходили руки. Но он стоял так, что ни один из проезжавших через город — а среди них бывало и большое начальство — не мог не заметить его бедственного состояния. Начальство денег на реконструкцию не давало, но, видимо, намекало, мол, надо что-то делать. И в Кингисеппе не придумали ничего лучшего, как руины взорвать».^[2] И далее читаем: «Энтузиаст на свой страх и риск (жаловаться на местное начальство в советские времена было очень опасно — Б.Ч.) обратился с письмом к Фурцевой (министру культуры — Б.Ч.)». В результате собор удалось спасти. После восстановления его передали краеведческому музею. В 1990 году он возвращен РПЦ. «Научный» труд краеведа в данной части больше напоминает справочник, чем то, на что он так самонадеянно претендует. Здесь мы не находим самого главного, а именно: понимания того, что с возвращением церковного здания в городе и районе начала возрождаться духовная жизнь, а вместе с нею — процесс восстановления исторических связей, обращение к глубоким национальным корням. Ведь история Церкви и история Российского государства тесно переплетаются, неотделимы друг от друга. Так, во всяком случае, было до октябрьского переворота. Не понимать этого или преднамеренно замалчивать значит отвернуться от истории своей страны, полностью утратить культурно-национальные корни, превратиться в перекати-поле (степная трава). В данном аспекте «Очерки» никакой историко-воспитательной ценности не представляют, так как ничему не учат. Зато они могут подтолкнуть не склонного к размышлениям читателя к спокойному приятию, а может, и одобрению действий большевиков или укрепят в нем приверженность коммунистическим идеям, если они уже сложились в его сознании. Вместо совершенно необходимого в тексте данного жанра описания определенного сдвига в направлении духовно-нравственного пробуждения города мы находим довольно обстоятельный «отчет» о развитии художественной самодеятельности, производственных успехах и достижениях в народном образовании. Согласитесь, до боли знакомый набор советской пропаганды. А вот о православной гимназии при храме в тексте даже не упоминается, хотя совершенно ясно, что, пусть отчасти, она помогает решать острые проблемы общеобразовательной школы.

Провалы в исторической памяти автора дают о себе знать и в той части книги, которая посвящена гражданской войне. О них, на мой взгляд, убедительно сказано историком С.Г. Зириным в настоящем номере журнала. Но, пожалуй, есть необходимость указать еще на целый ряд моментов, отражающих идеологическую тенденциозность автора. Исходный тезис районного краеведа А. Шевченко, как мне представляется, состоит в том, что в ходе гражданской войны шла кровопролитная борьба Красной Армии за создание условий для строительства «нового общества»^[3] с белогвардейцами, которые всеми силами противодействовали борцам за народное счастье. В действительности это была изощренная большевистская идеология, иначе говоря, ложь, за которой маскировалась истинная цель — неукротимое желание сохранить власть, полученную преступным путем. Новое строительство требовало от страны непомерных жертв, например, заключения мира с Германией на крайне невыгодных условиях, и большевистские вожди охотно на них шли ради сохранения своей власти. Но, как видим, эта ложь без всякого переосмысления воспроизводится для современных читателей. В том, что речь идет действительно о лжи, думаю, убеждать кого-либо, кроме Шевченко и его единомышленников, не приходится. Доказательство тому — национальная трагедия, которая постигла Россию за десятилетия правления большевиков и которая до сих пор дает о себе знать. Напомню предельно кратко: жертвы гражданской войны, парализованная экономика и финансы и, как следствие, миллионы погибших от голода, миллионы замученных в сталинских лагерях или расстрелянных в результате массовых репрессий, невосполнимые потери в области культуры и т.п. Итоговое достижение нового строительства — распад Российской империи, складывавшейся в течение трехсот с лишним лет и доведенной большевиками до нежизнеспособного состояния всего за семьдесят лет.

Сложность проблемы беспристрастного освещения событий гражданской войны состоит в том, что, как признают многие исследователи, неоправданная жестокость допускалась с обеих противоборствующих сторон. Но наш автор существенно упростил проблему. Сославшись на белый террор, который действительно имел место, он забыл упомянуть факты бесчинств, не менее жестоких, со стороны красных. Впрочем, при желании такие факты можно обнаружить, как это ни странно, в самих «Очерках». Дело в том, что здесь приводятся данные, которые сами по себе указывают на жестокость и бесчеловечность большевистской власти. Но автор почему-то их не замечает, а если бы заметил, то, скорее всего, поостерегся их приводить. Ведь они явно противоречат той «благой» цели большевиков, о которой простодушно поведал наш краевед и в которую, похоже, он безоглядно верит. Приведем некоторые из указанных фактов. «В начавшейся Гражданской войне правительство Советской России отказалось от принципа добровольности при комплектовании вооруженных сил и объявило о мобилизации. Массовая мобилизация происходила в Петроградской губернии в октябре 1918 года. Затронула она и Ямбургский уезд. Здесь создана уездная комиссия по борьбе с дезертирами — У.К.Д. Началась организованная борьба с дезертирами … По постановлению Совета рабоче-крестьянской обороны пойманных дезертиров штрафовали или расстреливали … У семей дезертиров конфисковали имущество».^[4] Как видим, далеко не всех представителей «угнетенного народа» увлекла за собой новоиспеченная власть на борьбу с угнетателями. Многих из них приходилось ставить под ружье под страхом смертной казни. Другими словами, уже на заре Советской власти несчастные рабочие и крестьяне от одних «угнетателей», помещиков и капиталистов, попадали в руки других. Но, в отличие от последних, первые, по крайней мере, не угрожали расстрелом. Большевики продолжали расстреливать, как известно, вплоть до «хрущевской» оттепели. Что касается угнетения, то оно не идет ни в какое сравнение с тем рабством, в которое попало многомиллионное крестьянство в результате коллективизации. Приведенный фрагмент «Очерков» свидетельствует также и о другом факте жестокого насилия большевиков. Отнять или конфисковать имущество у семьи дезертира в условиях гражданской войны, значит обречь ее на голодную смерть. К сказанному добавим, что «техника» преследования семей осужденных (репрессированных), отработанная в годы гражданской войны, активно применялась в период сталинского террора. Известно, что имущество семей «врагов народа» также подлежало конфискации. Кроме того, их жены и дети подвергались всяческим унижениям и преследованиям. Таким образом, звериный облик «строителей нового общества» обнаружил себя уже на стадии гражданской войны. Не считаться с этим может только человек, ослепленный коммунистической идеей, утративший элементарное чувство сострадания к невинным жертвам.

О грабительской политике Красной Армии говорят и другие данные, приведенные в «Очерках». «Население, проживавшее близ железной дороги, было очень встревожено распространявшимися слухами о том, что красноармейцы якобы подчистую отбирают хлеб и лошадей, убивают детей и женщин, выжигают целые деревни. Мужчины взялись за оружие».^[5] Иначе говоря, бесчинства распоясавшихся красноармейцев толкали местное население на бунты, которые легко подавлялись. Заверения автора в том, что вспышки вооруженных противодействий были вызваны слухами о насилии, а не реальными действиями, не убедительны. Народная мудрость гласит: «Нет дыма без огня». А «огонь» действительно был. Например, один из свидетелей событий Гражданской войны на Северо-Западе В. Горн в своих мемуарах рассказал о том, что жители Пскова радовались освобождению города от красных военными формированиями Балаховича. С другой стороны, по свидетельству того же автора, при отступлении Северо-Западной Армии от Петрограда на запад, к Нарве, под натиском Красной Армии многие жители северо-западной территории в страхе вновь оказаться под властью большевиков следовали за белогвардейцами до конечного пункта отступления — северо-востока Эстонии.^[6] Косвенным доказательством того, что крестьянские восстания в разгар Гражданской войны действительно были, является Антоновский бунт в Тамбовской губернии, подавленный Тухачевским, на чем он, между прочим, сделал военную карьеру.

Екатерининский собор в Кингисеппе

Большевики ради сохранения власти шли на любые преступления. Об этом красноречиво говорит факт, приведенный в «Очерках», но интерпретированный автором по-своему, под большевистским углом зрения. Воспроизведем его и мы. «Как известно, по Тартускому договору 1920 года Эстония получила независимость от Советской России. Вот что говорится по этому поводу в интересующей нас книге. На переговорах Советская Россия пошла на беспрецедентные уступки. К Эстонии отошли город Печеры с окрестностями, Ивангород с окрестностями. Граница прошла там, где закончились военные действия…, то есть граница не было историко-географической — по реке Нарове, как она существовала столетиями. Кроме того, Эстония «выторговала» себе 15 миллионов рублей золотом из запасов царской России. Но Москва пошла на все, потому что гораздо дороже была победа в гражданской войне, а для этого следовало развязать руки для ликвидации Врангеля в Крыму, успешной борьбы с белополяками».^[7] Власть как самоцель — таков принцип большевиков. А Россия с ее многомиллионным населением и территорией в несколько миллионов квадратных километров — это всего лишь средство для удержания власти. В данном случае речь идет о территории, которая была принесена в жертву Эстонии, видимо, как плата за оказанные ею услуги большевикам в борьбе с Юденичем. Цена сделки — несколько сот квадратных километров с древнейшими русскими городами: Печеры (основан в 1473 г.) и Ивангород (основан в 1492 г.). Большевики добились своего — сохранили и укрепили власть, полученную преступным путем. А Россия утратила земли, приобретенные ею много столетий назад. Получается, что великая держава стала заложницей кучки авантюристов, жаждавших безграничной власти (Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин и пр.). И вот спустя почти сто лет, когда сведения о злодеяниях большевиков стали предметом публичного обсуждения, автор «Очерков» пытается убедить нас в том, что большевики действовали исключительно в интересах России. В таком случае правомерно спросить, как он сам понимает интересы России? Не выпадает ли это понимание в какие-то сферы с совершенно иными пространственно-временными измерениями? Уверен, что такие вопросы останутся без ответа. Но совершенно ясно для тех, кто пребывает в ясном уме и твердой памяти, что принципиальное различие между участниками белого движения и большевистскими формированиями состоит в том, что белогвардейцы боролись за сохранение государства, которое возникло и развивалось в течение тысячелетия и опиралось на православную веру, а большевики, одержимые властолюбием, стремились разрушить его и создать новое, удобное для достижения их честолюбивых целей. К несчастью для России, им это удалось.

Один из революционных демократов задался вопросом: «Когда же придет настоящий день?». Вот и сегодня после чтения «Очерков» и других многочисленных изданий подобного толка, после того, как послушаешь многочисленных приверженцев сталинизма, хочется воскликнуть: «Когда же придет настоящий день очищения сознания миллионов людей от идеологии большевизма и они, наконец, развернутся в сторону России, ее прошлого, обретя в нем почву для построения полноценного будущего?»

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Александр Шевченко. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). Научно-популярное издание. СПб., Химиздат, 2007. С.139.

^[2] Там же.

^[3] См. указ.соч. С. 151.

^[4] Там же. С. 156.

^[5] Там же.

^[6] См. В. Горн. Гражданская война в Северо-Западной России. В кн.: Юденич под Петроградом. Л., 1927.

^[7] Александр Шевченко. Указ. соч. С. 182.

Кадр из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце», 1988.

Культурная революция, несмотря на звучность эпитета (чиновник от культуры Швыдкой на телеканале «Культура» длительное время под таким названием ведет авторскую программу), на деле мало чем отличается от любой другой революции, сущность которой состоит в том, чтобы быстро и бесповоротно изменить существующий порядок вещей. Ясно, что в таком случае без насилия никак не обойтись. Не составляет исключения и культурная революция. Но здесь насилие особого рода — принудительное воздействие на основу основ человека — его сознание. Поэтому ее последствия еще более разрушительны, чем, скажем, захват власти или отчуждение частной собственности. Как показывает послереволюционный опыт России, система ценностей, критерии оценки действительности в основном сохранились в том виде, в каком их внедрили в сознание большевики. Приходится констатировать и необратимость губительных последствий культурной революции.

Указанный тип сознания, в идеологии большевиков зафиксированный термином «новый человек» и впервые введенный в обиход пропаганды после XXII съезда КПСС, обладает удивительной живучестью и напоминает о себе и сегодня. Вот почему изучение данного феномена с точки зрения истоков его возникновения представляется актуальным.

Идея конструирования «нового человека» выросла из большевистского замысла революционных преобразований в культуре, является ее составной частью и логическим завершением. Лидер большевиков, как политик до мозга костей, понимал, что власть, доставшаяся преступным путем, не имеет перспектив долговременного существования, если она не получит поддержки широких слоев населения, не найдет отклик в сознании масс. Большевикам потребовалось использовать весь арсенал культуры, чтобы убедить массы в своих благих намерениях, в том, что власть узурпирована в интересах самих масс. Понятное дело, без лжи, не знающей границ, здесь никак не обойтись. Чтобы циничная ложь имела успех и достигла желаемого результата, следовало из сознания вытравить малейшие признаки способности к самостоятельному мышлению и действию. Такой человек покладист, послушен и легковерен. Его легко обмануть, если ложь окажется созвучной желаниям и ожиданиям. Ленин нашел, чем безошибочно искусить массы: идеей строительства коммунизма. Ниже мы постараемся показать, что именно эта идея послужила для идеологов основным инструментом продуцирования «нового человека». В правомерности высказанного тезиса можно убедиться, если обратиться к ключевым положениям марксизма, которые были интенсивно задействованы в большевистской идеологии.

Дело в том, что под коммунизмом сам Маркс имел в виду гуманизм, желание создать для человека максимально благоприятные условия, способствующие его всестороннему развитию, «осуществлению сущностных сил». Тем самым, по сути дела, он предложил новую модель человека. Свои гуманистические идеи немецкий мыслитель сформулировал в работе, которая не была издана при его жизни, вследствие чего получила название «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» Маркс исходил из того, что сущностные силы человека, сформировавшиеся в течение многовековой истории, подверглись глубокой деформации в условиях жесточайшей капиталистической эксплуатации. Практически они были сведены к простейшим биологическим потребностям, и человек был низведен до животного состояния — он расчеловечился. «Чувство, находящееся в плену у грубой практической потребности, обладает ограниченным смыслом. Для изголодавшегося человека не существует человеческой формы пищи, а существует только ее абстрактное бытие как пищи: она могла бы с таким же успехом иметь иную грубую форму, и невозможно сказать, чем отличается это поглощение от поглощения ее животным».^[1] Но Маркс не ограничивается простой констатацией факта огрубления человеческих чувств как следствия беспросветной нищеты и голода. Эту задачу решил молодой Энгельс в работе «Положение рабочего класса в Англии». Он ищет философское объяснение механизма обесценивания человека и вводит понятие отчужденного труда. «Осуществление труда выступает как выключение из действительности до такой степени, что рабочий выключает себя из действительности вплоть до голодной смерти».^[2] Отчужденный труд разрушает человека. «В результате получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций — при еде, питье, в половом акте .., а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животным, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному».^[3]

Разрушительная сила отчужденного труда, по Марксу, состоит не только в том, что в результате от рабочего отчуждаются продукты его деятельности, но она несет в себе еще более пагубные последствия: человек отчуждается от своей сущности — от рода. Отчужденный труд «превращает для человека родовую жизнь в средство для поддержания индивидуальной жизни».^[4] Это положение искажает действительное предназначение труда. «Производственная жизнь есть родовая жизнь. Это есть жизнь, порождающая жизнь». Значит, отчуждение рабочего от родовой жизни, по Марксу, тождественна отчуждению рабочего как человека, утраты им человеческих качеств. Человек перестает ощущать свою причастность к роду «как своей собственной сущности», выпадает из полноценного бытия. Полноценный человек — это родовое существо, существо, во всей полноте обладающее родовой сущностью.

В чем же причина самоотчуждения рабочего в процессе труда? Маркс категорически утверждает: в существовании частной собственности. «…Частная собственность оказывается, с одной стороны, продуктом отчужденного труда, а с другой стороны, средством его отчуждения».^[5]

Таким образом, препятствием для реализации гуманистического идеала, согласно представлению Маркса, является частная собственность. Ее упразднение раскрепостит сущностные силы человека, что позволит ему вновь обрести утраченную родовую сущность, очеловечиться. Но упразднение частной собственности означает переход к принципиально новой организации общественной жизни — к коммунизму. «…Коммунизм есть положительное выражение упразднения частной собственности».^[6] Жизнь, построенная на коммунистических началах, будет решением проблемы самоотчуждения. «Коммунизм как положительное упразднение частной собственности — этого самоотчуждения человека — и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека, а потому как полное, происходящее сознательным образом, и сохранением всего богатства предыдущего развития, возвращением человека к самому себе как к человеку общественному, т.е. человеческому».^[7] Коммунистическое общество, как утверждает Маркс, будет производить человека в полном соответствии с гуманистическим идеалом. «…Возникшее общество производит, как свою постоянную действительность, человека со всем этим богатством его существа, производит богатого, всестороннего, глубокого во всех его чувствах и восприятиях человека».^[8]

Два вывода можно сделать из приведенных теоретических положений. Первый состоит в том, что Маркс не видит иного пути реализации гуманистического идеала, кроме как через насилие, революцию. Ибо «упразднение частной собственности» — это и есть насилие. Второй — основоположник марксизма отказывает человеку в способности к самосозиданию. В обновленном виде его «производит» «возникшее общество», под которым имеется в виду коммунизм. На первом следствии мы остановимся ниже. Относительно второго следует сказать, что такой взгляд на перспективу совершенствования человека в корне расходится с воззрением гуманистов Возрождения. Гуманисты делали ставку на личность, в которой видели саморазвивающегося индивида. Они были убеждены в том, что человек обладает всем необходимым для саморазвития и самосовершенствования. Внешнего воздействия не только не требуется, но, напротив, его следует избегать, т.к. оно будет препятствовать реализации способностей, данных человеку от природы, навязывать ему чуждое его природе. С этим трудно не согласиться. Личность как раз и отличается от безличного существа тем, что она способна мыслить и действовать самостоятельно, исходя из собственных представлений и оценок, не навязанных и предписанных извне. А самобытность, в свою очередь, есть результат всестороннего и глубокого развития, наличия внутреннего богатства человека.

Кадр из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце», 1988.

По Марксу, общество, освободившееся от всех пороков и противоречий, будет наполнять сознание человека, как пустой сосуд. Человеку в таком случае не остается ничего иного, как слепо воспроизводить внешние предписания социума. В таком случае, ни о какой личности речи быть не может, а значит, не приходится говорить о глубине, богатстве и разносторонности развития заново созданного человека. Здесь мы сталкиваемся с явным противоречием. Гуманистический идеал предполагает движение к самобытному индивиду. Но как раз в самостоятельном бытии Маркс отказывает человеку, рассматривая его исключительно как продукт жизнедеятельности общества. Обезличенный, он никак не может претендовать на те качества, которые Маркс связывает с осуществленным гуманизмом. Гуманизм и коммунизм, несмотря на горячие заверения родоначальника «научного коммунизм», несовместимы. Предложенный «классиком марксизма» вариант развития человека напоминает работу селекционера, который по созданному им методу выводит более полезные сорта растений или животных. Роль селекционера в этом случае выполняет «возникшее» (читай: коммунистическое — Б.Ч.) общество, а усовершенствованных животных — «произведенный как постоянная действительность» «новый человек». Предлагаемая аналогия или метафора крайне унизительна для человека, но, к сожалению, эти ассоциации при чтении «Рукописей» напрашиваются сами собой.

Большевиками такой подход был воспроизведен на практике. Сталин ввел в пропагандистский оборот понятие «инженеры человеческих душ». В таком качестве он хотел видеть «советских» писателей. Инженеры, как известно, специализируются по разным направлениям. Различают, например, инженеров-конструкторов и инженеров-технологов. Несмотря на определенную разницу в содержании деятельности, их сближает одно немаловажное качество: они имеют дело с безжизненным материалом, из которого, в соответствии со своим проектом, руками исполнителей-рабочих создают полезные машины и механизмы. Быть «инженером человеческих душ» значит обращаться с человеком, а точнее, с его душой так же, как конструктор или технолог обращается с металлом, деревом, синтетическими материалами при их обработке с целью получить нужный, с точки зрения практической целесообразности, продукт. В руках большевиков, уподобившихся инженерам, человек действительно превратился в подобие материала, из которого изготавливают полезную для них вещь. В зависимости от ценности материала (по аналогии с металлами: золото, платина, серебро, железо и т.п.), можно получить продукт соответствующего качества: ученого, педагога, управленца, рабочего или кухарку. Но всех их неизменно будет роднить один существенный признак: по образу мыслей и действий они получатся такими, какими их пожелает видеть их «создатель» — инженер-идеолог, который, в свою очередь, выполняет волю своего «хозяина» — вождя (о нем будет сказано чуть позже). И всем им соответствует одно название — «новый человек», т.е. нечто совершенно безликое и ничтожное, но очень полезное как орудие господствующей власти. «Новый человек» в лучшем случае — хороший специалист, однако за кругом своей профессиональной деятельности он практически не способен к самостоятельным суждениям, оценкам, выводам, поступкам.

Но кто же этот всемогущий, на многие века вперед знающий, каким надлежит стать человеку, «создатель». Понятно, что силой гениального предвидения может обладать только вождь. Теория Маркса, разработавшего модель нового человека, на деле обернулась вождизмом и диктатурой. Вождь (диктатор) «претендует на то, чтобы вести людей (толпу) в миры иные, к которым заведомо причастен, причем вести через политическое действие, а не мечтательную погруженность в свой внутренний мир, где и обретается первореальность».^[9] Когда Сталин в специально организованной беседе с писателями призвал их стать «инженерами человеческих душ», очень вероятно, что себя при этом он мыслил в роли «главного инженера». Положение вождя к этому обязывает. Рядовые же «инженеры», в соответствии со своим положением, выполняли указания «главного инженера». Понятно, что вождь подавляет волю к самостоятельности всех ему подвластных. Выражение «инженеры человеческих душ» вполне определенно и цинично отражает пренебрежительное отношение вождя к подданным.

Следует особо отметить, что вождь в большевистском понимании претендует на большее, чем управлять подвластными ему соотечественниками. Советские идеологи в союзе с «инженерами человеческих душ» наделили его «способностью» задавать вектор движения всему человечеству. По выражению В.Я. Брюсова, Ленин — «земной вожатый народных воль»:

Кто был он! — Вождь, земной вожатый
Народных воль, кем изменен
Путь человечества, кем сжаты
В один поток волны времен.^[10]

Понятно, что перед безграничным величием вождя «не-вождь», т.е обычный человек, выглядит бесконечно малой величиной, ничтожеством, безвольным существом. Ему остается только подобострастно взирать на гения с надеждой получить от него очередную порцию жизненно важных указаний, что позволит ему почувствовать себя причастным к победоносному шествию коммунизма. Ему не надо ни о чем думать, т.к. за него все решает вождь. «НА ВСЕ ВОПРОСЫ ОТВЕЧАЕТ ЛЕНИН» (из поэмы «Ланжюмо» (1963) А.А. Вознесенского). «Новый человек» в своем ничтожестве чувствует себя ведомым направляющей рукой вождя.

Начинаемся с ЛЕНИНА мы!
(…) И лежит на пульсе Отчизны
ЛЕНИНСКАЯ РУКА —

из «Письма в тридцатый век» (1963) — Р.И. Рождественский.

Нетрудно заметить, что от процитированных строк сильно отдает язычеством. Здесь вождь в буквальном смысле обожествляется (налицо все признаки языческого божества). Отсюда есть основание предположить, что одной из целей «воинствующего атеизма» являлось желание большевиков подавить в сознании «нового человека» веру в Бога, с тем, чтобы внушить поклонение псевдобогам, за которых они выдавали своих вождей. Вожди управляют массами, в которых человек растворяется без остатка, окончательно обезличивается. Не будет сильным преувеличением назвать такого человека рабом, слепо поклоняющимся своим обожествленным вождям.

Однако на чем основывается вера в непогрешимую мудрость вождя, убеждение в его всемогуществе? На мифе о том, что он впервые в истории постиг ее «тайну» и, следовательно, только он знает, как наилучшим образом управлять миром, чтобы, в конечном счете, сделать людей счастливыми. По убеждению Маркса, причиной несчастья и страданий являются противоречия, преодолеть которые человечеству не удавалось в течение многих веков его существования. Как полагает немецкий мыслитель, разгадать «тайны» истории, решить все противоречия способен только коммунизм. Объясняется это тем, что он «есть действительное разрешение противоречий между человеком и природой, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он решение загадки истории, и он знает, что он есть это решение»^[11]. Если учесть, что идея коммунизма зародилась в сознании вождя (в данном случае Маркса), то можно заключить, что он — вождь — и подразумевается способным разгадывать тайны истории. Таким образом, коммунистический миф является в то же время мифом о всемогущественном вожде.

Как видим, Маркс уже в «Рукописях» заложил основы вождизма. Собственно, заявив о том, что ему открылась тайна истории («коммунизм» выглядит персонификацией самого Маркса), он заявил о себе как о будущем вожде. Таким его и представила большевистская пропаганда советского периода. Немецкий мыслитель взялся найти ключ к решению всех противоречий истории. Но в действительности создал теорию, просто кишащую противоречиями. Противоречие марксизма в данном случае состоит в том, что заложенный им вождизм блокировал возможность реализации провозглашенного им же самим гуманистического идеала со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Нельзя обойти вниманием и противоречие между целью и средством ее достижения. Согласно теории Маркса, гуманистического идеала можно достигнуть, как уже отмечалось, посредством коммунистического переустройства, т.е. через насилие. Марксизм попытался соединить два взаимоисключающих начала: формирование совершенного человека и насилие над человеком, достигнуть очеловечивания через расчеловечивание, иначе говоря, гуманизм интегрировать в коммунизм, проложить путь к гуманизму посредством революции. Но гуманизм и революция несовместимы. Революционер не видит иных средств упорядочения жизни общества и достижения гуманистического идеала кроме как революционные действия. Сообщество революционеров «всю предшествующую историю… склонно рассматривать как хаотическое и бессмысленное движение, способное обрести космичность и смысл в результате революционного переустройства».^[12] По Марксу, чтобы обрести прекрасное будущее (коммунизм), нужно растоптать настоящее как не отвечающее возвышенным идеалам. «Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразовываться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние».^[13] В «Манифесте Коммунистической партии» «основоположники научного коммунизма» высказываются еще более резко: «Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогнутся перед коммунистической революцией. Пролетариям нечего терять в ней кроме собственных цепей. Приобретут же они весь мир».^[14] Известно, что радикальная ломка существующего обычно ведет к разрыву связи с прошлым. Следовательно, революция влечет за собой неизбежно смерть и разрушение. И не только в физическом смысле, но и в духовно-нравственном отношении, разрушая внутренний мир человека, опустошая его. Она вовсе не поднимает человека до высот гуманистического идеала, а опускает до уровня еще большего расчеловечивания, чем тот, по поводу которого совершенно справедливо сокрушались Маркс и Энгельс.

Итак, революционное насилие приводит к тяжелым последствиям для культуры, полный разрыв с прошлым оборачивается культурным вакуумом. Гнетущему человека буржуазному прошлому марксизм противопоставляет раскрепощающее коммунистическое будущее. «…Прошлое господствует над настоящим, в коммунистическом обществе — настоящее над будущим».^[15] Как видим, тысячелетний опыт созидания культуры на основе усвоения достижений прошлых поколений революционерами отвергается. Они предлагают не учиться у прошлого, а господствовать над ним. Но господство, как известно, способствует не развитию, а разрушению.

Конкретное выражение утверждения необходимости разрыва с прошлым во имя будущего мы находим в противопоставлении класса рабочих классу буржуазии. Маркс и Энгельс мыслят их не иначе как в качестве непримиримых антагонистов. И вновь обратимся к «Манифесту»: «Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество раскололось на два больших лагеря, стоящих друг против друга, класс буржуазии и пролетариата»^[16]. Изолировавший себя не только от буржуазии, но вместе с нею от всех других классов, пролетариат «варится в собственном соку», который, как показал тот же Маркс, никакого отношения к культуре не имеет. Но тем самым он обрек себя на культурное самоизживание.

Положение усугубляется еще и тем, что этот до конца опустошенный и обескультуренный рабочий претендует на «господство над прошлым», а проще говоря, над другими классами, и значит, над их культурой. Пролетарий, обретя власть, использует ее для того, чтобы окружающий мир уподобить самому себе, т.е. сделать его таким же пустым и бесцветным, как он сам. Ленин призывал очистить культуру от того, что привнесено в нее буржуазией и дать развиться тому, что связано с пролетариатом. «В каждой национальной культуре есть хотя бы не развитые элементы демократической и социалистической культуры, ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия которой порождают идеологическую и социалистическую культуру. Но в каждой нации есть также культура буржуазная … в виде господствующей культуры».^[17] Словом «господствующая» пролетарский вождь недвусмысленно приговорил культуру к уничтожению. Марксов гуманистический идеал на деле вылился в создание большевиками человеконенавистнической системы. Новый человек в образе победившего пролетария предстал вандалом. Вожди и революционеры получили в его лице то, к чему стремились: послушное орудие для достижения своих властолюбивых целей. Как пишет П.А. Сапронов, «В конце концов, революционеры претендуют на создание «нового человека», того, кто будет жить в новом космическом пространстве. Человек в этом случае выступает неким подобием глины, из которой мастер-горшечник выделывает свой сосуд».^[18]

У Маркса были какие-то основания утверждать, что в процессе капиталистического производства деятельность рабочего полностью от него отчуждена и не является его самодеятельностью, что приводит к утрате им самого себя. Задача революции должна была состоять в том, чтобы вернуть человека к самому себе, к условиям, при которых возможна «самодеятельность». Но эта задача, преисполненная гуманистической устремленностью, оказалась невыполнимой теми средствами, которые предложил основоположник «научного коммунизма». Революционные действия только усугубили проблему. Гуманизм в марксистском варианте потерпел неудачу: самоотчуждение не было преодолено, но приобрело форму полного подавления личности.

Один из парадоксов марксизма состоит в том, что в нем глубокий смысл соприсутствует с полной бессмыслицей. Концепция коммунизма, как известно, включает в себя идею постепенного «отмирания» государства и перехода к общественному самоуправлению. Каким-то странным образом диктатура победившего пролетариата постепенно должна себя изжить, чтобы трансформироваться в коммунизм. Эта замысловатая и не имеющая никакого отношения к действительности конструкция создается Марксом для того, чтобы обосновать возможность «воссоединения» человека со своей родовой сущностью при коммунизме. Если твердо стать на почву реальной действительности, то легко убедиться в том, что никаких предпосылок к самоизживанию государства ни тогда, ни в последующее время не было — нет их и сейчас. В теории Маркс изменяет своей исходной гуманистической позиции, которая предполагает исследование возможностей и перспектив развития личности. Вместо этого Маркс увлекся изучением перспектив изменения общества. Он потребовал в корне изменить политические, правовые, экономические отношения. Другими словами, им был сделан акцент не на личности, а на преобразовании надличностных структур. Посредством таких преобразований, по его мнению, произойдут желаемые изменения человека. Как видим, Маркс идет не от личности к обществу, как того требует гуманизм, а наоборот, от общества к личности. В результате для личности в марксизме не остается места. Более того, радикализм Маркса в политике и экономике, его неприятие религии не могли не привести и действительно привели к полному подавлению личности, о чем уже неоднократно говорилось.

Становится очевидным, что гуманистическая заявка марксизма с самого начала была обречена на провал. Мы помним, что ренессансный гуманизм также завершился кризисом, но причины неудачи и следствия ее, конечно, различные. Однако при всем различии причины имеют общие корни, и связаны они с мировоззрением: их объединяет секулярный взгляд на человека. С тем, правда, различием, что в марксизме секулярность доведена до крайнего предела — атеизма. И ничего неожиданного в этом нет. Провозгласив главной и окончательной целью деятельности коммунизм, как мы помним, марксизм объявил его единственным средством преодоления существующего, как представлялось его основоположникам, тотального самоотчуждения, источником которого является частная собственность. Частная собственность отчуждает человека от него самого, лишает его сущности. На уровне сознания самоотчуждение проявляется в религии, вот почему борьба с частной собственностью, движение к коммунизму означает вместе с тем и борьбу с религией, атеизм. Ведь марксизм ратует за «положительное упразднение частной собственности как утверждение человеческой жизни, положительное упразднение всякого отчуждения, т.е. возвращение человека из религии, семьи, государства и т.д. к своему человеческому, т.е. общественному бытию».^[19] Но отмена частной собственности составляет главное условие перехода к коммунизму. Следовательно, атеизм органически связан с коммунизмом. В свою очередь, Маркс в буквальном смысле отождествляет коммунизм с гуманизмом. «…Коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму», а «коммунизм сразу же начинается с атеизма».^[20] Из приведенных выдержек нетрудно заключить о том, что в марксизме гуманизм равносилен атеизму. Подчеркнем еще раз: в этом состоит принципиальное отличие гуманизма периода Возрождения от гуманизма в марксистском понимании. Это же различие привело движение гуманистов и революционное движение, опиравшееся на марксизм, к прямо противоположным результатам. Возрождение одарило мировую культуру величайшими шедеврами, которые свидетельствовали о столь же высоком расцвете личности, а период большевистского режима свидетельствовал о самоизживании культуры и человеконенавистничестве. Мы видим, что в России атеизм в корне подорвал национальную культуру. Атеизм и коммунизм, точнее, попытка его строительства, на деле привели не к «возвращению человека к самому себе, как уничтожению человеческого самоотчуждения»^[21], а к еще большей потере себя. Маркс утверждал, что «чем больше рабочий выматывает себя на работе, тем могущественнее становится чужой для него предметный мир, создаваемый им самим против самого себя, тем беднее становится он сам, его внутренний мир … Точно так же обстоит дело и в религии. Чем больше человек вкладывает в бога, тем меньше остается в нем самом».^[22] Однако исторический опыт показал, что Маркс глубоко заблуждался. Насаждение атеизма в России привели не к обогащению внутреннего мира человека, на которое он рассчитывал, а к его полному опустошению.

К сказанному следует добавить, что та тенденция к мифотворчеству присущая марксизму, которая была отмечена выше, проявилась и в отношении к частной собственности. Маркс буквально демонизирует ее. Мы видели, что он расценивает существование частной собственности как причину и источник тотального самоотчуждения человека: в государстве, праве, труде, семье, искусстве, религии, она везде сущее зло, с которым нужно вести непримиримую борьбу, до полного уничтожения. Спасти мир от гнетущей его силы по силам только коммунизму, упраздняющему частную собственность. Здесь просматривается хорошо известная мифу борьба добра со злом, богов с демонами т.п. Марксу, несомненно, крупному мыслителю, странным образом отказывает способность к рациональному мышлению, которое вытесняется чем-то темным, иррациональным, почти бессознательным. Одним словом, тем, что так характерно для атмосферы мифа.

Идеологи большевизма, не раздумывая, «взяли на вооружение» миф Маркса о тождестве гуманизма и коммунизма. Он пришелся им как нельзя более кстати. И понятно почему. Коммунистический миф выглядит очень привлекательно, соблазнительно и завораживающе. Он действует на неопытное и неразборчивое сознание подобно отравленному яблоку из известной сказки: яд в нем скрыт под прекрасной оболочкой, создающей иллюзию вкусного и питательного плода. Но съев яблоко, героиня сказки уснула мертвым сном. Вкусив отравленного плода под названием «коммунизм», миллионы людей расстались с многовековыми национальными традициями, погрузились в историческое беспамятство и превратились в «новых людей». Коммунистические лозунги увлекли за собой миллионы неискушенных в политике людей, которых лидеры большевиков умело использовали как инструмент в борьбе за власть.

И все-таки дело пошло не так гладко, как рассчитывало большевистское руководство. Свидетельством тому — XXII съезд КПСС, который принял очередную, третью по счету партийную программу. В свете рассматриваемой темы интерес представляет, так называемый «Моральный кодекс строителя коммунизма», включенный в указанный партийный документ. Но прежде чем к нему обратиться, отметим, что пророчества Маркса относительно того, что с «упразднением» частной собственности произойдет воссоединение человека с некогда утраченной им своей сущностью, не сбылись. С частой собственностью большевики расправились очень быстро, а вот «нового человека» по модели «классика» получить так и не удалось. Как говорилось выше, вместо духовно богатого человека большевистский режим породил духовно нищего, опустошенного, балансирующего на грани полного расчеловечивания индивида. Через сорок с лишним лет опять вернулись к подзабытой коммунистической идее и к ее неразлучному «спутнику» — марксистской модели «нового человека». В «Программе» указывается: «В период перехода к коммунизму возрастают возможности воспитания нового человека, гармонически сочетающего в себе духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство».^[23] Отметим, что термин «духовное богатство» созвучен термину «богатый всесторонне», использованному Марксом в качестве одной из характеристик «нового человека» в его гуманистическом проекте. Остальное — «творческие» находки составителей программы. Но обратимся к пресловутому «Моральному кодексу». Содержание «Кодекса» вполне отражает желание партийной верхушки видеть в соотечественниках послушные игрушки в своих политических играх. И его появление в программе совершенно не случайно, более того, оно неординарно, т.к. до создания программы прецедентов включения в политический документ фрагментов этического содержания в работе КПСС не было. Чем объяснить смешение жанров? Видимо, тем, что авторы программы решили документально зафиксировать требование властей к рядовому человеку полностью отказаться от самого себя и стать неразличимой песчинкой в многомиллионной массе «строителей коммунизма». Другими словами, деятельность разрушения человека спустя несколько десятилетий после октябрьского переворота не ослабевала, и цель большевиков оставалась неизменной, несмотря, между прочим, на так называемую «хрущевскую» оттепель.

К сказанному добавим, что факт появления «Морального кодекса» выглядит нелепо. Несуразность начинается уже с названия «Моральный кодекс». Это чисто большевистская новация. Дело в том, что под понятием «кодекс» всегда имелся в виду свод государственных законов, относящихся к какой-либо области права, например, «Кодекс Наполеона», в СССР — «уголовный кодекс», «кодекс законов о труде» и т.п. В то время как нормы морали не фиксируются в форме государственных законов, они существуют в сознании людей, их выполнение основано на совести и общественном мнении. Отсюда следует, что словосочетание «моральный кодекс» лишено всякого смысла, т.к. содержание включенных в него терминов исключает друг друга. Есть основание предположить, что авторы этого «шедевра» этической мысли руководствовались желанием противопоставить свое детище Божьим заповедям, что неудивительно и по-своему логично. Не будем забывать, «коммунизм начинается с атеизма». Можно не сомневаться, что авторы «Кодекса» об этом уж точно не забыли. Ведь сама идея строительства коммунизма имеет антирелигиозную направленность. «Программа» не могла обойти вопросы коммунистического, а по сути атеистического, воспитания. Очевидно, что в таком деле нелепостей не избежать, что и случилось с анонимными авторами «Кодекса».

Подчеркнем еще раз, создание «Кодекса» подтвердило уничижительное отношение большевиков к человеку, продемонстрировало их желание предельно отрегулировать поведение человека, заключить его в узкие рамки внешних предписаний, выполнение которых обязательно. Надо сказать что, несмотря на оригинальность жанра, «Кодекс» построен на все тех же принципах классового подхода, которые заложили «классики марксизма» и которые еще больше ужесточил Ленин. Нравственность, по Ленину, подчинена идее строительства коммунизма, которая в свою очередь исходит из необходимости уничтожения не угодных большевикам классов. «Для нас нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата … Мы говорим: нравственность — это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества,.. ….созданию нового общества коммунистов».^[24] К сожалению, следует признать, что такое общество состоялось. Ведь современный «новый человек» мало чем отличается от тех самых коммунистов, о которых писал вождь. По степени внутренней духовно-нравственной опустошенности он вполне сродни своим предшественникам.

«Программа Коммунистической партии Советского Союза» подтвердила верность большевистского руководства ленинскому подходу в вопросах морали. Вот характерный фрагмент: «Простые нормы нравственности и справедливости, которые при господстве эксплуататоров уродовались или бесстыдно попирались, коммунизм делает нерушимым жизненным правилом как в отношениях между отдельными лицами, так и в отношениях между народами. Коммунистическая мораль включает основные общечеловеческие нормы, которые выработаны народными массами на протяжении тысячелетий в борьбе с социальным злом и нравственными пороками».^[25] Приведенное место, как и вся «Программа», изобилует нелепостями и бессмыслицами. И надо признать, что приверженность «классовой борьбе» делает их неизбежными: нельзя отыскать смысл там, где его нет.

Знакомство с содержанием «Морального кодекса» убеждает в том, что глубокое противоречие между гуманистическим идеалом и предложенным Марксом средством его достижения, в неменьшей степени присуще и новоиспеченной модели человека. И понятно почему: у них общая коммунистическая основа, из которой вытекает полное пренебрежение человеком как личностью. Это хорошо видно хотя бы из названия рассматриваемого документа: «Моральный кодекс строителя коммунизма». Человек как таковой идеологов большевизма не интересует. Он для них только строитель коммунизма, т.е. хорошо управляемый механизм или одураченный коммунистическим вздором индивид. Согласно «Кодексу», «строитель коммунизма» должен быть наделен такими качествами, как «преданность делу коммунизма» и «любовь к социалистической родине». Названные формулировки как минимум предполагают разделение всех людей, на тех, кто строит коммунизм, и тех, кто стремится сохранить старое общественное устройство. Последние со стороны первых заслуживают отчуждения. Так, большевики на уровне морали решили разделить весь мир на «своих» и «чужих». В отношении собственной страны они тоже применили данную схему. В соответствии с «Кодексом», любить разрешается только «социалистическую родину», т.е. страну, изуродованную большевиками. Дореволюционная Россия, следовательно, заслуживает презрения. В полном соответствии с марксистской теорией коммунистическое настоящее противопоставляется капиталистическому прошлому. О прошлом, погрязшем в бесчисленных пороках, необходимо забыть, порвать с ним все связи.

Кадр из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце», 1988.

Последующие статьи «Кодекса» составлены в том же духе. В них говорится и о добросовестном отношении к труду, и о бережном отношении к общественному достоянию, и о коллективизме и товариществе. Короче говоря, обо всем том, что стоит вне личности и над личностью. «Программа КПСС» документально зафиксировала и подтвердила уничижительное отношение к человеку. Она продемонстрировала, что человек как самостоятельная ценность для большевиков не существует, и что они приложили максимум усилий, чтобы сделать из него послушную игрушку в своих руках.

Большевистский режим прекратил свое существование, но деструктивное воздействие на человека идеологии большевиков, как отмечалось выше, оказались необратимыми. «Новый человек» по-прежнему образует доминирующую в постсоветском обществе массу.

Журнал «Начало» №16, 2007 г.

^[1] Маркс К. Энгельс Ф. Соч. Изд. 2. Том 42. С. 121.

^[2] Там же.

^[3] Там же.

^[4] Там же.

^[5] Там же. С. 97.

^[6] Там же. С. 116.

^[7] Там же.

^[8] Там же. С. 128.

^[9] Сапронов П.А. Власть как метафизическая и историческая реальность. СПб. 2001. С. 597.

^[10] Брюсов В.Я. Пермское книжное издательство, 1984. С. 429.

^[11] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 42. С. 116.

^[12] Сапронов П.А. Указ. соч. С. 795.

^[13] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 3. С. 34.

^[14] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 4. С. 359.

^[15] Там же. Т. 4. С. 439.

^[16] Там же. Т. 4. С. 446.

^[17] Ленин В.И. Соч. Т. 20. С. 8.

^[18] Сапронов П.А. Указ. соч. С. 802.

^[19] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 42. С. 88.

^[20] Там же. С. 116.

^[21] Там же.

^[22] Там же. С. 88.

^[23] Программа Коммунистической партии Советского Союза. Принята XXII съездом КПСС 31 октября 1961 г. Справочник партийного работника. Вып. четвертый. 1963. С. 122.

^[24] Ленин В.И. Соч. Т. 31. С. 267, 268.

^[25] Материалы XXII съезда КПСС. 1961. С. 410.