Но не только с этим связан наш интерес к «Истории Дьявола», а, может быть, гораздо в большей степени с тем, что автор книги обращается к теме, которая, будучи исходно и по преимуществу рассматриваемой в рамках богословской науки, в начале XVIII века уже не могла рассчитывать на пристальное к ней внимание ни богословов из профессионалов, ни дилетантов из сколько-нибудь благочестивых христиан. Тем не менее, эта довольно внушительная по объему книга, будучи опубликована, приобрела определенную известность и даже популярность и в Англии, и в Америке, и впоследствии не единожды переиздавалась, выдержав к 1854 году 6 изданий. Одной из причин ее известности явилось, возможно, и то, что автор книги, обращаясь к столь, по его же собственным словам, «необычной» теме, говорит не только чрезвычайно характерным для него самого и его времени языком публициста, но еще и языком художника. Образ дьявола крепко прижился в художественной литературе с середины XVIII века, и особенно после того, как великий Гете вывел на сцену своего Мефистофеля. Дефо не был литературным предшественником Гете, во всяком случае, непосредственным. Однако и он принадлежит к тем авторам, которые с большей или меньшей дерзостью прокладывали путь дьяволу в художественную литературу. Первые шаги, сделанные на этом поприще поэтами Йостом ван ден Вонделом, а затем Джоном Мильтоном, были продолжены впоследствии многими авторами. К числу «первопроходцев» на этом пути принадлежит и Даниель Дефо. И его книга может быть интересна для нас еще и в том отношении, что она иллюстрирует переходную и неустойчивую позицию автора, еще не готового расстаться с укорененным в церковной традиции представлением о дьяволе и в то же время уже не способного воспринимать врага рода человеческого исключительно в рамках этой традиции. Что из этого получилось, когда Даниель Дефо, обратившись к теме дьявола, взялся за перо, демонстрирует нам текст его книги.

Обращаясь вначале к книге Дефо как к историческому документу — разумеется, документу человеческой, а не дьявольской истории, будет уместным сказать несколько слов как о самой эпохе — о той исторической ситуации и духовной атмосфере, в которой жил и творил Даниель Дефо, так и об авторе книги — ибо он деятельно переносил личные впечатления и собственную жизненную позицию в свои произведения.

Дефо был уроженцем Англии, и годы его жизни пришлись на время бурных перемен и драматических событий в ее истории. Последнюю треть XVII — начало XVIII вв. Англию раздирали бесконечные политические неурядицы. Внутри государственные смуты, в которых принимали активное участие все три составляющие будущей Британской империи — Англия, Ирландия, Шотландия, сменялись или дополнялись войнами с Францией, Нидерландами и Испанией за превосходство на море. Церковные распри и реформы, восстания бедноты и казни бунтовщиков, волнения в армии, интриги короля против правительства и правительства против короля, противоборство аристократии и духовенства с нарождающейся буржуазией и поддерживавшим ее королем, нарастающее Просвещение — весь этот калейдоскоп событий выпало наблюдать и современнику столь драматической эпохи Даниэлю Дефо. И не только наблюдать. Дефо сам был столь активным участником происходившего, что приходится удивляться, как удалось ему уцелеть.

Даниель Дефо был истинным сыном своей беспокойной эпохи. Резкие, подчас драматические перемены, происходившие на его родине, сказывались и на жизни Дефо. Из его биографии известно, что он родился (около 1660 года) и вырос в семье пресвитерианца Джеймса Фо (аристократическую приставку «де» Даниель Фо присочинил себе уже в зрелых годах). С успехом он обучался в ньюнгтонской академии, готовившей пасторов для пресвитерианского служения. Но, завершив обучение, пошел не по церковной линии, а стал подручным у торговца. По торговым делам объездил Европу, сам стал владельцем торгового дела, женился, имел восьмерых детей, побывал в плену у пиратов, участвовал в восстании герцога Монмута, бежал после его поражения из Англии, потерпел крах в своих торговых делах в период войны с Францией, сочинял едкие памфлеты в поддержку короля Вильгельма, весьма расположенного к буржуазии, был посажен в тюрьму, трижды выставлялся у позорного столба, был близок к королю Вильгельму, добивался (и отчасти добился) от него привилегий для буржуазии, впал в немилость после смерти короля за свои выступления против фанатизма англиканской церкви, снова сидел в тюрьме, из которой вышел под условием того, что станет тайным правительственным агентом, вел двойную политическую игру, стоял в основании газетного дела в Англии, служил послом в переговорах Англии с мятежной Шотландией, под конец жизни был разоблачен в своей предательской деятельности по отношению к бывшим сподвижникам, обесславлен, в конце концов бежал из-за семейных неурядиц из родного дома и через несколько лет скитаний умер среди чужих людей, оставленный всеми, в 1728 году… При столь беспокойной внешне жизни, творческая деятельность Дефо, начавшаяся с сочинения и распространения политических памфлетов, была весьма плодотворной: им сочинено несколько сотен произведений памфлетического, публицистического и художественного ряда.

К собственно художественному творчеству Даниель Дефо обратился уже в очень зрелых годах, пережив множество житейских бурь: ему было 59 лет к моменту публикации первого его романа — «Робинзон Крузо». Но и на этом поприще он выказал себя чрезвычайно плодовитым писателем. За чуть менее чем двадцатилетний период Дефо сочинил несколько десятков художественных и публицистических произведений, в числе которых романы «Роксана», «Удачи и несчастья Молль Флендерс», «Записки кавалера», «Капитан Синглтон», «История полковника Джека», «Дневник чумного года». Самым известным из его трудов стал приключенческий роман «Робинзон Крузо», изданный в 1719 году под псевдонимом — Дефо с удовольствием признал свое авторство, когда книга вскоре после выхода в свет обрела успех у читателей, и далее продолжал литературные труды уже под своим собственным именем.

«История Дьявола», вышедшая в свет в 1726 году, хотя впоследствии и стала довольно известной, на русский язык, как и большинство произведений Дефо, не была переведена^[1].

Что же представляет собой «История Дьявола» Даниеля Дефо? Жанр этого довольно внушительного по объему (300 страниц) произведения сразу определить не просто. Это не роман в привычном нам смысле слова, не богословский или философский трактат, да и историческим сочинением назвать его можно только в кавычках. В «кавычках» — но все-таки можно, ибо, во-первых, автор книги делает заявку на «историзм» своего сочинения, как в названии его, так и на протяжении всего своего повествования неоднократно подчеркивая, что его цель — «дать нам правдивую историю этого тирана эфира» — дьявола. Во-вторых же, Дефо много и достаточно последовательно использует исторический контекст в своей книге (библейский, античный, средневековый, современный). И, наконец, в-третьих, и самое главное — дьявол для автора не существует вне истории человека. Собственно, следуя мысли Дефо, только в пределах этой истории и возможен дьявол, ибо жизнь человека, она же история — это и есть поле деятельности дьявола. Поскольку возможно поместить дьявола в исторический контекст, становится возможным и разговор о нем в XVIII веке — ведь история продолжается, и дьявол по-прежнему принимает в ней самое деятельное участие. Подчас может даже показаться не совсем ясным — история ли фон для разговора о дьяволе или дьявол — повод для Дефо поговорить об истории. Однако говорить со всей серьезностью об истории дьявола в начале XVIII века — это уже, можно сказать, дурной тон. Дефо обладал достаточной проницательностью и чувством юмора, чтобы это понимать и чувствовать. Поэтому и тон его при всей серьезности заявленной темы не всегда бывает до конца серьезен; порой, когда Дефо говорит вполне убедительные вещи, остается подозрение, что за солидными рассуждениями кроется ирония и насмешка — эту иронию Дефо иногда навязывает и своему персонажу: его дьявол бывает не прочь позабавиться (хотя шутки его и жестоки), как, впрочем, и тот, кто изобразил его таким — Дефо частенько подмигивает читателю, намекая на возможный сговор со своим героем.

Впрочем, это один из тех литературных приемов, придающих своеобразие и оригинальность всему повествованию, которые Дефо охотно использовал в «Истории Дьявола». «Сговор» с дьяволом — что может быть более интригующим, даже если и автор, и читатель точно знают, что никакого сговора и в помине нет? Если упоминать о других жанровых, стилистических и прочих особенностях, характеризующих «Историю», то имеет смысл обратить внимание на то, что эта книга — и по идеям своим, и по настроению — характерно просвещенческое произведение, равно как и характерное для самого Дефо — на примере «Истории» мы вполне, хотя и с определенными оговорками, можем говорить об особенностях мышления и литературного стиля автора книги, и, повторюсь, об эпохе в целом.

Что касается собственно литературных особенностей «Истории дьявола», то своеобразие этой книги обусловливается целым рядом моментов. Не последним здесь является то, что у автора на его художественном поприще было совсем немного предшественников — великая английская литература еще не создала своей устойчивой традиции и, по сути, едва ли не единственный, на кого Дефо мог ориентироваться в своей писательской деятельности, приступая к теме дьявола, был поэт Мильтон (чуть ниже мы попробуем проследить следы влияния Мильтона на «Историю Дьявола»). Дефо получил недурное по своим временам, хотя и провинциальное образование — знал (неизвестно, насколько хорошо: современники автора, его недруги, утверждали, что он был малообразован) древние и новые языки, историю, литературу — но это образование было, вероятно, достаточно поверхностным. И в дальнейшем, на протяжении своей жизни Дефо был склонен скорее не углублять, а расширять свои знания. Вероятно, подобным энциклопедическим подходом к знанию, столь свойственным авторам начала XVIII века, в известной степени и определялись и стиль и темы работ Дефо: он писал и злободневные памфлеты, и политические статьи, и трактаты по спиритуализму, и руководства по торговле, и приключенческие романы. Он брался за все, в уверенности, что любая тема подвластна его перу, — даже тема дьявола. Однако способствовала ли подобная «разносторонность» ясному, убедительному изложению какой бы то ни было темы? На примере «Истории Дьявола» мы можем видеть, что это не так. Жанр книги недостаточно ясен, в чем можно убедиться, открыв содержание «Истории…»: в первых ее главах звучит претензия на «историчность» повествования (о том, как понимает историю Дефо, чуть позже), далее Дефо сбивается на критический разбор поэмы Мильтона «Потерянный рай», затем им предпринята попытка разбора целого ряда библейских событий, начиная с ветхозаветных и заканчивая воплощением Христа, с целью выявить в словах Священного Писания указания на присутствие и действия дьявола среди людей. Попутно автор рассказывает (или пересказывает) анекдоты, высмеивающие расхожие представления о дьяволе (например, глава 4). Наконец, исчерпав, видимо, все возможные темы, он обращается с критическим разбором к практикам вызывания дьявола… Мысль в повествовании то разворачивается стремительно и лаконично (как, например, в первой главе книги), то тяжело громоздится, тянется, изворачивается, многократно повторяется и, в конце концов, никуда не приводит, оставляя у читателя впечатление недоумения и досады (пример — 3 глава). Уверенный и бодрый тон вдруг сменяется бессвязной болтовней. Попытки библейской экзегезы (начало 4-й главы) — игривостью (анекдот об оплошавшем художнике в 5-й главе). Особенно обращу внимание читателя на то, что бесконечные по объему придаточные предложения у Дефо живут самостоятельной жизнью, зачастую не согласуются друг с другом по содержанию и иллюстрируют одному лишь автору ведомые мысли. Ненужные вставки на латыни и французском, более чем вольное обращение с родным английским языком — странные, почти невероятные метафоры и словосочетания (особенно в том, что касается религии), упущенные из предложений глаголы и местоимения, нарочитая даже для начала XVIII века архаичность языка, особенно заметная в стихах Дефо, от которых он не может удержаться — таков стиль книги. Он мог бы казаться раздражающе непривлекательным и только, если бы автор не компенсировал эти недостатки другим — Дефо обращен к читателю, постоянно вступает с ним в диалог, интригует тайной, подтрунивает над своим героем и слегка — над читателем. При всей непоследовательности и скачкообразности мысли Дефо, она не лишена своей логики. Кроме того, Дефо остроумен, и в этом тоже состоит одна из обаятельных и ярких черт его повествования. XVIII век, не много требуя глубоких знаний от автора, подозревая в них тяжеловесный педантизм, многое прощал автору остроумному — мы можем видеть это на примере, скажем, Вольтера или Дидро… Впрочем, Дефо действительно можно простить и легковесность и игривость — он публицист, а отнюдь не богослов и не философ. Не будем забывать и о том, что созданию «Истории Дьявола» предшествовала бурная публицистическая деятельность автора, которая с неизбежностью наложила отпечаток на все его последующие литературные труды. При том же публицистичность — характерная черта стиля не только Дефо, но и всего «просвещенного века». А если говорить о собственно просвещенческих моментах в книге Дефо, то, помимо только что упомянутой публицистичности и энциклопедизма, здесь имеет смысл обратить внимание на такой момент, как рационализм в подходе автора к избранной теме. При этом, однако, не забывая и о том, что при всем преобладании «просвещенческих» акцентов в книге Дефо, они, тем не менее, не единственные. Дефо, напомню, был несостоявшимся пресвитерианским, или, шире, протестантским пастором. Образование, полученное им в перспективе стать служителем Церкви, наложило определенный отпечаток на религиозные воззрения автора «Истории Дьявола». Хотя и недостаточно ясно выраженные, они имеют место быть в книге, и, приступая к дальнейшему ее, более детальному разбору, мы постараемся их отчасти коснуться. Особенностью нашего рассмотрения станет то, что главным предметом, а лучше все-таки сказать героем сочинения Дефо является дьявол, а поскольку все, чего бы ни касался автор книги — будь то житейские дела, библейские сюжеты или даже вера и Бог, рассмотрено им исключительно в связи с этим персонажем, нам придется при разборе придерживаться избранной автором линии и вычленять воззрения Дефо, опираясь исключительно на то, что он говорит о своем герое, а вовсе не о самом себе.

Каков же он, герой книги Даниеля Дефо? Мы уже упоминали о том, что о дьяволе для Дефо возможен разговор потому, что можно «выследить» его в человеческой истории. А она, история, в свою очередь, понимается Дефо вполне по-просвещенчески, или, что в данном случае то же самое, секулярно, то есть главным образом как история политическая — сам будучи участником и свидетелем, равно как и жертвой множества исторических драм, событий, интриг, имея неукротимое стремление и желание к публичной деятельности, Дефо невольно или намеренно переносил собственный опыт и взгляд в «Историю Дьявола».

Итак, история дьявола, как и история человеков, это, по преимуществу, политическая история. А дьявол выступает в ней неизменно действующим, хотя, как правило, и закулисным политиком. Политика в описании Дефо — чрезвычайно увлекательное, но при том и отвратительное, «грязное» (это Дефо отлично знал по собственному опыту), вызывающее к жизни и задействующее самые низменные качества и свойства человеческой души дело. И так как дьявол является прародителем зла и виновником первого мятежа, то и политической деятельности он, конечно, не только не чужд, но и весьма склонен к ней.

В связи с «политическими пристрастиями» дьявола Дефо щедро наделяет своего героя всеми характерными чертами прирожденного политика и интригана: беспринципностью, лживостью, цинизмом, подлостью и пр. «талантами». Правда, даже обладая ими, дьявол не всегда оказывается в выигрыше, так, например, в одной из первых глав книги Дефо замечает: «старина Макиавелли превзошел его во многих вещах, и в этой книге я могу дать описание нескольких из сынов Адама, и некоторых их сообществ тоже, кто перехитрил Дьявола, нет, кто перегрешил Дьявола…»^[2]. В этих словах звучит и «гордость» за человеческий род, что вполне соответствует просвещенческому настроению автора «Истории Дьявола», и горечь сожаления о том, что по части всякой неправды человек оставил дьявола далеко позади себя и, самое существенное, легковесная игривость в разговоре о таком страшном предмете.

Как бы то ни было, а Дьявол в изображении Дефо вполне олицетворяет образцового деятеля, современного автору. Дефо, несмотря на то, что как христианин он обязан категорически осудить дьявольские деяния, не может удержаться от вполне, кажется, искреннего и — очень просвещенческого — восхищения умом, хитростью, изворотливостью, предприимчивостью, хваткой врага рода человеческого. Дьявол у Дефо «не празден», он действует энергично, решительно, ловко и с размахом… В этом восхищении, занимающем на протяжении первых двух глав книги значительное место, нет нужды усматривать симпатию к дьяволу как именно дьяволу — противнику Бога. Как христианин Дефо дьявола и осуждает и не приемлет. Но как человек эпохи Просвещения, уже не имеющий острой чувствительности к мистике, потустороннему, он смотрит на дьявола с той точки, на которой стоит сам — может быть, отчасти (хотя не только) скептической —«а есть ли дьявол?», но еще и вполне цинической: всему можно назначить цену — и Дефо видит возможность «оценить» дьявола, что называется, «практически», дать дьяволу, точнее его деяниям, оценку со своей, человеческой точки зрения — и оценка эта иногда весьма высока («Но наивысший образец предприимчивости, который, мы находим, Дьявол явил позднее в деле религии, по-видимому, была миссия в Китай. И здесь, конечно, Сатана действовал со всем возможным искусством…»^[3]), а иногда и вовсе ничтожна («старина Макиавелли превзошел его во многих вещах, и в этой книге я могу дать описание нескольких из сынов Адама, и некоторых их сообществ тоже, кто перехитрил Дьявола, нет, кто перегрешил Дьявола»^[4]). Но какова бы ни была эта оценка, Дефо придерживается принципа, и неоднократно подчеркивает это на протяжении всего своего повествования, что оценка эта должна быть справедливой: «Поскольку я склонен говорить преимущественно о Сатане, воздавать ему справедливость и писать его историю беспристрастно…»^[5]. Впрочем, исток справедливости по отношению к столь странному предмету (точнее, персоне) надо полагать, коренится отнюдь не в благодушии автора, а во вполне отстраненном взгляде на предмет рассуждения. Эта отстраненность не от особенного благочестия, не от отгораживания от объекта «справедливой оценки», но и не от формализма: не стоит усматривать в Дефо «адвоката дьявола» в его средневековом понимании. Дефо прочно обосновался в XVIII веке и рассматривает врага рода человеческого так, как мог бы рассматривать любое другое, пока не достаточно изученное, но вполне укорененное в реальности явление, подлежащее тщательному изучению, а, впоследствии — определению ему места в этом мире. То, как это место давным-давно определено, Дефо-просвещенца никак не устраивает. Таким, каким видит дьявола церковная традиция, и там, где, согласно ей, ему и положено пребывать, Дефо дьявола увидеть не желает или, может быть, не в состоянии. Ведь он — человек новой эпохи, человек, заново открывающий мир уже не с помощью Божественного Откровения, а с помощью сил собственного разума. Он сам этот мир устрояет сообразно своим человеческим понятиям. Нет нужды, что понятия эти могут быть несовершенны. Зато они понятны и непротиворечивы. А что есть «Дьявол из ада» или «великий рогатый дьявол»? Рога и копыта смешны и, пожалуй, даже оскорбительны для здравомыслящего человека. Воспринимать дьявола так, как его воспринимали в толпе, чему Дефо дает весьма остроумное, хотя и, может показаться, чересчур витиеватое определение, а именно: «дети и старухи наплели друг другу столько страшных историй о Дьяволе и такого насочиняли о нем в самых ужасных и диких формах, что этого было бы вполне достаточно, чтобы напугать самого Дьявола, доведись ему повстречаться в темноте с самим собой, облеченным в некоторые из тех образов, которые созданы для него людским воображением; а что до них самих, я не могу вообразить, чтобы Дьявол ужаснул их и вполовину так сильно, если бы они встретились с ним лицом к лицу»^[6], — такое для Дефо невозможно: наивные и фольклоризированные представления о дьяволе в эпоху Просвещения уже не воспринимались всерьез сколько-нибудь образованным человеком. Более того, как отмечает автор, упоминая «практикующих атеистов», сколько-нибудь образованные порой не верили и в Бога, что уж говорить о дьяволе: «и если это, как я предполагаю, увенчается успехом, я не стану разбирать, кто есть лучший христианин, Дьявол, который верует и трепещет, или наши современные атеисты, которые не верят ни в Бога, ни в Дьявола»^[7]. Поскольку же Дефо позиционирует себя человеком веры на всем протяжении своей книги, то уже потому он не может и не должен отказать дьяволу в существовании. Впрочем, он и не отказывает: «и я не могу сомневаться в том, что Дьявол действительно существует, и bona fide в очень многих из наших почтенных друзей, в то время как сами они ничего об этом не знают»^[8]. Более того, первые главы книги сплошь пестрят уверениями автора в том, что он убежден в существовании дьявола. У нас нет оснований сомневаться в том, что Дефо неискренен с читателем и, может быть, даже с самим собой. Он искренен вполне. Только вот какова его вера, и глубока ли она, и какие выводы делает Дефо из того, что дьявол существует?

Не будем забывать в этой связи о том, что вера Дефо — это вера протестанта. Как протестант Дефо вполне обходился без церковного предания, поклонения святым и святыням. Как и для всякого протестанта, для него существовала главным образом Библия, из нее он узнавал о Боге и научался вере в него, и уже по причине своей «книжности» вера эта не могла не быть «разумной» верой. Идеи и веяния эпохи Просвещения лишь усугубляли акцент на «разумности» веры, и Дефо, работая над своей «Историей», без устали черпал из этого колодца. В дьявола следует верить, потому что это «разумно», поскольку его существованием объясняется происхождение всякого зла и неправды в мире. Дефо как будто бы не готов взвалить всю тяжесть ответственности за человеческие бедствия на самого человека, но в то же время уже в эпиграфе к его книге, а затем и в тексте ее, — вспомним тот же «справедливый подход» к дьяволу, — настойчиво звучит мысль о том, что человек склонен приписывать дьяволу дела, которых тот не совершал:

Как он ни плох, но дьявола и оскорбить возможно,
Когда его мы обвиняем ложно,
И валим на него свои же преступленья,
Одни быть не желая в осужденье^[9].

Самый простой вывод, который хочется сделать по прочтении этих строк, состоит в том, что, возможно, человек просто прикрывает образом дьявола свои греховные дела, а в действительности никакого дьявола, может быть, и вовсе нет? Не сомнение ли в его существовании вложил Дефо в стихотворный эпиграф к собственной книге? Вопрос о том, можно ли вполне доверять «Истории Дьявола» как свидетельству о представлении Дефо, а вместе с ним отчасти и человека Просвещения, о дьяволе, а также — о вере и о Боге, напрашивается сам собой. Попытаться ответить на него мы можем, заглянув в другие произведения Даниеля Дефо с целью выяснить, нет ли в них моментов, которые могли бы прояснить для нас позицию автора в отношении тем, рассматриваемых им в «Истории Дьявола». Примером здесь может служить самое известное творение Дефо — приключенческий роман «Робинзон Крузо». Обратимся сначала к образу дьявола в этом романе.

В нем имеется эпизод, когда Робинзон, разгуливая в одиночестве по своему острову, вдруг обнаруживает на песке чьи-то следы. Зная, что на острове он один, герой приходит в ужас; первая мысль: это следы дьявола. Вторая, сразу за ней следующая и гораздо более тревожная и настойчивая, — это дикари. Но предоставим слово самому Дефо, точнее его герою — Робинзону:

«Минутами мне приходило в голову, не дьявол ли это оставил свой след, — разум укреплял меня в этой догадке. В самом деле: кто, кроме дьявола в человеческом образе, мог забраться в эти места? Где лодка, которая привезла сюда человека? И где другие следы его ног? Да и каким образом мог попасть сюда человек? Но с другой стороны смешно было также думать, что дьявол принял человеческий образ с единственной целью оставить след своей ноги в таком пустынном месте, как мой остров, где было десять тысяч шансов против одного, что никто этого следа не увидит. Если врагу рода человеческого хотелось меня напугать, он мог придумать для этого другой способ, гораздо более остроумный. Нет, дьявол не так глуп. И, наконец, с какой стати, зная, что я живу по эту сторону острова, оставил бы он свой след на том берегу, да ещё на песке, где его смоет волной при первом же сильном прибое? Всё это было внутренне противоречиво и не вязалось с обычными нашими представлениями о хитрости дьявола.

Окончательно убеждённый этими аргументами, я признал несостоятельность своей гипотезы о нечистой силе и отказался от неё. Но если это был не дьявол, тогда возникало предположение гораздо более устрашающего свойства: это были дикари с материка, лежавшего против моего острова»^[10].

Итак, Робинзон страшится двух вещей — дьявола и дикарей. И последних много сильнее, чем нечистой силы. Впрочем, нужно отметить, что отважный Робинзон не очень-то религиозен, следовательно, и дьявол, похищающий души, его не может уж слишком волновать. Робинзон и о Боге-то обыкновенно вспоминает (как, впрочем, то свойственно человеку) в минуту крайней нужды. Веру и упование на помощь Божию для него заменяет разум и надежда на собственные силы. Поэтому, поразмыслив о следах хорошенько — то есть рационалистически, Робинзон решительно отвергает мысль о присутствии дьявола на острове. Дьяволу на острове делать нечего и с точки зрения самого Робинзона, и с точки зрения, как предполагает Робинзон, не отказывающий нечистому в сообразительности, самого дьявола, — стало быть, его и нет здесь. А почему бы, спросим мы, дьяволу и не наведаться к Робинзону в гости? Он ведь приходит за особенной добычей. Робинзон, конечно, не отец-пустынник, подвизающийся в добродетели, и похищение его души, может быть, и не такое уж великое и сложное дело, однако для дьявола всякая душа — добыча. Робинзону же подобная перспектива и в голову не приходит. Не потому, что собственная душа и ее благополучие ему безразличны. Но… дьявол-то, может быть, еще и не явится. Вот дикари дело другое. Дикари реальны и уже потому ужасны. Дикари, конечно, возьмут в плен, наверняка убьют и съедят. И потому в дальнейшем Робинзон озабочен отнюдь не подготовкой своей души к встрече с дьяволом, а своим спасением от дикарей. Последнее неизмеримо важнее. О чем это может говорить? Рискнем сказать: в том числе и о том, что дьяволу, собственно, нет места в жизни человека. А есть ли ему вообще место? В том смысле, что есть ли он вообще? И если есть, то где? Может, он просто нашел себе тихое пристанище, куда не ступала нога человека? Вот, например, на далеком острове Робинзона есть пещера, и герой однажды забредает в нее, видит сверкающие во мраке глаза и слышит доносящиеся из темноты тяжкие вздохи. И вновь первое, что приходит в голову видавшему виды моряку: «это дьявол». Однако, не будем лишать себя удовольствия вспомнить этот эпизод, читая строки из романа:

«Немного погодя, я, однако, опомнился и обозвал себя дураком. Кто прожил двадцать лет один одинёшенек среди океана, тому не стать бояться чорта, сказал я себе. Наверное уж в этой пещере нет никого страшнее меня! И, набравшись храбрости, захватил горящую головню и снова залез в пещеру. Но не успел я ступить и трёх шагов, освещая себе путь головёшкой, как попятился назад, перепуганный чуть ли не больше прежнего: я услышал громкий вздох, как вздыхают от боли, затем какие-то прерывистые звуки вроде бормотанья и опять тяжкий вздох. Я оцепенел от ужаса; холодный пот проступил у меня по всему телу, и волосы встали дыбом, так что, будь на мне шляпа, я не ручаюсь, что она не свалилась бы с головы… Тем не менее я не потерял присутствия духа: стараясь ободрить себя тою мыслью, что всевышний везде может меня защитить, я снова двинулся вперёд и при свете факела, который я держал над головой, увидел на земле огромного страшного старого козла. Он лежал неподвижно и тяжело дышал в предсмертной агонии; по-видимому, он околевал от старости»^[11].

Робинзон испытывает облегчение, обнаружив в предполагаемом дьяволе козла — страхи его напрасны, дьявол, тот самый страшный, потусторонний, леденящий душу ужасом дьявол оказывается всего-навсего старым облезлым козлом. Впрочем, так ли уж леденит ужас нашего Робинзона? Вглядимся в приведенный эпизод попристальней. Что там говорит герой, ободряя себя при входе в пещеру?

«Кто прожил двадцать лет один одинешенек среди океана, тому не стать бояться чорта». Какие самоуверенность и дерзость! Будь Робинзон до конца уверен в том, что дьявол существует, вряд ли он стал бы бросать ему столь дерзкий вызов, ставя себя с ним наравне. Оскорбленный дьявол мог бы и явиться… Далее развенчивание мифа о дьяволе происходит по нарастающей: «Наверное уж в этой пещере нет никого страшнее меня!», «…волосы встали дыбом, так что, будь на мне шляпа, я не ручаюсь, что она не свалилась бы с головы…». Когда волосы встают дыбом от страха — это, конечно, впечатляет и нагнетает обстановку. Но вот когда при этом шляпа может свалиться с головы — это уже почти смешно. Ироничен и взгляд Робинзона на себя самого как на страшилище. Наконец, явная ирония звучит тогда, когда обнаруживается козел. Это, конечно, и вообще свойственная автору ирония над современными ему обыденными представлениями о дьяволе (таковая имеет место и в «Истории Дьявола»). Но не только. Она становится возможной в том случае, когда на предмет насмешки (а Дефо, конечно, откровенно насмехается, называя дьявола издыхающим козлом!) смотрят со стороны, как на нечто не имеющее отношения к тому, кто смеется. Но может ли христианин с уверенностью сказать, что дьявол не имеет к нему никакого отношения? Едва ли. Зато так вполне мог высказаться просвещенец.

Собственно и сам эпизод с пещерой и козлом показателен в том отношении, что в нем перед нами лаконично и остроумно изложена просвещенческая позиция в отношении мира. Пещера, темная и неизведанная, — это и есть тот самый мир, который открывает первопроходец Робинзон. В этом мире как будто есть и Бог: «стараясь ободрить себя тою мыслью, что всевышний везде может меня защитить, я снова двинулся вперёд», и дьявол: «тому не стать бояться чорта». Однако, в том и дело, что и Бог, и дьявол есть «как будто». В конце концов оказывается, что дьявола нет, есть только козел, а стало быть, и помощь Бога, на которую рассчитывает Робинзон в случае необходимости, не нужна. В том смысле, что в мире естественных событий, дикарей и козлов Богу делать-то, в общем, и нечего. Мир принадлежит робинзонам, и они сами отлично с ним управляются.

Все события в этом мире разрешаются самым естественным образом, все раньше или позднее становится на свои места. И, — возвращаясь к предмету нашего разговора, — в мире первооткрывателей-робинзонов нет и не может быть места дьяволу. Очень хочется продолжить в этом духе — стало быть, дьявола и вовсе нет. Впрочем, не будем утверждать то, чего Дефо впрямую не проговаривал.

Можно было бы порадоваться за Робинзона, столь рационалистически трезво преодолевающего и искореняющего в себе мысль о дьяволе. Но каковы тогда все-таки у него счеты с Богом? Не в том же ли направлении движется его трезвая мысль? «Постоянное чтение библии и молитва направляли мои мысли к вопросам возвышенным, и я познал много душевных радостей, которые дотоле были совершенно чужды мне»^[12], — сообщает читателю Робинзон. Замечательно! Трудности и лишения, которые могут кого угодно повергнуть в уныние, преображают душу Робинзона Крузо, и он, с мыслями о Боге, трудится по мере своих сил и возможностей — так, как и положено доброму христианину, чтобы дела его прославляли Творца. Соблазнительно, читая «Робинзона Крузо», усмотреть здесь назидание со стороны автора, а стало быть, и его личную позицию, хотя бы и «теоретическую»: вот что совершает вера, вот какова она должна быть! Дефо может показаться нам здесь примерным протестантом, когда мы читаем подобные приведенным, а таковых немало, строки в «Робинзоне Крузо». Да, Дефо протестант, и Робинзон — тоже, и Бог для автора и для его героя, несомненно, существует и принимает участие в жизни человека. Это все, конечно, так, но… Вспомним, например, эпизод, когда Робинзон обнаруживает неподалеку от своего жилья колосья ячменя и побеги риса. Какое религиозное одушевление и восторг объемлют его! Бог сотворил чудо, Провидение позаботилось о Робинзоне! Однако восторг продолжается недолго. Робинзон вспоминает, что не так давно вытряхнул на этом самом месте мешок, в котором были остатки зерна, не годного в пищу. «Чудо исчезло, а вместе с открытием, что всё это самая естественная вещь, я должен сознаться, значительно поостыла и моя горячая благодарность к промыслу»^[13], — признается Робинзон. Все оборачивается самой обыденной или, скажем осторожней, естественной своей стороной. Главным образом потому, что сам Робинзон готов увидеть в происходящем вокруг него скорее естественность, нежели чудесность. В том числе, хотя не только, и потому, что в мире естественных вещей и событий ориентироваться просто и легко. «Естественность» происходящих в мире Робинзона событий не противостоит его вере, но она приглушает ее, отодвигает на второй план. На этот момент, но с обратным знаком, в отношении дьявола мы уже обращали внимание выше: не дьявол реален, а дикари или козел. В отношении Бога позиция героя, а стало быть и автора, иная. Ни Дефо, ни его герой существование Бога под сомнение не ставят. Оба они христиане-протестанты. Правда, такие, которых уже коснулось дыхание Просвещения: даже когда Робинзоном владеет умиленное и благочестивое настроение, угадывается движение в сторону простого, обыденного, не решусь сказать откровенно «секулярного»: «Несомненно моими действиями руководило провидение, ибо, открыв сундук, я нашёл в нём лекарство не только для тела, но и для души: во-первых, табак, который искал, во-вторых — Библию»^[14]. Именно так: сначала табак, потом — Библия…

Если принимать во внимание приведенные выше эпизоды из «Робинзона Крузо», то и на «Историю Дьявола» можно взглянуть под несколько иным углом зрения. Ведь бесконечные уверения Дефо в первых главах «Истории…» в том, что он убежден в существовании дьявола, не так уж сильно убеждают, чтобы поддаваться этим уверениям. «Дьявол, безусловно, существует» — искренне заявляет Дефо-христианин и протестант. Но «Кто же тогда этот Дьявол… — это трудность, еще неразрешенная до конца большинством ученых…»^[15] — изрекает Дефо-просвещенец, и в его риторическом вопросе, предваряющем дальнейшие рассуждения, слышится неудовлетворенность автора мнением по этому поводу «ученого», то есть богословского мира. Неудовлетворенность эта происходит от сомнения. Кому же из них — убежденному Дефо-протестанту или сомневающемуся Дефо-просвещенцу нам следует верить? Видимо, ни тому, ни другому. Ибо сам Дефо, как истинный сын своей переломной эпохи, определиться окончательно так и не смог. Неопределенностью окрашена вся его книга. Потому и «История Дьявола» не воспринимается как законченное, цельное произведение, в котором автор высказался до конца.

Однако высказаться он пытался. И не только о дьяволе, но и о Боге, ибо, обращаясь к теме дьявола, разговора о Боге не избежать. Делал он это, опираясь в том числе и на тот самый неудовлетворяющий его богословский, «ученый» опыт. Хотя Дефо и сетовал иронически на то, что «теперь не проникнуть во всю метафизическую бессмыслицу учений о нем, и не ограничить себя полностью языком кафедры, откуда мы вещаем относительно того, что положено думать о Боге и о Дьяволе»^[16], однако же не пренебрегал тем, чтобы самым серьезным тоном повторять то, что раньше преподносилось с кафедры в качестве догмата. Впрочем, в устах Дефо все, что он говорит подобным «ученым» слогом о Боге и о дьяволе, звучит крайне натянуто и непоследовательно. И потому вычленить из проговариваемого им нечто достаточно определенно характеризующее позицию автора в отношении догматов протестантской веры, которую он исповедовал, тоже непросто. Бог есть. Это лучшее, что может сказать и говорит Дефо о Боге. Все, что произносится им сверх того, говорится исключительно в связи с темой дьявола, служит контекстом для разговора о нем и уже потому имеет характер вторичности. Однако попытаемся все же извлечь из этого контекста что-либо, позволяющее нам увидеть позицию автора «Истории Дьявола» чуть определеннее.

Оттолкнуться здесь имеет смысл от того уже известного нам обстоятельства, что Дефо был протестант и пресвитерианец. Антиклерикализм, антипапизм правоверного протестанта звучат в его книге вполне определенно. Так, именно папскую церковь Дефо обвиняет в наиболее тесной «дружбе» с дьяволом, папы у него — дьявольские любимцы, а иезуиты — лжецы, перехитрившие самого дьявола, крестовые походы и религиозные войны инициированы папством с подачи все того же Сатаны… О «гробницах Христа и святых» Дефо, упоминая причины крестовых походов, говорит вполне небрежно. Это не пренебрежение скептика или богоборца. Это просто равнодушие протестанта, для которого святыни вообще не значимы, что, в свою очередь, имело свои старинные корни в протестантском противостоянии чрезмерно развитому в католической церкви к моменту раскола культу святых и святынь. Поэтому «святое рвение» крестоносцев оборачивается у Дефо религиозным безумием, «священная война» никакая не священная, а, как всякая война, ужасная, кровавая и тем более нелепая, что предлогом ее становится то, что не должно быть причиной войны — вера в Бога. Однако, все это косвенные признаки протестантской одушевленности, и выказаны они отнюдь не с тем, чтобы обнаружить свою веру или религиозную ненависть к папству. Нет, высказываясь столь определенно в отношении папской церкви и связанных с нею событий, Дефо подготавливает наиболее подходящую почву, на которую высадит «своего» дьявола. Благо, богатая событиями история католической Церкви, по его мнению, это позволяет. Не забудем в этой связи, что дьявол его — не только реален, он еще и исторический персонаж.

Кстати, по поводу «реальности» дьявола: а есть ли доказательства его существования? Для читателя эпохи Просвещения этот вопрос не празден. Дефо его и не избегает. В его распоряжении свидетельства Священного Писания и аргументы от логики. Дефо использует и то, и другое. Последнее в гораздо большей степени. Однако насколько убедительны и возможны его «рациональные» аргументы, это еще вопрос. Так, например, Дефо утверждает, что дьявол существует, «так как существует Бог». Вслушаемся в слова, иллюстрирующие и «доказывающие» это утверждение:

«Истина о том, что Бог и Дьявол противоположны по природе и отделены один от другого местом пребывания, кажется, довольно прочно укоренена в нашей вере: поскольку мы верим в реальность их существования, тот, кто отрицает одного, вообще говоря, отрицает обоих, и тот, кто верит в одного, с необходимостью верит в обоих <…>

Более того, в некоторых отношениях равно преступно отрицать реальность их обоих, с той только разницей, что верить в существование Бога есть долг по природе, а верить в существование Дьявола похоже на долг по рассудку: одно есть доказательство от реальности видимых причин, а другое — вывод из подобной же реальности их следствий.

Единственное доказательство существования Бога происходит из наличия всеобщего, направляемого доброй волей согласия всех народов поклоняться высшей силе и славить ее: единственное доказательство существования Дьявола — из направляемого злой волей согласия некоторых народов, которые, не зная другого Бога, сделали Бога из Дьявола, ибо желали лучшего»^[17].

Приведенный фрагмент из 2-й главы «Истории Дьявола» довольно пространен. Но проясняет ли он что-нибудь или, тем более, доказывает? Пожалуй, только то, что «логические аргументы» Дефо несостоятельны. Они, так или иначе, сводятся к понятию веры, тем самым себя аннигилируя как именно аргументы от разума. Что касается собственно протестантской линии в приведенном и других подобных рассуждениях Дефо, то особенно всматриваться в нее не стоит. Она неровна и прерывиста и мало обнаруживает связи с протестантскими догматами просто потому, что они не только не в центре, но даже и не на периферии повествования Дефо.

Не удовольствовавшись упомянутыми аргументами от «логики», Дефо обращается к Священному Писанию. Конечно, он признает и неоднократно упоминает о том, что в касающемся образа дьявола Священное Писание — единственный и непреложный авторитет. Однако Священное Писание очень (по мнению Дефо даже слишком) лаконично говорит о дьяволе, и узнать о нем еще что-либо человек может, лишь предприняв к тому собственные усилия, опираясь на собственный разум. Богооткровенное знание уже недостаточно для современного автору «Истории Дьявола» человека, ведь современник XVIII века смотрит на мир не с позиций Богооткровения. Он — мы уже выше говорили об этом — сам открывает этот мир, сам его обустраивает, сам все расставляет по местам. В том числе — и дьявола. Впрочем, и Бога тоже. Богу в этом мире отводится место уже скорее по привычке, и место это вполне определенное — в Церкви, на богослужении, но не в жизни в целом, не в центре ее, а на периферии. В тексте книги Дефо, несмотря на то, что оснований подозревать его в неверии нет, этот момент тоже присутствует. Он становится особенно внятен, когда Дефо вдруг начинает одолевать запоздалое благочестие и он исторгает потоки путанных слов о благодати, воздаянии, божественных обетованиях и прочем в том же духе. Тон его делается в таких случаях крайне неубедителен, Бог маячит где-то на заднем плане бледной тенью, и Дефо спешит поскорей отделаться от разговора о Нем и вернуться к основной своей теме — теме дьявола. Так же обстоит дело и с дьяволом. Стоит Дефо ввести своего героя в религиозный контекст — например, заговорить о нем как о противнике Божием или некоей таинственной, потусторонней силе, как дьявол тоже становится бледным и выморочным. Он обретает жизнеспособность и делается убедительным, когда Дефо говорит о нем с вполне секулярных позиций: вот дьявол-политик, дьявол-интриган, дьявол-просвещенец… Да, дьявол Дефо, конечно, настоящий просвещенец. Он не чурается нового, всегда готов к переменам и сам выступает их инициатором. Такой дьявол понятен Дефо и вообще человеку Нового времени — стало быть, только такой дьявол и может существовать.

Разобравшись с реальностью его существования, Дефо приступает к вопросу о том, «кто он есть, и откуда взялся, чтобы войти прямо в подробности его истории»^[18].

В попытке разрешить этот вопрос Дефо, как примерный христианин, опирается на Библию. Дьявол — это падший серафим, посему становится возможным говорить о нем как о некой персоне, более того, как о личности, и весьма выдающейся. Заявить о дьяволе как о личности — весьма соблазнительная возможность для всякого автора, поистине распахивающая просторы для творчества. Не преминул воспользоваться такой возможностью и Дефо, как до него — вначале протестантский поэт Йост ван ден Вондел, а несколько позднее — английский поэт Джон Мильтон. С последним у Дефо свои счеты. Он вводит в свою «Историю Дьявола» критический разбор фрагментов и тем поэмы Мильтона «Потерянный рай».

Зачем это нужно Дефо? Хотя бы по той причине, что поэма «Потерянный рай» была у всех, что называется, «на слуху» в ту эпоху (она вышла в свет в 1667 году) и, следуя по стопам ее создателя (а Дефо, забегая вперед, отмечу это, отчасти следует ему, не смотря на свой полемический тон в отношении образов Мильтона), невозможно было обойти молчанием такое грандиозное творение, каковым была поэма Мильтона. «Потерянный рай» — действительно очень значимая книга для английской — и не только английской — литературы, она открывает собой целый ряд художественных произведений, главным или одним из главных персонажей которых становится дьявол: таковы, например, поэмы Байрона, сочинения немецких романтиков, даже в литературе конца XIX, да и XX тоже, века мы можем найти отголоски влияния Мильтоновской поэмы — о дьяволе писали и Анатоль Франс и Михаил Булгаков, и Клайв Льюис. Одним из «ближайших последователей» Мильтона по этой части стал Даниель Дефо, несомненно, очень хорошо знавший поэму «Потерянный рай».

Поэма Мильтона вызывала неоднозначные, но неизменно бурные реакции современников. После выхода ее в свет и до появления «Истории Дьявола» Д. Дефо прошло немногим более пятидесяти лет. Для Дефо это оказалось очень кстати — возможность ввести в свое повествование критический разбор поэмы, вызывающей неувядающий интерес читателей. Этим он удовлетворял и своей непреходящей страсти к полемике, но прежде всего, конечно, создавал достойную и устойчивую почву для разговора о дьяволе: разговора, ко многому не обязывающего, позволяющего оставаться в рамках дозволенного религией и в то же время увлекательного. Да-да, именно увлекательного, ведь цель Дефо несомненно такова: развлечь читателя. В одной из первых глав он говорит об этом вполне определенно: «Это и что бы еще ни обнаружилось в истории и поведении этого архи-дьявола и его приспешников, способное оказаться полезным для научения, предостережения или развлечения, вы можете ожидать от этой книги»^[19].

Нам, которых от читателя, современного Дефо, отделяет почти 300 лет, избалованным высокохудожественными произведениями, где дьявол выступает в главной роли, знающим таких «ярких» дьяволов как Мефистофель Гете и Воланд Булгакова, «увлекательность» «Истории Дьявола» может показаться весьма сомнительной. Дефо изъясняется тяжеловесным языком, его определения и метафоры нередко кажутся странными и неуместными, он часто непоследователен, перескакивает с одного предмета на другой, недоговаривает свою мысль до конца, топчется на одном месте, бесконечно повторяется — и как будто ничего по существу не говорит. Впрочем, по существу, — он охотно признает это и сам, — о дьяволе сказать можно очень немногое, и это немногое известно нам из Священного Писания. И все же книга претендует на увлекательность. И она действительно ее не лишена. Во многом благодаря разбираемой критически поэме Мильтона «Потерянный Рай» и задаваемым этой критикой направлением повествования. Но посмотрим, как Дефо проявляет себя в качестве критика по отношению к этой поэме.

Уже само по себе то обстоятельство, что Дефо для разговора о дьяволе в качестве «фона» использует художественное, более того, поэтическое произведение, не то чтобы «снижает» уровень его размышлений, «снижение» он задал уже, обмолвившись о «развлечении» читателя, — это резко меняет акценты в его повествовании. Провозглашенный Дефо в 1-й главе книги «жестоким и злобным» «политиком», уже в третьей ее главе дьявол начинает тяготеть едва ли не к тому, чтобы стать романтическим героем — и не без помощи образов Мильтона. Но не будем забегать вперед и сначала скажем несколько слов о поэме «Потерянный Рай», оказавшей значительное влияние на образ дьяволау Дефо в разбираемой нами книге.

«Потерянный Рай», с одной стороны, представляет собой характерно протестантское по своему духу произведение: в нем ощущается мощное влияние на его автора библейского текста, угадывается попытка оставаться в рамках Священного Писания, но в то же время очевиден и возможный для протестанта уход от традиционной интерпретации священного текста, не допускающей слишком вольных трактовок библейских событий. С другой стороны, то, что Сатана выведен в «Потерянном Рае» в качестве главного героя, не говоря уже о том, что автор своему герою явно сочувствует и наделяет его многими вызывающими симпатию качествами, является несомненным симптомом стремительно нарастающего секуляризма. Лишь с позиций отстраненности от религии и нечувствительности к вере и догматам становится возможным такое почти приязненное отношение к «врагу рода человеческого». При всем том едва ли допустимо бросить в лицо автору «Потерянного Рая» обвинение в безбожии. Конечно, безбожником он не был — слишком очевидна одушевленность, захваченность Мильтона библейскими событиями, которым он дает столь высокохудожественное изображение.

Изображение поистине высокохудожественное, и Дефо, обращаясь к поэме, наряду с действительно порой очень едким критическим разбором, не может не признать ее достоинств. Образы, созданные Мильтоном, увлекают его столь сильно, что он вдохновляется ими на создание собственных поэтических фрагментов на тему «истории» дьявола. Свои поэтические отступления (впервые таковое появляется в 3-й главе книги) Дефо оправдывает тем, что с тех самых пор, как впервые Овидий обратился к этой теме в своих «Метаморфозах», «…столь много поэтической свободы повелось в отношении Дьявола, свободы, относящейся к его наиболее древнему положению и ко времени до его падения, что и мне кажется позволительным совершить экскурс подобного рода, обратившись к его истории тотчас после его падения и до сотворения человека. К промежутку, в который, я думаю, многое из истории Дьявола можно увидеть и которому мистер Мильтон уделил мало внимания, по крайней мере, промежуток этот не выглядит совершенно занятым»^[20]. Сообразно своему обещанию, Дефо описывает в стихотворной форме падение ангелов и создание ада. Его слова о том, что Мильтон уделил мало внимания этому «промежутку», не совсем верны. Мильтон достаточно подробно описывает сам ад. Однако у Мильтона ад предстает как уже существовавший до падения ангелов, поскольку после происшедшей катастрофы они оказываются в уже «готовом» аду. Дефо, разбирая фрагменты поэмы, обращает на это внимание читателя и высказывает резкое неприятие подобной трактовки Мильтоном образа ада. В своих стихах в 3-й главе он уделяет основное внимание его возникновению и формированию по мере того, как менялась природа падших ангелов. Для Дефо это процесс, как будто бы длящийся во времени. При этом он не забывает и об образах падших ангелов. И здесь налицо влияние образов Мильтона: Сатана в изображении Дефо «удручен жестоким крахом», ангелы «уязвлены стыдом», их «терзает боль утраты», в них «еще видна небесная порода», и т.д. и т.п. Что касается стихов в 5-й главе книги, которые Дефо именует «поэтическим экскурсом», то они посвящены тому, что, по мнению Дефо, опять-таки недостаточно освещено Мильтоном в его поэме, что вообще непонятно и необъяснимо: «Но что для меня более поразительно и что, я думаю, будет очень трудно объяснить, так это следующее: как семена преступления могли возрасти в ангельской природе, сотворенной в состоянии совершенства, незапятнанной святости? Как случилось, что они обнаружились в таком месте, куда не могло проникнуть ничто нечистое? Как могли быть порождены там амбиции, гордость или зависть?Могли быть проступок там, где не было преступления? Могла ли неиспорченнаячистота породить порок? Могла ли сущность, которая всегда насыщалась из источников совершенства, загрязниться и заразиться?»^[21]. Свои вопросы в цитированном фрагменте Дефо переводит в стихотворную форму, где, обретая художественное выражение, они становятся отчасти риторическими. Во всяком случае, стихи эти никаких вопросов не разрешают, вводит их в свои рассуждения Дефо, очевидно, ради того самого «развлечения», которое он вскользь обещал выше. Что касается образа дьявола в них, то здесь Дефо, именуя его Сатаной, не скупится на славословие в его адрес, относящееся к тем «временам», когда он еще был «ангелом света»: он «утра мира яркая звезда», он был «непорочен, покуда обитал в вечном свете», он был «превосходим лишь вечным светом» и пр. Автор будто бы даже и сочувствует падшему серафиму — и мильтоновские идеи вновь подают здесь свой голос. Еще один момент в этом стихотворном фрагменте, обращающий на себя внимание: убежденный в том, что совершенная ангельская природа не могла сама из себя породить грех, Дефо «пытается» найти этот грех вовне. Но какое «вовне» возможно до падения ангелов? Ответ самому автору очевиден. Поэтому все патетические вопрошания в адрес неизвестного зла о его происхождении и месте обитания так и остаются вопрошаниями: «Таким образом, как я рассказал вам, я только морализирую в отношении данной темы. Но в виду трудности я должен оставить ее такой, какой нашел»^[22] — признается Дефо. Трудности, впрочем, совсем не отвращают Дефо от взятого им на себя труда по написанию «Истории Дьявола», и, не исчерпав еще все возможности мильтоновской поэмы в качестве почвы для своих рассуждений, Дефо вновь и вновь с воодушевлением обращается к «Потерянному Раю».

Особенный накал страстей у автора «Истории Дьявола» вызывает трактовка образа Христа, созданного Мильтоном. Образ этот и связанные с ним события в поэме представляются Дефо неправдоподобными и противоречивыми: «В одной строфе он изобразил его летящим на херувиме, а в другой — сидящим на троне, и то и другое в один и тот же момент действия. В другом месте он показывает Его обращающим речь к святым, когда очевидно, что они не существовали, поскольку мы знаем, что человек не был сотворен еще долгое время»^[23]. Наиболее интересным в связи с образом Христа представляется отрывок из «Истории…», где Дефо, ссылаясь на Священное Писание Нового Завета, подвергает критике тот фрагмент из «Потерянного Рая», в котором речь идет о Божественном Совете, где Христос провозглашен главой всех воинств небесных. Используя выдержки из послания ап. Павла к Римлянам, автор «Истории Дьявола» утверждает, что «провозглашение Его в этот день также противоречит хронологии. Поскольку Христос провозглашен Сыном Божиим с властью только по Воскресении Его из мертвых, а это и есть провозглашение и в небесах и на земле (Рим. 1,4)». Признавая, что «настоящая идея была необходима Мильтону, который пожелал указать какую-нибудь причину или начало восстанию Дьявола»^[24], а также «поэтическое право» автора, Дефо в то же время считает, что Мильтон явно злоупотребляет этим правом. Он резко критикует такой вольный подход за пренебрежение истиной и историей — если вспомнить о его претензии на «истинность» и «историчность» собственного повествования, то причины этой критики становятся вполне понятны. Дефо не готов отказаться от своей заявки на истинность и историчность, но и художественные «полеты» Мильтона влекут его, что вносит в его оценку творческого опыта Мильтона двойственность: он то возносит Мильтона до небес за его творческий дар, например, такими словами: «На этом основании мистер Мильтон, благодаря изяществу своей поэмы и дав простор своей возвышенной фантазии, превзошел все когда-либо бывшее до него…»^[25], — то ругательски ругает его за злоупотребление этим даром, недобросовестный подход к истории и искажение истины: «Но я не могу позволить ему изобразить их музицирующими в аду в гармонии и очаровании, как он и сделал. Несомненно, подобные образы являются нелепыми и возмутительными»^[26].

«Словом, мистер Мильтон в самом деле создал прекрасную поэму, но это — выдуманный дьявол»^[27] — делает окончательный вывод Дефо. А это означает, что у автора «Истории Дьявола» еще есть шанс представить нам его, дьявола, «истинное» обличье, чем он и будет заниматься на протяжении всех последующих глав книги. Мы кратко коснулись лишь пяти из них, но уже по ним можно с достаточной уверенностью воссоздать то направление мысли, которым был движим автор «Истории Дьявола», и выше мы пытались это обнаружить. Заявлять об итоговой «удаче» или «неудаче» предпринятых Дефо в столь необычной области изысканий было бы, очевидно, слишком прямолинейно. «Историю» дьявола Дефо, как и обещал, в своей книге изложил: от самого падения Сатаны до современных ему, автору XVIII века, дней. А соглашаться или не соглашаться с его подходом к теме и его трактовкой истории дьявола — это уже дело читателя…

***

Даниэль Дефо

На этом можно было бы вполне завершить наш краткий экскурс в «Историю Дьявола» Даниеля Дефо и расстаться с созданным им образом. Однако тема, увлекшая автора «Истории…», позволяет с этим немного повременить с тем, чтобы подвести некоторый итог нашему обращению к теме дьявола в творчестве и мировоззрении Д. Дефо и, шире, эпохи Просвещения.

Дефо-христианин не готов отказаться от представления о дьяволе как о враге рода человеческого. Дефо-художник тяготеет к все еще инфернальному, но величественному и при том не лишенному обаяния образу дьявола, созданному Мильтоном. Взгляд же Дефо-просвещенца видит и приемлет (насколько серьезно — это другой вопрос) дьявола, вполне укорененного в посюстороннем мире, хотя некогда и обладавшего величием и силой, но погрязшего в людских делах и «измельчавшего духом» (если такое выражение хоть сколько-нибудь применимо к дьяволу), паразитирующего на человеческих делах, а потому нуждающегося в людях. Нужда же дьявола в человеке задает тот особый, «просвещенческий» взгляд на него, который позднее будет озвучен в произведениях других авторов: такого дьявола можно не только (и может быть не столько) страшиться, но и презирать. До презрения, правда, лично у Дефо дело не доходит. А вот снисходительный взгляд уже вполне возможен. Это снисхождение — снисхождение к проигравшему сопернику. Еще бы, ведь дьявол так часто бывает побеждаем человеком в своих кознях! То, что человек, по Дефо, побеждает дьявола отнюдь не добродетелями, а теми же самыми, подчас еще более изощренными кознями, и победы его весьма сомнительны, — это обстоятельство Дефо обходит стороной — впрочем, оно и не входит в сферу его интересов. Но это же обстоятельство указывает и на другое: человек и дьявол действуют в одной плоскости, каковую представляет собой человеческая же история. Дьявол увлечен последней ничуть не меньше, чем некоторые из людей — отмечает Дефо в первой главе своей книги; в изображении Дефо он охотится словно и не за душами. Интересы его вполне адекватны человеческим: политические интриги, войны, деньги, церковные распри… Словом, дьявол, изображенный Дефо, не инфернален. Никаким ужасом и демонизмом от него не веет, не разверзается адская бездна за его спиной, не дымится сера, не корчатся от мук грешники. С тех пор, как человек охладел к духовной жизни, дьявол, по сути, утратил свое положение. Теперь он в худшем случае злобный и жестокий интриган. С другой стороны, и это уже иная нота в повествовании Дефо, дьявол — непременно великий интриган.

Дьявол «Истории Дьявола» вполне под стать своему просвещенному современнику — и умен, и ловок, и энергичен, и изворотлив, и жесток… Всеми этими качествами дьявол в изображении Дефо вполне обладает, и обнаруживает этим сходство с очень и очень многими деятелями, современными Дефо, в том числе и с самим автором книги. Нет-нет, и речи не может идти о том, что автор отождествляет себя со своим героем. Просто дьявол Дефо историчен, и ему приходится «идти в ногу со временем». Но если как исторический герой он все еще интересен, то — Дефо подозревает это — уже все-таки недостаточно интересен. И вот автор «Истории…» пытается вдохнуть в тему дьявола «свежие силы», окутывая своего героя романтическим ореолом таинственности и величия, обнаруживая тем самым свое тяготение к литературной, художественной трактовке образа дьявола. Отсюда, а не только от просвещенческого настроения Дефо, — постоянное отодвигание на задний план образа дьявола как «ловца душ» и, если не полная утрата, то значительное снижение его инфернальности. Отсюда же — интерес к Мильтону как зачинателю романтического образа дьявола в литературе и поиск у него оснований для более «вольной» трактовки образа врага рода человеческого, отсюда же, в итоге, — и собственная попытка подобной трактовки.

Итак, дьявол в изображении Даниеля Дефо совсем не злобный похититель душ, и в этом отношении «дьявольскость» его образа весьма снижена. Злоба этого дьявола простирается в пределах земного существования человека, и уже потому она ограничена и конечна. Но не потому ли, что конечно само существование человека? За ту грань, где заканчивается земная жизнь, Дефо в своих творческих исканиях не заглядывал, отдавая дань своему вполне просвещенческому мироощущению. Не решаясь или не желая распространить притязания дьявола на душу человека, Дефо тем самым лишал врага рода человеческого его главной дьявольской пищи и, не доведя еще его до полного изничтожения, прокладывал путь к «истощанию дьявола» как выходца из преисподней и подготавливал его отчаянное бегство в художественную литературу.

Журнал «Начало» №21, 2010 г.

^[1] Во всяком случае, о существовании изданных переводов «Истории Дьявола» автору статьи не известно.

^[2] Даниель Дефо. История дьявола. Перевод А.С. Суриковой // журнал «Начало», №20. 2009. С. 170.

^[3] Там же. С. 173.

^[4] Там же. С. 170.

^[5] Там же. С. 170.

^[6] Там же. С. 169.

^[7] Там же. С. 171.

^[8] Там же. С. 169–170.

^[9] Там же. С. 169.

^[10] Дефо Д. Робинзон Крузо. // Даниель Дефо. Робинзон Крузо. История полковника Джека.

^[11] Там же. С. 149.

^[12] Там же. С. 93.

^[13] Там же. С. 80.

^[14] Там же. С. 90.

^[15] Журнал «Начало», № 20. С. 178–179.

^[16] Там же. С. 178.

^[17] Там же. С. 176–177.

^[18] Там же. С. 178.

^[19] Там же. С. 181.

^[20] Цит. по: Дефо Д. История Дьявола. Перевод А. С. Суриковой // Журнал «Начало», № 21.

^[21] Там же.

^[22] Там же.

^[23] Там же.

^[24] Там же.

^[25] Там же.

^[26] Там же.

^[27] Там же.

Глава 3

О происхождении Дьявола, о том, кто он таков и каким был прежде своего изгнания с небес, и в каком состоянии он пребывал с этого времени до сотворения человека

Чтобы произвести правильное расследование дел Сатаны, необходимо в вопросе о его происхождении вернуться так далеко, как позволяют нам история и мнение ученого мира.

Согласно всем писателям, как церковным, так и светским, то создание, которое мы называем Дьяволом, было первоначально ангелом света, великолепным серафимом, возможно, избраннейшим из всех великолепных серафимов. Смотрите, как Мильтон описывает его первоначальное великолепие:

Сатана, так зовут его теперь; его прежнее имя
Не слышно боле в небесах: он из первых,
Если не первый, архангел; великий силой,
Могуществом и превосходством (кн. 5, ст. 140)^[1]

И снова тот же автор и о том же предмете:

« _________» Ярче средь множества
Ангелов, чем эта звезда среди звезд (кн. 7, ст. 189)^[2]

Великолепная фигура, которую, предположительно, Сатана являл среди престолов и владычеств в небесах, такова, что мы можем вообразить его как величайшего ангела в этом возвышенном обществе, и более того, некоторые полагают, что он был главой архангелов.

Отсюда это понятие (и недурно обоснованное), а именно: что первопричина его постыдного деяния и последовавшего за ним его восстания произошла от того, что Бог провозгласил Своего Сына военачальником, а также верховным правителем в небесах, и даровал Ему владычество над всеми делами творения, как теми, которые уже были завершены, так и теми, которые тогда еще не начались — то почетное положение, которое, поговаривают, Сатана ожидал, будет даровано ему самому, как следующему за Богом Всевышним по чести, величию и силе.

Этого мнения придерживается также мистер Мильтон, когда приступает к следующим строкам, где изображает всех ангелов присутствующими на общем собрании, а Бога Отца обращающимся к ним со следующим воззванием:

— Вы, чада света, Ангелы, Князья,
Престолы, Силы, Власти и Господства?
Вот Мой неукоснительный завет:
Сегодня Мною Тот произведён,
Кого единым Сыном Я назвал,
Помазал на священной сей горе
И рядом, одесную поместил.
Он — ваш Глава. Я клятву дал Себе,
Что все на Небесах пред ним склонят
Колена, повелителем признав.
Вы под Его водительством должны
Для счастья вечного единой стать
Душой неразделимой. Кто Ему
Не подчинён, тот непокорен Мне.
Союза нарушитель отпадёт
От Бога, лицезрения лишась
Блаженного, и, вверженный во тьму
Кромешную Геенны, пребывать
В ней будет, без прощенья, без конца!^[3]

Сатана, оскорбленный появлением в небесах новой сущности или бытия, именуемой Сыном Божиим, поскольку Бог, утверждает м-р. Мильтон (хотя и ошибочно), в это время возвестил о Нем, произнеся: «В сей день я родил Его», — а также тем, что Он поставлен над всеми бывшими прежде Него силами небес, из которых Сатана, как первый, был главным и ожидал, что если какое бы то ни было более высокое положение может быть даровано кому-либо, оно должно принадлежать ему, — я говорю, оскорбленный всем этим, он решил:

Свои полки он увести решил,
С презрением покинуть вышний Трон,
Которому в покорстве присягал (кн. 5, ст. 140)^[4]

Но мистер Мильтон грубо ошибается, относя эти слова «В сей день я родил Его» к тому возгласу Отца прежде падения Сатаны и, следовательно, ко времени до творения, тогда как, согласно толкователям Священного Писания, под этим понимается Воплощение Сына Божия, или, по крайней мере, Воскресение: см. комментарий на Деян. 13, 33^[5].

Словом, Сатана, недовольный и огорченный, отошел со всеми своими последователями, решив не покоряться этому новому повелению и не приносить послушания Сыну.

Теперь мистер Мильтон склоняется к мнению, что число ангелов, которые восстали с Сатаной, было неисчислимым; а в одном месте намекает на то, что они составляли большую часть всего ангельского воинства, или множество серафимов.

Но Сатана успел
В полёте быстром далеко уйти
С полками, словно россыпь звёзд ночных,
Бесчисленными, или россыпь звёзд
Рассветных — капель утренней росы,
Когда их Солнце в жемчуг превратит,
Сверкающий на листьях и цветах.^[6]

Было ли их число таковым, бесчисленными миллионами и легионами миллионов, этот вопрос не является частью моего настоящего исследования. Сатана, предводитель, руководитель и главный среди них, так как он был зачинщиком небесного восстания, как и прежде, все еще является их великим главой и верховным Дьяволом. Под его властью они, дьяволы, до сих пор действуют, не покорствуя Богу, но продолжая то же самое восстание против Него, которое они начали в небесах; все еще ведя войну против небес в лице образа Божия и Его творения, человека. И хотя он, Дьявол, побежден громом Сына Божия и сброшен стремглав вниз с небес, они все еще претендуют на то, что имеют, или, скорее, не утратили ни воли, ни силы творить зло.

Это падение ангелов, с последующей битвой в небесах, прекрасно описано Овидием в его войне Титанов против Юпитера. Титаны кидают гору на гору и холм на холм (Пелион на Оссу), чтобы взобраться на неприступные стены и разрушить небесные врата, пока Юпитер не поражает их своими молниями и не забрасывает их в бездну.

Смотри Метаморфозы Овидия, новый перевод, книга первая, стр. 19^[7]:

Не был, однако, земли безопасней эфир высочайший:
В царство небес, говорят, стремиться стали Гиганты;
К звездам высоким они громоздили ступенями горы.
Тут всемогущий отец Олимп сокрушил, ниспослал он
Молнию; с Оссы он сверг Пелион на нее взгроможденный.
Грузом давимы земли, лежали тела великанов, —

Тогда Юпитер, решив уничтожить человечество потопом, вновь держит речь на совете и, обращаясь к другим богам и оправдывая свое решение пред небожителями, говорит следующее, указывая вниз, на добродетельных людей:

«Но, о Всевышние! Все же довольно ль они безопасны,
Ежели мне самому, и вас и перуна владыке,
Козни строить посмел Ликаон^[8], прославленный зверством?»
Затрепетали тут все и дерзкого требуют с жарким
Рвеньем.

С того времени столь много поэтической свободы повелось в отношении Дьявола, свободы, относящейся к его наиболее древнему положению и ко времени до его падения, что и мне кажется позволительным совершить экскурсию подобного рода, обратившись к его истории тотчас после его падения и до сотворения человека. К промежутку, в который, я думаю, многое из истории Дьявола можно увидеть и которому мистер Мильтон уделил мало внимания, по крайней мере, промежуток этот не выглядит совершенно занятым; после чего я вернусь к честной прозе вновь и последую долгу историка:

Вот Сатана, жестоким крахом удручен,
Престола света и блаженства отлучен,
Взглянул назад и холм высокий увидал,
Откуда с воинством мятежным он бежал.
Им не вернуться — ввысь закрыт проход,
И верных ангелов там гарнизон встает.
Гремят сто тысяч громов впереди,
Чтоб души дьяволов исторгнуть из груди.
Сверкают молнии, и, ужасом объят,
Не в силах вынести Всевидящего взгляд,
Раскинул крылья падший серафим,
И с воинством растерянным своим
Стремительно он поспешает прочь,
Прибежища взыскуя. Только ночь
И отдаленнейшая мрака бездна
Ему желанна, — страшна и беззвездна
Она. Ее достигли. Дальше нет пути.
И длань карающую отвести
Нет сил у ангелов, лишившихся опоры.
Решимость потерявшие, позором
Себя покрывшие, стыдом уязвлены,
Виной вине и страху преданы.
Но в ярости бессильной и смятенье
Терзаются желанием отмщенья.
Сжигает зависть их, и ангела сиянье
Тускнеет от последствий злодеянья,
И тот, кто пораженьем удручен,
Вдруг в дьявола навеки обращен.
Так начинался тот жестокий ад.
Огнем, земного жарче во сто крат,
Объяты прежде благостные духи.
Огня дыханье, языки и руки
Пронзают их. Терзает боль утраты
Тех, кто не в силах избежать расплаты.
И души дьяволов неистовые раня,
Вздымается все выше злое пламя.
Воздвигнут ад. И страшный Сатана,
Чья алчная душа раздражена
Неутолимой злобою и страстью,
И побежденный, так же жаждет власти.
Однако не растут, но гаснут силы
Тех, кого длань Господня не склонила
К смиренью воли. Гнев змееподобный
Терзает падших ангелов утробы.
Жжет ненависть и разрывает грех
В бессилии бездействующих, всех
Еще объятых скорбью без исхода:
Еще видна небесная порода
Высоких духов злобе вопреки.
Как небеса безмерно далеки
От тех, кто пал и проклят был навеки!
Отчаянья и ненависти реки
Кипят, вздымаясь огненной волной,
И, гордым предводимы Сатаной,
Жестоко страждут дьявольские духи:
И падших ангелов не остаются глухи
К мученью боли души и тела
(Их прямо гордость к этому вела).
И вот теперь предел достигнут ада —
Предательству достойная награда.
О, что сильней пылать еще возможет
огня, достаточного, чтоб уничтожить
Десятки тысяч созданных миров?
Лишь только ярость их. И приговор суров:
Удел их тягостный отныне — только ВЕЧНОСТЬ
Пред ликом коей от бытия отречься
Не в силах те, кто отдан воздаянью.
Быть к жизни осужденным — вот страданье,
Быть вечно, зная — пытке нет конца.
О, если б милость Божьего Лица
Склонилась к ним, лишив их жизни дара —
Бессмертия невыносима кара
Для тех, кто аду обречен навеки.
О, если бы пылающие веки
могли сомкнуть они и умереть
Тем ада огненную круговерть
И скорби будущего века уничтожив!
Лишь человек, свои грехи умножив,
Сей жизни краткой положить предел
Сам волен, если только восхотел:
Он может смертью все страданья завершить,
Свой выбор сделав: быть или не быть.^[9]

Глава 5

О состоянии Сатаны в небесах прежде его падения; природа и происхождение его преступления; и о некоторых ошибках мистера Мильтона относительно всего этого

Даниэль Дефо

До сих пор я был занят общим рассмотрением этого великого дела Сатаны и его царства в мире, теперь же я обращаюсь к моему заглавию и займусь исторической частью, так как главное дело — впереди.

За исключением того, что было сказано в поэтической форме в связи с падением и блуждающим состоянием Дьявола и его воинства, поэтической части, которую я предлагаю только в качестве ознакомления и которую, мне хотелось бы, чтобы вы воспринимали именно таким образом, — я в нескольких словах представлю вам то, что думаю по части истории Сатаны, заключив об этом из надежных источников.

Он был одним из сотворенных ангелов, созданных той же всемогущей рукой и замечательной силой, которая сотворила небо и землю, и все что в них: бесчисленное небесное воинство, состоящее, как мы имеем основание полагать, из ангелов высшего и низшего рангов, большего и меньшего достоинства, названных в Писании престолами, силами и властями: в это, я думаю, мы имеем такое же серьезное основание верить, как в то, что звезды на небесном своде (или в звездных небесах) большей или меньшей величины.

В каком особенном положении этот архи-серафим, этот князь дьяволов, именуемый Сатаной, был помещен среди бесчисленного хора ангелов прежде его изгнания, об этом мы, конечно, не можем знать точно, по крайней мере, не имеем такого авторитета, на который можно было бы положиться. Но поскольку, по свидетельству Писания, он стал главой всех отступивших от Бога воинств после того как пал, мы можем помыслить о том (без намерения уверенно утверждать это), что позволительно предполагать его в качестве одной из главных движущих сил восстания, которое случилось в небесах; а следовательно, что прежде этого восстания он мог быть одним из высочайших в достоинстве.

Чем выше было его положение, тем ниже он пал и с тем большей стремительностью осуществилось его свержение, а посему таковые слова, хотя и в другом значении, с достаточным основанием могут быть отнесены к нему: как искусно твое падение, о Люцифер, сын утра!

Отдав должное достоинству его персоны и тому высокому положению, в котором он пребывал среди небесного воинства, мы неизбежно должны прийти к вопросу о природе его падения и, сверх того, сказать несколько слов о причине его: конечно, все это так, он пал, был повинен в восстании и непокорности, естественном последствии гордости; грехах, которые, по отношению к этому святому месту, можно назвать поразительными.

Но что для меня более поразительно и что, я думаю, будет очень трудно объяснить, так это следующее: как семена преступления могли возрасти в ангельской природе, сотворенной в состоянии совершенства, незапятнанной святости? Как случилось, что они обнаружились в таком месте, куда не могло проникнуть ничто нечистое? Как могли быть порождены там амбиции, гордость или зависть? Мог ли быть проступок там, где не было преступления? Могла ли неиспорченная чистота породить порок? Могла ли сущность, которая всегда насыщалась из источников совершенства, загрязниться и заразиться?

К счастью для меня, пишущего эту историю, моя задача не состоит в том, чтобы разрешать трудности относительно деяний Сатаны, потому что я собираюсь изложить суть дела, не предлагая для него оснований, иначе говоря, не назначая его причин. В противном случае моим долгом стало бы устранение этой трудности, поскольку я признаю, что осведомлен о ее существовании: кроме того, я не думаю, что великий Мильтон, со всеми его прекрасными образами и возвышенными экскурсами в отношении этого предмета, оставил его хоть на йоту яснее, чем нашел. По мнению некоторых, и среди них великий доктор Б-с^[10], вышеупомянутое преступление проникло в ангелов не сразу, а когда они на мгновение отвлеклись от назначенного их взорам и помыслам созерцания славы божественного лика, восхищаться и славить который и составляет всецело дело ангелов. Но даже последнее, хотя и ведет так высоко, как только воображению возможно увести нас, не убеждает меня; нет, не делает для меня происшедшее и на йоту более понятным, чем прежде. Все, что я могу сказать здесь, — что это произошло так: случившееся было увековечено, и отвергнутое воинство, признанное виновным, существует и все еще претерпевает наказание.

Если вы стерпите поэтический экскурс на эту тему, не для того, чтобы разрешить вышеназванную трудность, но чтобы проиллюстрировать ее, то она, будучи заключена в несколько строк, такова:

Твой грех — от колдовства, от чародейства!
Дитя перворожденное злодейства,
Грех честолюбия, зачатый в небесах!
Кто бы поверить мог в такие чудеса,
Что оскверненье в чистоте начнется,
И день сияющий позором обернется,
Запятнанный пороком и грехом?
Ты о злодействе дерзостном таком
Должно поведать нам — само злодейство.
Как ты смогло и при каком содействе
Взойти сюда, возвысив свой порок?
Как неприступных этих врат порог
Смогло преодолеть ты, зла начало?
Какая сторона тебя зачала?
Безрадостна, конечно, быть должна
Она. Неведома и несотворена
Та раса, что дала тебе рожденье,
От коей странное свое происхожденье
Ведешь ты с незапамятных времен,
Когда и хаос не был сотворен,
Глас созидающий доселе не услышав.
Воздушным ль призраком в просторе том подвижном
Явилось ты, когда несгущенный эфир
Еще не знал, что создан будет мир?
Иль сущностью ты было? Но и это
На наше вопрошание ответа
Нам не дает: откуда и зачем
Явилось ты? Сотворено ли кем?
Не дым ли ты, заразной влагой некой
На Божий свет исторгнутый от века?
И как могла сия зловонная зараза
Тех духов ангельских смутить яснейший разум?
Там все возвышенно, и вечному пространству
Величье служит праздничным убранством,
Пар гибельный туда не мог подняться,
Где заповедано греху и злу являться,
И никогда не мог коснуться грех
Великолепья серафимов, тех,
Кто призван Божья лика зреть сиянье.
Огнем оно бы стало злодеянью,
И грех растаял бы иль был бы опален.
И всякий этим будет изумлен:
Как в выси горние могла проникнуть скверна,
Чтобы увлечь там серафимов верных?
О честолюбие! Твоя от смерти жизнь.
Как вторглось ты в сияющую высь,
В каком представ блистательном обличье
Попрало верных ангелов величье?
Ведь зренья вечного не обмануть личиной.
Ты было б узнано. По каковой причине
Исчезнуть вскоре было бы должно.
Но нам иное ведать суждено
(Значенья нет — откуда или как):
Что ты — вершина и предел греха.
Так о своей природе нам скажи:
Откуда ты явилось, семя лжи?
Был возрастанья твоего первейший шаг, —
Мир вечный обольстив, в кромешный мрак
Повергнуть ангелов сияющие души,
Изменой их наполнить и разрушить.
Да, ты есть высший гордости предел,
И меньшие превыше больших дел —
Тобой замысленные злодеянья:
Окутывая пагубным влияньем,
Мир впутать, человечество проклясть,
И ада распахнув гнилую пасть,
Все вместе обрекая на расплату,
Невозвратимой сделать ту утрату.
О искажающее зло, как ты добилось,
Чтобы в ужасных образах явилась
Та утра мира яркая звезда?
Ведь в лучезарном свете он всегда
Покуда обитал, был непорочен.
Он, Сатана, что ныне опорочен
Тобой, всепроникающее зло,
Которое к изгнанью привело
Того, кто лишь единым вечным светом
Превосходим был, вечно зная это.
Он исказился и, лишенный чистоты,
Утратил ангела небесные черты:
Великолепный серафима лик
Тебе подобен стал в единый миг.
Тебе, уродливое преступленье.
И, дьявольским пылая исступленьем
Он, вечности нарушив строй и лад,
Тебе в угоду воздвигает ад.
И в нем отныне место обитанья
Тех, кто себя обрек на поруганье.^[11]

Таким образом, как я рассказал вам, я только морализирую в отношении данной темы. Но ввиду ее трудности я должен оставить ее такой, какой нашел; если только, как намекал ранее, я не склонил Сатану самого взяться за перо и написать эту часть своей собственной истории: нет сомнений, что он мог бы поведать нам тайны; но если быть откровенным, я сомневаюсь, что расскажу в этой книге очень уж много ясных истин о Дьяволе и открою слишком уж много его секретов, обнаружение которых не в его интересах, потому что в этом случае, прежде чем я завершил бы свой труд, Дьявол и я могли бы оказаться не такими уж закадычными друзьями, как вы, может быть, предполагаете; по крайней мере, мы не настолько друзья, чтобы я мог получить от него подобное расположение, хотя это было бы и для всеобщего блага; этим мы и должны довольствоваться, пока не окажемся по ту сторону жизни, вот тогда и узнаем эту историю полностью.

Но теперь, хотя, как я сказал, я не буду пытаться разрешить вышеназванную трудность, надеюсь, я могу осмелиться сообщить вам, что трудность эта не так велика, как может показаться поначалу, и в особенности как иные люди хотели бы, чтобы мы считали. Давайте посмотрим, как они ошибались на сей счет. Возможно, это поможет нам немного в нашем расследовании, поскольку знать, что дело обстоит не так, есть шаг к тому, чтобы узнать, как оно обстоит на самом деле.

Мистер Мильтон в самом деле рассказал нам премного забавных вещей о Дьяволе в самой возвышенной, торжественной манере. Пока, коротко говоря, не создал хорошую пьесу из небес и ада, и я не сомневаюсь, что, живи он в настоящее время, он мог бы поступить так и с нашим Плутоном и Прозерпиной. Он сочинил прекрасные речи для Бога и Дьявола, а небольшое прибавление к этой пьесе могло бы превратить ее a la moderne в Пародию на Бога и Дьявола.

Признаюсь, что я не вполне осведомлен, как далеко простирается власть поэзии. По-видимому, границы и пределы Парнаса еще не определены — поскольку, насколько мне известно, в силу древней привилегии, именуемой licentia poetarum, в стихах не может быть богохульства (так некоторые из наших богословов утверждают, что не может быть измены в деятельности проповедника. Но они, те, кто осмелятся писать подобным образом, должны быть лучше осведомлены относительно сути этого, чем я).

На этом основании мистер Мильтон, благодаря изяществу своей поэмы и дав простор своей возвышенной фантазии, превзошел все когда-либо бывшее до него, начиная с Овидия в его «Метаморфозах». Он в самом деле восхвалил Бога Всемогущего потоком возвышенных слов, и чрезвычайно громкогласно, и создал весьма замечательную историю Дьявола. Но он сделал всего лишь je ne scai quoi^[12] из Иисуса Христа. В одной строфе он изобразил его летящим на херувиме, а в другой — сидящим на троне, и то и другое в один и тот же момент действия. В другом месте он показывает Его обращающим речь к святым, когда очевидно, что они не существовали, поскольку мы знаем, что человек не был сотворен еще долгое время. И кто может быть настолько глуп, чтобы утверждать (изрекая при этом величайшую нелепость), что ангелы могут быть названы святыми? Более того, м-р. Мильтон показывает, что сам Христос как будто разделяет их на две группы, и отличает лица и виды, словно уверен, что они существуют:

— Святые! Сохраняйте строй блестящий!
Вы, Ангелы, от битвы опочив,
Останьтесь при оружье на местах!
(кн. 6, ст. 174)^[13]

Таким образом, Христос здесь, перед последней битвой, вступает в руководство своими войсками и произносит речь к ним, говоря, чтобы они только стояли в воинском порядке, но что им не придется сражаться, поскольку Он один вступит в бой с мятежниками. Кроме того, приготовляя к сражению свои легионы, Он помещает святых здесь, а ангелов там, как если бы одни были главным войском пехоты, а другие — флангами кавалерии. Но кто эти святые? В самом деле, все они — собственного изобретения Мильтона. Бесспорно, в то время вовсе не было святых в небесах или на земле; Бог и его ангелы наполняли все пространство, и пока некоторые из ангелов не пали, а люди не были сотворены, не жили и не умирали, никаких святых быть не могло. Конечно, Святой Авель был прото-святым^[14] из всех, которых когда-либо видели в небесах, так же как прото-мучеником^[15] из всех живших на земле.

Еще одну сходную с вышеназванной ошибку, чтобы не назвать ее грубой ошибкой, Мильтон совершает в отношении ада, который он изображает не только находящимся в определенном месте, но существующим прежде падения ангелов, и описывает его разверзающим свою пасть, чтобы поглотить их. Это настолько противоречит сути дела и настолько абсурдно, что никакое поэтическое право не может быть принято во внимание, поскольку, хотя поэзии и дозволено создавать истории, так как идеи и фантазии можно снабдить материями, однако поэзия не должна нарушать хронологию и представлять вещи существующими прежде, чем они существовали.

Так, художник может создать превосходную картину, фантазия будет свежей, стиль совершенным, а прелесть мастерства неподражаемо увлекательной и впечатляющей, но найдутся все же некоторые непростительные неуместности, которые испортят всю работу. Так, известный художник из Толедо написал историю трех мудрецов с Востока, пришедших поклониться нашему Господу по его рождестве в Вифлееме и принести Ему дары, где он представил мудрецов в виде трех арабских или индийских князей; двое из них были белые, а один черный. Но, к несчастью, когда он приступил к созданию последней части картины, коленопреклонению мудрецов, — которое, несомненно, было написано после их лиц, — то их ноги неминуемо несколько перепутались. Он написал три черных ноги для черного князя и три белых ноги для двух белых князей и, однако, оплошность эта не была обнаружена до тех пор, пока картина не была подарена королю и выставлена в огромном храме. Поскольку же подобная ошибка непростительна в скульптуре или живописи, она много более такова в поэзии, где образы не должны быть неуместными, тем более непоследовательными.

Словом, мистер Мильтон в самом деле создал прекрасную поэму, но это — выдуманный Дьявол. Я могу с легкостью позволить мистеру Мильтону изобразить холмы и долины, цветущие лужайки и равнины (и подобное) в небесах, и места уединения и созерцания в аду, но должен добавить, что это недопустимо ни для какого поэта на свете, кроме мистера Мильтона.

Более того, я позволю мистеру Мильтону, если Вам угодно, представить ангелов танцующими в небесах (кн. 5, ст. 138^[16]), а дьяволов поющими в аду (кн. 1, ст. 44^[17]), хотя они, особенно последние, говоря коротко, ужасно абсурдны. Но я не могу позволить ему изобразить их музицирующими в аду в гармонии и очаровании, как он и сделал. Несомненно, подобные образы являются нелепыми и возмутительными. А, кроме того, я считаю, что выкидывать нечто существенное из поэзии не более позволительно, чем из истории. Такая путаница образов, какого бы ни была рода или вида, признается недопустимой всеми критиками в мире, и она в самом деле является непростительной. Но мы увидим столь много более из подобного упомянутому у мистера Мильтона, что перечисление всего этого в самом деле увело бы меня вовсе от моего пути, поскольку я сейчас пишу не историю мистера Мильтона, но историю Дьявола; кроме того, мистер Мильтон столь известный человек, что кто посмел бы соперничать с ним в написании истории Дьявола?

Но возвратимся к делу. Так, я предостерегал вас от обращения к Писанию в случаях затруднения, поскольку Писание значит очень мало среди тех людей, к которым я обращаю свою речь; кроме того, в действительности, Писание проливает (но очень мало) света на что-либо из истории Дьявола до его падения и весьма немного сообщает из нее относительно некоторого времени после него.

К тому же, мистер Мильтон не произнес ни единого слова, чтобы разрешить основную трудность, а именно: как Дьявол пришел к падению и как грех проник на небеса? Как незапятнанная природа серафимов могла вместить в себя пагубное влияние? Откуда происходило это пагубное влияние? Какая погибельная сущность могла там породить порчу? Как и откуда какой-то пар мог подняться ввысь, чтобы отравить ангельскую природу, или как он развился и возрос до преступления? Но все это Мильтон опускает и торопливо, только в двух или трех словах этой части поэмы сообщает нам:

Коварный Враг, низринутый с высот
Гордыней собственною, вместе с войском
Восставших Ангелов, которых он
Возглавил, с чьею помощью Престол
Всевышнего хотел поколебать
И с Господом сравняться, возмутив
Небесные дружины;^[18]

Его гордость! Но как пришел Сатана, пока был архангелом, к гордости? Как случилось, что гордость и совершенная святость смогли соединиться в одной персоне? Здесь мы должны распрощаться с мистером Мильтоном. Поскольку, говоря откровенно, относительно всего этого он пребывает во тьме, а также и все мы. И наибольшее, что можно сказать по этому поводу, есть то, что мы знаем, как обстоит дело, но ничего не знаем о сути или о причине его.

Но возвратимся к истории. Ангелы пали, они согрешили (замечательно!) в небесах, и Бог низринул их оттуда; каков был их грех, это не очевидно, но вообще он называется восстанием против Бога, — всякий грех должен быть таков.

Мистер Мильтон здесь берется представить историю этого события столь подробно, как если бы он родился там, и сошел вниз, сюда, нарочно, чтобы дать нам отчет об этом (я надеюсь, что он лучше осведомлен об этом времени), но он делает это в такой манере, так обращается с религией и колеблет нашу веру в столь многих пунктах, которые для нее необходимы, что мы должны воздержаться от того, чтобы поддаться мистеру Мильтону, или нам придется отложить в сторону соответствующую часть священного текста, подобно тому как желание содействует некоторым людям в том, чтобы вовсе отложить его в сторону.

Я имею в виду эту выдуманную им идею о том, что в то время в небесах было возвещено о рождении Сына, и что тогда же Он был провозглашен главой всех воинств небесных, и о созыве Отцом всех ангелов небесного воинства, чтобы покорились Ему и преклонились перед Ним. Соответствующие слова уже цитировались выше.

Я должен признать, что выдумка эта в самом деле очень изящная, образы чрезвычайно величественные, мысль богатая и яркая, а в некотором отношении поистине превосходная: но специалисты^[19] терпят самую жалкую неудачу, а расхождение во времени относительно этого нестерпимо грубое, как было замечено во введении; поскольку Христос провозглашен сыном Божиим (не где-нибудь), но на земле: это истина, сказанная с небес, но сказанная как о свершившемся на земле. Если все это было назначено небесами, это было от века; и в этом отношении, действительно, Его вечное порождение допустимо. Но взяться сказать нам, что в день, в определенный день, поскольку так предполагает наш поэт (кн. 5, ст. 138):

В один из дней (ведь Время, приложась
К движенью, даже в Вечности самой
Все вещи измеряет настоящим,
Прошедшим и грядущим), в некий день,
Из коих состоит великий год
Небесный, эмпирейские войска,
Со всех концов, на высочайший зов
К Престолу Всемогущего сошлись.^[20]

Это, конечно, слишком грубо; на этом собрании Мильтон, как и прежде, показывает Бога возвещающим, что Сын рожден в этот день. Изобрази он Его не рожденным в этот день, но провозгласи этот день вообще, это можно было бы примирить и с Писанием, и со смыслом. Поскольку зачатие означало бы предопределение к служению, или, еще, вечное порождение относилось бы к происходящему на земле. И если это было предопределение к служению (посредник), тогда мистеру Мильтону не было нужды приписывать к этому событию другой определенный день (см. кн. 10, ст. 194)^[21]. Но тогда провозглашение Его в этот день также противоречит хронологии. Поскольку Христос провозглашен Сыном Божиим с властью только по Воскресении Его из мертвых, а это и есть провозглашение и в небесах и на земле (Рим. 1, 4). К тому же, Мильтон не может обладать авторитетом (исключая это неопределенное полномочие, называемое поэтической вольностью, которое не пройдет в таком важном деле, как то, о котором идет речь), чтобы рассказывать нам, было ли что-либо подобное возвещено в небесах прежде.

Но настоящая идея была необходима Мильтону, который пожелал указать какую-нибудь причину или начало восстанию Дьявола, и таким образом, как говорилось выше, замысел определен правильно, только нуждается в двух пустяках, называемых истиной и историей, поэтому я предоставляю ему самому отвечать за себя.

Положив это основание, Мильтон создал подходящую почву, чтобы изобразить Дьявола в качестве мятежника, поскольку он тотчас принялся за него, не удовлетворившись превознесением Сына Божия. Дело должно было обстоять так: Сатана, будучи созданием особым среди архангелов и, возможно, высочайшим из всей ангельской свиты, услышав монаршее объявление, что Сын Божий провозглашен главой, или военачальником, всего небесного воинства, дурно отнесся к тому, чтобы увидеть другого в столь высоком положении, — над своей главой, как называют это солдаты; он, возможно, думал о себе как о старшем офицере, и презирал подчинение кому-либо, кроме своего прежнего суверена; короче, он отверг свои обязанности и, чтобы не быть приневоленным подчиниться, взбунтовался и бросился в открытое восстание.

Вся эта часть является чем-то вроде превосходного и величественного украшения, в ней также нет какого-либо недостатка, который противоречил бы выдумке автора, потому что все происходящее является выводом из возможных событий. Но сюжет неверно положен, как замечено выше, потому что противоречит сказанному в Писании, согласно которому Христос был провозглашен в небесах не тогда, но от века, и провозглашен с властью не где-нибудь, но на земле, а именно Его победой над грехом и смертью, Воскресением из мертвых, так что мистер Мильтон не ортодоксален в этой части, но утверждает общеизвестное основание для порочной доктрины Ария, который говорит, что было время, когда Христос не был Сыном Божиим.

Но предоставим мистера Мильтона его полетам, я соглашаюсь с ним в этой части, а именно: что нечестивые или грешные ангелы с великим архангелом во главе взбунтовались, презрев свое послушание, даже в самом небе; что Сатана был зачинщиком злой измены и, будучи главой небесного воинства, в конце концов, увлек за собой огромную часть тех, кто все вместе восстали против Бога; что за это восстание они были приговорены справедливым решением Бога быть лишенными святой обители. Об этом, кроме авторитета Писания, мы имеем видимые свидетельства от самих дьяволов: посредством их влияний и действий среди нас ежедневно, действий, которые для человеческого рода и служат доказательствами [их существования]; во всех забавных вещах, которые они, дьяволы, совершают во имя его, Сатаны, и под его защитой; почти в каждом явлении жизни, в которое они вмешиваются, идет ли речь о вещах, делаемых открыто или притворно, вещах, делаемых всерьез или в насмешку.

Но тогда что следует из той долгой и кровавой войны, которой мистер Мильтон дает такое полное и подробное описание, и из тех ужасных сражений в небесах между Михаилом с царственной армией ангелов, с одной стороны, и Сатаной с его мятежным воинством, с другой, в которой поэт предполагает участников и силы примерно равными? Разве, подробно описывая войска Дьявола, ужесточая их ярость и привнося новые орудия войны на поле битвы, он не направляет Михаила и всю армию верных ангелов к самому худшему, словом, не ведет их к поражению? Ибо, хотя они не обращаются в явное бегство, в случае чего он должен был бы, по крайней мере, дать отчет о двух или трех тысячах миллионов ангелов, изрубленных в куски и израненных, все же он разрешает им дать сражение и предпринять что-то вроде отступления, таким образом открывая путь для завершающей победы Сына Божия. Все это является выдумкой или, по крайней мере, мыслью, одолженной у древних поэтов, а также у сражения гигантов против Юпитера, так прекрасно придуманного Овидием почти 2 тысячи лет назад, — и этого было бы вполне достаточно; но допустимо ли для поэтической фантазии плести небылицы о небесах, и о Царе Небесном тоже, это я оставляю мудрецам. Этим изгнанием дьяволы, что допускается большинством авторов, ipso facto^[22] лишились добродетели и святой своей сущности, каковую составляли их красота и совершенство и, будучи поглощены бездной невозвратимой гибели, где нет материи, с того самого времени утратили ангельскую красоту своего образа, став уродливыми, страшными монстрами и дьяволами, сделавшись злыми демонами и злыми духами. Исполнившись ужасной злобы и вражды против своего Создателя и вооружившись адской решимостью показывать и прилагать ее во всяких случаях, они сохранили, однако, свою превознесенную духовную сущность и имеют огромную всеохватную силу действия, которую все они могут выказывать ни в чем ином, кроме как в делании зла, поскольку они совершенно утратили какую бы то ни было силу или желание делать добро. Но даже в делании зла они пребывают под сдерживающей и ограничивающей их высшей силой, которая является для них источником страдания и, возможно, огромной части их ада, который они не в состоянии разрушить.

Перевод с английского А.С. Суриковой

Журнал «Начало» №21, 2010 г.

^[1] Перевод А. С. Суриковой.

^[2] Перевод А. С. Суриковой.

^[3] Цит. по: Мильтон Дж. Потерянный рай. Кн. 5. Перевод Аркадия Штейнберга. М., 1982.

^[4] Там же. Кн. 5.

^[5] Слова комментария таковы: некоторые относят слова «в сей день родил я Тебя» к воплощению Сына Божия, другие — к Его воскресению. Наши переводчики делают ударение на предлоге, добавляя «снова» восставил Иисуса (Деян. 13, 33), что должно понимать как воскресение; и для этого имеется основание в контексте, поскольку воскресение Христа есть то, что св. Павел предлагал в ст. 30 той же главы как тему или основание для проповеди. Не потому, что Христос по Его воскресении стал Сыном Божиим, но потому, что тогда Он был провозглашен таковым (прим. Д. Дефо). (Дефо ссылается на 33 стих 13 гл. кн. Деяний, который в английском переводе Библии звучит следующим образом: «God hath fulfilled the same unto us their children, in that he hath raised up Jesus again; as it is also written in the second psalm, Thou art my Son, this day have I begotten thee». В русском переводе Библии цитированные слова относятся к стихам 32–33 указанной главы и они переведены с греческого оригинала так: «32. И мы благовествуем вам, что обетование, данное отцам, Бог исполнил нам, детям их, воскресив Иисуса. 33. Как и во втором псалме написано: «Ты Сын Мой, я ныне родил Тебя» — Прим. переводчика).

^[6] Цит. по: Мильтон Дж. Потерянный Рай. Кн. 5. Перевод Аркадия Штейнберга. М., 1982.

^[7] Не ясно, какое издание Овидия имеет в виду Дефо. Здесь цитаты из Овидия приведены в переводе с латинского С.В. Шервинского: Публий Овидий Назон. Метаморфозы // Публий Овидий Назон. Любовные Элегии. Метаморфозы. Скорбные элегии. М., художественная литература. 1983.

^[8] Сатана (прим. Д. Дефо).

^[9] Перевод стихов А.С. Суриковой. При переводе стихов здесь и в следующей главе переводчик руководствовалась стремлением максимально точно передать смысл и настроение «поэтических отступлений» Д. Дефо, не выходя при этом за рамки его словарного запаса и использованной Дефо попарной рифмовки строк.

^[10] Неясно, кого имел в виду Дефо (прим. перев.).

^[11] Неясно, кого имел в виду Дефо (прим. перев.).

^[12] Невесть что (фр.).

^[13] Цит. по: Мильтон Дж. Потерянный Рай. Кн. 6.

^[14] Дефо здесь употребляет в значении «первый» калькированное с греческого языка слово proto (от греч. προτοσ), а не более привычное английское first. Что, кажется, вызвано отнюдь не необходимостью, а стремлением сделать текст более «научным», или просто желанием покрасоваться. Последнее подтверждается и упоминанием об Авеле, которое явно выпадает из контекста и, более того, противоречит только что сказанному Дефо в связи с упоминаемой им нелепостью рассказа Мильтона об обращении Христа к святым до сотворения человека.

^[15] См. сноску 14.

^[16] Вероятно, речь идет о следующих строках (цит по: Мильтон Джон. Потерянный Рай. Кн. 5. Перевод А. Штейнберга): «Мы в песнопеньях, в плясках провели / Таинственных, что сходственны весьма / С причудливым движением планет, / С вращением сферы неподвижных звёзд; / Сплетаются светила и петлят / Тем правильней, чем выглядит бессвязней / Их мнимо беспорядочный пробег, / И гармоничный этот хоровод / Божественный сопровождён такой / Волшебной музыкой, что сам Господь / С восторгом ей внимает» (Прим. перев.).

^[17] Здесь, видимо, речь идет о следующих строках (цит. по: Мильтон Джон. Потерянный Рай. Кн. 1. Перевод А. Штейнберга): «Шагает в ногу демонская рать / Фалангой строгой, под согласный свист / Свирелей звучных и дорийских флейт, / На битву прежде воодушевлявших / Героев древних, — благородством чувств / Возвышенных; не бешенством слепым, / Но мужеством, которого ничто / Поколебать не в силах; смерть в бою/ Предпочитавших бегству от врага / И отступленью робкому» (прим. перев.).

^[18] Цит. по: Мильтон Дж. Потерянный Рай. Кн. 1. Перевод А. Штейнберга.

^[19] Очевидно, Дефо имеет в виду ученых богословов (прим. перев.).

^[20] Цит. по: Мильтон Дж. Потерянный Рай. Кн. 5. Перевод А. Штейнберга.

^[21] У Д. Дефо речь идет о следующих словах из 10-й кн. Поэмы Дж. Мильтона «Потерянный рай» (цит. по изданию 1774 года. Это 2-е издание поэмы, исправленное, дополненное 2-мя книгами: в первом издании их 10, в последующих — 12. Очевидно, что Дефо пользовался здесь 2-м (или более поздним) изданием поэмы Мильтона, поскольку упоминаемый им 194 стих 1-го издания поэмы совершенно не соотносим с данным контекстом книги самого Дефо): «193. Thy sorrow I will greatly multiplie / 194. By thy Conception; Children thou shalt bring…» («Умножу, умножая скорбь твою / В беременности; ты детей рождать…» (Цит. по Мильтон Джон. Потерянный Рай. Перевод А. Штейнберга). Не вполне ясно, почему Дефо ссылается именно на этот стих и полагает, что Дж. Мильтон связывает события налагаемого Богом на первых людей (здесь — на женщину) наказания и провидения Богом искупления первородного греха Христом.

^[22] В силу самого факта, ввиду самого события (лат) (прим. перев.).

В настоящем номере журнала начинается, а в следующем завершится публикация текста достаточно неожиданного по своему характеру. Он представляет собой фрагменты из книги Даниэля Дефо «История Дьявола». Этот английский литератор хорошо известен в России как автор знаменитого романа «Робинзон Крузо». Менее известны, хотя тоже переведены на русский язык, другие романы английского писателя. А тут вдруг такая странная книга, которую совсем не обещают другие произведения Дефо. На этот счет не может быть двух мнений: «История Дьявола» написана кем угодно, только не глубоким мыслителем, богословом, философом или хотя бы историком. Ход мысли в ней незамысловат, ее легковесность и игривость может раздражать. И все же у книги есть одно очень важное и несомненное достоинство. Она представляет собой прекрасный документ эпохи и в частности идущего полным ходом процесса секуляризации культуры.

В «Истории Дьявола», как сын своего времени, Дефо занимает промежуточную позицию. С одной стороны, будучи протестантом, он совсем не готов отказать дьяволу в реальном существовании. С другой стороны, дает о себе знать наступающее Просвещение. Результат же таков, что «протестант-просвещенец» Дефо не может определиться, найти верного тона в освещении темы, он постоянно меняет акценты с протестантского на просвещенческий и обратно. Все это представляет несомненный интерес, позволяет глубже понять религиозную ситуацию XVIII века и, в частности, связь Реформации с Просвещением. Развернутый анализ и комментарий текста переводчиком А.С. Суриковой предполагается поместить в следующем номере журнала.

Даниэль Дефо

ИСТОРИЯ ДЬЯВОЛА

Главы из книги

ЧАСТЬ 1

Глава 1

Введение ко всей книге

Даниэль Дефо

Не сомневаюсь, что название этой книги поначалу удивит некоторых из моих благосклонных читателей; они приостановятся, возможно, как остановились бы перед молитвой за ведьм, и станут некоторое время размышлять, заглянуть в нее или лучше не стоит, не вызовут ли они в самом деле Дьявола^[2], читая его историю.

Дети и старухи наплели друг другу столько страшных историй о Дьяволе и такого насочиняли о нем в самых ужасных и диких формах, что этого было бы вполне достаточно, чтобы напугать самого Дьявола, доведись ему повстречаться в темноте с самим собой, облеченным в некоторые из тех образов, которые созданы для него людским воображением; а что до них самих, я не могу вообразить, чтобы Дьявол ужаснул их и вполовину так сильно, если бы они встретились с ним лицом к лицу.

Поэтому, конечно, наиболее полезным делом будет представить правдивую историю этого тирана эфира, этого бога мира, этого ужаса и отвращения человечества, которого мы называем Дьяволом; показать, что есть он, а что нет; где он есть, а где нет; когда он в нас, а когда нет; поскольку я не могу сомневаться в том, что Дьявол действительно существует, и bona fide^[3] в очень многих из наших почтенных друзей, в то время как сами они ничего об этом не знают.

Задача не так трудна, как могут вообразить некоторые. И к истории Дьявола не так сложно прийти, как это кажется; его происхождение и первое восстание его рода записаны; а что до его поведения, равно как и метода, конечно, он частенько действовал во тьме; но вообще, как бы он ни был хитер, у него достало глупости обнаружить себя в некоторых наиболее значительных своих делах, причем он вовсе не выказал себя политиком; старина Макиавелли превзошел его во многих вещах, и в этой книге я могу дать описание нескольких из сынов Адама, и некоторых их сообществ тоже, кто перехитрил Дьявола, нет, кто перегрешил Дьявола, — и это, я думаю, может быть названо быть застреленным из собственного лука.

Возможно, от моей истории ожидают, что в ней, поскольку я склонен говорить преимущественно о Сатане, воздавать ему справедливость и писать его историю беспристрастно, будут предприняты некоторые усилия, чтобы рассказать, что он не религиозен; и даже эта часть может оказаться не такой уж смешной, как представляется на первый взгляд; поскольку Сатана имел кое-какое отношение к религии, уверяю вас; это не такой уж невыгодный путь для Дьявола, как полагают некоторые; хотя, из уважения к моим собратьям, я обойду вниманием его положение среди духовенства — не такой уж он способный брат; не могу при этом отрицать, что он часто проповедует; и если это не полезно его слушателям, это в такой же сильной степени их собственный грех, как и его злой умысел.

Более того, предполагали, что он принял духовный сан; и что некий Папа, ставший известным, поскольку был его исключительным фаворитом, давал ему и институции, и права на распоряжение церковным имуществом; но так как это не было задокументировано, и мы не имеем подлинного письменного свидетельства для ознакомления, я не буду утверждать это в качестве истины, чтобы не клеветать на Дьявола.

Говорят также, и я склонен согласиться с этим, что он был очень близок с этим святым отцом Папой Сильвестром II, а некоторые приписывают ему, что в исключительных случаях он выдавал себя за Папу Гильдебранда, и сам восседал в апостольском кресле, в полном собрании; в дальнейшем немало вы сможете услышать в том же роде; но так как я не знаком с Папой Дьяволом из списка жизнеописаний пап, то я желаю оставить это таким, каким нахожу.

Но, говоря по существу, я допускаю, что это занимательный вопрос, а именно: к какой религии принадлежит Дьявол? Я смогу ответить на него лишь в общих чертах, но тем не менее не двусмысленно, поскольку люблю говорить о том, в чем уверен, и с несомненной ясностью.

1. Он верующий. И если следовать тому положению, что даже Дьявол более религиозен, чем иные из всем известных людей в наше время, то могу заверить: Дьявол,тем не менее, не безбожник.
2. Он богобоязнен. Мы имеем такие изобильные свидетельства этого в Священной Истории, что если бы в настоящее время я, вместе с немногими другими, не обращался к неверующему роду людей, которым те далекие вещи, о которых говорится в писаниях, не кажутся очевидными, я мог бы утверждать, что это достаточно достоверно; но я не сомневаюсь, что в процессе моего труда смогу показать, что дьявол действительно боится Бога, и по другой причине, чем он всегда боялся св. Франциска или Св. Дунстана; и если это, как я предполагаю, увенчается успехом, я не стану разбирать, кто есть лучший христианин, Дьявол, который верует и трепещет, или наши современные атеисты, которые не верят ни в Бога, ни в Дьявола.

Таким образом, очертив Дьяволу границы, я пока что оставлю его среди вас; но не потому, что хочу перейти к другому вопросу: кто мог с большим основанием претендовать на его дружбу, паписты или протестанты, а позднее лютеране или кальвинисты, и так, по нисходящей, каждая из деноминаций церквей, чтобы увидеть, какая из них имеет от Дьявола менее и какая более, и в самом ли деле Дьявол не имеет должности в каждой синагоге, кафедры в каждой церкви, места на каждой кафедре и голоса в каждом собрании, даже в синедрионе евреев.

Думаю, я вовсе не оскорблю Дьявола, сказав, что он имел великую власть в старой Священной Войне, как она была невежественно и восторженно названа. Вдохновленные христианские князья и властители, обезумев, ринулись за турками и сарацинами и учинили войну с этими невинными людьми на тысячи миль окрест только потому, что те вошли во владение Бога, когда Он оставил его, прикоснулись к Его земле, когда Он явно обратил ее в общую землю и положил открытою для следующего пришельца. Расточая богатства своих государств и погрузившись на корабли, короли и их вассалы, я говорю, отправились на войну далеко за тысячи миль, начинив свои головы этим религиозным безумием, называемым в те дни святым рвением, ради возвращения Святой Земли, гробниц Христа и святых и, как они называли его лживо, святого города (хотя истинная религия свидетельствует, что это был проклятый город), и не ценя при этом утраты ни одной капли пролитой крови.

Эта религиозная болтовня была, конечно, от Сатаны, который, как заманил их лукаво туда, так и (как то подобает истинному Дьяволу) оставил их в безнадежном положении, когда они пришли туда, перед лицом сарацин, воодушевленных против них бессмертным Саладином, и повел дело так ловко, что оставил там кости 13 или 14 сотен тысяч христиан, как трофей своей дьявольской политики: и после того, как христианский мир бежал со Святой Земли, или, как называют это англичане, оставил ее примерно на сотню лет, он бросил все это, чтобы играть в другую игру, менее глупую, но в десятки раз более бедственную, чем прежняя, а именно повернув крестовые походы христиан друг против друга; и как Гудибрас сказал в другом случае:

Заставив их сражаться подобно глупцам или пьяным,
За Даму Религию, как за шлюху.

Полный отчет об этом содержится в истории папских декретов против графа Тулузского, и вальденсов, и альбигойцев, с крестовыми походами и избиениями, которые последовали за ними; в отношении чего, надо отдать политике Дьявола некоторую справедливость, он добился такого успеха, какого только мог пожелать: ревнители того времени осуществляли его адские приказы с величайшей пунктуальностью и насаждали религию в тех странах в блистательной и победоносной манере, уничтожая бесчисленное количество невинных людей, кровь которых напитала почву для возрастания католической веры, в манере совершенно особенной, и к полному удовлетворению Сатаны.

Я могу завершить эту часть истории, обрисовав вам подробности его продвижения на первых порах его союза с Римом. И прибавить длинный список зверств, войн и походов, наполовину религиозных, к которым он явно имел честь приложить руку, таких, как парижская резня, фламандская война при герцоге Де Альба, смитфилдские пожары в дни Марии в Англии и резня в Ирландии, все то, что с полной ясностью убеждает нас, что Дьявол не был празден в своем деле; но, возможно, мне еще придется с этим столкнуться на моем пути; достаточно пока и упомянутого кратко в общих чертах: говорю я, этого достаточно, чтобы доказать, что Дьявол действительно был сильно увлечен, не хуже любого другого, методами, позаимствованными у иных людей для распространения в мире христианской религии.

Некоторые поспешно и, я бы сказал, почти злонамеренно обвиняют Дьявола в великой победе его друзей испанцев в Америке, и завоевание Мексики и Перу относят на его счет.

Но я не могу с ними согласиться: должен сказать, я полагаю, что Дьявол не был повинен в этом деле; по моему разумению, Сатана никогда не был настолько глуп, чтобы подобным образом тратить свое время или свои усилия, или вступать в войну со своими союзниками, чтобы завоевать народы, которые уже были его собственностью; это был бы Сатана против Веельзевула, поход войной на самого себя, и, наконец, это не принесло бы ему никакой пользы.

Но наивысший образец предприимчивости, который, мы находим, Дьявол явил позднее в деле религии, по-видимому, была миссия в Китай. И здесь, конечно, Сатана действовал со всем возможным искусством: несомненно, много послужило ему на пользу то, что китайцы не обладали проницательностью в делах религии, я имею в виду ту, которую мы называем христианской, и поэтому, хотя папство и Дьявол имеют не так много противоречий, как иные могут вообразить, однако он посчитал небезопасным позволить всеобщей системе христианства быть услышанной в Китае. Поэтому, когда имя христианской религии почти было принято, и не без некоторого видимого одобрения, в Японии, Сатана незамедлительно, как будто встревожившись таким положением вещей и опасаясь последствий, каковые оно могло бы иметь, вооружил японцев против христианства с такой яростью, что они изгнали его тотчас.

Намного безопаснее для его замыслов оказалось то, что он, если эта история не выдумка, вложил этакую голландскую остроту в уста капитанов кораблей соединенных штатов, пришедших в Японию: которые, имея больше остроумия, чем можно было бы ожидать от христиан в отношении самих себя в таком месте, как это, когда к ним обратились с вопросом христиане ли они, ответили отрицательно, сказав, что они другой религии, и назвавшись голландцами.

Тем не менее, в Китае прилежные иезуиты, видимо, перехитрили Дьявола, и, как я говорил выше, подстрелили его из его собственного лука. Поскольку миссия была в опасности из-за Дьявола и Китайского императора, объединившихся вместе, они, будучи полностью отвергнуты там так же, как в Японии, хитроумно сблизились с духовенством страны и, соединив священное ремесло обеих религий, привели Иисуса Христа и Конфуция к такому примирению, что китайское и римское идолопоклонство, идя рука об руку, показались способными к союзу и, следовательно, к тому, чтобы быть друзьями.

Это было в самом деле мастерски и, как говорят, почти отпугнуло Сатану с его насмешками. Но он, будучи находчивым управляющим, и будучи особенно известен умением услужить плутам из священников, тотчас обратился к миссии и, сделав из нужды добродетель, со всей возможной быстротой выступил с предложением; так иезуиты и он создали религиозную солянку, состряпанную из папства и язычества, и собирались оставить последнюю значительно хуже, чем это было при них, смешавших веру во Христа и философию или нравы Конфуция, и формально окрестивших их именем религии, что означало, что политический интерес миссии был сохранен; а еще Сатана не оставил китайцам ни дюйма земли, не засадив самолично проповедью, вот так это было среди них.

Для него оказалось не таким уж невыгодным, что этот замысел или проект вновь созданной религии не дошел до Рима, и что Инквизиция прокляла его с колокольным звоном, Библией и зажженной свечой. Уберегла его новых союзников, миссионеров, отдаленность местоположения, защищенного от инквизиции. И теперь и тогда богатый подарок, удачно преподнесенный, находил им друзей в самой конгрегации, и когда какой-нибудь нунций со своей дерзостной ревностью собирался предпринять столь долгий путь, чтобы противодействовать им, Сатана заботился отослать его обратно re infecta^[4] или вдохновить миссию устранить его их собственными методами — то есть убить его.

Но касательно Дьявола существует столь много вещей, подлежащих расследованию, прежде чем мы сможем довести его историю до наших дней, что мы должны в настоящий момент это опустить и оглянуться немного назад, в отдаленные уголки этой истории, живописуя его портрет, чтобы люди могли узнать его, когда встретят, и понять, кто он и каков есть, и что он делал с того времени, как вынужден был уйти для того, чтобы действовать в том высоком статусе, в каком теперь пребывает.

Однако он определенно знает о том обстоятельстве, что когда он старается соблазнить избранных служителей, из тех, кто занимает наиболее высокое положение, он сражается против самого Бога, борется с неотразимой благодатью и развязывает войну с бесконечной мощью; подрывает церковь Божию и ту веру в Бога, которая укреплена вечными обетованиями Иисуса Христа, что врата ада — то есть Дьявол и его сила — не одолеют ее. Я утверждаю, однако, что он знает о невозможности достичь цели и, тем не менее, так слеп в своей ярости, так кружит его голову мудрость, что он не может сдержаться, чтобы не дробиться на куски об эту гору и не разбиваться об утес.

Но оставим эту серьезную часть, слишком несущественную для описания его восстания: поскольку мы не ожидаем, что он будет писать свою собственную историю для нашего осведомления и развлечения, посмотрим, не удастся ли написать ее для него: для того чтобы сделать это, я буду извлекать суть из его общей истории, от начала мира до наших дней; я буду составлять его историю из того, что попадется под руку: будет ли это откровение или вдохновение — для него все равно; я позабочусь так усовершенствовать мои сведения, чтобы сделать мое описание достоверным — словом, таким, что сам Дьявол будет не в состоянии возразить.

В написании этой необычной истории я буду свободен от неодобрения критиков в более чем обыкновенном смысле, особенно в одном вопросе, а именно: что моя история будет столь беспристрастной, и столь хорошо обоснованной, и после всего хорошего, что я скажу о Сатане, будет так мало к его удовлетворению, что сам Дьявол не сможет утверждать, вступил ли я с ним в сделку при написании этой работы; я могу, пожалуй, дать вам некоторый отчет, откуда я взял свои сведения, и как все тайны его правления оказались в моих руках, но простите меня, джентльмены, — это означало бы выдать переговоры и разоблачить моих посредников. А вы знаете, что государственные деятели весьма осторожно хранят корреспонденцию во вражеской стране, чтобы не разоблачить своих друзей к негодованию власти, советы который они предают.

Более того, сведущие люди рассказывают, что государственные мужи находят превосходные предлоги, чтобы не рассказывать всего, что знают, несмотря на все партийные интриги и огромные денежные суммы, которые предназначены на секретные службы. А была ли тайная услуга оказана, чтобы подкупить людей выдать сведения заграницу или дома, были ли деньги заплачены кому-то или никому не были заплачены, использовались для налаживания переписки с заграницей или укрепления семьи и накопления богатств дома, словом, было ли это служение своей стране или служение самим себе, это то же самое, и один и тот же предлог бывает им защитой. Так и в том важном деле, за которое я взялся: вы, надеюсь, не пожелаете, чтобы я выдавал моих осведомителей, поскольку, как вы знаете, Сатана действительно жесток и злобен, и кто знает, что он может предпринять, выказав свое возмущение? По крайней мере, это может вызвать опасность остановки нашего расследования в будущем.

И еще, прежде чем я закончу, я хотел бы ясно заявить, что, несмотря на то, что собранная мной информация была получена тайно и с трудом, я добыл ее совершенно честно, и поступлю достойно, используя ее. Ибо сильно ошибаются те, кто думает, что знакомство с делами Дьявола не может быть исключительно полезным для всех нас: те, кто не знает зла, не знают добра; как говорят ученые, камень, взятый из головы жабы, является хорошим противоядием против отравы, так и достоверное изучение Дьявола и всех его путей может оказаться лучшей помощью для нас против Дьявола и всех его дел.

Глава 2

О слове Дьявол, о том, как правильно именовать Дьявола и кое-что или все о его воинстве, ангелах, и прочих

Исследователями еще не решен этот вопрос: единственного ли числа слово Дьявол — так сказать, имя, за которым стоит лицо, или числа множественного; если оно единственного числа, то должно употребляться только лично, как собственное имя, следовательно, подразумевает одного правящего Дьявола, монарха или короля всего адского племени, выделяющегося именно именем Дьявол, или, как шотландцы называют его, великий рогатый Дьявол, или, как другие, на более распространенном наречии, Дьявол из Ада, так сказать, Дьявол от Дьявола, или (еще лучше), как определяет его Писание, делая на этом акцент, великий красный Дракон, Дьявол и Сатана.

Но если употреблять это слово, как упоминалось выше, в качестве существительного множественного числа, то это будет означать возможность ambo-dexter^[5], как в настоящем случае, и единственного, и множественного числа; тогда Дьявол означает самого Сатану или Сатану со всеми его легионами под пятой, это уж как вам угодно; и такой способ толкования слова, как этот, может оказаться весьма удобным для моей цели, — описания адских сил, так как он, по существу, является не совсем не верным; об этом говорит Писание: некто (Марк, гл. 9), будучи одержим Дьяволом, сказал о нем (единственное число), а наш Спаситель вопросил его, как бы обращаясь к одному лицу: «Как твое имя?» И ответ был во множественном и единственном числе вместе: «Имя мое Легион, поскольку нас много».

Не будет ошибкой по отношению к Дьяволу представить его в качестве единственного лица ввиду того, что это означает его руководство всеми подчиненными силами, что служит скорее прибавлению его адской славы, чем уменьшению ее и умалению его известности.

Исходя из всего вышеизложенного, я буду говорить о Дьяволе иногда в единственном, как о лице, а иногда, только в случае необходимости и когда история его деяний делает это неизбежным, во множественном числе, как о множестве дьяволов или адских духов.

Истина о том, что Бог и Дьявол противоположны по природе и отделены один от другого местом пребывания, кажется, довольно прочно укоренена в нашей вере: поскольку мы верим в реальность их существования, тот, кто отрицает одного, вообще говоря, отрицает обоих, и тот, кто верит в одного, с необходимостью верит в обоих.

Очень немногие (если вообще есть такие), из тех, кто верит в Бога и признает долг почитания, которым человеческий род обязан Верховному Создателю мира, сомневаются в существовании Дьявола, исключая тех, кого мы называем практикующими атеистами; это и составляет характер атеиста, если есть на земле таковое создание, что он не верит нив Бога, ни в Дьявола.

Поскольку вера в них обоих пребывает равной, и Бог и Дьявол, видимо, одинаково участвуют в нашей вере, то реальность их существования, кажется, тоже одинакова. И поскольку они узнаются одинаково по своим деяниям в частных случаях, то они и открываются через один и тот же способ проявления.

Более того, в некоторых отношениях равно преступно отрицать реальность их обоих, с той только разницей, что верить в существование Бога есть долг по природе, а верить в существование Дьявола похоже на долг по рассудку: одно есть доказательство от реальности видимых причин, а другое — вывод из подобной же реальности их следствий.

Единственное доказательство существования Бога происходит из наличия всеобщего, направляемого доброй волей согласия всех народов поклоняться высшей силе и славить ее: единственное доказательство существования Дьявола — из направляемого злой волей согласия некоторых народов, которые, не зная другого Бога, сделали Бога из Дьявола, ибо желали лучшего.

Вполне правдоподобно, что эти народы не имели иных представлений о Дьяволе, кроме как о высшей силе; если бы они думали о нем только как о превосходящей силе, это имело бы другие последствия для них и они бы подчинялись ему и преклонялись перед ним по другой причине.

Но ясно, что они имеют верные понятия о нем, как о дьяволе или злом духе; потому что наивысшей, а иногда единственной причиной, которую они приводят для оправдания служения ему, есть та, что в его власти не причинять им вреда; поскольку они не имеют вовсе представлений об обладании им какой-либо силой, еще менее склонностью, чтобы делать им добро — это и в самом деле делает из него просто дьявола, в то время как поклоняются они ему как Богу.

Во все времена в мире язычества имелось такое понятие о Дьяволе: в самом деле, в некоторых частях света у язычников были иные божества, которых они чествовали выше его, как предрасположенных к пользе, добру и склонных, так же как способных, дать им нечто доброе; по этой причине более утонченные язычники, такие как греки или римляне, имели своих Ларов, или домашних богов, к которым они питали особое почтение, так как те являлись их защитниками от чудовищ, духов умерших, злых духов, страшных призраков, злых гениев и других погибельных существ из невидимого мира. Или, переводя на современный язык, от Дьявола, в какой бы форме или проявлении он не являлся им, и от всякого ущерба, который бы он не причинял им. И что бы все это значило, если бы дьяволы вооружились против дьяволов, первые, побуждаемые в качестве добрых духов пойти и защитить их от других, именуемых злыми духами, белый дьявол против черного дьявола?

Это происходит из естественных представлений человеческого рода, по необходимости принимающего то, с чем он встречается: высшее или низшее, Бог или Дьявол наполняют в наших мыслях все будущее, и невозможно нам оформить в своих мыслях какой-либо образ бессмертия и невидимого мира вне понятий о совершенном блаженстве или крайнем страдании.

Поскольку то и другое причастно к вечному состоянию человека после жизни, они, соответственно, являются объектом нашего благоговения и любви или нашего ужаса и отвращения, но несмотря на то, что таким образом оказываются диаметрально противоположными в наших привязанностях и страстях, они занимают одинаково важное положение в нашей вере.

Далее, будучи уверенным в том, что Дьявол существует, так как существует Бог, я должен с этого времени двигаться вперед, не сомневаясь более в его, Дьявола, существовании и не предпринимая более усилий, чтобы убедить вас в этом; но, говоря о нем как о действительно существующем, примусь за вопрос о том, кто он есть, и откуда взялся, чтобы войти прямо в подробности его истории.

Теперь не проникнуть во всю метафизическую бессмыслицу учений о нем, и не ограничить себя полностью языком кафедры, откуда мы вещаем относительно того, что положено думать о Боге и о Дьяволе. Мы должны постараться сначала сформулировать идеи тех явлений, которые иллюстрируют описания вознаграждений и наказаний: с одной стороны, вечное присутствие высочайшего блага и, как необходимо сопутствующее ему, наиболее совершенное, неизменное блаженство и счастье, происходящие из присутствия Того, бытие в Ком есть невыразимый дар всякого возможного блаженства, это и есть верх совершенства. С другой, должно представить себе великое падение архангела, сопровождаемого бесчисленным воинством выродившихся, восставших серафимов, или ангелов, вместе с ним низвергнутых с неба, всех, виновных в невообразимом мятеже и страдающих с тех пор, и на все времена осужденных вечному, непостижимому возмездию Всемогущего. Потому что его присутствие, хотя благословенное само по себе, является причиной их крайнего ужаса, вот почему сами по себе они совершенно жалки. А соприсутствие Всемогущего делает неописуемым их несчастье в каком бы то ни было состоянии и местонахождении, наполняя умы тех, кто изгнан или предназначен к изгнанию, невообразимым ужасом и изумлением.

Но даже после того как вы миновали все сие, и много более из подобного ему (хотя мой язык не так ясен, как тот, на котором принято выражать свои чувства, чтобы развлекать друг друга), вам ничего не будет понятно, если вы упустите главный предмет, именно личность Дьявола, а прибавьте ко всему еще необходимость хоть как-нибудь описать компанию, в которой все это претерпевалось, то есть Дьявола сего ангелами.

Кто же тогда этот Дьявол и его ангелы, какова их роль, деятельная она или страдательная в вечных муках будущего века, они посредники или соучастники, и страдают ли, и в какой степени, от своего положения, — это трудность, еще не разрешенная до конца большинством ученых, к тому же мне не верится, что их вмешательство делает ее менее сложной.

Но приступим к личности и происхождению Дьявола, или, как я говорил прежде, дьяволов; допускаю, что он из древнего рода, поскольку некогда пребывал на небесах, и с большей уверенностью, чем римляне о своем обоготворенном Нуме, я могу утверждать, что он из расы богов.

Этот Сатана — падший ангел, мятежный серафим, свергнутый за свой мятеж — таково господствующее мнение, и не мое дело оспаривать то, что принято вообще всеми; поскольку он был судим, осужден, и приговор об изгнании приведен в исполнение на небесах, он явился в наш мир подобно сосланному преступнику, который никогда не вернется; его преступление, кроме особенных, отягчающих обстоятельств, которые оно имело, конечно, означало крайнюю измену его Господу и Повелителю, бывшему также его Создателем, против которого он восстал в мятеже, на которого поднял руку, словом, развязал ужасную и противоестественную войну в его владениях. Но, будучи побеждены в битве, и сделавшись пленниками, он и все его воинство, которое было бесчисленным, все великолепные ангелы, подобные ему самому, утратили свою красоту и славу вместе с чистотой и стали дьяволами, быв преобразованы своим преступлением в чудовищные и страшные существа. Такие, что для их описания человеческая фантазия должна нарисовать картины и образы в формах, наиболее ненавистных и страшных воображению.

Я не сомневаюсь, что именно эти представления стали источником всех прекраснейших образов и возвышенных выражений в величественной поэме мистера Мильтона, в которой поэт, хоть и изобразил его самым блистательным образом, совершенно очевидно погрешил против Сатаны, и Дьявол явно вышел пострадавшим в великом множестве деталей, как я покажу это в своем месте. И поскольку я буду обязан воздать Сатане справедливость, когда подойду к этой части его истории, почитатели мистера Мильтона должны простить меня, когда я мне придется дать понять им, что, хотя я восхищаюсь мистером Мильтоном как поэтом, тем не менее, считаю его весьма несведущим в делах истории, и особенно истории Дьявола. Короче, что он ложно обвинил в нескольких пунктах Сатану, а также Адама и Еву. Но я оставляю это, пока не дойду до истории царственной семьи Эдема, которую намереваюсь преподнести вам, когда закончу разговор о Дьяволе.

Но ни в коем случае не следует упускать из виду и мистера Мильтона, поскольку его поэзия и его суждения не могут быть затронуты вновь без ущерба для наших собственных суждений. Все его яркие идеи, которые делают поэму такой значимой, не взирая на то, могут ли они быть доказаны, являются, тем не менее, подтверждениями моей собственной гипотезы и следуют из предположения о личности Дьявола, полагания его во главе адского воинства как возвышающегося над всеми духа и повелителя преисподней. И поскольку это так, я намерен написать его историю.

Под словом «ад» я не подразумеваю или, во всяком случае, не утверждаю, что местонахождение его или целого дьявольского воинства есть некий находящийся в определенном месте ад, в котором, как объясняют нам богословы, он будет, наконец, заключен; по крайней мере, он еще не заключен там — поскольку, как мы убедимся, в данный момент пленник на свободе; об обоих этих обстоятельствах в отношении Сатаны, я при случае расскажу в настоящем повествовании.

Но когда я называю Дьявола повелителем ада, это должно понимать как следование определенной цели; в том смысле, что он повелитель всего адского рода, так сказать, всех дьяволов или духов адского племени, имея в виду их число, качество и силы, каковы бы они не были.

На этом предположении о личности и превосходстве Сатаны, или, как я называю это, владычестве и правлении одного Дьявола над всеми остальными, на этом представлении, говорю я, сформированы все системы о неведомом будущем, которые могут породить наши умы; и столь широко распространено мнение об этом, что будет трудно примириться с какой-либо противоположной идеей, по крайней мере, чтобы примириться с ней, она должна быть доказана.

Примем тогда, как вообще принимает человеческий род, что есть великий Дьявол, вознесенный над всей черной братией, что все они, вместе с Сатаной, их полководцем, их главой, пали, что хотя он, Сатана, не смог поддержать свой высокий статус в небесах, пока он сохраняет свое положение среди тех, которые назвали себя его слугами, по Писанию — его ангелами, так что он имеет что-то вроде владычества или власти над остальными. И что все они, сколь бы много миллионов их ни было, руководимы им, и использовались во всех его адских замыслах и во всех его лукавых ухищрениях для уничтожения человека и для установления своего собственного царства в мире.

Предположив, что есть такой господствующий над всеми остальными главный Дьявол, нам остается задаться вопросом о его характере и о чем-нибудь вроде его истории, по поводу которой я хотя не имею возможности предъявить такие подлинные документы, как в истории других монархов, тиранов и деспотов мира, постараюсь, однако, высказать некоторые положения, которые опыт человеческого рода может подтвердить и которым сам Дьявол с трудом способен противоречить.

Тогда можно было бы допустить, что есть такое существо или личность, которую будем называть господствующим Дьяволом, что он, таким образом, первый над всеми остальными в могуществе и власти и что все другие злые духи — его ангелы — или министры, или офицеры, исполняющие его приказы и использующиеся для его дел. Остается выяснить: откуда он пришел? Как он попал сюда, в этот мир? Каково то дело, которым он занимается? Каково его нынешнее состояние и где и какой частью творения Божия он ограничен и удерживается? Какие свободы им сохранены или ему разрешены? Каким образом он действует и каковы его орудия, также разрешенные к использованию? Что он делал все это время с тех пор, как стал Дьяволом, что он делает теперь и что он может сделать еще, прежде последнего и более сурового заключения? А так же, что он не властен делать и насколько далеко мы можем или не можем зайти, рассуждая относительно его разоблачения, то есть наличия или отсутствия причины опасаться его? Это и что бы еще ни обнаружилось в истории и поведении этого архи-дьявола и его приспешников, способное оказаться полезным для научения, предостережения или развлечения, вы можете ожидать от этой книги.

Я знаю, иные спросят, скорее с гримасой, нежели со страхом, как это совместимо с полной победой над Дьяволом, которая, говорят, была от века одержана над Сатаной и его отступнической армией в небесах, так что он был низринут со своего святого места, и ввергнут в бездну вечной темноты, в место наказания, где осужден пребывать, или место заключения, где должен содержаться до решения великого дня; я говорю, как соотносится с той полной победой позволение ему вновь освободиться, и данная ему воля, ему, который, подобно вору, разрушил тюрьму, чтобы колебать творение Бога и продолжать свой мятеж, совершая новые разрушения и деяния, враждебные Богу, предпринимая новые усилия к низвержению Всемогущего Творца, и в особенности к падению слабейшего из его созданий — человека? Как Сатане, совершенно побежденному, было разрешено получить обратно какую-либо из его бедственных сил и обрести возможность вредить человеческому роду?

Более того, они идут дальше, и произносят дерзкие речи против мудрости небес, оставляющих человеческий род, слабый в сравнении с безмерной величиной дьявольской силы, на столь очевидное поражение, столь неравную борьбу, в которой он, конечно, если одинок в столкновении, будет побежден; позволяя ему, так плохо снабженному средствами, которые могли бы помочь ему, сражаться с таким ужасным врагом.

На эти вопросы я также дам надлежащий ответ в настоящем повествовании, когда представится случай, но сейчас должен отложить их.

Что Дьявол еще не заточенный пленник, тому мы имеем достаточно явных подтверждений; не буду предполагать (сведя маленьких дьяволов и великих дьяволов вместе), что ему, подобно нашим ньюгейтским ворам, попустительствуют и он имеет некоторые маленькие вредоносные свободы и преимущества, что бы это ни значило; мы еще вернемся к небезызвестным временам его заключения.

Можно считать недопустимым представление о том, что сила, которая низвергла его, была введена в заблуждение и стражники, или тюремщики, под надзором которых он пребывал, смотрели сквозь пальцы на его вылазки, а Господь на своем престоле ничего не знал об этом деле. Но это требует дальнейшего объяснения.

Окончание следует…

Перевод с английского А.С. Суриковой

Журнал «Начало» №20, 2009 г.

^[1] Настоящее четверостишие, принадлежащее перу Д. Дефо, предваряет его книгу. В оригинале вынесено на титульный лист.

^[2] Здесь и далее слово «дьявол» Дефо употребляет главным образом как имя собственное (наряду с именем «Сатана»), что вполне оправдывает написание его с заглавной буквы, хотя это и не очень принято в русской традиции.

^[3] Добросовестно действует (лат.)

^[4] re infecta — скверное дело (итал.)

^[5] ambo-dexter — и то, и другое .