Докладчики: Свящ. Евгений Горячев, А. И. Беговатов, П. А. Сапронов

ПРАВОСЛАВИЕ КАК ПОЛНОТА ХРИСТИАНСКОЙ ИСТИНЫ

Свящ. Евгений Горячев

Уважаемые дамы и господа. Дорогие отцы, братья и сестры.

Свой доклад посвященный проблемам катихизации и религиозного образования в современной России, я хотел бы начать с тезисов богословско-исторического характера. Мне кажется, что подобный материал является непосредственной, непредвзятой аргументацией в пользу появления не только в нашей стране, но и за ее пределами таких специальных духовных учебных заведений, как, например, Санкт-Петербургский Институт богословия и философии.

Напомню, что Церковь есть продолжающееся в истории Боговоплощение Христа Спасителя. Христос не только неотступно пребывает, но и непрестанно экклезиологически умножается в исторической жизни мира подвигом сознательной веры и нелицемерной любви откликнувшейся на Его призыв твари. Рост церковного Тела не может прекратиться так же точно, как не может прекратиться его сверхъестественная жизнь (ср. Мф. 16,18). От зарождающей эпохи Пятидесятницы до завершающей эпохи Апокалипсиса мистическая плоть церковного Организма будет неизменно расширяться и обновляться каждым новым членом — христианином.[1] Каждым новым человеком, решившимся однажды, подобно апостолу Фоме, засвидетельствовать при встрече с воскресшим Христом окончание своих поисков и непреложность своего выбора словами: «Господь мой и Бог мой»(Ин.20,28). [2]

Поиск и выбор в человеческой жизни — явление общераспространенное: мы постоянно кого-нибудь ищем и постоянно что-нибудь выбираем. Но чем серьезнее поиск, тем сложнее выбор: искать работу и искать смысл — не одно и то же, выбирать спутника жизни и выбирать веру затруднительно, но не в равной мере… Поверить Благой Вести, выбрав ее из массы суррогатов, быть может, труднее всего; сказать Христу «Ты мой Бог» просто невозможно без дара благодати Святого Духа. Но вместе с тем, дар подается труждающимся, готовящим в себе почву для даровосприятия. Самостоятельный подвиг такого труда — удел очень немногих, основная масса людей нуждается в поддержке, в помощи тех, кто подобный путь уже проделал и имеет, что передать. Строго говоря, сама заповедь Христа о Евангельской проповеди: «идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам…» (Мф. 28,19—20), — не только не допускает иной схемы апостольской миссии и тайносовершения, чем та, которая последовательно отражена в словах Господа: идите, научите, крестите, — но и подразумевает тех, кто этим научением занимается. Ибо без серьезного научения не может быть успешного рождения в таинстве: «тебя родит вода, но не родит Дух».

Вы, конечно, помните, что в древности желающих вступить в Церковь долго и целенаправленно готовили в специальных огласительных училищах, как на Востоке, так и на Западе. Наиболее интересным, с точки зрения современности, мне представляется оглашение, разработанное в христианском училище древней Александрии. Дело в том, что именно эта богословская школа наиболее активно и вместе с тем, не побоюсь этого слова, профессионально, стремилась сделать христианство понятным и доступным для образованных язычников того времени, проложить мосты между христианской верой и греческой философией.

Достигнув высшего расцвета в IV—V веках, традиция оглашения начинает постепенно приходить в упадок. В Византии XI века мы наблюдаем ее стремительное умаление. Главной причиной этого «умаления» является то обстоятельство, что начиная с V века почти исключительным контингентом крещаемых в Византии становятся младенцы. Крещение взрослых происходит все реже и реже, но даже по отношению к ним практика оглашения применяется в значительно упрощенном виде. [3] Весь уклад жизни Империи этого времени становится формально христианским, так что сама жизнь до некоторой степени заменяет оглашение.

Русь, как известно, приняла «греческую веру» только в X веке, отсюда естественная слабость древнерусского церковного оглашения: во-первых, потому что с самого начала для катихизации взрослого языческого населения Руси использовалась поздневизантийская практика сокращенного «детского» оглашения (40 дней); во-вторых, даже такие чересчур мягкие требования для вступления в Церковь не реализовывались в огласительной деятельности нашего духовенства не по лености, а по неспособности. И то и другое положение документально подтверждается нашими церковными источниками XI—XIII столетий. В итоге, «крещеная, но не просвещенная» страна в подавляющем большинстве своего населения на протяжении многих веков, совмещала традиционные христианские верования с обрядовыми практиками откровенно языческого характера.

Общекультурные, просветительские начинания Петра I в определенной степени отразились и на «уснувшей» традиции церковного оглашения. Данная эпоха характеризовалась мощным развитием российской богословской науки, что справедливо сулило благие плоды и в сфере катехизической, однако очень скоро смерч коммунистической революции совершенно уничтожил не только богословскую традицию, но и большую часть православных учителей вместе с потенциальными оглашаемыми. В стране воцарилась традиция государственного атеизма… Конечно, миссионерская и катихизаторская работа в эпоху большевистских гонений никогда не прекращалась совсем, отдельные примеры такого «контрреволюционного» опыта просто бесценны, но именно в силу своей «отдельности», рассеянности по крупинкам в десятилетиях церковного безмолвия мы не всегда можем использовать этот опыт в нынешней российской действительности.

Теперь уже не секрет, что к государственным реформам, вошедшим в отечественную историю под именем перестройки, Русская Православная Церковь не сумела подготовиться надлежащим образом: с 1988 по 1990 годы в ее храмах крестились сотни тысяч вчерашних безбожников, из них только десятки, если не единицы с предварительным оглашением. Последствия этой «грандиозной» всероссийской акции выразились в степени воцерковленности современного общества: из общего числа крестившихся за этот период людей только немногие регулярно посещают православные храмы; остальные же, увы, — церковные «мертвые души». И в то же время ни у одного здравомыслящего церковного человека не повернется язык обвинить священноначалие в грехе нерадения, ибо понятны причины, по которым даже минимальная норма традиционного оглашения оказалась за бортом тогдашних событий. Во-первых, не было уверенности, что очередная идеологическая оттепель не обернется для Церкви очередными заморозками, как это уже не раз случалось в предыдущие годы советской истории. Поэтому, пользуясь моментом, спешили крестить как можно больше без всякой катихизации, в определенном смысле истолковывая сложившуюся ситуацию как «крещение страха ради смертного». Во-вторых, даже когда окрепло убеждение, что речь идет не о временном лукавом послаблении, а о радикальной государственно-идеологической реформе, Церковь, более полувека принуждаемая к миссионерскому и катихизическому молчанию, не смогла в кратчайшие сроки выставить из своей среды достаточное количество людей, способных на практике реализовать приемлемую форму вступления в тайну богочеловеческого Организма. Даже сегодня, спустя десятилетие, таких людей все еще не хватает, что же говорить о прошлом. Автору вспоминается рассказ одного молодого уральского священника, достаточно ярко характеризующий внутрицерковную ситуацию того времени в границах указанной проблематики. Этот священник был рукоположен в первые годы перестройки и сразу же активно включился в катихизаторскую деятельность. Его сослуживец, почтенный отец-протоиерей, не замедлил высказать свое недовольство, ссылаясь на то, что в его время никому и в голову не приходило утруждать решившихся креститься еще и какими-то дополнительными беседами. Молодой священник согласился, что для того времени сама решимость до некоторой степени заменяла необходимую подготовку; но теперь, когда желание и возможность креститься не связаны ни с какой серьезной жертвой, Церковь просто обязана с традиционной ответственностью отнестись к своим новым неокрепшим чадам. Очевидно, что период вынужденного упадка и насильственной немощи не может служить примером новой традиционности… Церковь должна вернуться и уже возвращается к практике такого приема в свое Естество, какой подразумевается самой сутью совершаемого Таинства.

Решительные сдвиги в этом направлении на уровне официальных постановлений высшей церковной власти произошли в 1991 году; указом Священного Синода создан отдел Московской Патриархии по религиозному образованию и катихизации в целях «объединить методически и организационно разные слои церковного общества в деле просвещения и катихизации». [4] На Отдел возложены практические организационные задачи, научно-богословская помощь и координация усилий отдельных приходов, братств и епархий, а также других церковных и общественных структур в стремлении последовательно реализовать Божественную заповедь о всемирной евангельской проповеди (Мф. 28,19—20).

Что же касается непосредственной реализации этих начинаний в жизни современного российского общества, то, к сожалению, очень часто они не приносят результатов в той мере, в которой на это рассчитывали теоретически. Самое корректное заявление священнослужителя о необходимости обязательного предварительного научения первоначально вызывает у пришедших креститься и стать крестными современных россиян, как правило, отрицательную реакцию. Психологически это самое болезненное место в намечающемся диалоге. Людям очень тяжело отказаться от своих стереотипных и, как выясняется, ошибочных установок. Многие уходят с тем, чтобы креститься в другом храме, в особенности те, кто пришел в этот день с детьми. Кто-то пытается уговорить, предлагает дополнительные деньги. Редко, но бывает и просто ругань; ругань возмущенного обывателя, который выстоял очередь и вместо получения «причитающегося» узнал, что нужно стоять еще и в другой, более длинной. Даже те, кто решаются остаться, сидят поначалу с плохо скрываемым раздражением. Это серьезная проблема, и решить ее повсеместно можно лишь соответственными постановлениями церковной власти. А пока что она решается «поместно-демократично». В храмах с предварительной катихизацией растет число новых прихожан, но сокращается число крещений. И наоборот, в храмах, где крестят, «не рассуждая» (как правило в больших соборах), число новых прихожан не увеличивается, но и число крещений не уменьшается, а, вероятно, даже и возрастает за счет «обиженных» в других приходах. Но эти первые трудности не должны нас смущать, идеал воцерковления дан христианам свыше, отказаться от него — все равно что отказаться от Евангелия. Следовательно, как говорит нынешний Патриарх Московский и всея Руси Алексий II, «нам предстоит заново проповедовать Христа нашим соотечественникам и ввести в лоно Православной Церкви тех, кто имеет православных предков, но не получил в детстве христианского воспитания, вырос вне церковного влияния» [5] и даже до сих пор не крещен.

Поэтому в нынешней российской ситуации вопрос о восстановлении каждого отдельного церковного идеала неотделим от вопроса о восстановлении церковности в целом. Однако начинать нужно, как и прежде, с образования, которое немыслимо без школы — и в плане учителей, и в плане сроков обучения: «посему бодрствуйте, памятуя, что я три года день и ночь непрестанно со слезами учил каждого из вас» (Деян. 20,19—21,31).

И здесь перейду ко второй части моего сообщения, которая касается традиций религиозного образования, по форме отличающихся от приходского оглашения и от занятий воскресной школы. Сама природа Церкви может открываться ищущему не только как радость, но и как страх. Случается, что неофиту в храме, при всем его бескорыстии и самоотвержении, первоначально не только тяжело, ибо непривычно, ему еще и страшно! К сожалению, сейчас нет времени останавливаться на этом подробно, фактическая же сторона такова: начальное богословское образование через традиционные церковные структуры (приходское оглашение, воскресная школа, духовное училище, семинария, академия и т. д.) возможно не для всех желающих. Люди разные, осуждать их за это бессмысленно, а учитывать необходимо. И поэтому для таких людей, большая часть из которых все еще в сомнениях и поисках, должны быть современные образовательные структуры наподобие древних училищ александрийского типа. На мой взгляд, наш институт выполняет именно такую функцию. Ибо иначе было бы непонятно, почему вдруг православный священник, имеющий возможность преподавать в традиционных духовных учебных заведениях связывает свою деятельность с подобным не аутентичным, как кажется, начинанием. Ответ один — для меня это миссия. Ибо студенты — это люди, которым я могу говорить самое главное, преподавать религиозные духовные знания, подталкивая их от отвлеченной абстрактной религиозности к подлинной церковности. Среди этих людей встречаются также и те, чей духовный выбор уже сформировался, но качественный уровень их «домашнего» богословского багажа таков, что мы можем смело назвать их еретиками по неведению. Их вера вне сомнений, их знания вне комментариев, ибо как можно оценить, ну, например, следующие высказывания (буквально несколько цитат из студенческих сочинений): «Христос вознесся, никого не предупредив, и апостолы очень удивились». «Святая Троица состоит из трех близких родственников Бога». «Животным, которые жили в хлеву, младенец Иисус очень понравился. Это были: орел, лев и осел». «Небесные воины состоят из покойных священнослужителей с крыльями». «В день воскресения мертвых все полетят в разные галактики». Впечатляет, правда? Но это может написать только церковный человек. Почему? Потому что он знает о воскресении мертвых и верит в него. Но вот мера осознания этого догмата находится у него, прямо скажем, не на высоте. Конечно, догматическая вышколенность не синоним святости, ибо нельзя подменять духовную жизнь религиозной образованностью. Но для правильной духовной жизни должна быть безупречная мировоззренческая почва, которая позволит человеку органично войти в Церковь, в том числе и в такую церковную реальность, как православный приход. Я уже 6 лет преподаю в этом институте и уверен, что участие священнослужителя в такого рода начинаниях крайне необходимо. Студенты, первоначально воспринимающие преподавателя так же, как они привыкли воспринимать его в светской аудитории, постепенно привыкают к нему как к носителю иной жизни. Просят покрестить, поисповедовать и даже повенчать. Конечно, если говорить о перспективе таких учебных заведений, то я повторяю: это миссия. Выпускники могут стать преподавателями не только духовных, но и светских ВУЗов. В последних они могут преподавать религиоведение, ту же философию, культурологию, историю, но уже как православные люди. Если, скажем, система светского образования не позволяет выступать в качестве богослова, они смогут преподавать нейтральную дисциплину, наполняя ее своей православной религиозной экзистенцией. Наконец, они могут помогать священнику, занимающемуся оглашением (здесь катихизация и религиозное образование смыкаются), и значение этой помощи трудно переоценить. Этим, кстати, снимается важная проблема практической церковной самореализации лиц, не находящихся в священном сане, но это уже другая тема. Благодарю за внимание.

ОБЩЕСТВЕННО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ СИТУАЦИЯ В РОССИИ И ПЕРСПЕКТИВЫ ЕЕ ДУХОВНОГО ВОЗРОЖДЕНИЯ

А.И. Беговатов

Я немного расширю свою тему, конечно, не за счет предоставленного мне лимита времени. Действительно, можно говорить о трех составляющих гуманитарного и даже духовно-гуманитарного образования: богословие, философия и, конечно же, история. Но вот относительно политологии, которую я преподаю, у многих может возникнуть вопрос и некоторое удивление. Богословие и политология, теология и политология — что между ними общего? Кроме того, у многих людей выработалось устойчивое негативное отношение к политике, и я невольно опасаюсь, что оно подсознательно будет перенесено на меня, так что сразу спешу защитить себя: разница между политиком (а я себя к политикам не отношу) и политологом примерно такая же, как между психом и психологом. Это во-первых. Во-вторых, сошлюсь на слова датского философа (причем религиозного философа) Кьеркегора: «в нынешние времена все политика». Это было сказано в первой половине XIX века. А что же сказать сейчас, в начале XXI века?! И конечно, духовный пастырь любого уровня, любого ранга должен быть готовым к ответу на вопросы своей паствы, связанные с этим миром, в котором мы все пребываем — миром крайне политизированном. Более того, с нашей страной политизированность сыграла в известной степени злую шутку. И поэтому политическое просвещение, безусловно, тоже необходимо. Так что мы решаем одну задачу, только идем, может быть, разными путями. Как я понимаю, мы, все преподаватели института, да и вообще все мыслящие благосердечные люди России, пытаемся найти средство, как скорее избавить наше возлюбленное Отечество от того кризиса, в котором оно пребывает уже длительное время.

Тот предмет, который я представляю, не просто политология, будет точнее назвать его исторической политологией, и это предмет довольно новый. Впервые попытка такого синтеза истории и политологии была предпринята в ростовском университете совсем недавно, но там только на примере истории России, политической истории России 20 века. К тому же, труд ростовских историков — это, в общем, вполне секулярное издание. Я попробую поставить перед собой задачу пошире. Сделать какие-то важные, глобальные политические выводы на базе всемирной, всеобщей истории. И, конечно, обращая особое внимание на историю нашей страны. Разумеется, опираясь на какие-то узловые ее моменты, останавливаясь лишь на важнейших ее вехах. И вот, собственно, кто бы из нас какой предмет ни преподавал, руководство одно — апостола — «Духа не угашайте». А к сожалению, у значительной части нашего народа уже наблюдается длительное, а в последнее время весьма интенсивное, угасание духа. И задача заключается в том, чтобы этот пагубный процесс приостановить, а потом, насколько это в наших силах, возжечь дух созидательный, дух светлый, дух христианский, дух православный. Каждый идет к этой цели своим путем.

Известно, что история — это великая учительница. И те политические выводы, которые могу из истории почерпнуть, я даю нашим студентам не априорно, а опираясь на какой-то исторический опыт. Т.е. уже как нечто, так сказать, испытанное в дороге истории, то, к чему приходят в результате анализа исторического процесса. Ведь все мы пребываем в этом процессе, в том процессе (может, нелишне об этом напомнить), в котором жил в свое время великий Гегель. И коль скоро человеческое бытие исторично, тем более, повторю еще раз, истинный духовник должен быть в курсе великих событий человеческой истории, насколько позволяет ему его специфика. Он должен знать, например, о французской революции, о трагических событиях, которые пережили в 20 веке и Россия, и Германия. И сделать отсюда какие-то выводы, ибо история с политикой опрокинуты в прошлое. Ведь, как говорил Фукидид, история и предназначена для того, чтобы давать людям какие-то важные уроки на сегодняшний день.

За краткостью времени я, естественно, не могу очень подробно останавливаться на специфике своего преподавания. Отмечу лишь важнейшее для меня, что я стараюсь показать студентам: в истории человеческой, и в частности в истории нашей страны, духовный фактор — это фактор не один из многих (есть такая теория факторов, где все свалено в одну кучу), а фактор ведущий. Впрочем, я совершенно согласен с тем, что говорил Олег Евгеньевич: кризис, который наша страна переживает и из которого никак не может выбраться, кризис не экономический, не политический, а прежде всего кризис духовный. Требуется духовное возрождение. Федор Михайлович Достоевский в одной из своих политических публикаций (он вел политический отдел в журнале) заметил, что если есть духовный капитал, то появится и всякий другой и нация будет здорова во всех отношениях. И вот, используя различные исторические примеры, я показываю, как эта высокая духовная настроенность спасала страну в разных гибельных для нее ситуациях.

Конечно, воплощением истинной духовности, в строгом смысле слова, является Церковь, и тут не обойтись, конечно, без истории Церкви, поэтому, преподавая историю человечества и историю России в целом, я показываю ту роль, которую играла Церковь в мировой истории, православная религия в России. В качестве примера берется тот или иной период, допустим, период феодальной раздробленности, когда Киевская Русь прекратила практически свое государственное существование. Я ссылаюсь на высказывания ведущих российских историков (здесь можно вспомнить и Карташева и Ключевского), о том, что православная Церковь была не только неким символом духовного единения русской народности, — это была действительно единственная организационная связь, потому что распалось в сущности все.

Вспомним кинофильм Тарковского «Андрей Рублев», действие которого развертывается в начале XV века, когда татаро-монголы берут штурмом город Владимир, а сами же русские неистовствуют. И вот один житель города, преследуемый другим, иногородним, но тоже русским, кричит ему: «Что же ты меня гонишь? Я ведь тоже русский!». А тот ему озлобленно отвечает: «Я тебе покажу русский, сволочь владимирская». Вот какая мораль. И единственным носителем русского единства, и духовного, и, если пользоваться современным языком, организационно-политического, была Церковь. Сколько раз Православная Церковь отводила от Руси беду, когда русские, побитые, ездили к хану в Золотую Орду и буквально спасали Россию от усугубления переживаемых ею бедствий.

В прежние времена бытовало такое мнение в нашем атеистическом государстве (оно и сейчас встречается), что Церковь хорошо-де устроилась в период татаро-монгольского господства, чуть ли не коллаборационизмом занимались и т.д. Это мнение, конечно, совершенно не состоятельно. Поначалу Чингисхан, который признавал единого Бога, старался с духовенством без особой нужды не ссориться, независимо от конфессий. Но затем началась быстрая исламизация Золотой Орды, соответственно отношения между Русской Православной Церковью и Ордой заметно ухудшились. И вот в то тяжелое время русские митрополиты неоднократно посещали ставку монгольских ханов, вступали там в диспуты с мусульманскими богословами, более того, когда в XIV веке Орда попыталась обложить Церковь налогом, то митрополит сумел дать отпор, и дело ограничилось просто разовым подарком.

Так что Церковь вела себя достойно в эти непростые годы. Главное же, она в величайшей степени смягчила гнет страшного ига, легшего на плечи русского народа. И совершенно верно отмечает Ключевский, что поколение людей 1380 года, года Куликовской битвы, года освобождения, — воспитала именно Церковь, Православная Церковь. Духовным же вдохновителем победы на Куликовом поле был, безусловно, преп. Сергий Радонежский. И заслуга ему принадлежит не меньшая, чем Дмитрию Донскому. Во всяком случае, преп. Сергий в эту победу верил безоговорочно, гораздо более твердо, чем князь Московский.

Возьмем другую темную полосу в истории России — смутное время в начале XVII века. Россия уже, можно сказать, потеряла государственность фактически, т.е. уже перешла за черту. Уже Москва была оккупирована польским гарнизоном, польский королевич был провозглашен правителем России, и все-таки наподобие того, как Франция спаслась благодаря подвигу Жанны Д’Арк, России удалось выйти из этого гибельного состояния, хуже которого и представить себе нельзя. Конечно, России помогли спастись Минин и Пожарский, осуществившие свою великую, небывалую историческую миссию, которым благодарная страна воздвигла памятник. Но нужно подчеркнуть, что и представители духовного сословия сыграли в этой исторической борьбе, определявшей быть или не быть России, роль, по сути дела, ведущую. Вспомним патриарха Филарета. Ведь фактически ему принадлежит решающая роль в воцарении династии Романовых, поскольку он был отцом первого его представителя Михаила Романова, в 1613 году восшедшего на престол, а именно этот год мы и считаем окончанием Смутного времени. Кроме того, борьба русских ополченцев во главе с Мининым и Пожарским против интервентов, против претендентов на власть в Москве и на Руси, происходила под духовным знаменем Православия. Думаю, допустимо провести такую параллель: борьба нидерландского народа за свою независимость от испанского владычества шла, по сути дела, под духовным знаменем кальвинизма. Но и те, кто читал, особенно из наших немецких друзей, исторические сочинения Фридриха Шиллера, в частности об этой славной войне (к сожалению, книга не была дописана до конца), о голландской революции XVI—XVII веков, наверное, согласятся, что силы народу, будь то голландцы в борьбе против испанцев, будь то русский народ в борьбе против поляков и шведов, давала именно религия: в одном случае протестантская, в другом случае православная религия. Возьмем более поздний период, Новое время, а в нем выделим эпоху наполеоновских войн и бородинскую битву. Наполеон говорил, что это самое великое сражение из всех, которые он дал, из всех 50, фактически 60 сражений, которые он провел. Вспомним, что перед этой битвой по рядам русских воинов была пронесена икона Казанской Богоматери. И она дала русским такую силу, которая помогла устоять в битве с величайшим полководцем мировой истории. По словам Наполеона, на войне моральный фактор относится к материальному, как три к одному. А это говорил человек не слишком сентиментальный, не очень-то и романтичный, да и нельзя сказать, что чересчур духовный. И к словам его стоит прислушаться. Интересно, что они совпадают, почти один к одному, со словами Андрея Болконского, героя романа «Война и Мир» Толстого; накануне битвы он говорит Пьеру: «Главное — это дух войска, а уж меньше всего позиция». И вот на Бородинском поле русская армия сражалась на очень плохой позиции и в неудачном построении, но выстояла, сумела все-таки выстоять. Как писал Франц Меринг, немецкий военный историк и марксист, сражение кончилось почетом для русских; они не были разбиты. Именно духовная сила и помогла им устоять, и, по словам Толстого, нравственная победа была на стороне русских и впервые непобедимый дотоле завоеватель почувствовал, что на него наложил руку противник с сильнейшим духом. А если мы перенесемся, опять-таки приходится очень быстро осуществлять такие перебросы из одного периода истории в другой, в эпоху более позднюю, в эпоху Второй мировой войны, то и здесь человек, казалось бы, в высшей степени чуждый Православию (я имею в виду правителя страны Иосифа Сталина) в самый критический момент не смог обойтись без помощи Православия, когда призвал себе местоблюстителя престола Сергия и оказал ему великую честь, как ни одному государственному деятелю зарубежному или отечественному.

Можно привести еще ряд примеров, но все они свидетельствуют о том, что духовный потенциал народа помогает ему превозмочь самые сложные преграды, которые может поставить перед ним жизнь, поставить перед ним история. Я не буду тут заниматься прогнозированием, предугадыванием истории. Увы, она не любит сослагательного наклонения. Это все-таки футурология. Она просто как бы вдохновляет человека примерами, примеры эти служат как бы своего рода топливным материалом для возжигания духа, так сказать, и, вдохновляясь прошлым, человек более уверенно смотрит в будущее. Кроме того, в современном мире возникает естественно вопрос, какую вообще позицию должна занять религия в этой бурно протекающей жизни.

Духовный взлет дается, с одной стороны и в первую очередь, человеку верующему, потому что духовность — это его основа основ, но с другой стороны, немалую роль, весьма значительную роль, в этом процессе должно сыграть знание человеком того исторического пути, которым идет человечество и его страна, потому что это не какое-то блуждание — ничего зряшнего в мировой истории вообще не бывает, ибо во всем чувствуется промысел Божий. Нужно, насколько возможно, насколько позволяют нам наши ограниченные силы, познать этот смысл и познать не просто ради какого-то академического удовлетворения, а ради того, чтобы постараться найти примеры из прошлого, определенным образом модифицировать их, обобщить, применить к настоящему моменту и, используя их, быть может, не сразу, в несколько приемов решить ту сложную задачу, которую мировая история поставила перед нашей страной. Вот так мне представляется та роль, которую я выполняю в учебном процессе нашего учебного заведения.

РОССИЯ И ГЕРМАНИЯ: КОНФЕССИОНАЛЬНЫЕ РАЗЛИЧИЯ И КУЛЬТУРНЫЕ СВЯЗИ

П.А. Сапронов

Я заявил свое выступление заведомо слишком широко: «Россия и Германия. Опыт взаимодействия культур».

Если говорить о России и Германии, об этом самом взаимодействии, то, конечно, традиционный путь рассмотрения материала здесь будет такого рода. Вот, скажем, был Шиллер, было его грандиозное влияние на русский романтизм и дальше — вплоть до Достоевского, но эти вещи более или менее исследованы и здесь остается только одно заметить: когда мы говорим о России и Германии, может быть, это и взаимодействие, но у него есть две очень и очень неравные составляющие, потому что то, что дала Германия России, и то, что Россия дала Германии, неравноценно — баланс здесь слишком очевидно в пользу Германии. Мы очень много взяли от немецкой культуры, хотя и обратные явления есть, часто очень неожиданные. Скажем, как-то я встретил текст беседы Гадамера с Хайдеггером, и вот они говорили не о чем ином, как о русском романе, причем написанном не самой крупной величиной в русской литературе, — о романе Гончарова «Обломов». Они разбирали Обломова как некий не просто русский тип, а как что-то подлежащее метафизической рефлексии. Такое русскому национальному чувству всегда приятно, но все-таки мы, конечно, прежде всего ученики у Германии, которой тоже что-то дали. Это все традиционные темы и уже разработанные в большей или меньшей степени. Моя же реплика будет совсем не из этой области. Я попытаюсь свести свой разговор к цитатам, к сожалению, может быть, слишком развернутым для устного восприятия, и их краткому комментированию. Ну, скажем, Гегель пишет из Берлина 28 ноября 1821 г. письмо одному из высокопоставленных подданных Российской империи. Итак, вот отрывок из этого письма:

«… Ваше счастье, что отечество Ваше занимает такое значительное место во всемирной истории, без сомнения, имея перед собой еще более великое предназначение. Остальные государства, как может показаться, уже более или менее достигли цели своего развития; быть может, у многих кульминационная точка уже оставлена позади и положение их стало статическим. Россия же, уже теперь, может быть, сильнейшая держава среди всех прочих, в лоне своем скрывает небывалые возможности развития своей интенсивной природы. Ваше личное счастье, что благодаря своему рождению, состоянию, талантам и знаниям, уже оказанным услугам Вы можете в самое ближайшее время занять не просто подчиненное место в этом колоссальном здании.»

Если не знать адресата письма Гегеля, то остается его прокомментировать в лестном для нас ключе: смотрите, как Гегель оптимистически смотрел на перспективы русской истории. Да, это так, но он смотрел на них в самое лучшее для России время. А перспективы эти оказались для России куда более проблематичными, так что здесь можно и огорчиться. На самом деле, меня в этом письме интересует вовсе не то, что написал Гегель, а то, кому он написал. Вот тут я и начну некоторую дешифровку. Гегелевское письмо адресовано барону фон Икскюлю. Баронский род фон Икскюль на протяжении нескольких столетий более или менее (при Петре менее, а потом более) успешно проживал в Курляндии. Вначале в герцогстве Курляндском, потом в Курляндской губернии Российской империи. Так вот барон фон Икскюль был дипломатом на русской службе, он занимал достаточно высокий, но не самого высокого ранга пост в министерстве иностранных дел. Барон фон Икскюль, будучи безусловно немцем по культуре и имея немецкое образование, по-русски вообще-то не разговаривал и русского языка не знал. И это обстоятельство ничуть не помешало Гегелю отнестись к фон Икскюлю как к представителю другой страны, другого государства. Неслучайно он говорит: «ваше счастье, что ваше отечество…». Немец пишет письмо немцу, говоря об отечестве другого немца как о России. Такое восприятие немцем немца, — это вещь (я, может быть, слишком сильное слово скажу) драгоценная. Это то, что, скажем, Европа в конце XIX века начинала забывать. Это те реалии, которые прекратились в Германии в век Бисмарка, где-то с конца 60-х, особенно в начале 80-х годов. Это те вещи, которые начали сильно ослабевать и в русской традиции в правление государя Александра III, который взошел на престол в 1881году. Что же это за реальности, что стало исчезать во взаимодействии, в контактах между русскими и немцами? Прежде чем ответить на этот вопрос, я все-таки позволю себе еще несколько цитат. На этот раз я сразу рассекречиваю того, кто будет автором следующих отрывочных высказываний. Это будет тоже курляндский дворянин, тоже чистопородный немец, но слегка владеющий русским языком. Ему нельзя было совсем не знать русский язык, потому что он служил в русской легкой кавалерии. Это некий Иоганн Рейнгольд Дрейлинг. Дрейлинг участвовал в войне 1812—1815 года, которая известна как Отечественная война для русских и как освободительная война с Наполеоном у немцев. Итак Иоганн Рейнгольд, отрывки из его мемуаров. Цитирую.

«В ноябре мы получили приказ выступить в Польшу. Впервые мне пришлось покидать родину, уже одна мысль об этом пробуждала во мне грустные чувства…».

Что значит немец Рейнгольд покидал родину? Его полк в это время квартировался в так называемой Малороссии, на Украине, покидая родину, он двигался в Польшу — не Курляндию он покидал. А вот русские войска отступают под натиском Наполеона.

«Мы отступали перед надменным врагом, и они все глубже и глубже проникали в родные поля каждого из нас, все ближе и ближе, и никем не сдерживаемые подступили они к самому сердцу нашего общего Отечества».

«Самое сердце нашего общего Отечества» в данном случае — это Москва.

«.Как со стороны наших героев русских, так и со стороны бесстрашных французов были показаны чудеса храбрости, самоотвержения, презрения к смерти…»

«Наши герои русские», — это говорит немец Дрейлинг о своих, так сказать, однополчанах. И, наконец, последняя цитата, а потом я окончательно перейду к комментариям. На этот раз ситуация весны 1813 года. Русская армия вступает в пределы прусских владений. Только что заключен союзнический договор с прусским королем Фридрихом Вильгельмом, и сейчас начнутся совместные военные действия против Наполеона. Нас здесь по-прежнему интересует Иоганн Рейнгольд Дрейлинг. Цитирую вступающего в Пруссию немца Дрейлинга:

«Всюду стояли триумфальные ворота и давали празднества в честь победителей нации, которая до сих пор считалась непобедимой, — иэто в стране, в которую мы вступили врагами. Прусские знамена находились ведь во время этой кампании среди той части французской армии, которая осаждала наши Курляндскую и Лифляндскую провинции».

Для Дрейлинга «наши» — это Россия, «страна, в которую мы вступили врагами», — Пруссия. Что здесь происходит с Дрейлингом, что у него в голове помутилось, если для него, немца, Германия чужая, а Россия своя? Нет, именно потому что Дрейлинг служит государю и отечеству, он им присягнул. Никто на его немецкую культуру не посягал. Он служит государю и отечеству, он служит своей родине, оставаясь немцем. А если он присягнул, он будет сражаться и с Пруссией, как, например, с Германией сражались курляндские дворяне в 1914 году. И в этом будет какое-то противоречие, очень грустное, но будет и самое главное: что можно принадлежать к другой стране, считать ее своей родиной, и этому менее всего противоречит собственно этническая твоя культурная принадлежность. Германия в этом смысле дала в XIX веке, да уже и в XVIII, нам, русским, такой драгоценный опыт. Сентиментальным языком XIX века его можно обозначить так, что немец — это верный немец, что немец — это честный немец. Тот самый немец, который действительно мог не знать русского языка, и это требование к нему не выдвигалось. В каких-то других, суперэтнических сферах происходила тогда интеграция. Когда-то эта интерграция называлась империей, имперскостью. Потом, в XX-м веке, «империя» стала словом, которое звучит зловеще, но когда-то это была реальность, за которой стояли очень позитивные вещи. Тему империи я трогать не буду. Для меня важно, что такой опыт был, русский с немцем жил в общем отечестве, и русский оставался русским, а немец оставался немцем. Это опыт, который XX век уже почти забыл, и это тот опыт, который каким-то образом, наверное, можно актуализировать для ситуации на этот раз русской диаспоры, живущей в Германии. Все-таки ситуация достаточно странная, ситуация, которую менее всего можно было бы ожидать. Столетиями немецкие крестьяне тянулись в Россию, в Малороссию и Поволжье. Столетиями немецкое дворянство, не только прибалтийское, служило в русской армии, частью оно все-таки обрусевало, частью оставалось немецким. И трудно было предположить, что в эту густозаселенную, так сказать, давно цивилизованную Германию потянется русское население. Сначала оно потянулось волной первой эмиграции после революции, это был совершенно другой случай, чем сегодняшний, когда опять мы видим многочисленный слой населения России, переселившийся в Германию. И здесь мне хотелось бы закончить на такой ноте: нет никакого противоречия и несообразности в том, чтобы воспроизводить, развивать, удерживать свою собственную национальную культуру, и тем, чтобы быть верным, честным русским в Германии, православным русским. И действительно, это та ситуация, которая создает в культуре дополнительное пространство, какое-то легкое дыхание, какую-то свободу, какой-то намек на вселенскость, на то, что мир распахнут и в этом мире легко дышится. Мы должны помнить, что такое было; если это совсем забудется, мы очень-очень многое потеряем.

Журнал «Начало» №12, 2002 г.

[1]Ср.: Шмеман А. прот. Водою и Духом. М. 1993. С.48.
[2]Ср.: Лосский Вл. Догматическое богословие. Киев.1991. С.335.
[3]Алмазов А. Указ. соч. С.61.
[4]Цит. по: Каледа Г., прот. Задачи, формы и структуры катихизации в Русской Православной Церкви в современных условиях. //Путь Православия// № 1. М. 1993. С.21.
[5]См.: Алексий II, Патр. Моск. Цит. соч. С.2.

Находясь в заточении, Шпеер тайно писал (и тайно передавал из зоны) свои воспоминания и тайно же вел дневниковые записи, впоследствии изданные под названиями «Воспоминания» и «Шпандау: тайный дневник». Это поразительные тексты, в которых размышления о происшедшем с автором и его настоящем носят характер напряженной психологической рефлексии и даже исповеди. Интерес к воспоминаниям Шпеера поддерживается не только обилием фактуры событий и характеристик первых лиц третьего рейха. Чтение таких автобиографических книг рождает потребность реконструировать образ человека, который, органично вписавшись в контекст нацистской атмосферы, под воздействием суровых событий, – тюремного заключения – отрекся от режима. Не будь этих книг, о Шпеере не стоило бы и говорить. Он и сам, подводя итоги своему пребыванию во власти, признался, что слишком долго занимался химерами.

Родившийся в 1905 году и получивший должное воспитание в добропорядочной бюргерской семье архитекторов, он тоже прилежно выучится на архитектора. По природе и воспитанию вежливый, сдержанный, «правильный», по собственной оценке Шпеера, он в юные годы отмечал за собой готовность следовать за авторитетом, то есть человеком, превосходящим его по умению, напору, повадке. Таких, по словам Шпеера, для него было двое. Первый – из профессиональной сферы – архитектор Тессенов, чьим учеником, а потом ассистентом был Шпеер. Вторым, увы, станет фюрер. Было ли что-то общее между профессором архитектуры и недоучившимся архитектором, чьи харизмы увлекли за собой Шпеера? В письме своей невесте, впоследствии верной жене Маргарет, Шпеер в 1925 году напишет о Генрихе Тессенове: «Это самый значительный, самый просвещенный человек из всех, кого я когда-либо встречал… С виду он так же лишен фантазии и трезвомыслящ, как и я, но в его строениях мне видится что-то глубоко личное»[1].

Трезвомыслящ и лишен фантазии. К таким характеристикам тянутся: сдержанный, сухой, прагматичный, «бесполетный», ограниченный. При добротном воспитании и усердном образовании в мирное время из таких людей получаются хорошие врачи, честные чиновники, крепкие инженеры. Личная катастрофа может настигнуть такого порядочного буржуа в переломное время. Стать личным архитектором Шпееру помогли его очень молодые годы, круг интересов Гитлера, который в лице Шпеера обрел родственную в архитектурных фантазиях душу и, надо прибавить, спокойная и не без достоинства повадка общения, сложившаяся у него с фюрером, привыкшим к экзальтированному преклонению.

Dr. Albert Speer (left), Hitler’s chief architect, presents his model of the German Pavilion, designed for the World’s Fair in Paris in 1937.

Сложно сказать, в какой мере военная атмосфера стала катализатором или, наоборот, нейтрализатором тех или иных качеств Шпеера. Этот вопрос невольно возникает при попытке совместить и удержать в одном человеке безумные планы перестройки Берлина, вызывающе брутальное оформление партийных съездов или павильонов Германии на международных выставках[2] и тот беспощадный и, похоже, честный по отношению к своему прошлому тон «Воспоминаний» и «Дневника», которые тоже принадлежат Шпееру. Но в чем точно нельзя усомниться, так это в имевшем место долгие годы очень сильном влиянии на Шпеера личности Гитлера. Этого не скрывает и с этим мучительно борется Шпеер на страницах своих книг. «По натуре я был человек добросовестный, но мне необходим был какой-то импульс, чтобы я мог пробудить в себе новые способности и энергию. И вот я нашел катализатор; более могущественного и действенного даже быть не могло… За двадцать лет, проведенных в Шпандау, я неоднократно задавался вопросом, а как бы я повел себя, сумей вовремя разглядеть настоящее лицо Гитлера…».

Отвечает себе и нам на него Шпеер ужасающе неловко:«Не достигнув и тридцати лет, я видел перед собой самые ослепительные перспективы. Вдобавок овладевшая мной маниакальная жажда деятельности вытесняла вопросы, которые могли бы возникнуть… В ту пору меня тревожил исключительно собственный путь в архитектуре. Когда же я слышал, как мое окружение травит евреев, масонов, социал-демократов… у меня было такое чувство, что это меня вообще не касается»[3].

И дальше делает одно страшноватое признание: «Когда я писал эти воспоминания, меня все больше и больше удивляло, а потом даже потрясало, что до 1944 года я так редко, по сути вообще никогда не находил времени, чтобы поразмыслить о себе самом и о своей деятельности, что я практически не предавался размышлениям»[4].

При чтении его книг задаешься вопросом: а если бы Шпееру удалось увернуться от возмездия – произошла бы метаморфоза его самосознания? Сложно ответить однозначно. Европейский опыт XX века не раз продемонстрировал, что размытость, шаткость в устройстве общества резко понижает устойчивость нравственных оснований людей, близких по душевному складу Шпееру. При его тяготении к авторитету, «хозяину» позитивно-устроительно он мог реализоваться только в устойчивых, предсказуемых внешних обстоятельствах.

Шпеер сам определил метод управления гитлеровской Германии как «организованную спонтанность», которая проявлялась в отсутствии четкого разделения зон ответственности и компетентности, произвольном, Гитлером санкционированном разделении полномочий, явной приверженности фюрера к дилетантам, «которая побуждала его отдавать предпочтение непрофессионалам». И, как при всех диктаторских режимах, выбор своих приближенных (к которым относился и А. Шпеер) осуществлялся фюрером по критерию верноподданичества: «Так как он не терпел возражений, его выбор, как правило, падал на тех, кто готов был слепо следовать за ним… Гитлера окружали люди, которые не только полностью одобряли все его высказывания, но и без всяких сомнений претворяли их в жизнь»[5].

Такая некодифицированность оснований государственного управления и строя, усугубленная искривленной траекторией развития государства, господство «двойного дна» идей, которые вбрасываются и поддерживаются в гражданах, захват властных полномочий бездарными негодяями во всей своей пагубе корежат среднего человека. Душе со скромными интеллектуальными ресурсами, не утружденной саморефлексией, устоять перед натиском криминальной власти просто невозможно: и воспроизводится это прогибание граждан ли, подданных от века к веку.

О Шпеере хочется сказать – «одномерный человек»: «инженерный» ум Шпеера так и не смог противостоять соблазну послужить бесам, ибо ему посулили и вручили широчайшие полномочия в реализации своих замыслов. И он трудился не покладая рук, не желая знать, какому Молоху без остатка отдает себя. Прилив работоспособности и самоотдачи нарастал по мере того, как Гитлер все более приближал к себе Шпеера. Это окрыляло и порождало самые честолюбивые ожидания:

«Я полагал, что как придворный архитектор Гитлера могу снискать широкое признание и даже славу. Каких бы блистательных результатов не достиг человек, занимающий в то время даже очень важный министерский пост, они все равно меркнут в ореоле славы Гитлера»[6].

Характерно, что первые зерна отрезвления были посеяны тогда, когда фюрер постепенно начал отстранять от себя Шпеера. Но даже в воспоминаниях в тюрьме у него по отношению к Гитлеру останется только сильное отчуждение, но не отвращение и ужас. Тяжело читать его признание в том, что «… если уж быть до конца откровенным, то целью всех интриг и закулисной борьбы за власть была возможность услышать когда-нибудь от Гитлера такие (в смысле одобрительные – Н. С.) слова или ощутить на себе его благорасположение»[7].

Здание рейхсканцелярии, построенное Шпеером всего за год

Есть суждение, очень похожее на сущую правду: в любом обществе примерно пять-шесть процентов людей таят в себе угрозу стать насильниками или убийцами. Они могут никогда не обнаружить этих зловещих склонностей. Но когда кто-либо из них возносится на вершину власти, их властвование резонансно отзывается у остальных пяти-шести процентов. И тогда общество встает на путь невозвращения. В этом резонансном пространстве начинается одичание, разрушительный процесс в среде самых обыкновенных, вроде бы мирных и добропорядочных людей. Шпеер очевидно был лучшим представителем последних. Свидетельств тому много как в биографии Шпеера, так и в его мемуарах. Фундаментальное свидетельство – это признание им своей вины за нацистские преступления военного характера: он единственный из 22 нацистских лидеров, осужденных Нюрнбергским трибуналом, сделал это. Более скромные, но многоговорящие разбросаны в его «Воспоминаниях» и «Дневнике». Взять хотя бы эпизод с посещением Шпеером Испании. Описывая впечатление, произведенное на него Эскориалом, дворцом-монастырем испанских королей, построенным для Филиппа II в XVI веке, он с готовностью и одновременно удрученностью признается в пришедшем ему тогда на ум разительном отличии этого величественного сооружения от строительных замыслов Гитлера (читай – и самого Шпеера как лейб-архитектора). Он пишет – у испанцев «удивительная сдержанность и ясность, великолепные интерьеры, демонстрирующие непревзойденное владение формой», у немцев – «помпезность и непомерная тяга к парадности…. Здесь.. у меня впервые мелькнула мысль, что я вместе со своими архитектурными идеалами зашел в тупик»[8].

Будут у Шпеера и другие саморазоблачения. Ему, в отличие от огромного большинства других нацистских лидеров, приходилось так или иначе задаваться вопросом – как он мог допустить, вместить в себя, попустить ту страшную политику в отношении пленных, за бесчеловечное отношение к которым была судима фашистская Германия?

Шпееру тоже пришлось отвечать за свое соучастие в этих злодеяних, и не в последнюю очередь перед самим собой. Да, как министр вооружений он напрямую и непосредственно не занимался организацией концентрационных лагерей. И тем более никого не убивал лично. Но сам, вспоминая свое отношение к начавшимся в 1938 году санкционированным властью погромам среди еврейского населения Германии,«что началось в ночь с 9 на 10 января (1938 г. – Н. С.) и завершилось Освенцимом и Майданеком, я и впрямь не знал, но меру своих отговорок, но степень своего незнания в конце концов определял я сам». Тогда же при виде разбитых витрин в душе Шпеера возмутилось «в первую очередь… гражданское чувство порядка»[9].

В 1942 году Шпеер неожиданно для всех, и для него самого в частности, будет назначен на очень ответственный пост рейхминистра вооружений и военной промышленности, по существу объединявший в себе несколько ключевых ведомств с широчайшими полномочиями.

По оценке Шпеера, масштаб поставленных перед ним задач «иногда действительно делал меня самым важным человеком после Гитлера»[10]. К тому времени, и тем более к концу войны на военных заводах в принудительном порядке трудились военнопленные, о чем Шпеер, разумеется, знал. Не просто знал, а включил этот факт в круг своих должностных забот. Так, ему стало известно намерение Гитлера учинить кровавую бойню в отношении советских пленных в отместку за якобы имевшие место зверские расправы с пленными немецкими солдатами. Реакцией Шпеера было: «Меня не столько ошеломило, сколько встревожило это сообщение: ведь мы сами себе причиняли вред»[11]. Ибо Шпеер не мог согласиться с тем, что его ведомство может лишиться такого количества дармовой рабсилы. Инспектируя заводы, подчинявшиеся его ведомству, он замыслил кое-какие преобразования для того, чтобы узники продуктивнее выполняли свою работу. Описывает это Шпеер тоном доброго домохозяина, заботящегося о сохранении своего инвентаря – говорящего орудия.

Пытаясь оправдаться по вопросу о заключенных, Шпеер утверждает, что в ту пору «был слишком одержим желанием добиться победы в отчаянной гонке со временем, и никакие гуманные соображения не могли заставить меня забыть о производственных показателях… Вид измученных, страдающих людей вызывал у меня сочувствие, но это никак не отражалось на моем поведении… я, принимая решения, руководствовался исключительно соображениями целесообразности»[12].

И уже сидя в тюрьме, сам себя спрашивает: «как же так могло быть, почему, вглядываясь в лица заключенных, я так и не сумел увидеть истинный облик режима»[13].

Раскаяние, конечно, настигло Шпеера, и он публично – в «Воспоминаниях» принесет себе приговор: «Я до сих пор чувствую свою личную вину за Освенцим».

Когда я называю Шпеера человеком инженерного ума, одномерным, в значительной мере я опираюсь на его же самооценки. Вот цитата, вариации которой многожды встречаются в книгах Шпеера; речь идет о реакции автора на одну из очередных диких фантазий Гитлера, с которой он поделился со Шпеером: «Не знаю, что меня сдерживало: нравственные сомнения или скептицизм технаря, который все сводит к проблеме организации».

Ценя в себе именно способность к предельно слаженной организации самых разных субъектов производства вооружений, Шпеер уже на тюремной койке перебирает в памяти те колоссальные успехи, которых достигла военная индустрия под его руководством. И постоянно прокручивает «в голове все упущенные возможности, шансы на победу, выскользнувшие из рук из-за некомпетентности, высокомерия и эгоизма»[14].

И это при том, что цель употребления своего замечательного ремесла во всей своей чудовищной преступности как будто полностью проявилась в сознании Шпеера после прошедшего суда над нацистами. Так чему тогда на протяжении десятка с лишним лет был предан Шпеер?

Тема харизматического влияния на умы и души и простецов, и искушенных не ограничена никакими историческими вехами – ни географическими, ни национальными, не временными. Пророки, короли, философы, политики – Генрих VIII, Иван Грозный, Ленин, Сталин, Бен-Ладен, Гитлер – всем им присуще то исхождение властного влияния, магнетизма, которое собирало под их знамена самых разных людей, не исключая и тех, кто никак не был злодеем, но вершил или по крайней мере был причастен к злодейству. К последним я отношу и А. Шпеера. Его история – о том, «может ли добродетельный человек быть злодеем».

О Гитлере я вспоминаю по необходимости понять Шпеера. В его «Воспоминаниях» постоянно борются взаимоисключающие мысли, относящиеся на счет Гитлера. Называя его не без иронии «идолом целого народа», Шпеер здесь же беспощадно определяет свое место и свою участь при Гитлере: «… я всецело подпал под магнетизм, безусловно и безоговорочно – я был готов следовать за ним повсюду… Десятилетия спустя, я прочел в Шпандау (т. е. уже в тюрьме – Н. С.) формулировку Кассирера о людях, которые по собственному почину отрекаются от высшей привилегии человека быть суверенной личностью. И вот я сам стал одним из таких»[15].

В этом тяжелом, горестном даже признании, у Шпеера, несомненно, происходит встреча со своим «я», расставляющая все по своим местам. Но само «я» у Шпеера все время колеблется. Сам сказавший про себя «я выучился более гибко приспосабливаться к окружающей меня среде»[16],

Шпеер периодически угнетает читателя своей невозможностью полностью отвернуться от личности Гитлера.

«Суду в Нюрнберге я сказал: будь у Гитлера друзья, я стал бы его другом» – видимо, имея в виду то, что фюрер жертва отсутствия преданных друзей? А как тогда именовать тех, кто полностью разделял взгляды вождя? И далее: «В описании Гитлера таким, каким он явился мне и другим, проступает немало привлекательных черт»[17].

Гитлер обаятелен?! Поражает, как от века к веку живуче стремление наделить отъявленного демагога чертами великого деятеля (мыслителя, политика, стратега), как несмываемо ожидание увидеть в диктаторе и тиране Сотера, Спасителя, выдать за харизму то, что проявляется только и одновременно с захватом власти! В случае с Гитлером и национал-социализмом инспирированное оголтелой пропагандистской машиной и являвшееся ее продуктом, самым катастрофическим образом наложилось на страхи и чаяния растерянного немецкого населения. Был ли Шпеер из числа растерянных? Как немец – да, наверняка. Но по отношению к Шпееру это не будет окончательным ответом. Столкнувшись с Гитлером в 1933 году двадцативосьмилетним архитектором, Шпеер сразу же оказался околдован, другое слово трудно подобрать, демагогической мощью фюрера. Вспомним: «Я нашел катализатор: более могущественного… и быть не могло»[18].

Ключевое слово здесь – могущественный. Свое очарование Гитлером Шпеер уподобил фаустовскому закладыванию своей души Мефистофелю. Фауст жаждал полноты, деятельной власти над миром как самоосуществленности. Он стремился стать миром, или весь мир вместить в себя, в пределе желая самообожествления. Для немца XX века – Шпеера – жизненная перспектива скорее всего представлялась как благополучная карьера востребованного архитектора, вряд ли ему рисовалось фаустовское «остановись, мгновение», да и Гитлер до Мефистофеля не дотягивает. Здесь в судьбе Шпеера скрестились в одной точке и его личные амбиции, и тотальная неустроенность жизни в Германии после крушения в Первой мировой войне, и, как часто бывает, роковой случай. Атмосфера полной безнадежности, которую национал-социалисты напористо и громогласно сулили изменить, толкнуло в их ряды десятки и сотни тысяч доселе добропорядочных бюргеров. Шпеера же потряс демагогический масштаб именно Гитлера: не имея никакой прививки против такого магнетизма, он был сбит с толку, заворожен им. Оказалось, что хорошее семейное воспитание и какая-никакая выучка в искусствах ничуть не крепче в противостоянии демагогии, которая все же эффективнее работает на толпу. Шпеер обнаружил себя тем, кто ждет в своей жизни «хозяина». Это совершенно поразительно: очень разных по профессии, по жизненным интересам и т. д. людей, отмеченных теми временами: писателя и солдата Эрнста Юнгера, кинорежиссера Лени Рифеншталь, архитектора Альберта Шпеера – захватила демонически-шутовская фигура Гитлера. Возможность стать приближенной персоной напрочь атрофировала политический вкус и чувство, хотя бы, брезгливости.

По всем меркам мирного и военного времени Шпеер был порядочным человеком из приличного общества. Но у него тоже не достало душевных, интеллектуальных сил отвергнуть призыв фюрера:

«Мне нужен человек, который и после моей смерти сможет действовать, вооруженный моим авторитетом. Этого человека я увидел в Вас»[19].

В «Шпандау: тайный дневник» у Шпеера встречается несколько неожиданная мысль: «преданность – не такая уж добродетель, потому что… всегда предполагает определенную нравственную слепоту у того, кто предан». К такому суждению в своих нескончаемых спорах с самим собой Шпеер приходит после того, как признает, что «не всегда отличал хорошее от плохого, но знал, что никогда не был предателем. Преданность была … последним убежищем для… самоуважения»[20].

Не будь история Шпеера столь драматичной, можно было бы весело вспомнить упрек, брошенный одному из героев Гофмана за странно укороченные рукава сюртука в «ложно понятом патриотизме». Такую же ложно понятую преданность в себе осуждает Шпеер. Попрекать его не буду, но все же замечу, что преданности в отношении к Гитлеру у Шпеера не было по причине безусловной позитивности понятия преданность. Она сродни чувству долга, чести, осмысленной ответственности, самопреодоления, жертвенности, наконец. Шпеер если и был жертвой, так своей зашоренности, честолюбия, успешности как «ученика дьявола», блокировании спасительного ощущения персональной ответственности перед Богом за свои дела. Назвать Шпеера «верным солдатом полководца Гитлера» тоже нельзя никак, ибо скользкий путь предводителя армии полностью освобождал своих подчиненных от обязанности следовать ему. Ведь Шпеер до самого конца допускал вероятность иного развития событий. А значит, и грезил о собственно величии (о таком мороке он сам пишет, уже находясь в тюрьме[21]).

Альберт Шпеер на Нюрнбергском процессе

Плату за свой кривой путь в жизни и истории Шпеер понес суровую. Путь его возвращения к себе длинною в 20 лет можно очень условно представить как движение от мощной оглушенности поражением Германии и назначения срока тюремного заключения до победы над собой, до встречи со своим «я».

Проведенные по решению Нюрнбергского трибунала 20 лет тюрьмы были прожиты Шпеером в каждодневных напряженных умственных упражнениях и анализе всего с ним происшедшего. Тяжкий груз пережитого побудил его фиксировать свои не менее тяжкие размышления. В них события в фашистской Германии и фигура фюрера становятся фоном для более четкого выявления Шпеером своего образа и самого существа себя в тех событиях. Перед читателями разворачивается тяжелая борьба со своим прошлым, со своей ответственностью, совестью, наконец, а также поневоле и постоянное соизмерение содеянного с тем наказанием, которое Шпееру было назначено. Наказание свое он перенес стойко, мужественно, можно даже сказать, героически, без сомнения, переменив свои мысли. Не могу сказать – преобразовавшись, ибо Шпеер сам называл себя неверующим, хотя ближе к концу заключения какая-то религиозная сосредоточенность у Шпеера проявляется.

Почему я не до конца уверена в том, что души Шпеера коснулось преображение в христианском понимании этого слова? В самом главном – опираясь на мысли самого «героя». Его не до конца изжитая двойственность, колебательность в оценке прошлого больше похожа не на преображение души, а на изменение того, что у многих людей сокрыто в их способности откликаться на меняющиеся обстоятельства жизни. Этот такой нежный камертон отзывается в переменах взглядов, ценностей, предпочтений, это то, что у многих людей заменяет дар встречи с самим собой, со своим «я». Конечно же, никто не вздумает отказать Шпееру в наличии у него самосознания, но приходится невольно подозревать, что в его самосознающей душе есть зияния, в определенных жизненных обстоятельствах блокирующие вопрошания «кто же такой я?».

Напоследок – еще три эпизода из «Тайного дневника», так или иначе свидетельствующие о сказанном. Записи сделаны в самый последний день перед освобождением из тюрьмы и как бы подводят итог той катастрофы, которая произошла с Альбертом Шпеером. Эти цитаты не требуют особого комментария, ибо предельно красноречивы.

«Может быть, годы, проведенные в тюрьме, станут той лестницей, по которой я все-таки взойду в столь желанное когда-то царство истории?». «Когда ко мне начнут приходить люди из внешнего мира, о чем бы я предпочел говорить с ними – о зданиях, прославлявших тиранию, о технологиях, столь успешно продлевавших войну; или о Шпандау, которую я просто терпел»[22].

Готовя свои дневники, Шпеер завершает их рассказом о том сне, который очень часто посещает его уже в мирной, свободной жизни. Он возвращается в Шпандау, крепость подле Берлина, чтобы кого-то навестить. И оказывается, что срок заключения еще не закончился и выпустили Шпеера по ошибке. Его задерживают, невзирая на все доводы и объяснения. Потом приходит с инспекцией генерал – «на что жалуетесь?» – Шпеер, не жалуясь ни на что, остается здесь. Сотворивший зло когда-то, отворивший двери ада на земле, навсегда остается стоять на пороге смертного приговора самому себе.

Журнал «Начало» №26, 2012 г.

[1] Шпеер А. Воспоминания. М., 1997. С. 44.

[2] Наши «Рабочий и колхозница» Веры Мухиной на Парижской выставке 1936 г. противостояли зловещей монументальной постройке Германии, выполненной по замыслу Альберта Шпеера.

[3] Там же. С. 65-66.

[4] Там же.

[5] Там же. С. 277.

[6] Там же. С. 278.

[7] Там же. С. 434.

[8] Там же. С. 262—263.

[9] Там же. С. 170—172.

[10] Там же. С. 264.

[11] Там же. С. 370.

[12] Там же. С. 500.

[13] Там же. С. 501.

[14] Шпеер А. Воспоминания. С. 63-64.

[15] Там же. С. 88.

[16] Там же. С. 35.

[17] Там же. С. 32.

[18] Там же. С. 65.

[19] Там же. С. 65.

[20] Шпандау: тайный дневник. С. 222.

[21] Там же. С. 65.

[22] Там же. С. 519.

Для журнала «Начало» публикация материалов, имеющих отношение к германской философии, с первых его номеров стало принципиальной линией. Именно германская философия – это та реальность, в отношении которой сегодня совершенно необходимо определяться православному богословию. Да и собственно философии, как бы она не стремилась к встрече с богословским знанием, без опыта германской философской классики не обойтись. Отмеченные положения нашли свое выражение в достаточно многочисленных и разнообразных публикациях «Начала». Между тем в настоящем случае журнал начинает рубрику, в которой будет предпринята попытка расширить сферу рассмотрения германской темы в «Начале». В этой рубрике речь пойдет уже не о философии, а о германской истории и культуре. Их влияние на русскую историю и культуру петербургского периода было чрезвычайно интенсивно и значимо. Это обстоятельство всегда осознавалось отечественной гуманитарной наукой, свидетельством чему множество работ историков, филологов, философов. Однако нам представляется, что русско-германская тема не только не закрыта происшедшим уже ее осмыслением. У нее есть такие грани, которые по существу затрагивались вскользь, тенденциозно или вовсе не привлекали к себе внимание. Очевидно, что к таким реалиям нам целесообразно обратиться в первую очередь в культурологической рубрике «Начала». Название уже первой статьи в рамках русско-германской темы говорит само за себя. Согласимся, что словосочетание «русско-прусская» дружба звучит очень экзотично, хотя экзотика здесь проистекает из того, что очень многое в своей истории мы забыли или потеряли к нему чувствительность. Статья А.И. Беговатова, как мы надеемся, в чем-то поможет нашей памяти и обострит нашу восприимчивость не последних по значимости вех российской и германской истории.

Человеку, не слишком посвященному в историю, название предлагаемой статьи покажется претенциозным. Пруссия? С этим словом у большинства россиян никак не вяжется представление о дружбе. Вспоминается коварный король Фридрих II, противник России в Семилетней войне, неудачная Восточнопрусская операция в первой и успешная, но чрезвычайно кровопролитная во второй мировой войне. Правда, случалось русским и пруссакам бывать и союзниками — в борьбе с Наполеоном, но и к этому историческому периоду слово «дружба» как-то не очень подходит. Россия принесла Пруссии освобождение, та приняла его, но какие ответные дружеские услуги оказала она России? Производная от имени «Пруссия» лексика тоже не ассоциируется русским слухом с чем-то дружественным: пруссачество, прусская муштра и т.п. Чужие, враждебные понятия. Иногда, впрочем, звучит что-то снисходительное, вроде суворовского: «Руссак не пруссак, пройдет».

Нет, странно как-то даже говорить о русско-прусской дружбе. А между тем эти недобрые воспоминания и ассоциации накладывают определенный негативный отпечаток и на наши сегодняшние отношения с Берлином, столицей не только Германии, но и Пруссии, хотя последняя и окончила свое историческое существование в 1947 году [1].Сейчас, когда  российско-германское  сотрудничество  играет  весьма немаловажную роль в политике двух стран, резонно снова обратиться к прошлому и поискать в нем каких-то светлых ободряющих примеров дружбы русских и немцев, русских и пруссаков. И объективный исторический взгляд показывает нам подобных примеров достаточно.

Начнем с того, что Россия и Пруссия впервые стали союзниками еще при Петре Великом — в Северной войне. Война началась в 1700 году, а в 1701 из маркграфства Бранденбургского образовалось королевство Пруссия. Таким образом, важные вехи в истории двух государств почти совпали. Когда после Полтавы исход Северной войны ясно обозначился и победоносные русские войска, тесня шведов, оказались неподалеку от Берлина, там приняли решение присоединиться к военным усилиям России. Царь Петр I и король Фридрих I вступили в братство по оружию. Оно было закреплено договором 1714 года, предоставлявшем Швеции порт Штеттин и прилегающую к нему прибрежную округу. Впрочем, то был скорее подарок России, чем трофей Пруссии, участвовавшей в уже фактически выигранной войне более символично, чем  реально.

Но вскоре, с восшествием на престол Фридриха II, Пруссия превратилась в самое воинственное и самое военизированное государство в Европе. И войны повела уже всерьез, поражая своими успехами соседей. России эта активность не понравилась. Военно-дипломатическим вмешательством в 1746 г. Петербург фактически положил конец долговременному вооруженному конфликту между Берлином и Веной— войне за Австрийскоенаследство(1741—1748).

В следующей же — Семилетней войне (1756—1763 г.г.) Австрии и Франции уже понадобилась против Пруссии прямая военная подмога России. Русские разгромили Фридриха при Кунерсдорфе (1759), заняли ненадолго Берлин (1760), и прусский король оказался на грани самоубийства. Однако из России вслед за бедой пришло для него и избавление от беды, получившее в немецкой историографии название «чудо бранденбургского дома». Чудотворцем явился новый российский император Петр III (1761—1762), голштинский немец по происхождению и пруссак если не по духу, то по своим духовным пристрастиям. Будучи поклонником Фридриха, он немедля заключил с ним не только мир, но и союз, который продиктовала даже не дружба, а, как горестно доносил из российской столицы австрийский посол граф Мерси д’Аржанто, «безграничное пристрастие императора к королю Прусскому» [2].

Известна реакция на это пристрастие российских верхов. Дворцовый переворот 1762 г., сделавший властительницей России Екатерину, оборвал кратковременный союз Петра III с Фридрихом II, но война между двумя странами не возобновилась.

Однако политическая погода в отношениях между Берлином и Петербургом менялась довольно быстро: холод, оттепель, новое охлаждение, новое потепление. Едва перечеркнули прежний союз, как уже составили другой — в апреле 1764 года, на сей раз направленный не против Австрии, а против Польши и Швеции, но не военным, а политико-дипломатическим острием. Каждая из договорившихся сторон имела свои виды на этот союз. Петербургу он позволял «первенствовать на севере» и «играть первую роль в Европе <…> без больших затрат со стороны России»[3], в Берлине же примерялись к возможности использовать его как средство расширения прусских владений вплоть до Варшавы. Но дружба оказалась недостаточно сердечной. Фридрих не нашел выгодным для себя участвовать в создании разработанной Н.И.Паниным «северной системы» (политическая группировка России, Пруссии и скандинавских стран), а России не улыбалось расширение и усиление Пруссии. Не преуспев особо на севере, Россия резко активизируется на юге — против Османской империи, а здесь в качестве друга ей необходима не Пруссия, а Австрия. В отличие от бумажного союза с Пруссией, союз с Габсбургской монархией был скреплен совместно пролитой кровью (например, при Рымнике) и на довольно длительное время предопределил венскую ориентацию петербургской политики. Уж если была в конце XVIII в. у России с кем-либо дружба, то именно с Австрией. Тоже, конечно, не идеальная и не без перебоев — скажем, после Швейцарского похода Суворова (больше озлобленности было в наступившем во время Крымской войны отчуждении).

Когда в 1778—1779 гг. дело дошло до нового вооруженного столкновения между двумя главными германскими государствами (война за Баварское наследство), симпатии России опять оказались на стороне Австрии. Сказанное не означает, конечно, что Пруссией Россия вовсе пренебрегла, но ищущей дружбы стороной выступала Пруссия. Именно она инициировала первый раздел Речи Посполитой в 1772 г. с участием России и Австрии, а при втором постаралась обойтись без последней. В боях против пытавшихся спасти свою независимость поляков русские и прусские войска действовали как соратники. Естественно было бы ожидать этого Waffenbruderschaft[4], когда революционные взрывы в Париже вызвали европейское военное пожарище, продолжавшееся, то затихая, то вспыхивая вновь, целых двадцать два года (1792—1815). Французская революция объединила против себя все монархии Европы, но по разным причинам русские и прусские полки далеко не сразу выступили в общем строю. Прусский король Фридрих-Вильгельм III не унаследовал ни военный дар, ни пыл Фридриха II и в противоположность императору Александру I не рвался в бой с Бонапартом. В 1805 он малодушно и близоруко уперся в гибельный нейтралитет и тем самым уготовил Аустерлиц Австрии и Россиии Йена-Ауэрштедт на будущий год собственной армии.

Он даже объявил, что «скорее будет воевать с тем, кто нарушит его нейтралитет, чем подчинится насильственному способу заставить Пруссию воевать, когда она этого не хочет»[5]. Однако ради спасения лица и сохранения дружбы с Россией Фридрих-Вильгельм предложил Александру взаимно поклясться в этой дружбе у гробницы Фридриха Великого. Трогательная сцена состоялась, но из Берлина Александр направился в Австрию, навстречу Аустерлицу. Про Прус- сию говорили тогда: «Наполеон предложил ей на выбор позор или войну. Пруссия выбрала позор, а затем получила и войну».

Война обрушилась на Пруссию осенью 1806 года и сразу же оберулась для славной в прошлом и будущем державы-воительницы небывалой до тех пор в истории войн катастрофой. Русская помощь пришла слишком поздно и лишь затянула агонию Пруссии. Правда в ожесточенное сражение между Наполеоном и русскими при Прейсиш-Эйлау в феврале 1807 г. прусаки внесли определенную лепту. Корпус Лестока (фактически же, как любят утверждать немцы, Шарнгорста) подоспел как раз вовремя для отражения опасного удара французов. В итоге пруссаки в какой-то мере разделили с русскими славу боевой ничьей с самим Наполеоном. Но за Прейсиш-Эйлау последовал Фридланд, а затем и Тильзит — Кавдинское ущелье Пруссии. Без малого на шесть лет оккупированная страна превратилась в жалкого вассала наполеоновской Франции.

Когда попытка австрийцев сбросить в 1809 году диктат корсиканца над Европой кончилась неудачей, в Германии стало ясно, что избавления можно ожидать только от России. Понимали это и прусские патриоты. Некоторые из них сменили прусскую службу на русскую, среди них такие известные личности как Штейн и Клаузевиц. Первый из них поставил задачу создать Русско-немецкий легион и до некоторой степени эту задачу решил.

Однако настоящий прусский легион — корпус численностью в 20 тыс.человек — выступил в 1812 году на стороне французов и продвинулся до Риги. Правда, действовали пруссаки подневольно и довольно вяло. «Многие <…> в глубине души желают победы русским», — писал вте дни прусский офицер Ведель[6]. Бои были, но нередко попавшие (зачастую добровольно) к русским в плен просили принять их в Русско-немецкий легион. Но прусский король сохранял верность своему французскому сюзерену и надеялся даже получить от того кое-что в награду за счет России, а именно Прибалтийский край. «А как же клятва над гробом Фридриха?» — с насмешкой отозвался Наполеон, узнав о ходатайствах «друга» Александра[7].

Между тем вторжение Наполеона в Россию потерпело полный крах. В самом конце 1812 года между русским командованием и возглавлявшим прусский корпус генералом Йорком была подписана Тауроггенская конвенция о прекращении пруссаками военных действий против России. Это соглашение послужило отправной точкой нового сближения Пруссии и России. Однако на пути его пока стоял … прусский король. Когда его известили о Тауроггене, он воскликнул:

«Есть от чего получить апоплексический удар. Что теперь делать?[8]» Вопрос этот за него решили его подданные, прусские патриоты, восторженно встретившие русскую армию-освободительницу. «Вообразить нельзя, как мы приняты в Пруссии. Никогда ни прусского короля, ни его войска так не принимали», — писал М.И.Кутузов[9]. Чуть позже он добавил: «Весь немецкий народ за нас. Немецкие государи не в силах больше остановить это движение. Им остается только примкнуть к нему[10].» И они примкнули. Не все, и не сразу, и без особого энтузиазма. Но в народе энтузиазм уже горел. Им проникнута немецкая песенка той поры: «Подожди, Бонапарте, <…> мы тебя одолеем, ведь русский нам показал, как это надо делать[11].»С подобными настроениями, охватившими практически все слои прусского общества, нельзя было не считаться. «В Пруссии, — справедливо отмечал Ф.Энгельс, — поднялся весь народ, принудивший трусливого короля Фридриха-Вильгельма III к войне против Наполеона[12]». 25 февраля 1813 года в Калише был подписан союзный договор между Россией и Пруссией, а 16 марта, обратившись с воззванием «К моему народу», прусский король фактически объявилвойну Франции.

Командующим объединенного русско-прусского войска стал прославившийся в 1812 году русский генерал Витгенштейн. С прусской стороны ему помогал неукротимый Блюхер. Однако военное счастье не сразу осенило знамена союзников. Сражения весенней кампании 1813 года при Люцене и Бауцене доставили победы, хотя и далеко не блестящие,  Наполеону.

Осенью антинаполеоновская коалиция расширилась — включив Австрию и Швецию. На этот раз военные действия складывались благоприятно для союзников. Поражения наполеоновских маршалов следовали одно за другим. Интересно, что из всех союзников только русские и пруссаки сражались во всех трех армиях, на которые были разделены силы коалиции: Северной, Силезской и Богемской. Кульм, Гросс-Беерен, Денневиц, Кацбах … — перечень совместных побед русских и прусских воинов. В октябре 1813 года у Лейпцига разыгралась трехдневная «битва народов» («Völkerschlacht»), принесшая поражение самому Наполеону, победу русско-немецкому воинскому братству и освобождение Германии. Генеральное сражение под Лейпцигом фактически завершило борьбу за германскую свободу, но совместные действия русских, пруссаков и австрийцев продолжились в 1814 году уже на территории Франции. 31 марта союзники вступили в Париж, 11 апреля Наполеон отрекся от престола.

Осенью того же 1814 года в Вене открылся международный мирный конгресс. Довольно скоро между его вершителями возникли противоречия. Прежде всего территориальные. Россия требовала для себя большую часть Герцогства Варшавского, составленного в 1807—1809 г.г. из прусских и австрийских владений в Польше. В качестве щедрой компенсации Пруссии отводилась Саксония. Сложилась определенная русско-прусская общность интересов и как противовес ей австро-англо-французская (министр иностранных дел Франции Талейран великолепно сыграл на разногласиях победителей и обеспечил своей побежденной стране голос в решении проблем послевоенного урегулирования). В результате 3 января 1815 года было заключено секретное соглашение Австрии, Англии и Франции, направленное против России и Пруссии. Предполагалась пока только дипломатическая борьба, но, словно предвидя и иную, император Александр заявил на конгрессе: «У меня в Польше 200 тысяч солдат. Попробуйте-ка меня выгнать оттуда». Неизвестно к чему бы эта конфронтация привела, но поссорившихся союзников помирил Наполеон, вернувший себе власть над Францией на сто дней. Необходимость добить старого врага отодвинула венские дипломатические распри в сторону. После Ватерлоо их более или менее удовлетворительно уладили, и Венский конгресс завершился подписанием мирного  трактата.

Одним из важнейших плодов венского миротворчества явился Священный союз России, Пруссии и Австрии (к которому потом примкну- ла почти вся континентальная Европа). «Пустой и звонкий документ», — охарактеризовал это знаменитое соглашение руководитель австрийской политики Меттерних. Действительно, риторики в документе хватало, как и дипломатического тумана. Но тем не менее союз, хотя и не очень прочный, возник. У Пушкина имелись все основания приписать в стихотворении «Сказки» императору Александру такие слова: «И прусский и австрийский я сшил себе мундир». Невольно напрашивается вопрос: «А какому все-таки из иностранных мундиров российский самодержец отдавал предпочтение?». Если в отношении Александра на этот вопрос трудно с уверенностью дать однозначный ответ, то для нового царя — Николая I такой вопрос как будто и не мог возникнуть. Николай ненавидел Францию, презирал Англию, дружил с Австрией, но любил только Пруссию (не считая, конечно, России). Известно, что во время визита в Берлин Николай поразил тамошних военных своим безупречным знанием прусских уставов.

К 1830 году Священный союз отошел из области реальной политики в область истории, если понимать под последней некий архив, а не сцену, на которой длится, не затихая, и непрерывно обновляется действие, опять же именуемое историей. 1830 год назван не ради круглой даты. В июле этого года во Франции произошла новая революция, навсегда  покончившая с правлением  Бурбонов.

Идея, выдвигавшаяся основанием Священного союза при его организации, предполагала, что в подобном случае союз должен был немедленно отреагировать интервенцией в стан смутьянов. Российская дипломатия предприняла кое-какие шаги в этом направлении, но их остановила полная пассивность Берлина и Вены. Священный союз не выполнил возложенного им самим на себя долга и, утратив свое достоинство, исчез.

В 1848 году Франция растревожила Европу еще одной революцией, пламя которой распространилось на Германию, Австрийскую империю, Италию. В многонациональной Габсбургской державе борьба приняла особенно затяжной и изнурительный характер, и одолеть в одиночку своих упорных и мужественных противников — венгров — австрийскому императору Францу-Иосифу оказалось не по силам. Он обратился за помощью к Николаю, и тот послал стотысячную русскую армию на подавление венгерского восстания. «Лоскутная монархия» была спасена, но России пришлось вскоре в этом горько раскаиваться. «Австрия еще изумит весь мир своей неблагодарностью»,

— заявил один из приближенных Франца-Иосифа, но его зловещее пророчество исполнилось только в 1854 году, а пока, в 1849—1850, царь настолько увлекся помощью венскому монарху, что решительно поддержал его в конфликте с монархом берлинским по германским делам и в частности по голштинскому вопросу (Пруссия хотела отторгнуть Голштинию от Дании — Австрия этому противилась). Единственный раз, под конец своего царствования, Николай изменил своей прусской ориентации в пользу ориентации австрийской — и какой вред эта переориентировка России принесла!

Все прояснилось в 1854 году, когда, отбивавшаяся от трех врагов в Крыму, Россия получила наглое и вероломное требование от своего неблагодарного, спасенного ею в 1849 г. «друга» — Австрии — вывести русские войска из Дунайских княжеств. То был удар в спину России, и русским пришлось покориться. Княжества оккупируют австрийцы, и отныне Австрия становится постоянным соперником и врагом России на Балканах. «Самый глупый из русских государей — я, — бичевал себя Николай, — потому что я помог австрийцам подавить венгерский мятеж[13]». Впрочем, позицию Пруссии по отношению к России в Крымской войне тоже нельзя назвать дружественной. Хотя Фридрих-Вильгельм IV и провозгласил нейтралитет страны, но сосредоточил на восточной границе 200 тысяч солдат, а вскоре солидаризировался с требованиями Австрии. В итоге огромные силы России были расбросаны вдоль всей ее западной границы, а в Крыму Россия сражалась однойрукой.

Вывод, конечно, не в том, что дружба с Берлином была для России жизненно необходима, с Веной же пагубна (в 1866—1870 г. ситуация примет совершенно иной вид), а в том, что альтруизм в политике неуместен, в то время как разумный эгоизм подсказывает: не только у Англии, но и у России нет постоянных союзников — есть лишь постоянные интересы.

Седьмое десятилетие XIX века — величайший, воистину триумфальный период в истории Пруссии. Блестящие победы под Садовой и Седаном превратили ее в Пруссо-Германию. Как складывались отношения России и Пруссии во время череды войн последней за объединение Германии (с Данией (1864), с Австрией (1866) и с Францией (1870—1871)? Общий ответ: в целом весьма дружественно. Даже чересчур весьма, чтобы сделать честь внешней политике России. Очередной ее, на сей раз в сторону Берлина, перекос принес в конечном счете России несравненно больше бед, чем ошибка 1849 года. Создание единой Германской империи сулило России куда более опасную перспективу, чем сохранение империи Австрийской (к тому же уже превратившейся в двуединую — Австро-Венгерскую). Не то, чтобы в Петербурге совсем не заглядывали в будущее, но, во-первых, застила глаза великая обида на Австрию, во-вторых, ясновидению России помешали умелые действия талантливого дипломата Бисмарка, отвлекавшего внимание России от будущих проблем сегодняшними, почти ничего ему не стоившими услугами ей (т.н. конвенция Альвенслебена 1863 г., направленная против восстания в русской Польше, но так фактически и не использованная). Сыграли роль и родственные чувства Александра II, приходившегося родным племянником прусскому королю Вильгельму I и восклицавшему после очередной победы прусского оружия над французским в войне 1870—1871 гг. : «Молодец, дядя!» Опять налицо вредоносный сентиментализм в политике. Не следует, видимо, забывать и про неистребимое русское «авось». Пожалуй, нельзя упрекнуть в отсутствии проницательности руководителя внешней политики России канцлера Горчакова (которого, кстати, терпеть не мог Бисмарк). «Мы продолжаем считать, что европейское равновесие было бы под угрозой, если бы какая-либо держава получила в Германии подавляющий перевес или же другая великая держава была отстранена от всякого влияния на германские дела»,- писал Горчаков во время австро-прусской войны 1866 года[14]. И такого рода предостережение у Горчакова не единственное. К сожалению, в силу ряда объективных причин, Горчаков, в отличие от Бисмарка, оказался «железным канцлером» только в романе Валентина Пикуля. Общий же стиль русской политики в отношении прусской экспансии носил характер моральных увещеваний. На датской ноте с просьбой о помощи Александр II написал: «Мы уже делали и будем делать все возможное для защиты прав Дании морально. Что же касается материальной интервенции, то об этом не может быть и речи[15]». 1 июля 1866 года русское правительство выдвинуло проект демарша великих держав в Берлине с целью противопоставить «моральный барьер» «прусским насилиям» в отношении Австрии и мелких германских государств[16]. Но что значит мораль для действительно железного канцлера, настойчиво добивающегося объединения Германии под властью Пруссии «железом и кровью»! А вот что значимого для Берлина прозвучало в прекраснодушных российских заявлениях, так это обещание дружественного нейтралитета. В самом начале франко-прусской войны вышла российская декларация о нейтралитете. Она завершилась многозначительной фразой: «Императорское правительство всегда готово оказать самое искреннее содействие всякому стремлению, имеющему целью ограничить размеры военных действий, сократить их продолжительность и возвратить Европе блага мира»[17]. Самое важное в этом пассаже — указание «ограничить размеры военных действий». Относилось оно к Австрии и удерживало ее от вмешательства в войну на стороне Франции. В результате продолжительность военных действий действительно сократилась — Франция была быстро разгромлена, ну а блага «вооруженного мира», переросшего в мировую войну, Европе еще предстояло отведать.

Одним из первых понял грозное значение случившегося в 1870 году наследник престола Александр Александрович (будущий император Александр III). Седанскую катастрофу он воспринял   как «ужасную новость» и прозорливо заметил: «Россия рано или поздно узнает прусскую дружбу»[18].

Россия действительно узнала. Узнал прямо или косвенно каждый россиянин в ХХ веке. Но, не опускаясь до самомалейшего оправдания злодеяний, свершенных прусским железом и свинцом на русской земле, нужно, однако, признать, что у «дружбы» этой (даже если ее заключить в кавычки), несомненно, были и светлые стороны, да и сама дружба, со всеми ее изъянами, тоже была. А это (и, конечно, не только это) позволяет надеяться на дружбу более честную, более чистую, более совершенную, настоящую и крепкую дружбу между народами России и Германии.

Журнал «Начало» № 11 за 2001 год

[1]Именно тогда союзный Контрольный Совет в Германии принял закон о ликвидации Прусского государства.

[2] Эпштейн А.Д. История Германии от позднего средневековья до революции 1848 г. М. 1961. С.295.

[3] История дипломатии под ред. Потемкина В.П. Т.1 М.1941. С.287.

[4] «Братства по оружию» (нем.).

[5] История дипломатии. Т.1. С.365.

[6] Германская история в новое и новейшее время. Т.1. М. С.191.

[7] История дипломатии. Т.1. С.372.

[8] Германская история. Т.1. С.193.

[9] М.И. Кутузов. Сборник документов. М.1956. Т.V. С.98.

[10] Германская история. Т.1. С.116—117.

[11] Эпштейн А.Д. Указ.соч. С.392.

[12] Маркс К. И Энгельс Ф. Соч. Т.22. С.30.

[13] История дипломатии. Т.1. С.428.

[14] Нарочницкая Л.И. Россия и войны Пруссии в 60 годах XIX века за объединение Германии «сверху» М.,1960. С.128.

[15] Там же. С.56. 16

[16] Там же. С.113.

[17] История дипломатии. Т.1. С.518—519.

[18] Нарочницкая Л.И. Указ.соч. С.270.