Осмысление ведущей радиостанции «Град Петров» Марины Лобановой трагических столетних юбилеев, отмечаемых в 2022 году. Статья и видео.

2022 год очень нагружен столетними рубежами истории, кажется, он вот-вот рухнет под их тяжестью. 100-летия таких исторических событий и в таком количестве не «раздавили» даже год 17-й: Февральская революция, отречение императора, появление Временного правительства, Учредительное собрание и Октябрьский переворот. Кажется, 22-й год как-то потише и пожиже: окончание Гражданской войны в России, голод в Поволжье, кампания по изъятию церковных ценностей, изгнание из страны интеллектуальной элиты («философский пароход»), возникновение новой страны – СССР. Но если со 100-летиями 17-го года в смысле их поворотной для судьбы страны значимостью всё понятно, то 22-й год и его столетние «отметины» нуждаются в некотором пересмотре их значимости, безусловно, в сторону радикального повышения.

Окончание Гражданской войны, ознаменовавшей конец одного государства и появление другого, пусть ставшей тяжелой кровавой пропастью между соотечественниками по разные стороны «конфликта», но окончание же! Войны большой, длившейся несколько лет, имевшей множество жертв, большинство из которых не имеют могил, пополнившей русскую эмиграцию более чем миллионом убежденных и активных патриотов, ставшей маркером разделения на «наших» и «врагов» среди одного народа на многие десятилетия вперед. А не странно ли, что победители никогда не праздновали свою победу? Ведь есть все основания превратить победу в Гражданской войне в праздник, каким был всегда – ежегодно – торжественный праздник Великого Октября. Не больше ли по исторической значимости окончание Гражданской войны, победа в ней? Отчего же «красные» не праздновали? Возможно, ответ может быть таков: гражданская война, ее длительность, дают любому уму представление, что исход исторического процесса не предрешен. Исходя из этого – понятно, что даже праздновать свою победу в гражданской войне, не говоря уж о событии просто ее окончания, для «красных» (большевиков, коммунистов) совершенно неприемлемо. Но для исторического процесса, рассматриваемого отдельно от идеологической ангажированности, событие окончания Гражданской войны, и 100-летие особенно, имеет первостепенное значение. Безусловно, значимость, важность этого 100-летия превышает все остальные юбилеи и памятные даты 22-го года.

Другое недооцененное 100-летие – это, конечно, 100-летие СССР. Одновременно это – последний год существования России. С конца 1922 года России больше формально не существовало. И появилось, родилось нечто совершенно другое – СССР. Вообще-то это исторический рубеж космического масштаба.

Голод 1922 года. На самом деле, это самое ключевое событие 100-летней давности. Явившись результатом грабительской политики большевиков в отношении крестьянства (продразверстка[1]), он стал мощным символом того «царства рабочих и крестьян», которое принесли «народу» его самопровозглашенные «защитники». Основными смысловыми вехами этого голода можно назвать несколько. Первое. «Новая власть» будет использовать страдания населения в политических интересах, не останавливаясь ни перед какими античеловеческими фактами и событиями, мало того – не только не бросаясь на помощь, но цинично используя тяжелое положение в своих корыстных целях, так Ленин считает людоедство во время голода хорошим фактором, благоприятным сигналом для осуществления запланированных им политических задач, направленных на укрепление власти большевиков. Яркий пример – обоснование Лениным времени начала активной антирелигиозной кампании (вплоть до полного уничтожения Церкви как института)[2]. Второе. Чрезмерная гуманитарная трагедия будет использоваться в международной политике, так перспектива голодной смерти миллионов своих сограждан станет пунктом давления на международное сообщество с целью ускорить признание нового государственного образования, закрыв глаза на многочисленные грубые – не то что нарушения, а грабительское попрание всякого права, как международного, так и внутреннего. Например, заставить «закрыть глаза» на национализацию частных предприятий и банков, на попрание прав собственников, в том числе иностранных граждан, во многом помог именно страшный голод, доходящий до людоедства. Третье. Гуманитарная катастрофа станет поводом для обвинения всех «врагов» советской власти: в голодных смертях обвинят, опять же, Церковь и, опять же, западные страны (когда и Церковь, и «коллективный Запад» уже тратят невероятно много средств на спасение голодающих… но это только еще один повод объявить их же виновниками трагедии – участвуют, значит, знают свою «вину», да и участвуют недостаточно и т.д. и т.п.). Четвертое. Гуманитарная катастрофа рассматривается «новой властью» как весьма полезное событие для укрепления власти на данный момент (в период гуманитарной катастрофы можно реализовывать самые смелые планы, которые в другое время реализовывать было бы опасно, об этом предельно прямо пишет тот же Ленин[3]), и на будущее (на десятилетия вперед, как пишет Ленин), следовательно, гуманитарные катастрофы – это часть сознательной внутренней политики «новой власти». Характерный здесь пример – снова страшный голод ровно через 10 лет, идейно повторявший ленинские принципы. В 1922 году голод был следствием продразверстки, в 1932 году – коллективизации. Связь этих двух голодов видится принципиальной.

Кампания по изъятию церковных ценностей, Петроградский процесс и другие события в рамках этой кампании, высылка интеллектуальной элиты («философский пароход») представляется единым процессом.

В историографии принято называть «философский пароход» мягкими репрессиями, когда Ленин вынужден опасаться реакции западных стран на слишком жесткие действия большевиков, планируя «продавить» международное признание нового государства – СССР – несмотря на все вопиющие преступления, как то: грабеж и безсудные расправы, – показывает всему миру свою гуманность, всего лишь «высылая» нежелательные лица из страны. В публицистике чуть ли не благодарят Ленина за столь прекрасное деяние. Два вопроса обычно остаются без ответа: а чего именно боялся Ленин, именно так – чего так страшно боялся? Каково было его вполне предметное опасение? Почему от этих людей было необходимо избавляться? И второе – имели ли опасения Ленина, каковы бы они ни были, связь с реальностью? Мне пока не встречалось исследователей, которые считали бы необходимым для укрепления советской власти высылку избранного числа образованных людей, но практически всеми считается, что их наличие в стране было для большевиков совершенно неопасно. Они не создавали никаких «контрреволюционных» организаций, они не «мутили народ», зачастую вообще были «страшно далеки от народа».

Но одна мысль, которую здесь хочется сказать: только тот патриот действительно опасен, кто не нашел себе применения в «мирной жизни». Высылка избранного числа образованных людей, подготовленных в разных областях, не только гуманитарных, давала историческому процессу феномен встраивания русских интеллектуалов в жизнь разных стран. «Пристроенный», «устроенный» патриот – неопасный патриот. Он занят делом. И дело его – не «проект Россия». Его дело лежит в разных областях человеческого знания, знания его применимы в разных странах и приложимы к разным культурам. Это практически замена боевого заряда на холостой, по мысли Ленина. А, главное, сам Ленин, сами большевики победили, во многом, благодаря удачно сгенерированным лозунгам, которые, прежде всего, были обращены к «широким массам» (крестьянство). Ленин понимал, что лозунги эти не родились изнутри крестьянства, а были предложены большевиками, но оказались столь удачными, столь подходящими, что обеспечивали со стороны «масс» или поддержку, или несопротивление. Избавляться нужно от таких «голов», которые потенциально могли бы сгенерировать иные лозунги, могущие совместиться со стихийностью крестьянского бунта – только такое сочетание могло быть реальной угрозой для «новой власти».

Почему «философский пароход» и кампания по изъятию церковных ценностей – это, по сути, одно событие? Если мы обратимся к истории Петроградского процесса, безусловно, самого яркого события кампании по изъятию церковных ценностей, то увидим, что с «философским пароходом» его связывают как смыслы, так и лица.

Обвинение группы «церковников» в сопротивлении изъятию церковных ценностей – формальность, которая преследовала вполне определенные цели. Цели были заявлены заранее. Ленин пишет в своем секретном письме членам Политбюро, что вот сейчас в Петрограде сидели некие церковники-заговорщики и создавали свою контрреволюцию[4]. И из самого письма понятно, и при изучении событий историкам совершенно понятно – ничего этого не было. Что же, Ленин на ходу фантазирует, придумывает некие события, пытаясь внушить что-то «членам Политбюро»? Представляется, что совсем нет. Ленин не пытается никого обманывать, рассказывая, что сидели и замышляли, хотя это только у него в голове. Просто это такой стиль риторики. Почему их надо убивать, запугивать, грабить, а, самое-самое главное – дискредитировать? Потому что нам это надо. Нам это надо. Для того, чтобы обезопасить свою власть на годы и на десятилетия, пишет Ленин, вперед[5]. Фраза в его «письме», что сидели и замышляли, организовывали – это такая, еще раз повторю, ибо это важно понимать, стилистика. Что-то вроде поговорки или присказки: вот эти замышляют против нас то, те замышляют против нас… И там можно подставлять уже по списку: церковники замышляют, страны Запада замышляют, эмигранты замышляют…

Однако, для открытого «судебного» процесса (он назывался трибуналом) нужна была обвиняемая в пагубной деятельности организация. И такой организацией, очевидно, в рамках Петроградского процесса стало Общество православных приходов Петрограда и его губернии. Создал организацию и возглавлял ее правление мирянин, юрист, профессор права Юрий Петрович Новицкий.

Петроградский процесс

Это он – в центре обвинения на Петроградском процессе. Неслучайны его слова: пусть жертвой стану я один, отпустите остальных. Он прекрасно понимал, что происходит. Во-первых, большевикам нужна жертва, во-вторых, что он их центральная цель на этом процессе.

Кампания по изъятию церковных ценностей – практически война государства против христианства – была объявлена 23 февраля 1922 года[6]. Известно, что мнения иерархов не были полностью одинаковыми по поводу того, какую занять позицию. Например, митрополит Петроградский Вениамин считал, что можно больше отходить от формальных церковных канонов, чем это допустил в своем послании патриарх Тихон. Еще дальше готов был пойти Новицкий. Юрий Петрович убеждал митрополита Вениамина в том, что необходимо быть более внимательными к ситуации, уметь изменять церковные традиции, реагируя на «вызовы времени». Также он ездил в Москву и говорил о том же с патриархом Тихоном.

Кампания по изъятию церковных ценностей – само название имеет в себе двусмысленность. А что именно – церковная ценность? Основываясь на тех же документах большевиков, в том числе на письме Ленина, вполне очевидно, что «изъять» необходимо прежде всего людей. Чтобы «оставшиеся» – и думать не могли ни о каком сопротивлении[7]. Можно предположить, такую ситуацию никак не видели в ее ясности ни патриарх Тихон, ни другие священнослужители.

Глава Общества православных приходов был осужден на смерть. Это было необходимое «изъятие» для советской власти. И тут стоит присмотреться к самым главным, заметным, ярким начинаниям Общества. Это, безусловно, Богословский институт.

Сама суть института, богословского образования – некое «воспроизводство церковных ценностей», осознанно верующих людей. В тяжелое время гражданской войны, а ведь Петроград уже пережил свой самый первый страшный голод (наступивший вскоре после воцарения ленинцев), экономически и морально тяжелое время, максимальные бытовые трудности и грандиозной глубины растерянность перед непонятным будущим – в этот период Юрий Петрович Новицкий (ему нет и 40 лет) создает добровольную, построенную на сквозных демократических принципах, и одновременно очень церковную (вплоть до полного подчинения правящему архиерею) организацию, взявшую на себя организацию (и экономику) богословского образования. Это звучит просто нереально! Представим себе в наше время, которое принято называть «сытым», что-то подобное… Чтобы главной ценностью понималось богословское образование, умножение богословски образованных людей.

Персоны института – один этот список невероятно созвучен «философскому пароходу»: Бриллиантов, Глубоковский, Тураев, Карсавин, Безобразов, Лосский, Гревс… и многие другие. Новицкий – также среди преподавателей. Вместе профессорско-преподавательская корпорация духовной академии и петербургского университета. Впервые – богословское образование для всех. Среди принципов института – обучаться должны люди любого возраста. Обучение – в вечернее время (студенты – работающие люди). Впервые богословское образование смогли получать женщины. И преподавать. Среди деятельности богословского института – открытые лекции. А также включенность студентов в жизнь приходов, причем не одного, «своего», а именно их Общества.

Преподаватели Богословского института

Некоторые книги преподавателей Богословского института

Студенты Богословского института

Питирим Александрович Сорокин

Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты. Новицкий имел много друзей, дружил со священниками, дружил с коллегами. Среди его близких по духу друзей выделяются два громких имени: Лев Платонович Карсавин и Питирим Александрович Сорокин. Это Карсавин незадолго до ареста сказал Новицкому, уходя из его квартиры: тебе надо уезжать заграницу, Юра. Особенно близок и по взглядам и по профессиональным интересам Новицкий был с Питиримом Сорокиным[8]. Примечательна судьба работы Питирима Сорокина «Голод как фактор». И сегодня эта работа читается необыкновенно современно, актуально, а тогда, в 1922 году – это был труд, который большевиками было приказано уничтожить. Основная мысль Сорокина, как представляется, может быть выражена так: голод меняет социальное поведение людей. Как это точно звучало для планов политики Ланина! Практически как разглашение государственной тайны. Массовые бедствия, которые называет Питирим Сорокин: голод, война, эпидемия, революция – они меняют сознание людей, меняют их социальное поведение, и всегда – не в лучшую сторону, настаивает Сорокин. Работа «Голод как фактор. Влияние голода на поведение людей, социальную организацию и общественную жизнь» была подготовлена к печати в 1922 году, а в России издана в 2003 году.

Не только «философский пароход» и Петроградский процесс, но и в целом вся «кампания по изъятию церковных ценностей» и знаменитая «высылка интеллигенции» – это единый процесс, даже – один процесс, одно событие. Но и, конечно, голод 1922 года и кампания по «изъятию», превентивному изъятию возможно «вредных», опасных людей – один и тот же политический процесс, в понимании политики большевиков. Опять же, ситуация с голодом 1922 года просто очень яркая и красноречивая, имеющая много документов и других исторических материалов, но ведь это не единственный голод в отечественной истории 20 века.

Голод как фактор, использование фактора голода Лениным (его прямые слова об этом) для достижения политических целей избавления от нежелательных «активных» и переделывания из потенциально активных в принципиально пассивных противников соввласти, использование голода для очернения «положительных» (носителей идеи «святости» для самых широких слоев народа) институтов – Церкви прежде всего. Воспринимающаяся Лениным как последняя цель именно Церковь – вызывает недоумение. Очевидно, не были «церковники» самыми опасными врагами соввласти. Но – стали чуть ли не главной целью для превентивных репрессий, важнейшей частью которых было замарывание репутации, очернение. Не хотят поделиться накопленным за тысячу лет золотом, когда простой народ умирает с голоду – что может быть хуже?

Итак, целью Церковь была, но не врагом. А врагом было крестьянство. Вот главный потенциальный и последний враг большевиков. Такова политическая мысль и Ленина, и Сталина. Ленин пытается, с одной стороны, превентивным ударом ослабить крестьянство (голод ему на руку, голод его союзник – об этом он прямо пишет: голод помогает нам сделать крестьянство пассивным, когда мы расправляемся с церковниками), с другой стороны, голод наилучший повод замарать репутацию Церкви. Зачем? Если мы видим ситуацию именно так, то картина становится ясна: крестьянство для всенародного бунта против большевиков (и тогда маячит иное окончание гражданской войны) должно иметь, во-первых, силы, во-вторых, ясные и «кровные» лозунги. Большевикам победу принесли их удачные лозунги «земля – крестьянам, заводы – рабочим», «грабь награбленное» и т.д. Разочаровавшись в «награбленном» и будучи сами ограблены, крестьяне естественным образом обернутся к своим святыням, а это, прежде всего, святыни православные. Не нужно ожидать, что именно священники станут инициаторами и предводителями бунта – конечно же, это совершенно нереалистично. К тому же, бунт, если он будет (а политические планы большевиков в отношении крестьянства таковы, что это развитие событий вполне ожидаемо), будет именно бунтом, то есть стихийным, а не подготовленным, организованным процессом, и в этом смысле, опаснее даже не наличие «вождей», организаторов, а нечто, что подогревает стихийное действие масс – лозунг. Вопрос – какой он может быть и откуда возьмется? Вспоминая уроки первой русской Смуты, а также ход второй (гражданской войны), можно предположить, что крестьяне если и «сметут» большевиков, то под религиозными лозунгами, а никакими иными. Глубинное, уходящее в века, в поколения предков слово… да, этого катализатора «народного возмущения» вполне реально было опасаться: «Нехристи! Безбожники!». Из всех возможных (экономических, имущественных, политических (по вопросу государственного строя), национальных (отношение к другим нациям) и т.д.) реальным действием, влиянием для организации крестьян в движущую силу нового витка гражданской войны мог обладать только лозунг религиозный. Наше предположение – именно такова была идея Ленина, именно таков был его реальный страх.

«Разоблачение» религии имело для Ленина во многом прагматичный политический характер: религию надо сделать бессильной породить такие лозунги для народного восстания. Пробные камни уже бросались, и убийства священников уже были, и год назад, в 21 году, в рамках кампании по вскрытию мощей дискредитация православия уже проводилась. Но того желаемого Лениным эффекта эти меры еще не дали. Церковь, религия все еще могли стать источником лозунга для народного восстания против большевиков. Победить крестьянство и победить его превентивно – последняя и главная цель гражданской войны для Ленина и Сталина. Поэтому ни о каком праздновании победы красных в гражданской войне 1918-1922 гг. мы и не слышали за все 70 лет их господства. Эта «победа», безусловно, состоялась, и крестьянство стало последним российским сословием, среди уничтоженных советской властью, но произойдет это намного позже.

Крушение же власти ленинцев, власти коммунистов – сразу же привело к возрождению церковной жизни. Опять же – это, в русле нашей темы, весьма показательно и символично. Но… в 90-е годы мы стали воссоздавать церковную жизнь не во всем ту, или – во многом не ту, за которую умерли мученики Петроградского процесса. Вспомним главный вопрос, который вывели мы для себя из изучения истории этого процесса: что есть главная церковная ценность? А изучая историю возрождения церковной жизни после крушения «советской» власти, мы вынуждены признать: прежде всего и настоятельно прежде всего – возрождались, восстанавливались, возобновлялись ценности материальные. Возрождение, восстановление, возобновление (даже: воспроизводство) именно религиозного человека вовсе не ставилось на первое место. Эта путаница приоритетов – и мы видим, что она есть внутри церковной жизни и тогда, 100 лет назад, и сейчас, 100 лет спустя, но, одновременно, такой путаницы не было в ленинско-сталинской политике, это нам важный урок в год 100-летия 22-го года.

Фонтанка 44, подворье Троице-Сергиевой лавры

Один из самых ярких фактов, примеров этой ситуации: 2022 год – это еще и 30-летие канонизации мучеников Петроградского процесса, а до сих пор не издано Дело, или, например, нет мемориальной доски. Издать «Дело» – это же так несложно… Но даже этого весьма несложного, очень простого дела не сделано за эти 30 лет. А ведь это дело №1. Не только нет мемориальной доски на здании Большого зала филармонии (бывшего Дворянского собрания), где проходил процесс и где были объявлены смертные приговоры прославленным мученикам, или на здании подворья Троице-Сергиевой лавры, где находился Богословский институт, по один именам преподавателей которого сам он – «философский пароход»… более того, настоятелем подворья был один из мучеников Петроградского процесса – архимандрит Сергий (Шеин)…  но на здании этом ныне – имя Маяковского, активного члена Союза воинствующих безбожников, пропагандиста, требующего расправы над Православной Церковью, над священниками и иерархами, над патриархом Тихоном, в стихах и выступлениях призывавшего вести «кампанию по изъятию» максимально жестким способом… Маяковский писал стихи и про голод, в этих стихотворениях видна показательная идеологическая «эволюция»: от мысли «я сам голодал, я знаю, что это такое»[9], к идее – это иностранные буржуи виноваты, они наших крестьян не кормят, и, наконец, надо «раздеть Бога», а то слишком «Он» много имеет имущества и ценностей. А уж ценность человеческой жизни – ноль, убивать, например, священников, для Маяковского также легко призывать, как Ленину писать телеграммы «Ради Бога, расстреляйте хоть кого-нибудь». Вдумаемся – здание, которое само являет собой историю мучеников, расстрелянных в 1922 году, является для нескольких из них их «последним адресом»… носит имя человека, призывавшего к расправе над ними. Как это символично. Но символ какой-то нехороший…

Что же касается памятника «философскому пароходу», он установлен в 2003 году на набережного лейтенанта Шмидта в Петербурге, то посмотрим непредвзято на его архитектурное решение – это же надгробие. То ли 2003 год был настолько беден на художественную, творческую мысль, то ли, наоборот, настолько прозорлив, что воплотил в этом памятнике идею пророческую, смысловую, духовную.

Итак, 2022 год, подводим итоги: это 100-летие уничтожения Общества православных приходов, уникальной организации, идущей из самой сердцевины православной жизни – приходской, и имевшей свое главное и основное дело – Богословский институт. (Как писал один из организаторов института, приглашая преподавать о. П. Флоренского: у нас после Бога и Церкви самое важное в жизни – Богословский институт). Арест и осуждение организаторов и главных деятелей Института, а затем и высылка на «философском пароходе» некоторых его преподавателей – это конец института. Он сделает всего один выпуск. Но от этого значение его и святость его святых не уменьшается, думается, что даже напротив.

2022 год – это год 30-летия канонизации мучеников Петроградского процесса: митрополит Вениамин (Казанский), архимандрит Сергий (Шеин), Ю.П. Новицкий, И.М. Ковшаров (трое последние – выдающиеся отечественные юристы). Это была чуть ли не первая мученическая канонизация в Русской Православной Церкви. (Раньше канонизирован только патриарх Тихон).

И какой Промысел: 2022 год – это еще и… 30-летие Богословского Института. В год канонизации мучеников Петроградского процесса основан Санкт-Петербургский институт богословия и философии. Этому 30-летию – радуемся. И всех с этим 30-летием – поздравляем!

[1] А продразверстка нужна была, прежде всего, чтобы кормить красную армию, но также нужно было зерно для экспорта. При начавшемся голоде большевики продолжали экспортировать зерно.

[2] Ленин: «Я думаю, что здесь наш противник делает громадную ошибку, пытаясь втянуть нас в решительную борьбу тогда, когда она для него особенно безнадежна и особенно невыгодна. Наоборот, для нас именно данный момент представляет из себя не только исключительно благоприятный, но и вообще единственный момент, когда мы можем с 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову и обеспечить за собой необходимые для нас позиции на много десятилетий. Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи трупов, мы можем (и потому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления. Именно теперь и только теперь громадное большинство крестьянской массы будет либо за нас, либо, во всяком случае, будет не в состоянии поддержать сколько-нибудь решительно ту горстку черносотенного духовенства и реакционного городского мещанства, которые могут и хотят испытать политику насильственного сопротивления советскому декрету».

[3] «…сделать это с успехом можно только теперь. Все соображения указывают на то, что позже сделать это нам не удастся, ибо никакой иной момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечил нам сочувствие этих масс, либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализование этих масс…»

[4] «… а именно сообщение о подготовляющемся черносотенцами в Питере сопротивлении декрету об изъятии церковных ценностей. Если сопоставить с этим фактом то, что сообщают газеты об отношении духовенства к декрету об изъятии церковных ценностей, а затем то, что нам известно о нелегальном воззвании патриарха Тихона, то станет совершенно ясно, что черносотенное духовенство во главе со своим вождем совершенно обдуманно проводит план дать нам решающее сражение именно в данный момент. Очевидно, что на секретных совещаниях влиятельнейшей группы черносотенного духовенства этот план обдуман и принят достаточно твердо. Событие в Шуе лишь одно из проявлений этого плана».

[5] «Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо именно теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

[6] 23 февраля было опубликовано постановление ВЦИК «Об изъятии церковных ценностей для реализации на помощь голодающим».

[7] «…проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать».

[8] «Сорокин Питирим Ал[ексан]дрович. Профессор социологии Питерского университета. Сотрудник «Экономического возрождения», «Артельного дела» и других. Бывш. социал-революционер. Фигура, несомненно, антисоветская. Учит студентов ориентировать свою жизнь на преподобного Сергия. Последняя книга была враждебна и содержит целый ряд инсинуаций против Соввласти». Препроводительная записка И.С. Уншлихта И.В. Сталину с приложением протокола заседания Комиссии Политбюро ЦК РКП(б) и списков деятелей интеллигенции, подлежащих высылке. 02.08.1922.

[9] Маяковский пережил страшный голод в Петрограде в 1918 году, см. его стихотворение «Два не совсем обычных случая» (1921 год), посвященное начавшемуся голоду в Поволжье.

Ключевые слова: гражданская война, святость, Русское Зарубежье, Алексий Южинский

протоиерей Алексей Иванович Медведков (святой праведный Алексий Южинский).

22 августа 1934 года во Франции скончался настоятель Никольского храма в городке Южин протоиерей Алексей Медведков. Его похоронили во временной могиле. Год собирали деньги на место на кладбище и перезахоронили, не открывая гроба. В 1956 году при упразднении кладбища французскими кладбищенскими служащими обнаружено нетленное тело православного священника. Это событие стало важным для православных Русского Зарубежья, о нем говорили и писали. Пока не прославленный в лике святых, но уже почитаемый за явленное чудо праведник – первый святой «русского рассеяния»! В храмах произносились проповеди об этом чуде, многочисленные эмигрантские издания посвящали этому событию статьи, писала об этом и французская пресса. Год нетленное тело покоилось на новом месте захоронения, а в 1957 году решено было перезахоронить его в крипте церкви Успения на знаменитом русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Тело второй раз было обретено нетленным.

Стало понятно, что это неординарное событие требует подготовки к канонизации, для чего необходимо глубокое историко-биографическое исследование. К сожалению, выяснилось, что этого священника почти никто не помнит. Собранная информация оказалась весьма благожелательной: это тихий, скромный, нестяжательный батюшка, ничем не примечательный, кроме молитвенности. Личные воспоминания удалось собрать по крохам – у очень немногих жителей Южина, которые в большинстве помнили священника мало, чаще всего это были дети, которые посещали воскресную школу.

Конечно, для изучения биографии исследовались и церковные документы, которые имелись в архиве «русского экзархата», основанного митрополитом Евлогием (Георгиевским). Среди этих документов есть и собственноручно написанные отцом Алексеем Медведковым документы, в т.ч. непосредственно касающиеся его биографии.

Сам митрополит Евлогий (1868-1948) в своих воспоминаниях оставил не очень лестный отзыв об отце Алексее Медведкове: «На место о. Авраамия я назначил о. Алексея Медведкова (из Эстонии). Старый протоиерей, хороший, благочестивый батюшка, но столь придавленный нуждой, забитый, запутанный в семейных своих делах, что он духовно опустился. С ним приехала в Южин работать по контракту целая группа рабочих – весьма деморализованная компания, которая его терроризировала и не выпускала из своего окружения. О. Медведков прослужил года три-четыре и умер» [1, c. 470-471].

Как и можно было ожидать в такой ситуации, стояла задача найти в жизни о. Алексея свидетельства святости, а не «написать биографию». Как я постараюсь показать, полноты привлечения имеющихся буквально «под рукой» документов, а главное, постановки биографии в контекст истории сделано не было – и, как кажется, принципиально.

Первые сведения о том, какой жизни был этот человек, говорили в пользу «святой тишины и простоты». Однако многих представителей весьма яркой первой волны русской эмиграции смущал этот момент – святой, который ну абсолютно ничем не примечателен. Так, в редакционной статье 47-го номера «Вестника РСХД» (в 1957 году) главного редактора Н.А. Струве, посвященной отцу Алексею Медведкову, будущий знаменитый издатель Солженицына, размышляет: факт нетленных мощей – событие ошеломляющее, «однако жизнь отца Алексея не была ничем замечательна» [2, c. 1]. Как же нам объяснить смысл явленного чуда? И, что немаловажно, как обосновать кажущуюся уже неминуемой канонизацию? «То, что Бог прославил скромного труженика на ниве Господней, не признанного при жизни, забытого после смерти – не может быть случайностью», – пишет Никита Алексеевич в 1957 году, по свежим следам событий. И находит свое объяснение: «как призрел Господь на смиренного своего труженика, так, мы можем надеяться, Он примет и наши скромные дела» [2, c. 2]. Мне представляется, Никита Алексеевич даже не представлял, насколько пророческими были его слова.

Пройдет еще много лет, прежде чем состоится канонизация. Все эти годы и десятилетия забытого однажды праведника не забывали, почитание Южинского праведного росло, так что его имя знали в русской диаспоре не только во Франции, но и во всех странах, где были русские церкви. Чин святости «праведный», надо сказать, довольно редко встречается, но и особо почитаем – в этом чине прославлен Иоанн Кронштадтский.

Все эти годы была возможность продолжать сбор информации для подготовки биографии не так давно жившего человека. Канонизация состоялась в 2004 году – в акте Константинопольского патриархата о причислении к лику святых имя протоиерея из Южина стоит первым, а за ним – мученики нацистских концлагерей мать Мария (Скобцова), священник Дмитрий Клепинин, Юрий Скобцов, Илья Фондаминский.

Мощи уже теперь канонизированного святого были перенесены в Покровский монастырь в Бюсси-ан-От. Сегодня почитание праведного Алексия Южинского невероятно широко. По количеству иконописных изображений с ним немногие из святых XX в. могут сравниться, его иконы размещены в православных храмах по всему свету. Причем почитание святого сразу перешло границы юрисдикций – он равно почитается в Архиепископии русских приходов в Европе («евлогиане») и в Русской Зарубежной Церкви («карловчане»). В Русской Православной Церкви Московского Патриархата – причем, не только в тех местах, где почитание связано с местной историей (Гатчинская епархия Санкт-Петербургской митрополии, село Большая Вруда), но и во многих храмах, которые напрямую с жизнью святого не связаны. В Эстонии – в православных храмах обеих действующих на территории страны православных юрисдикций. В десятках уже храмов, где каким-то образом узнали о таком святом и стали его почитать, смогли получили частицы мощей из Покровского монастыря во Франции.

Появилось множество публикаций, излагающих историю жизни святого Алексия Южинского. На сайтах храмов, в которых знают о таком святом русской эмиграции, размещены тексты его жития. В 2015 году вышла книга «Святой праведный Алексий Южинский. 80 лет со дня преставления ко Господу. 10 лет со дня прославления в лике святых». В книге, созданной по заказу монастыря в Бюсси-ан-От (составитель М.В. Зубова), приведено исключительно подробное житие, а также собраны все наиболее важные публикации, посвященные отцу Алексею Медведкову. Кроме того, найдены новые сведения, интервью, документы.

Но при этом нигде, ни разу, никаким образом не упоминаются белые – «Белая армия», «Северо-Западная армия», армия генералов Родзянко и Юденича, ничего даже близкого, вообще ничего подобного [4]. Тем не менее, важнейшие события жизни-жития протоиерея Алексея Медведкова, настоятеля Успенского храма в селе Вруда Ямбургского уезда, проходили не просто «на фоне» событий гражданской войны (в частности, двух наступлений Северо-Западной армии на Петроград в 1919 году), а собственно в этих событиях он, вместе со многими своими современниками, делает свой выбор, меняет навсегда свою жизнь; и, будучи одним из десятков тысяч беженцев, эвакуированных белыми из советской России, он идет путем не одиноким, вопреки закрепившейся версии во всех текстах его биографий и житий (опубликованных в печати и в интернете), а объединяет тысячи людей, которых, однако, в житии этого святого мы вообще не встречаем.

Я постараюсь показать, как это «прочитывается» при сопоставлении двух исторических планов – истории Белого Движения на Северо-Западе и жития святого праведного Алексия Южинского.

Обратим внимание на то, как в житии излагается эпизод его «перемещения» из России в Эстонию. Особенно важно это еще и потому, что в Эстонии он проведет намного больше времени (10 лет), чем в Южине (три последних года жизни). Я просмотрела эмигрантские публикации и современные жития (около 10). Все они говорят об этом в одном ключе: он перешел границу один (!) или только со своей семьей, тайно, ночью, незаметно (!). В книге М.В. Зубовой сказано: «духовные чада батюшки помогли ему бежать в Эстонию вместе с матушкой Марией и младшей дочерью Ольгой» [3, с. 12]. В других вариантах жития: «он был приговорен к расстрелу. Однако в смутный 1919 год ему удалось освободиться и бежать со всей семьей в соседнюю Эстонию» [4, с. 56], «будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию»^[1]. Есть и такой вариант: «Его семье и преданным духовным чадам удалось спасти его от расстрела, а старшая его дочь сумела выпросить отца на поруки, после чего всей семье удалось бежать в соседнюю Эстонию, получившую в эту пору независимость» [6]. В Википедии: «эмигрировал в Эстонию» [7], в биографическом справочнике Антуана Нивьера, выпускника Сорбонны и парижского Богословского института: «арестован большевиками и посажен в тюрьму, приговорен к смертной казни, но спасен благодаря заступничеству своей дочери (1918), эмигрировал в Эстонию (1919)» [8, с. 316]. Складывается впечатление очень частной жизненной линии. Никого рядом, только семья, только дочь заступается перед большевиками. Я предлагаю задуматься: откуда вот этот эффект «никого рядом»? Этот эффект – именно житийный, поскольку на самом деле не просто «рядом» было множество людей, а, можно сказать, отец Алексий все самые роковые дни находился в гуще не только событий гражданской войны, но и в «гуще» человеческой.

Успенский храм села Большая Вруда Волосовского района Ленинградской области – это не просто место служения отца Алексия, это то место, в котором он начал свое служение молодым, только что рукоположенным священником.

Опубликован текст [3, с. 527-529] «Прошения» протоиерея Алексея Медведкова, направленного митрополиту Западно-Европейских церквей Евлогию (Георгиевскому) в 1929 году, где отец Алексей приводит кратко свою биографию. До революции он продолжительное время служил на одном месте, в Успенской церкви в селе Большая Вруда, к храму было приписано 13 деревень, приход отца Алексея составлял полторы-две тысячи человек. Нам важны собственноручно написанные им даты своих перемещений: «без священнического места нахожусь с 3 июля 1919 года вследствие вынужденного бегства с села Вруды, Ямбургского уезда, состоявшегося 3 июля 1919 г., где служил священником 23 года с лишком», – пишет он в автобиографии, когда прошло 10 лет, которые он провел в Эстонии.

Что же происходило в том самом месте, где находилось место служения отца Алексея, и в те самые даты, которые он указывает в письме митрополиту Евлогию как даты своего вынужденного «исхода»? А здесь стоит упомянуть, что отъезд священника с места своего служения, особенно – настоятеля храма, к которому, к тому же, приписано 13 деревень, является серьезным отступлением от церковных правил. Оставление места своего служения без разрешения правящего архиерея может быть оценено как повод к запрещению в священнослужении. Серьезность такого поступка для священника невозможно переоценить. Мы же читаем в «Прошении», что отец Алексей оставил Вруду 3 июля 1919 года – и оставил навсегда.

В 1919 году было два похода Северо-Западной армии (армия генералов Родзянко и Юденича) на Петроград: первое наступление с 13 мая по 26 августа и второе наступление в октябре-ноябре 1919 г.

Белые захватывают Вруду стремительно, внезапно, войска прибыли по железной дороге, 17 мая взяли Ямбург, 18 мая Вруду, Волосово, еще через день – Кикерино [9, с. 35]. Был открыт путь наступления на Гатчину. «Основные силы Северного корпуса, сконцентрированные в районе Ямбург-Веймарн, перешли после взятия Ямбурга под общее командование А. фон дер Палена. Островский полк, который 17 мая выдержал у станции Веймарн яростный бой с противником, на следующий день переводил дух, оставаясь на месте. В то же время Ревельский полк, по всей вероятности, только прибывал в район Веймарна. Зато Волынский, Талабский и Конно-Егерский полки, а также отряд (сотня) Данилова продолжили наступление. К вечеру 17 мая они вытеснили 2-й Петроградский стрелковый полк с линии Торма-Кряково. Последний отступил к Вруде, куда на помощь красным прибыл только что сформированный 4-й Петроградский стрелковый полк, который занял позиции южнее железной дороги. Утром 18 мая белые заняли Молосковицы, после чего, обойдя правый фланг противника, вошли во Вруду» [10, с. 142]. Итак, 18 мая Вруду занял отряд Палена.

Согласно автобиографии, сообщенной в «Прошении» на имя митрополита Евлогия, протоиерей Алексей Медведков навсегда покидает место своего служения 3 июля, через полтора месяца, и можно предположить, что тогда-то он и направился в Эстонию, но это не так.

Отец Алексей также сообщает: «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.». Если эти сведения, сообщенные отцом Алексеем о себе самом, верны, то это означает, что в селе Большая Вруда отец Алексей находился в тот же период, с 18 мая по 3 июля 1919 года, что и Белая армия, с отступлением которой 3-4 июля^[2] священник и его семья покидают Вруду навсегда, и только 18 ноября (через 4,5 месяца) вместе с Белой армией и беженцами переходят границу с Эстонией.

На карте военных действий показано, что линия фронта «белые-красные» через два дня после даты оставления отцом Алексеем своего храма и прихода уже была за Врудой, и это село с Успенским храмом из прифронтового тыла белых оказалось в тылу красных. Надо учитывать, что этот участок – самая напряженная часть линии фронта – и деться священнику с семьей было абсолютно некуда – либо остаться и ждать красных, либо уходить с обозом белых. Других вариантов просто нет, разве что улететь на воздушном шаре. Рассмотрим и этот вариант, как бы нелеп он ни был. Допустим, священник с семьей улетает… ну, не на воздушном шаре, а, допустим, на аэроплане, и именно 3 июля – как раз когда белые получают команду отступать и переносить линию фронта. «Утром 4 июля части 2-й дивизии белых получили приказ отступить на новый рубеж обороны, который проходил по линии Урмизино – Ицепино – Куммолово – Шейкино – Систа – Малые Корчаны – Большие Корчаны – Ильеши – Князево – Овинцево – Горицы – Ляцы – Старая Красница – Яблоницы – Устье. Оставлен был и район Вереста. Отход был совершен в течение дня, и противник ему не помешал» [10, с. 224].

3 июля уходит обоз, с ним беженцы, 4 июля утром отступают войска. Но нет, только один человек – «не как все» – он просто «улетел». Но тогда зачем и каким же образом он вновь появляется в тот самый день и в том самом месте, где белые переходят границу с Эстонией? «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.» [3, с. 529] – пишет протоиерей Алексей Медведков 20 июня 1929 года. В указанный период – в несколько дней, и пик – как раз 16-18 ноября – границу с Эстонией переходили 60 тысяч человек.

«17 ноября генерал Н.Н. Юденич распорядился начать укрепление позиций на рубеже Усть-Жердянка-Низы-Усть-Черново-Тербинка-Долгая Нива. Вечером того же дня отдал приказ, требуя оборонять восточный берег Наровы и предупредив, что на западном берегу у армии не будет ни населенных пунктов, ни подготовленных позиций. Тут же он обратился к командиру эстонской 1-й дивизии с просьбой ускорить пропуск через реку тыловых частей армии. Н.Н. Юденич опасался, что после падения Полей, отступающие части могут сгрудиться у переходов через реку и там возникнет паника. Вечером 17 ноября пропуск обозов Северо-Западной армии на западный берег Наровы ускорился. Большая часть обозов входила на территорию Эстонии через мост у Криушей. Здесь 18 и 19 ноября при переходе было зарегистрировано около 10 000 лошадей» [10, с. 545]. Исследователи называют общее число от 50 до 60 тысяч [11, с. 15], а также, что «по данным штаба Северо-Западной армии, 19 ноября на довольствии армии состояли 101 648 человек» [10, с. 531], и 22 ноября армия кормила около 90 000 человек [10, с. 531].

Не один, не тайно, не ночью, не тихо, не незаметно перешел границу святой праведный Алексий Южинский, а с десятками тысяч человек – это была эвакуация беженцев в ходе отступления Белой армии Юденича в Эстонию. И это было жестко регламентированное со стороны эстонских властей перемещение людей. И, смею предположить, что после пыток в ЧК именно это было самое яркое и трагичное событие в жизни-житии священноисповедника Алексия Медведкова, прославленного как святой праведный Алексий Южинский.

Десятки тысяч людей столпились на границе, десятки тысяч пришли сюда сознательно. Граница – переход реки Наровы по двум мостам. 60 тысяч человек перейдут их в несколько дней. За их спинами – продолжают стрелять, это белые прикрывают отход. Перед нами не персональная судьба одного священника, а житие народа. Не упоминать эти десятки тысяч, стоявших здесь локоть к локтю с будущим святым – это весьма странный выбор для авторов жития. Отчего так произошло? «От  незнания истории» – отметаем это объяснение. Все, кто работали над жизнеописанием отца Алексея Медведкова – знакомы с историей Белого Движения. И, тем не менее, кажущийся необъяснимым факт – история Северо-Западной армии даже намеком не присутствует в его житии. А ведь и в Эстонии о. Алексей поселяется в одном из мест, связанных с трагическим завершением истории Северо-Западной армии, которая почти полностью погибнет от эпидемии тифа.

Приведу фрагмент из описания отступления Северо-Западной армии в Эстонию: «Ударили морозы, доходившие до 20 градусов. Тысячи солдат и беженцев оказались под открытым небом. Люди замерзали, гибли. <…> Причем на свою территорию эстонцы перевели не всех сразу, а пропускали только мелкими партиями. Остальные же дожидались своей очереди в течение нескольких дней <…> многие из них погибли. <…> Люди голодали, не могли приготовить горячую пищу» [14, с. 98]. Вот при таких обстоятельствах происходил переход границы с Эстонией 18 ноября 1919 года для отца Алексия и его семьи. А также для тысяч тех страдальцев и героев, ради которых, как я полагаю, отец Алексей будет 10 лет безвыездно оставаться в бесперспективном, нищем – и не приходе даже, без храма, – месте под названием Кохтла-Ярве, недалеко от Иевве (Йыхви), ни разу не попросив никакого назначения себе как священнику.

Личный состав Северо-Западной армии был размещен в основном в Нарве, но и в других местах, в том числе в г. Иевве (Йыхви) [12, с. 84]. Воины Северо-Западной армии, члены их семей и беженцы умирали от тифа в спешно созданных для них изолированных госпиталях. Из воспоминаний: «В госпиталях творится нечто ужасное, особенно трагичное положение в Иевве. Там заболел почти весь врачебный персонал. Больные лежат без всякого ухода. Мертвых складывают в кучи, ждут, пока наберется 40-50 трупов, и тогда зарывают их в общую яму» [11, с. 79].

И переход границы с Эстонией, и пребывание армии с ушедшими с нею беженцами в Эстонии в первый, самый трагичный год после – описаны в воспоминаниях участников этих событий. Поистине, это самые значительные события, которые происходили в жизни святого Алексия! Но в его житии о них – ни слова. А ведь именно они могли бы сделать и житие намного ярче, и наше понимание личности святого намного глубже.

В Эстонии отец Алексей прожил 10 лет, потом, последние 3 года – в Южине. Если про его жизнь в Южине известно немного, то про жизнь в Эстонии – почти ничего. Однако, как представляется, его святой подвиг – это память о том подвиге, который воины Северо-Западной Белой армии совершили под Петроградом, и о той трагедии, которая произошла с Белой армией Родзянко-Юденича. И его память была верной и благодарной этим людям. В Южине он служил литургию каждый день. Проскомидию – по 3 часа (поминая многочисленных умерших, тогда как никто из прихожан ему таких поминаний не «заказывал»). Прихожане были этим недовольны (служба становилась длиннее). После службы – служил панихиду, часто и не одну, служил в одиночестве. Кого он поминал? Хотелось бы это узнать. Но, зная историю его жизни, можно предположить, что он поминал тех, вместе с кем уходил из Вруды в июле 1919 года и с кем оказался в Эстонии в ноябре.

В небольшом интервью Антуан Нивьер, один из собирателей биографических данных об отце Алексее Медведкове, постарался ответить на несколько моих вопросов, и оказалось, что его семья тесно связана с историей Северо-Западной армии: «Старший брат отца моей супруги Александры, Павлик Шувалов, состоял офицером в Талабском полку и умер в боях под Царским Селом в октябре 1919 г. Он был погребен в ограде Гатчинского собора. По отзыву сослуживцев и современников Павел Павлович был совершенный рыцарь, благородный, всегда готовый на самопожертвование. Он оставил по себе самые лучшие воспоминания у всех его знавших, так как врагов у него не было. Куприн написал о нем маленький текст. Я где-то читал, что (уже в Эстонии) отец Алексей Медведков занимался бывшими солдатами двух полков – фон Палена и Талабского полка». Даниил Струве, сын Никиты Струве, в беседе со мной заметил: «Удивительно, что эту деталь жития святого Алексия заметили здесь, в России».

Так в чем же причина? Почему в «белой эмиграции» не заметили «белой» части биографии первого святого Русского Зарубежья? Мой ответ – травма гражданской войны.

Для нас, в постсоветской России, это странно слышать – что травма, психологическая и глубже, нанесена не только тем, кто жил в стране ГУЛАГа. Гражданская война нанесла травму всему народу. Обе стороны получили эту травму – и белые, и красные. А проявление травмированности – в беспамятстве. Этого ли нам не знать? Но, оказывается, эта травмированность сказывается и у «природных белых». Но если этот эффект «вытеснения» у потомков условных «красных» проявляется в забвении частной истории, то у «белых», на фоне взлелеянности семейной памяти, страдает осмысление глобального конфликта, в котором участвовали предки.

Травма в советской реальности усиливалась тем, что надо было скрывать прошлое, данные своей биографии, скрывать происхождение, не рассказывать детям и внукам такие детали, которые могли повлечь неприятности. Что у дедушки было две лошади, что бабушка нанимала работников на сенокос, что «у нас был магазин до революции» или даже во времена НЭПа – всё это могло иметь последствия. А потом – что были на оккупированной территории и т.д., и т.п.

И вот здесь мы удивительным образом совпали с «белой эмиграцией» на психологическом уровне. Для них тоже революция и гражданская война – травма, не пережитая даже в нескольких поколениях. В чем именно проявляется эта травма (кроме обычных недомолвок в автобиографии советского человека) – в чем проявляется вообще, даже не в тоталитарном обществе? Разделяется общее и частное. Гражданская история – отдельно, частная история – отдельно. И, что важно – не надо копать, не надо задавать «неудобные» вопросы! Для русской эмиграции XX века таких вопросов тоже немало.

Спасо-Преображенская церковь в Кохтла-Ярве Ида-Вирумааского уезда (Эстония) освящена 13 ноября 1938 года при большом стечении народа и рабочих шахтёров русских иммигрантов Митрополитом Таллинским и всея Эстонии Александром (Паулусом). Храм размещается в бывшем заводском здании предприятия по добыче сланца. Храм поставлен в память о том приходе, что сложился с 1919 по 1931 год, когда богослужения совершались в одном из бараков, где проживали рабочие, протоиереем Алексеем Медведковым.

Вот что произошло с житием Алексия Южинского. Святость выражается в конкретной личности святого, и эта личность описана в житии. Частное относится в сферу религии. Но общая травма прожитого остается непрожитой.

Давайте посмотрим, как это проявляется, на других примерах. Например, в житиях новомучеников. Тезисы «не противился соввласти» (непротивление большевизму) и «не эмигрировал, не уехал, не захотел покинуть страну» повторяются из жития в житие как клише. У этих вносимых почти в каждое новое житие фраз нет документального подтверждения для конкретной персоны, но психологически они кажутся необходимыми, чтобы признать и принять святость того или иного мученика.

Одиночество святых – самоощущение человека советской и постсоветской эпохи. На основании этого можно говорить о том, что эпоха «пост-» в этом отношении так и не наступила. Боязнь соотнести себя с общей – гражданской – историей свидетельствует о непережитости (неисцеленности) травм даже 100-летней давности. Примечателен также распространившийся в последние десять лет тезис «в религии не должно быть политики», который как раз разводит общее и частное, не давая моральным принципам христианства проникать в общественную жизнь.

Выразительными примерами могут служить прославления новомучеников «поодиночке», тогда как в традиции христианства – прославлять всех, кто вместе принял мученичество (вспомним знаменитых 40 мучеников). Так, в 2000 году в Соборе Новомучеников и Исповедников Российских прославили семью Николая II – 7 человек, убитых в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, тогда как были убиты вместе 11 человек. Выделили и прославили Романовых, а остальные^[3], пострадавшие в один день и час, вместе принявшие одну и ту же участь (испившие одну чашу страданий), как бы не присутствуют.

То же с прославлением Алапаевских мучеников: убито вместе 8 человек, прославлены двое из них – преподобномученицы великая княгиня Елизавета Федоровна и инокиня Варвара. Остальные, погибшие вместе с ними, как бы отсутствуют.

Или еще пример: расстрелянные в ночь на Рождество 1931 года очень известные петербургские протоиереи Михаил Чельцов и Михаил Николаевский – мученичество приняли вместе, а прославлен как мученик только один из них, тем самым, и события мученичества двоих – как бы нет.

Всё это – важные детали святости XX века как проявления нашей памяти.

Другой пример «незамечания» тех, кто рядом (в том же месте и в то же время) – это, конечно, блокада Ленинграда. В «доказательство» того, что события гражданской войны и Белого Движения на Северо-Западе должны быть упомянуты в житии святого Алексия Южинского, я позволю себе аналогию с блокадой: вот если человек приносит документ, что в 1941-1944 году он проживал в Ленинграде по такому-то адресу – имеет он право на статус «блокадника» и все вытекающие льготы или нет? И, опять же, описывая биографию какого-то человека, узнав, что в зиму 41-42 года он проживал в Ленинграде, должен ли биограф упомянуть, что герой его биографии пережил блокаду? А, возможно, он должен и больше – описать, чему был свидетелем его герой, в какой обстановке он жил, что переживали люди рядом с ним и что, вероятно, переживал он сам? Или упоминать о блокаде необязательно?

Но травма нашего прошлого столь велика, что для многих непереносимо, психологически болезненно, поставить рядом тех, кто буквально находился в двух шагах друг от друга. Например, Федор Бобров, фрагменты дневника которого опубликованы [13, с. 246-276] недавно, жил на 4-й линии Васильевского острова, а Таня Савичева – на 2-й линии. И история наша будет неполной, если мы будем видеть только кого-то одного из них, а не их вместе.

Особый случай «разделения» людей на частные биографии – это появившиеся послевоенные «мемы», и самый яркий из них вовсе не «лишь бы не было войны», а «Блокаду пережили – и это переживем!». Последнее время я часто слышу эту «поговорку»: «…и это переживем!». Обычно на такую реплику я говорю: «Так не пережили же. Миллион, может, больше – не пережили. Умерли. В мучениях». Недавно услышала новый извод того же сознания: «ГУЛАГ пережили, и это переживем», – это уже от «начитанных» про репрессии. И то же самое: «Так многие же не пережили». Желание забыть, вычеркнуть, переступить через тех, кто «не пережил» (про ГУЛАГ еще говорят: «смогли пронести через ГУЛАГ культурность, интеллект!») – также характерная черта поставления человека в «одинокое» биографическое поле. Невидение – принципиальное – человека в контексте гражданской истории, невидение тех, кто рядом, игнорирование того, что когда вот этот персонаж выжил – рядом тысячи погибли, еще и серьезно влияет на личность выжившего.

Какое средство для исцеления этой травмы прошлого?

Очевидно, что нам нужно учиться всегда совмещать, соединять, сроднять эти два уровня проживания истории: личное и общее. Совместить частную и гражданскую жизнь – значит преодолеть последствия гражданской войны. Личный (частный) уровень на уровень гражданской истории переводят родословные поиски, они показывают частную жизнь на фоне гражданской истории, совмещая их; без детального знания исторического контекста заниматься родословием невозможно.

Покровский женский монастырь (фр. Monastère Notre Dame de Toute Protection) Галльской митрополии Константинопольского патриархата в местечке Бюсси-ан-От во Франции, где покоятся мощи святого праведного Алексия Южинского.

Второе, что необходимо для исцеления этого разрыва между общим-частным в исторической памяти – понимание, что «гражданский уровень» – это сфера символического. И здесь одной из самых наглядных сфер проявления оказывается топонимия. Массовые переименования улиц (идея Ленина, проводимая в жизнь все годы существования СССР) имели цель привить, воспитать разобщение частного и общественного. Ваши дети растут на улице Белы Куна? Или Дыбенко? Или Чекистов? Какая вам разница, на какой улице? Но если общее и частное не разобщены, то улиц Белы Куна не будет. Именно в этом я вижу путь к восполнению вакуума гражданской ответственности.

Еще один вопрос, который предъявляет современность: что нас объединяет? Ведь гражданское общество – это и единство. Сегодня предлагается такой путь: нас объединяет забвение репрессий («не будем ворошить», «будем жить будущим, а не прошлым, светлым, а не темным» и т.п., «память о репрессиях разобщает – разделяет на жертв и палачей», поэтому она вредна для государства, для общества, даже в религиозном плане – чтобы «не осуждать, не помнить зло» и т.д.). Именно этот тезис в разных формах широко культивируется и, кажется, его уже почти удалось привить нынешнему поколению, так что он может передаться последующим. Но это приносит плохие плоды – забвение не исцеляет, забвение не объединяет. А добрые плоды (от биографий без пробелов до процветания экономики) даст объединение нации, народа, страны – именно на культивировании памяти о репрессиях. Именно такая память – без пробелов – открывает возможности преодоления разобщения, соединения «общего и частного» плана в нашем понимании и прошлого, и современности.

Приведу еще один «страх», которым болеет уже не одно поколение в нашей стране: «подождите, пока это поколение уйдет, вот следующее поколение – оно будет свободно от наследия прошлого и оно сможет знать историю без пробелов». Это опаснейшее заблуждение. На самом деле всё решается в рамках одного поколения. Если на уровне одного поколения не будет произведено совмещение общего и частного, не будут даны ответы и расставлены моральные акценты по поводу «прошлого» – то следующему поколению достанется в наследство опять та же самая расколотость и разделенность.

Под конец я бы хотела сделать шаг по предложенному пути – увидеть человека рядом, в одном месте в одно время, с многими другими. Митрополит Евлогий, описывая в своих воспоминаниях протоиерея Медведкова, не мог не знать, что в Южинском приходе большую часть русских беженцев составляют вовсе не приехавшие из Эстонии (мы можем встретить среди «белых» в Южине – корниловцев, марковцев, алексеевцев, много было казаков), но почему-то выделил именно их, когда говорил о характере служения этого священника.

Приведу некоторые имена уроженцев Гатчины, Сиверской, Царского Села, Пскова, Острова, Гдова, Ямбурга, Нарвы, Таллина… В этом нам поможет труд Брюно Жироди, которого так тронул вид заброшенной Никольской церкви в Южине, что он предпринял не только усилия по ее восстановлению, спасению ее архивов, но и собрал немало исторического материала о русской диаспоре Южина.

Все эти люди (и многие другие) приехали вместе с отцом Алексеем (а точнее, наверное, сказать – он поехал за ними) во Францию, в Южин в 1929 году.

Алексей Парфенов, род. в Гатчине в 1878, в 1930 переехал в Париж;

Иван Пушкин, род. в Бестужевском в 1898, в 1942 к нему приехал сын Леонид Пушкин;

Мария Распопова, род. в 1892 в Пярну;

Михаил Афанасьев, род. в 1905 в Гдове, в 1939 мобилизован, в 1945 вернулся в Южин, в 1956 выехал в СССР;

Николай Афанасьев, род. в 1899 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию;

Сергей Алексеев, род. в 1909 в Царском Селе;

Александр Алексеев-Гусев, род. в 1886 в Петербурге;

Илья Андреев, род. в 1891 в Пскове, в 1930 вернулся в Эстонию;

Григорий Андреев, род. в 1895 в Пскове;

Иван Анисимов, род. в 1899 в Острове, в 1946 выехал в СССР;

Михаил Аверьянов, род. в 1909 в Острове;

Акулина Баранова, род. в 1900 в Пскове;

Николай Баранов, род. в 1890 в Острове, в 1930 переехал в Париж;

Дмитрий Басков, род. в 1895 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию и вступил в антибольшевистский легион;

Николай Богданов, род. в 1899 в Пскове;

Алексей Боровков, род. в 1896 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Марфа Ботанова-Корзинина, род. в 1895 в Новгороде;

Борис Бранденбург, род. в 1899 в Пскове, в 1942 выехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Евдокия Бранденбург, род. в 1888 в Нарве;

Михаил Шаляпин, род. в 1895 в Новгороде, в 1930 переехал из Южина в Париж;

Тарас Шаляпин, род. в 1913 в Пярну, в 1930 переехал из Южина в Гренобль;

Павел Ширшов, род. в 1908 в Нарве;

Петр Шестаков, род. в 1900 в Таллине;

Павел Шидловский, род. в 1909 в Ораниенбауме;

Протоиерей Алексий Медведков, фотография

Диубины Игорь, Михаил, Онуфрий, Зоя: Игорь род. в 1900 в Острове, Онуфрий род. в 1906 в Острове, Зоя род. в 1923 в Таллине, Игорь род. в 1927 в Таллине;

Александр Дурдин, род. в 1879 в Петербурге, умер в 1935 в Южине;

Владимир Дромметр, род. в 1890 в Петербурге, сыновья Бронислав (1921 г.р.) и Константин (1923 г.р.);

Андрей Федотов, род. в 1901 в Пскове, в 1946 выехал в СССР вместе с сыном Николаем (1928 г.р., Нарва);

Николай Филомафитский, род. в 1909 в Петербурге, в 1931 уехал из Южина в Эстонию;

семья Годуновых: Виктор Годунов 1903 г.р. (Петербург), супруга Вера Петсон, сын Борис 1928 г.р. (Пярну), в Южине родились Анастасия (1929) и Надежда (1932);

Николай Гутман, род. в 1904 в Ямбурге, в 1939 мобилизован во фр. армию, умер в 1952 в Южине;

Иван Григорьев, род. в 1890 в Заполье (Псков);

Артур Хендриксон, род. в 1892 в Таллине, в браке с Натальей Богдановой, в 1942 выехал из Южина в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

семья Кувалдиных: Михаил 1895 г.р. (Псков), в браке с Екатериной Финагеновой (Финогеновой), дети Борис 1921 г.р. (Таллин), Лидия 1923 г.р. (Таллин), Ия 1926 г.р. (Таллин), Георгий 1930 г.р. (Южин), Борис Кувалдин в 1942 году выехал в Германию на работу, Георгий Кувалдин в 1947 году выехал в СССР;

Сергей Лебедев, род. в 1897 в Острове;

Василий Леонов, род. в 1909 в Нарве, в 1940 мобилизован, в 1947 выехал в СССР;

Михаил Николаев, род. в 1901 в Острове;

Иван Окунов (Окунев), род. в 1894 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию.

Всего в Южин в 1920-1930-е годы прибыло более двух тысяч русских эмигрантов первой волны. Брюно Жироди пишет: «Были исследованы приходской и городской архивы, а также архив сталелитейного завода. Это позволило определить около 2200 лиц русского происхождения, родившихся вне Франции. … Справедливо задаться вопросом: кто были те 1800 мужчин, оставшихся работать на сталелитейном заводе в Южине в качестве разнорабочих, металлургов, гравировщиков или прокатчиков?» [14, с. 4, 6].

Этими вопросами задается и эту работу памяти делает человек по имени Брюно, а не Иван, Василий, Михаил, Николай, Алексей…

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

^[1] Приведем более пространный текст, написанный известным деятелем православного зарубежья диаконом Александром Занемонцем (выпускник истфака МГУ): «23 года о. Алексий прослужил сельским священником возле Ямбурга, и, будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию, где прожил 10 лет. В Эстонии он работал на шахте, чтобы прокормить семью, и служил священником в городе Йыхви, который известен всем, кто когда-либо ездил поездом в Пюхтицкий монастырь. В этом же храме в 1950-е гг. начинал свое священническое служение будущий патриарх Московский Алексий (Ридигер)» [5].

^[2] См. подробнее на картах: Схема 16. Военные действия на Петроградском фронте с 13 июня по 6 июля 1919 г. [10. Приложения]

^[3] Причем прославили в необычном чине «страстотерпцы». Иконография Собора Новомучеников, поэтому возглавляется не новомучениками, а страстотерпцами. Когда через несколько лет (в 2016 г.) «допрославили» доктора Е.С. Боткина, его также «пришлось» прославить в чине «страстотерпец», что уже совсем стало практически необъяснимым. Дело, видимо, в том, что рядом со «страстотерпцами» один «мученик» выглядел бы тоже весьма странно. Почему же в 2000 году Юбилейный Архиерейский собор, устанавливая в Церкви торжество Собора Новомучеников, один случай мученичества все же не смог назвать «мученичеством», а по какой-то причине дал другое наименование – страстотерпчество? На мой взгляд, это также характерный признак выведения феномена мученичества из поля гражданской истории. Царь, фигура явно не «частного» характера, никак не мог быть наименован «мучеником», ибо это вывело бы осмысление его убийства на общественный, гражданский, национальный, государственный уровень. Такое положение должно было бы иметь вполне логичные последствия – это государственное преступление, совершители которого не просто грешники, но преступники в гражданском, общественном, государственном смысле. Последствия слишком пугали – прославление «Ипатьевских мучеников» подсознательно грозило признанием преступности власти большевиков, следовательно, ее незаконности, по меньшей мере. Убийство в Ипатьевском доме необходимо было сводить к «частной» («одинокой») биографии, житие с описанием мученичества – выводить из поля «гражданской истории» в необремененный большими смыслами чин «страстотерпчества» (личного смирения перед ударами судьбы). Понять эту символическую преграду между частным и общим, личной и гражданской историей (которая делает непрожитым ни первое, ни второе, приводит к фальсификации и искажению обеих частей памяти), проявляющуюся в осмыслении святости, выраженной мученическим чином, поможет исторический экскурс в тему. Христианские мученики первых веков (I–III) были государственными преступниками и судились по законам Рима. Впоследствии, когда империя стала христианской, мученичество стало пониматься в параллели с тезисом о «нечестивом государстве». Поэтому для князей Бориса и Глеба Русь испросила у Константинополя особый, неслыханный ранее, чин святости – страстотерпцы. Термин «мученики» не подходил для них – он бы «подрывал основы» власти, а сейчас бы сказали – «древнерусской государственности».

Литература:

1. Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994.
2. Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. 1957. №4 (47).
3. Святой праведный Алексий Южинский. 1867-1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
4. Вечное. 1961. №4 (160). Цитата в источнике дана по изданию: Святой праведный Алексий Южинский. 1867 – 1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
5. https://www.kiev-orthodox.org/site/personalities/4766/
6. Сайт прихода собора Иоанна Предтечи в Вашингтоне. https://stjohndc.org/ru/list-of-relics/aleksiy-medvedkov-yuzhinskiy-protoierey-pravednyy
7. https://ru.wikipedia.org/wiki/Медведков,_Алексей_Иванович
8. Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели Русской эмиграции в Западной и Центральной Европе. 1920-1995. Биографический справочник. М. – Париж, 2007.
9. Суетов Л.А. Белое Дело. Часть 3. Белое движение на Северо-Западе России. СПб., 2008.
10. Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллинн, 2012.
11. Зирин С.Г. Голгофа Северо-Западной армии. 1919-1920. СПб., 2011.
12. Михайлов день 2-й. СПб., 2010.
13. «Кадры решают всё!» Блокадные записки сотрудника НКВД. 1942 г. // Новейшая история России. 2015. №2.
14. Жироди Б. Русские город Южин и православная церковь святого Николая. На правах рукописи.

УДК   27; 272

M.N. Lobanova

The life of the holy Alexy Yuzhinsky and «non-notice» of civil history

The study of the history of the XX-th century is often conducted in two directions: the large history (civil, state history) and the small history (microhistory, private, individual). The big problem with this approach is the mismatch between the two stories, even if they talk about the same time and place. An example of this is the correlation between the life of St. Alexy Yuzhinsky, priest Alexei Medvedkov, and the history of the Civil War in Russia (events near Petrograd, actions of the North-Western Army under the command of General Yudenich, 1919).

Keywords: civil war, holiness, Russian Diaspora, Alexy Yuzhinsky.

]]> 13149 https://teolog.info/journalism/v-poiskakh-smysla/ Wed, 25 Jul 2018 12:02:31 +0000 https://teolog.info/?p=6793 Отзыв о ежегодной поездке преподавателей и студентов Института богословия и философии в Ивангород и Ополье по местам боев Северо-Западной армии Н.Н. Юденича.

Когда дорога уже ложится под колёса автобуса, а вокруг открываются, сменяя друг друга, скудные ингерманландские виды последнего дня осени, хочется заполнить эту пространственную пустоту, которая ещё не успела стать по-настоящему зимней, поиском смысла её существования.

Впрочем, и сама поездка, начавшаяся рано утром 30 ноября 2008 года, сразу была наполнена поиском смысла. Этот поиск, когда-то заложенный в основание ежегодного выезда на западный рубеж современной России, продолжается уже несколько лет. И несколько лет подряд даёт один и тот же ответ, поражающий простотой и ясностью. Казалось бы, зачем нужно много раз подряд ездить по одному и тому же маршруту, чтобы, в конце концов, получить ответ, о котором знаешь заранее? Наверное, нужно, ибо истина и отличается от прочих утверждений тем, что её нужно утверждать снова и снова, иначе она может затеряться в мусоре повседневности — в меру лживой, в меру деловитой, в меру покладистой, — распространяющей вокруг себя дешёвый глянец жизненной псевдофилософии.

Так что же искала довольно большая группа людей, выехавшая из Петербурга на двух автобусах утром 30 ноября 2008 года в направлении эстонской границы? Что пыталась она утвердить в очередной раз? В имманентный смысл чего хотела вникнуть, чтобы соотнести полученный опыт с трансценденцией смысла человеческого существования?

Для ответа на этот вопрос нужно, через глубь веков, взглянуть на историю Западной Ингрии. Казалось бы, причём тут Западная Ингрия? Ведь нас интересует обращенность к трансцендентному. А здесь речь идёт всего лишь о земле, пролегающей где-то между Гатчиной и Ивангородом. О неком условном географическом пространстве, этаком «медвежьем угле» современной даже не России, а скорее Московии, о котором если и вспоминают порой, то только в связи со строительством порта в Усть-Луге — не более того… Но без взгляда на историю этих мест просто не обойтись: ведь история — это прежде всего люди, которые её творят. И в этом смысле история может быть историей становления, созидания. Историей взаимоотношений. Историей разрушения, наконец. Или же, например, историей болезни — ведь человек, творящий историю, может болеть, и не только в физическом смысле. И если эта его нефизическая болезнь переходит на общество, история зачастую начинает напоминать записки врача-психиатра о своих пациентах, в которых чувствуется логика присутствия более-менее здорового наблюдателя, а всё остальное — полный бред.

В существовании Западной Ингрии можно выделить и историю становления, и историю взаимоотношений, часто приводящих к разрушениям и другим негативным последствиям. Но в последние времена остается говорить лишь об истории болезни этой земли — со всеми вытекающими отсюда последствиями, что влечёт за собой сомнения в смысле всего происходящего здесь.

Тем не менее, именно здесь начиналась Русская государственность. Изначальное русское государство, правда, было несколько больше современной Западной Ингрии, но она стала его неотъемлемой частью, поэтому, не вдаваясь в подробности, будем считать прежнее утверждение справедливым. Первой государственностью, которая распространилась на эти земли, стала государственность русская, и процесс её распространения был, вне всяких сомнений, созидательным, а, значит, и от смысла. Таковым он оставался и в последующих фазах государственного существования этой земли: и в период Новгородского владычества, и после присоединения Великого Новгорода и его земель к Московии, и после прихода сюда шведов, владевших этой землёй де-юре более ста лет, до заключения Ништадтского мира. Когда Россия стала империей, и эти земли снова вошли в её состав, смысл, конечно же, никуда не исчез, продолжив создавать над Западной Ингрией покров исторической целесообразности.

Можно, конечно, сказать о противоречивости как истории вообще, так и русской истории в частности и, соответственно, поставить под сомнение присутствие смысла в этой противоречивости. Но противоречивость нисколько не исключает того, что называется смыслом. Во всяком случае, противоречия — чисто диалектическая категория (конечно, если вкладывать в слово «диалектика» тот смысл, который заложил в него Сократ), а без диалектического проникновения в смысл человеческих отношений невозможно интерпретировать никакую историю, буквально сотканную из противоречий. Да, этой землёй владели разные государства, разные люди совершали здесь разные поступки, зачастую противоречащие всякому смыслу. Но если эти поступки признаны таковыми, значит, они выведены за скобки того, что подразумевается как цементирующая всё происходящее на этой земле сила. Сохраняется ли, однако, эта цементирующая сила сейчас — большой вопрос.

Если говорить о современной философии, то один из её основных вопросов можно считать следующий: как мы связаны с нашим прошлым? Что вообще заставляет нас осознавать наше коллективное прошлое? И почему, по выражению современного голландского философа Ф.-Р. Анкерсмита, забвение прошлого может стать чем-то вроде интеллектуальной ампутации? Эти вопросы, восходящие к одному — изначальному — влекут за собой ещё один, не менее важный. Чем может быть чревато искажение нашего коллективного прошлого? Причём искажение не только целенаправленное, совершённое в неких идеологических целях, но и неосознанное, берущее свои корни в незнании и равнодушии.

Ответ будет довольно прост — как и любая ампутация, всё это влечёт за собой утрату каких-либо функций, и, соответственно, приспособление организма к новой ущербной реальности. Эта реальность может со временем стать привычной, даже в чём-то комфортной, но, так или иначе, она будет сильно отличаться от прежнего целесообразного состояния.

Наше современное русское общество в чём-то можно сравнить с организмом, вынужденным жить в постампутационных условиях. Оно, лишённое жизненно важной составляющей, тем не менее, приспособившись к новым условиям, даже пытается рассуждать о своей истории и культуре; но такое общество совершенно не способно воспринимать диалектику смысла, ибо духовный орган, способный на это, утрачен. О нём остались лишь смутные воспоминания, и, соответственно, его былые функции представляются, может быть, важными, но уже не обязательными и в настоящих условиях не имеющими никакого значения. А в подобных условиях всегда возникает шизофреническая раздвоенность: конечно, мы русские, мы православные, нам более тысячи лет, но, в то же время, какое к нам теперешним, живущим довольно комфортно в мире потребления, массовых коммуникаций и политкорректности, — это имеет отношение?

При шизофрении становится недоступным поле целостного смысла. И народ начинает превращаться в массы — ведь сколько-нибудь устойчивый и глубокий смысл и массы несовместимы. Это уже не просто постампутационное приспособление к новым условиям — это уже своего рода мутация. Организм всеми силами пытается забыть об утраченном органе и его функциях, уговаривая себя, что нынешние ущербные условия — это и есть та полноценная жизнь, к которой и надо стремиться.

О чём-то подобном пишет известный исследователь жизни современного общества Жан Бодрийар, говоря, что массы всегда противопоставляют здравомыслию отказ от смысла и жажду зрелищ, причём делают это не потому, что кто-то сознательно вводит их в заблуждение. Это нормальное состояние толпы. Её среда обитания. Та самая пучина, в которой исчезает всякий смысл.

В этой пучине составные части самосознания любого народа — религия, культура, история — превращаются в лубок, побуждая жаждущих зрелищ создавать фантомы, в которых есть симуляция величия нации, тешащая ущербного человека, но нет смыслообразующей оценки прошлого и настоящего. Это хорошо показывает наша сегодняшняя действительность, когда обществом вполне комфортно воспринимается смешение совершенно не смешиваемых между собой символов и оценок, относящихся к нашей в том числе и недавней истории.

Попробуйте смешать между собой бензин и воду. Даже если и найдётся человек, считающий, что это вполне возможно, его будет легко убедить в обратном, проведя у него на глазах соответственный эксперимент, когда, как бы мы ни пытались создать из этих разнородных субстанций однородную смесь, они, тем не менее, изо всех сил будут отталкиваться друг от друга. Если человек, тем не менее, не поверит глазам своим, можно залить полученную «смесь» в бензобак его автомобиля, доказав ещё и таким образом всю несостоятельность эксперимента. Металлическая совокупность агрегатов, объединённых смыслом и целесообразностью физических законов, просто-напросто откажется работать, довольно быстро распознав воду в качестве чуждого для себя агента. То есть в случае попытки смешения бензина с водой мы получим полную её несостоятельность в условиях материального мира, которым правят законы физики. И человек очень хорошо ощущает эти законы на самом себе. Он не может взлететь, оттолкнувшись ногами от земли, не может существовать под водой без соответствующего снаряжения, не может нести на своих плечах чрезмерные грузы… Попытки преодолеть эту невозможность либо ни к чему не приведут, либо закончатся катастрофой. Но вот в сфере действия законов духовных человек может позволить себе какие-то временные противоречия им. Здесь отрицательный результат не будет таким моментально-наглядным, как при физическом опыте. И духовная болезнь, может быть, даже смерть не будут восприниматься визуально. Глядя на внешне благополучных людей, не всегда можно догадаться о степени их духовной болезни. Только когда это начинает уродливо проявляться в состоянии общества: его устоях, его мировоззрении, его способах грустить и его способах веселиться, — можно попытаться поставить какой-то диагноз. И найти, например, ту самую шизофреническую двойственность, которую общество обнаруживает в попытке смешать между собой совершенно не смешиваемые образы и понятия.

Сколько всевозможных призрачных монстров выдала «на гора» наша современность! Можно вспомнить и символику нашего современного государства, и попытки примирить между собой стороны онтологического противостояния, именуемого «гражданской войной» и сводимого сейчас к некоему чисто политическому внутринациональному конфликту, который якобы дал нашей нации героев как с одной, так и с другой стороны… Нет, конечно, духовных бензина и воды, разве что на уровне платоновских эйдосов, но подобные смешения восходят именно некоему подобию вышеописанного физического опыта, обречённого на неуспех. И как, интересно, восприняли бы Антон Иванович Деникин и Александр Васильевич Колчак весь антураж, сопровождавший недавно прибытие в Россию праха первого и открытие в Хабаровске памятника второму? Ведь был он насквозь советским, большевистским — то есть изначально ненавистным и генералу, и адмиралу Белого движения; и иначе как к изощрённой издёвке над своей памятью они вряд ли бы были способны к нему отнестись.

Противостояние конца десятых — начала двадцатых годов ХХ века не было похоже на внутринациональные противостояния, случавшиеся в русской истории ранее. И времена междоусобицы, и времена Смуты мы можем рассматривать как чисто политические противостояния сторонников разных князей и разных, как бы мы сейчас сказали, партий. В этой ситуации и примирение возможно, и победа одной из сторон не отменяет существование смысла как такового. Так же как в современных странах с демократической формой правления смена у власти представителей разных партий не означает утрату смысла существования того или иного государства. Политическая борьба совершается поверх фундаментальных смыслов и сквозь них, ибо они не определяются тем, кто правит обществом. И если бы большевики в своё время были лишь политической партией, в этом бы не было особой беды. Но это была не только партия. Это была деструктивная сила, противоречащая смыслу человеческого существования как такового. То есть не каким-либо социальным идеям, но онтологии человека вообще. Даже гностические системы мироздания предполагают некий паритет между силами, противостоящими друг другу в борьбе за сферы своего проявления, и в этих системах, несмотря на их несостоятельность с христианской точки зрения, есть не лишенный смысла мотив единства и борьбы противоположностей. В случае с большевиками мы не можем видеть даже их противостояния на гностический лад какой-либо силе противоположного им цвета. Это просто либо отсутствие всяческого смысла, либо сознательное сведение своей деятельности к его выхолащиванию, низводящее человеческое бытие ниже какого-либо метафизического уровня. Можно, конечно, долго говорить и спорить на эту тему, но одно то, что, согласно утверждениям большевистских идеологов, им о человеке как таковом было известно практически всё, — говорит о многом. Вообще безаппеляционность многих советских формулировок, касающихся духовных сфер, граничит с безаппеляционностью амбициозного идиота, пытающегося командовать, например, силами природы. Или иными, ещё более таинственными силами, к постижению которых лучшие человеческие умы во все времена могли выходить лишь через Откровение, не будучи способными проникнуть в Тайну Их бытия…

Смысл человеческого существования и находится как раз в соотношении с Тайной. С богословской точки зрения, это соотношение ясно без лишних слов, с философской же определяется по-разному, но, в конце концов, сводится к некоему метафизическому «общему знаменателю». И человек через это отношение становится чем-то большим, нежели объект биологии и политэкономии, и, соответственно, появляется новая категория — тайна самого человека. По словам Карла Ясперса (и он в этом утверждении не одинок), человек всегда больше того, что он знает о себе.

Человек мыслящий всегда чувствует своё отношение к Тайне — как бы он её ни называл. И, соответственно, в рамках этого отношения он и выстраивает свою жизнь. Да, о смысле существования не спорит только ленивый, но, так или иначе, эти размышления привносят в жизнь человека тот самый смысл, о котором, собственно, мы и говорим и который, в конце концов, распространяется и на жизнь всего человеческого общества. Появляются богословие, философия — а в поле этих цементирующих начал и другие общественные науки, говорящие человеку о том, что надобно соизмерять свою жизнь с высшей инстанцией и, соответственно, стремиться к постоянному духовному поиску — чем бы человек в своей жизни ни занимался. Это может быть духовная мудрость священника, смелая честность солдата, логические построения учёного, здоровое чувство целесообразности крестьянина. Конечно, это разные люди, но они — один народ, одно общество, одна сила, которая осознаёт свою причастность к Единой Тайне и свою личную недосказанность. Этой силе чужды всевозможные релятивистские конструкции и сомнительные идеи, в которых она посредством здорового инстинкта чувствует ложь и пытается противостоять этой лжи, пока этот здоровый инстинкт не утратит.

Но вернёмся к началу наших размышлений. Начали мы с путешествия в сторону эстонской границы, которое 30 ноября 2008 года предприняла группа людей, организованных Санкт-Петербургским Русским Обществом; а также с размышлений об истории Западной Ингрии. Для чего были нужны эти размышления?

Дело в том, что боевые действия, происходившие здесь в ходе последней Гражданской войны, напрямую относятся к этой истории. Велись они Северо-Западной русской армией, которая была создана для борьбы с большевистской властью. В разное время командующими этой армией были разные люди, хотя более всего деятельность армии связывается с Николаем Николаевичем Юденичем, генералом от инфантерии, который командовал вторым — осенним — наступлением на Петроград, чуть было не закончившимся взятием города.

Есть множество оценок и трактовок как событий 1919 года в Западной Ингрии, так и причин поражения Северо-Западной армии. В мемуарной литературе Русского Зарубежья в своё время сложилась целая традиция перечисления возможных факторов, включающих в себя как геополитические, так и тактические просчеты командования. Тут и отсутствие надлежащей помощи со стороны Эстонии и Англии, и авантюризм командующего Западной Добровольческой армией Бермондт-Авалова, повернувшего на Ригу, и трудности с подвозом на передовую боеприпасов, и непослушание генерала Ветренко, который, вместо того чтобы перекрыть Николаевскую железную дорогу, по которой к красным шли подкрепления, решил первым ворваться в Петроград… Даже однодневная остановка в Гатчине считалась одной из возможных тактических ошибок, не позволивших, в конце концов, потерявшим темп северо-западникам занять Северную Пальмиру. А русский писатель Александр Иванович Куприн, добровольно вступивший в ряды Северо-Западной армии и служивший военным корреспондентом, редактором газеты «Приневский край», в своём рассказе «Купол Св. Исаакия Далматского» указывал на то, что Н.Н. Юденич, место которого было бы вполне логичным при театре боевых действий, внезапно, в самый разгар наступления, уехал в Ревель, и солдаты, проявлявшие «сверхъестественную храбрость» и «неописуемое мужество», были лишены очень важной возможности — осознавать, «чувствовать» присутствие своего командующего, возможно, даже видеть его воочию — его, разделяющего с ними славу их успехов и горечь их неудач.

Но так ли это важно для нас теперешних, родившихся через много лет после тех событий в обществе, где бытовали выражения типа «банды Юденича» или, в лучшем случае, ставился вопрос о неких, может быть, хороших, но заблудших людях, не принявших идей «несомненного человеческого прогресса» и оказавшихся, в силу этого, на обочине жизни. Что будет, если мы установим точную причину поражения Северо-Западной армии? Наверное, для нас сейчас более важным будет понять — что побудило разных людей, принадлежавших к разным социальным группам, в условиях, когда ещё недавно целые дивизии дезертировали с фронтов Первой мировой (в мешанине и неразберихе того времени дезертирство было вполне возможным) собраться в единое целое для противостояния новой, неожиданно свалившейся на Россию власти? Ведь каждый из них мог, как делали в то время многие, забиться в какой-нибудь угол и переждать лихолетье, сохранив жизнь и, возможно, благополучие. Но, тем не менее, в октябре 1919 года армия насчитывала около 20 тысяч солдат и офицеров, причём, в отличие от белых частей, действовавших на Юге России, на Северо-Западе лишь 10 % от общего количества личного состава армии составляли офицеры, и, следовательно, около 90% — так называемые «нижние чины», за «счастье» которых декларативно шли в бой красноармейцы, сражавшиеся на другой стороне. И что побуждало военные формирования, воевавшие за красных, в полном составе переходить на сторону северо-западников тогда, когда об их возможной победе не было и речи? Ведь перешли же на сторону белых Семёновский, Вятский, Тульский полки, перешёл отряд Булат-Булаховича. Не чувство ли причастности к смыслу человеческого существования и, соответственно, неприятие нарождающейся бессмыслицы стало определяющим в выборе всех этих людей? И, с другой стороны, лживость заманчивых деклараций большевистских идеологов? Не здоровым ли чувством — шестым или седьмым — они определили своего врага, причём более в христианском смысле этого слова, нежели в каком-либо другом? Ведь писал же Ульянов в одном из своих писем в Петроград: «Покончить с Юденичем нам дьявольски важно».

Наверное, в 1919 году, когда события развивались стремительно, только так, интуитивно, и можно было определить врага, полагаясь на ещё не утраченное чувство высшей Правды. Это сейчас мы можем спокойно и основательно анализировать, подбирать эпитеты и делать определения — тогда всё было совсем по-другому. Впрочем, нам легче понимать происходившее в те времена не только потому, что мы отдалены от этих событий и смотрим на них «сквозь призму времени». Дело в том, что мы сами причастны к тому злу, что овладело Россией в начале ХХ века, так как буквально вышли из него, впитав его губительные соки ещё в раннем детстве. Причастны и те, кто родился уже в постсоветской России, — ведь в общественной жизни нашей страны за последние 20 лет мало что изменилось. И нам не нужно постигать это зло, как, например, предполагал это делать христианский экзистенциалист Габриэль Марсель, то есть допустить, что злая воля действительно существует, затем постараться понять её и, поместив затем внутрь себя, определить её природу. Любой современный русский человек, поразмыслив, может экзистенциально ощутить это зло в себе самом. Найти ту разницу между смыслом и бессмыслицей, что, начиная с большевистских времён, содержится в каждом из нас; и это будет началом того пути, что, возможно, приведёт нашу нацию к оздоровлению.

Крестовоздвиженская церковь в Ополье (Кингисеппский район ЛО)

В последний день ноября 2008 года два автобуса из Петербурга двигались на северо-запад, и это было еще одним усилием отодвинуть бессмыслицу и расширить пространство смысла. Вроде бы ничего особенного не происходило: автобусы, следовавшие друг за другом, доехали до села Ополье, в центре которого возвышается Крестовоздвиженский храм. Там, рядом с храмом, на освящённой земле, совсем недавно была вновь обозначена могила нескольких солдат-северо-западников, погибших в 1919-м. Их память и почтили вышедшие из автобусов люди. Затем, уже в Ивангороде, на старинном городском кладбище, где чудом сохранилась могила офицеров и солдат Северо-Западной армии, состоялся крестный ход, и была отслужена панихида по погибшим почти девять десятков лет назад воинам. Действия эти, казалось бы, внешне напоминали некое официальное мероприятие, коих каждый день случается немало. Но в свете вышесказанного представляется несомненным, что за внешне похожими атрибутами скрывалось нечто большее.

Могила солдат-северо-западников у Крестовоздвиженской церкви в Ополье

Люди, приехавшие почтить память северо-западников, погибших давным-давно, и давным-давно забытых практически всеми, таким образом восстанавливали преемственность. Преемственность, которая, в конце концов, позволит обрести тот прежний русский смысл, за который и погибали солдаты Белой гвардии. Среди них, вне всяких сомнений, были люди разного образования и воспитания. Конечно, были и люди менее приятные, чем все остальные. Кто-то из них был менее честен, чем его товарищи, а кто-то, может, и порочен. Кого-то, наверное, и христианином-то можно было назвать чисто условно — ведь многие мыслящие люди в начале ХХ века исповедовали идеи Петра Успенского, Рудольфа Штайнера и прочих оккультистов и эзотериков, считая их действительным духовным откровением. Одни были монархистами, другие — республиканцами-демократами… Но, тем не менее, они ещё были тем единым народом, который в едином порыве мог идти в бой за Русь Святую, интуитивно чувствуя непреложность этого понятия. И, восстанавливая преемственность с ними, ныне живущие русские люди могут приобщиться к этому здоровому интуитивному чувству — кем бы они ни были по своей натуре и по своим убеждениям. Ведь понятия «родина», «народ», «вера», «единство» могут заново возникнуть только в прежнем смысловом поле, которое сейчас почти прекратило своё существование и не появилось даже несмотря на всевозможные современные нам патриотические и околоцерковные движения. Ведь при всей своей «русскости» они всё-таки берут начало в советском прошлом и в силу этого смешивают те совершенно не смешиваемые понятия, о которых говорилось в начале этого текста. А смешивать понятия, ставить в один ряд Александра Невского, Сталина, Столыпина, Ленина, Пушкина как деятелей общей истории и культуры, значит идти путем, который кроме как тупиковым назвать нельзя. Даже не тупиковым — ведь тупик на худой конец может стать временным пристанищем. Это скорее путь в никуда — то ли в пропасть, то ли в бездну. Следует различать силы созидательные и силы, стремящиеся разрушить онтологическую основу существования не только того или иного народа, но и всего человечества вообще. Нельзя быть сразу на двух сторонах — нужно выбрать ту или иную. А выбрав, отдавать себе отчёт — кому намерен служить.

Поездка 30 ноября 2008 года в очередной раз засвидетельствовала такой выбор. Именно так можно понять просьбу о преемственности, обращенную к тем, кто когда-то этот выбор сделал. Конечно, наивно было бы предполагать, что достаточно посетить Ополье и Ивангород, и существование в одночасье наполнится глубоким смыслом. Но попытка сделать выбор и быть ему верным, со всей определенностью обозначив, на чьей ты стороне, позволяет увидеть в себе то, что, возможно и позволяет каждому человеку в полной мере чувствовать себя таковым.

Журнал «Начало» №19, 2009 г.

По материалам из главы о Гражданской войне в книге очерков А. Шевченко «Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки)». СПб., Химиздат, 2007.

Все чаще звучат голоса некоторых современных политиков и историков-конформистов о том, что нельзя пересматривать и переписывать Отечественную историю XX века. По сути, эти люди призывают нас к консервации однобокого советского освещения истории России и СССР.

Результатом таких порядком перестоявших консервов является седьмая глава о Гражданской войне^[1] вышедшей недавно из печати книги А. Шевченко.^[2]

Европарламент 25 января 2006 года принял резолюцию о международном осуждении преступлений тоталитарных коммунистических режимов. Ассамблея ПАСЕ поощряет историков всего мира продолжать исследования, направленные на объективное раскрытие содеянного коммунистами.

Парадокс нашей ситуации заключается в том, что мы вынуждены опровергать работу современного автора, стремящегося очернить белых воинов в стране рухнувшего коммунистического строя. Белые боролись за Россию, за её вековые устои: веру, традиции, культуру, самобытность, вековой уклад жизни, за естественное развитие Родины… Красные бились за химеру, за издевательскую над всем человечеством сказку. На Россию им было наплевать! Коммунистическая утопия рухнула в 1991 году и рассыпалась дьявольскими глиняными черепками по многострадальной русской земле с останками миллионных жертв коммунистического концлагеря — подтвердив правоту и правду белых!

Степень духовной деградации советских людей в нашей местности иллюстрирует ещё один пример. В чём отличие члена СС и НСДАП Генриха Гаманна комиссара пограничной полиции города Ной-Зандец, приказавшего замостить тротуар перед комиссариатом могильными плитами с еврейского кладбища^[3] и советскими офицерами, отдавшими аналогичное приказание о мощении пешеходной дорожки надгробными плитами с могил родственников А.С. Пушкина в воинской части, расположенной в селе Ново-Пятницком? Пожалуй, лишь в том, что первый действовал на чужой территории, а вторые на родной земле, в школах которой их дети учили, что «Пушкин — это наше всё!». Причём советские офицеры превзошли эсесовца, распорядившись положить порожком в солдатский туалет — надгробный памятник с могилы баронессы Софии Карловны Траубенберг (1873) жены внучатного племянника деда Пушкина А.П. Ганнибала!^[4]

В аннотации к рассматриваемой нами седьмой главе из книги, изданной четырехтысячным тиражом, сообщается, что «она рассчитана на <…> школьников, которым она может служить пособием на уроках краеведения».^[5] Ради подрастающего поколения мы и хотим защитить память русских людей, которые сражались в рядах Северо-Западной Армии в 1918–1920 годах за свободу вероисповеданий, свободу печати, свободу передвижения, свободу слова, за неприкосновенность частной собственности, свободу торговли, за всё то, что сегодня декларировано в Основном законе Российской Федерации — Конституции.

* * *

Александр Шевченко живет в Кингисеппе с 1977 года, окончил факультет журналистики ЛГУ, служил журналистом в заводской многотиражке «Кингисеппский химик», после сотрудничал в той же должности в местной газете «Восточный берег».^[6] Не знаем, каким он был журналистом, но, что касается, Российской истории, то, помнится, А. Шевченко перепутал год взятия Нарвы царем Петром Первым, означив эту Викторию почти датой окончания Северной войны.^[7]

При знакомстве с компилятивным очерком о Гражданской войне приходишь к выводу о том, что автор не владеет предметом исследования.

Чего стоит, с позволения сказать, библиография в конце данной главы, насчитывающая 17 пунктов^[8], из которых лишь одна книга датирована 1993 годом (явно переиздание советских лет)^[9], и включающая серию газетных очерков о периоде 1917–1918 годах в Ямбурге и уезде, опубликованную в 1994 году.^[10] Причем автор проигнорировал серию интересных очерков о периоде Гражданской войны в ямбургского же историка, напечатанных позже в той же газете.^[11]

Остальная литература не оставляет и тени сомнения в известного рода отображении истории, поскольку издана в СССР с 1940 по 1978 годы. Присутствуют и два архивных источника, но опять же являющиеся собранием коммунистических материалов по истории КПСС.^[12]

На вопрос корреспондента одной из местных газет: «Как долго вы трудились над книгой?». Автор ответил: «Книга создана в кратчайший срок, всего за полгода. Я проделал большую работу, ведь её надо правильно выстроить, довести до логического завершения. Она требует умения, знаний, ума. Сейчас наступило такое время, когда стали доступны любые архивы, а раньше, к сожалению, такого не было. Это ускорило мою работу над книгой».^[13]

О каком свободном доступе в любые российские архивы, которые ускорили его работу, ведет речь автор, мы не ведаем, поскольку в заявленной им библиографии таковых ни числится, кроме вышеупомянутых двух коммунистических архивов. Надо полагать, что материалы этих красных архивов были использованы неоднократно советскими историками в прежние годы, тем более что ничего нового в изложении А. Шевченко мы не обнаружили.

Автор не посчитал возможным обратить внимание на большой пласт литературы, посвященной научным открытиям и исследованиям по истории Гражданской войны на Северо-Западе России и изданной российскими и зарубежными исследователями в последние годы.^[14] А без ее использования невозможна сегодня ни одна серьезная историческая работа. Даже основательные труды советских военспецов и ученых А. Шевченко не счел важным привлечь для подготовки своего очерка.^[15] Я уже не говорю о более или менее доступных сегодня мемуарах участников боев в рядах Северо-Западной Армии.^[16]

В рамках настоящего отклика невозможно подвергнуть критическому разбору всё содержание главы — иначе пришлось бы писать книгу — остановимся лишь на вопиющих ошибках и измышлениях.

Сообщая о спешной мобилизации рабочих Петроградских предприятий, коммунистов и комсомольцев, автор умолчал о любопытных фактах и распоряжениях Ленина в эти дни. Недаром Красин называл Ленина «лысым дьяволом». В октябре 1919 года Ленин телеграфирует в Смольный: «Покончить с Юденичем нам дьявольски важно».^[17]16 октября 1919 года в Петрограде была объявлена всеобщая мобилизация, на фронт брошены последние резервы, был даже сформирован полк из женщин работниц, своего рода аналог женским ударным батальонам 1917 года.^[18] 22 октября 1919 года Ленин обращается по телеграфу к Троцкому: «Нельзя ли мобилизовать ещё тысяч 20 питерских рабочих плюс тысяч 10 буржуев, поставить позади их пулемёты, расстрелять несколько сот и добиться настоящего напора на Юденича?»^[19].

К области фантастики нужно отнести утверждение А. Шевченко о гибели Талабского полка в Ямбурге к 14 ноября 1919 года: «Город окружен, но белые оказывают ожесточенное сопротивление, организуют штыковые контратаки. В одной из них был уничтожен белый Талабский полк»^[20].

Талабский полк весьма успешно участвовал в Весеннем наступлении и Осеннем походе выраставшей в боях Северо-Западной Армии, являясь одной из её признанных ударных частей. При этом полк постоянно пополнялся добровольцами из взятых в плен и перешедших на сторону белых красноармейцев.^[21] К началу Осеннего Петроградского похода личный состав полка составлял 1000 штыков^[22]. В начале декабря 1919 года на Нарвском фронте в Талабском полку насчитывалось 100 офицеров и 1748 нижних чинов (из них строевых солдат — 1088), на 4 января 1920 года в ставшем фактически сводном полку числилось 2386 чинов.^[23]

На позиции под Ямбургом. Зима 1918 г.

Приводя численность вернувшихся солдат из Эстонии в РСФСР, автор пишет: «В течение января 1920 года к красным в районе Ямбурга перешло более семи тысяч солдат», — но не поясняет, к какой из воюющих сторон принадлежали эти люди и какие мотивы двигали ими.^[24] Здесь необходимо сделать пояснение и уточнение. По условиям Мирного договора от 2 февраля 1920 года, заключенного в Юрьеве (Тарту) между большевиками и эстонцами, в статье IX было утверждено положение об обмене военнопленными, которые подлежали возвращению на Родину.^[25]

Фактически же выдача и обмен военнопленными между Эстонией и РСФСР начались раньше. Пленные красноармейцы стали слишком большой обузой и тяжким бременем для Северо-Западной Армии и для эстонцев. Среди них находился и шурин Ульянова (Ленина), брат Крупской, его первым обменяли на пленных эстонцев.

Автор утверждает, что Северо-Западная Армия была разгромлена.^[26] Это, конечно, неправда. Костяк отступившей к Ивангороду и Нарве Армии (до десяти тысяч воинов), был распределён по участкам Нарвского фронта, воевал храбро и даже контратаковал, беря в бою в трофеи артиллерийские орудия и пленных до конца декабря 1919 года! Остальные деморализованные части северо-западников эстонцы обезоружили, ограбили и пропустили вглубь своей территории, поселив их в своеобразные резервации без права передвижения по Эстонии. Вскоре разразилась эпидемия тифа и испанского гриппа, которая унесла в братские могилы, только по официальным данным Нарвской военной комендатуры к началу февраля 1920 года, более семи тысяч северо-западников!^[27] Крупные очаги тифа были в «русских резервациях» в более десяти местах Эстонии!^[28] Северо-Западная Армия не была разгромлена, большая часть строевого состава Армии вымерла.^[29] Несколько эшелонов выживших северо-западников летом 1920 года прибыли в Польшу, чтобы продолжить борьбу с Красной Армией в рядах 3-й Русской Армии генерала Врангеля. Другие успели принять участие в последних боях Русской Армии генерала Врангеля в Крыму.^[30]

Касаясь истории одной из лучших частей Северо-Западной Армии 5-й стрелковой дивизии Светлейшего князя полковника А.П. Ливена (Ливенская дивизия), Шевченко в одном абзаце умудрился смешать полки, фронты и армии!

Он пишет: «Было известно в Ямбурге и <…> подразделение — “дивизия князя Ливена”. Это бывшие гвардейцы, попавшие в плен к немцам в ходе империалистической войны <…>. При участии немецкого генерала фон Гольца они обучались в специальной школе в Риге. Причём параллельно изучению военных наук с ними проводили “политзанятия”, на которых педантично вырабатывалась симпатия к Германии. Солдаты и офицеры (с преобладанием остзейских баронов) хорошо снабжались исключительно немецким оружием, носили немецкие мундиры и шинели, германские каски военного времени. <…> Происходящее солдаты понимали так: мир наступит, как только они побьют большевиков».^[31]

Из отпрысков балтийских немецких фамилий состоял Балтийский полк. Причём настоящий полк был в составе Эстонской армии и лишь в оперативном подчинении находился у командования СЗА во время Осеннего Петроградского Похода.

По всей видимости, Шевченко спутал Ливенскую дивизию с русско-немецкой Западной Добровольческой Армией генерала Бермондта-Авалова в Латвии (в которой большинство воинов составляли граждане Германии) и для которых ни к чему было организовывать какую-либо «специальную школу» и проводить в ней какие-либо прогерманские «политзанятия».

Генерал Бермондт-Авалов не подчинился приказу генерала Юденича и не выступил со своей Западной Армией из Латвии на Петроградский фронт, предприняв 8 октября 1919 года провокационное совместное наступление с германскими войсками на Ригу. На следующий день генерал Юденич своим приказом объявил его изменником.

Командиром и основателем отряда (корпуса) собственного имени являлся Лейб-Гвардии ротмистр Русской Армии, Георгиевский Кавалер, Светлейший князь Александр Павлович Ливен (летом 1919 был произведён ген. Юденичем в чин полковника).

Ливенский отряд (с мая 1919 — Русский Добровольческий корпус Светлейшего князя Ливена) формировался на территории Латвии с января 1919 года, боролся вместе с Латышской армией и Балтийским Ландесвером (под общим командованием антибольшевицким фронтом в Латвии генералом фон дер Гольцем) против Красной армии, способствовал освобождению территории Латвии от коммунистов. В отряд (корпус) князя Ливена принимались исключительно офицеры русской службы и добровольцы русско-подданные, как раньше служившие в армии, так и не служившие вовсе. Служившие ранее в Германской армии в Ливенский отряд не принимались. Вступавшие в отряд (корпус) поступали на действительную русскую службу Российского государства и обязывались подчиняться всем уставам военной службы и законам Российского государства, изданным до 28 февраля 1917 года.^[32]

Поскольку неоднократные обращения А.П. Ливена к англичанам о снабжении чинов своего отряда (корпуса) остались без ответа (англичане «кормили обещаниями»), то князь принял предложение немцев и получил от них широкое снабжение. Германское вооружение, обмундирование, продовольствие, хранившееся на складах в Латвии, по условиям Версальского договора, принадлежало странам Союза Согласия, отчего немцы столь щедро и распорядились уже не принадлежащим им имуществом. Ливенцы носили немецкую форму, но с русскими погонами, по возможности — русские пуговицы и русские фуражки с русской кокардой. Осенью 1919 года все ливенцы были обмундированы в английскую военную форму.^[33]

Знакомясь с изложением Шевченко краткой биографии комбрига А.П. Николаева, не перестаёшь удивляться, как это можно умудриться, списывая текст с изданных ранее печатных работ, допустить ряд грубых ошибок.

Родился Николаев всё же не в солдатской семье, а в семье фельдфебеля и получил домашнее образование.^[34] Это говорит о материальном достатке его отца, старого, верного служаки. И в юнкерское училище он поступил в том числе благодаря выслуженному армейскому цензу своего отца. Автор поведал читателю об окончании Николаевым дважды (!) с отметкой «успешно» Офицерской стрелковой школы. Причём с разницей в 25 лет.^[35] На самом деле Николаев окончил в 1882 году Московское пехотное юнкерское училище, а в 1903 году Офицерскую стрелковую школу. К 1914 году Николаев служил командиром не Ново-Троицкого пехотного полка, как пишет Шевченко^[36], а командовал 169-м пехотным Ново-Трокским полком. В Русской Армии полки имели шифр, а не только название.

Производство в чин генерал-майора (кстати, не «присвоение звания», как пишет Шевченко, а Высочайшее производство в чин: в Русской Армии не было званий офицеров и генералов) он получил не в 1916 году, как утверждает Шевченко, а 23 декабря 1915 года. ^[37]

Офицеры сослуживцы Николаева по 19-й пехотной дивизии в годы Первой Мировой войны обвиняли его в «шкурном карьеризме» и вспоминали так его командование дивизией: «В царские времена это был самый зверь, беспощадный к солдату, грубый с офицером, подхалим перед начальством. Кто знал Николаева, тот помнит его подлую грубость, низость, жестокость».^[38]

За всё время советской власти никто из историков так и не удосужился написать пространную работу о комбриге РККА А.П. Николаеве. Чаще в печати того времени обращали внимание на его гибель, героизируя его смерть и создавая мифы. Поэтому я позволю себе включить некоторые малоизвестные фрагменты из нашего прошлого исследования о судьбе комбрига Николаева.

Трудно сказать, какими мотивами руководствовался Александр Панфомирович, совершив кульбит — решив добровольно пойти в октябре 1917 года на службу к большевикам. Страх за собственную жизнь или за жизнь своей семьи, нежелание остаться офицером-лишенцем, другие расчеты… При разложении Армии, после пресловутого Приказа №1, случались и вовсе странные метаморфозы. Так, командующий 11-й армией генерал Гутор обшил воротник, обшлага и прорезь на груди своей защитной рубахи широкими красными полосами.^[39]

Я не знаю, о каких «понятных» Николаеву «социалистических идеях» утверждает Шевченко. В первые дни Октябрьского переворота Николаев, сняв с себя генеральские погоны, пошел в завком Петроградского паровозостроительного завода и попросил принять его … рабочим!^[40] Может быть, Николаев рассчитывал, что его поступок сразу же сделает его героем в глазах рабочих и позволит ему занять привилегированное место у большевиков, остро нуждавшихся в военспецах. Явно, что он не собирался всерьез становиться разнорабочим на постройке паровозов. С завода он был направлен в распоряжение районного военного комиссариата.

Советские источники утверждают, что бригада Петроградской дивизии под командованием Николаева «стойко сражалась против белогвардейцев на Нарвском участке, где комбриг Николаев показал себя опытным военным руководителем». Так ли это было на самом деле, сказать трудно: подтверждения подобной оценке службе комбрига пока не обнаружено. Зато не подлежит сомнению, что Николаев вошел в историю Гражданской войны не благодаря своим победам, а факту полного разгрома его бригады под Ямбургом.

Военно-полевой суд, состоявший из офицеров Русской Гвардии, постановил казнить А. П. Николаева через повешение с лишением офицерской чести. Перед казнью над его головой была сломана шашка.^[41]

За годы Советской власти казнь красного командира, благодаря стараниям советских авторов, обросла небылицами. Мы имеем воспоминания двух людей, присутствовавших при казни Николаева 28 мая 1919 года. Очевидица последнего дня А.П. Николаева, ямбургская жительница Антонина Карпова вспоминала: «В конце мая 1919 года, мне тогда было 12 полных лет, белогвардейская банда в лице, как будто бы, коменданта города полковника Бибикова, решили, собрав специально народ: повесить патриота родины генерала Николаева, за то, что он отрекся предать свою Красную гвардию. На Базарной площади, при входе в Тёмный сад, в то время там было старое Пожарное депо^[42], была устроена виселица. На помост входит мужчина, в галифе и защитном френче. Ему было что-то зачтено, хорошо запомнилось в детском уме, что ему предлагали помилование, и обещали славу в белой гвардии, он же, как сейчас вижу его лицо, правая рука держит борт френча, покачал головой. И вот видим: к нему на помост поднимается священник с крестом, но Николаев отказался, покачав головой. Настала жуткая минута, его заставили встать на дно бочки, и кто-то одел ему на шею петлю. Было ещё что-то ему сказано, но он опять отрицательно покачал головой, и вскоре бочку из-под его ног оттолкнули. Лицо его исказилось судорогами, язык высунулся. Детское сердце не выдержало, и я с рёвом побежала домой. От бабушки получила хорошую потасовку за то, что пошла смотреть на такое ужасное зрелище. Помню, что недалеко от меня стояла наша Ямбургская «тетя Даша прачка»: она так заплакала и даже что-то вскрикнула, что ее повели в здание старой почты [в то время тюрьма — С.З.] и дали ей 25 розог. Этот случай очень врезался в память, до самой смерти».^[43]

Свидетельствует Мария Игнатьевна Дроздова: «В 1919 году мне было 10 лет. В день казни Николаева мы играли в зале моего родственника купца Серова, дом которого был расположен на Большой Петроградской улице. И вдруг мы услышали три выстрела. Мы знали, что в этот день должны казнить Николаева. Когда же прибежали на площадь, где было много народа, он уже висел в петле и по бокам еще двое военных. Нам не было страшно. Повесили троих. Позже друг детства Лёва Ключиков в Ленинграде при встрече со мной вспоминал об этом дне. Он говорил, что в день казни Николаева была ясная солнечная погода, и лучи солнца от церкви играли в зеркально начищенных голенищах сапог повешенного в 12 или в 13 часов дня Николаева. Потом, позже, многие говорили, что ему предлагали перейти на сторону белых, но он отказался».^[44]

В последующие годы в публикациях местных газет советские авторы облекли следующим живописным вымыслом историю допросов и сцену казни комбрига: «Три раза генерал Родзянко вызывал к себе Александра Панфомировича. Уговаривал, шантажировал и грозил — все безуспешно: Николаев с гневом отвергал его предложения. По личному распоряжению Юденича ему был вынесен приговор — смерть. 28 мая Николаева привели на Базарную площадь, поставили перед виселицей. На шею накинули петлю. «Опомнись! Раскайся! Помилуем. Снова получишь золотые генеральские погоны, деньги, всё, — взывал к “отступнику” вышедший на балкон для наблюдения за казнью Родзянко. Комбриг с презрением отвернулся».^[45] «Истерзанный побоями и пытками старый седой человек нашел в себе силы и твердым шагом взошел на эшафот. Он оттолкнул руку палача, разорвал на себе ворот и накинул на себя петлю. Последние слова он бросил своим мучителям: «Я теряю чины, ордена, вы отнимаете от меня жизнь, вы отняли все, ноне отнимете веру в грядущее счастье людей». Палач выбил из-под ног приговоренного табурет и привычным приемом душителя повис на ногах повешенного. Из толпы послышались крики. Офицеры бросились на людей и начали полосовать их нагайками».^[46] «Вы преступники, идущие на Русь с самозваными генералами».^[47]

Старожилы рассказывали, что несколько дней труп краскома раскачивался над площадью, а затем его захоронили в братской могиле.

Касаясь темы так называемого «белого террора», некоторые современные авторы, Шевченко в их числе, невольно забывают, что это была ВОЙНА, и судят отвлечённо, через призму современного мирного времени. Гражданской войне, как ни на какой другой, всегда довлеет фактор мести. Важно помнить, что красный фактический террор был развязан коммунистами в 1917 году и узаконен ими осенью 1918 года (после убийства М. Урицкого) с введением института заложников, тогда были расстреляны около 1500 жителей Петрограда.^[48] Эти, как и другие подобные факты, были известны северо-западникам! Не всем, вероятно, известно, что писатель Александр Иванович Куприн был внесен гатчинскими чекистами в числе первых в тайные списки кандидатов в заложники для показательного расстрела!^[49]

Железнодорожный мост над Лугой. 1919.

Командование СЗА и Северо-Западное правительство никогда юридически не утверждали никакого «белого террора». Со стороны белых случались бесчинства, произвол и личная месть отдельных солдат и командиров.

Производимые же белыми казни по приговорам военно-полевых судов нужно рассматривать не как «белый террор», а как действия власти по восстановлению государственного порядка и наказанию государственных преступников.^[50] Расправы белых носили инцидентный характер, в отличие от Красного институционного террора!^[51] В этом главное и существенное различие. Северо-западники боролись с коммунистической партией, а не с народом (в отличие от красных): беспощадно расстреливали и вешали чекистов, коммунистов, матросов, латышских стрелков за их жестокость по отношению к мирному населению. Но вместе с тем целью их борьбы было восстановление в России порядка, а не уничтожение большевиков вообще.

К примеру, в Ливенской дивизии (дислоцированной в Ямбурге и уезде с июля по 10 октября 1919 года) самочинные расстрелы были запрещены. Все арестованные большевики передавались в военно-полевые суды, составленные из старших офицеров, исключительно по обвинению в определённом преступлении. Только лицо, совершившее преступление, независимо от принадлежности к партии подвергалось уголовному наказанию. При недоказанности преступления суд выносил оправдательный приговор, даже если обвиняемое лицо состояло на службе у большевиков. Благодаря этому многие красноармейцы переходили именно в Ливенскую дивизию и за немногими исключениями оказывались вполне благонадёжными.^[52]

В СССР сочинение исторических книг являлось монополией когорты советских историков, обслуживающих интересы КПСС. Но, тем не менее, даже эта когорта (иногда в 1920-х и с конца 1950-х гг.) блюла определённые правила советской исторической школы. И, пересыпая разным идеологическим хламом вроде цитат того или иного партийного вожака (покрывая изложение материала забубенным флером социалистического реализма), всё же старалась (насколько это позволяла им совесть и предлагаемые обстоятельства) не творить чрезмерную халтуру.

Нужна ли такая печатная летопись Гражданской войны в истории нашего города, решать читателю. Нам же представляется постановка такого вопроса явно риторической, на него мы, надеемся, дали ответ в настоящем отклике.

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Глава 7. Гражданская война не обошла и Ямбург. Почему с особой жестокостью здесь расправлялись с людьми. О выпуске белыми фальшивых и новых денег. О знаменитых людях, участвовавших в войне. Библиография. В авт. сб.: Шевченко Александр. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). СПб., «Химиздат», 2007. С. 145–183.

^[2] Шевченко Александр. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). Научно-популярное издание. Научный редактор В.И. Ищенко. Редакционная коллегия: А.И. Невский (председатель), А.В. Васильев, Г.В. Сельдяева, П.П. Тимонин, С.М. Юрченко. СПб., «Химиздат», 2007.

^[3] Георг Бениш, Ромен Лайк, Клаус Вигрефе. Казни по заданию Родины // «Профиль», еженедельный журнал. 2008, №11 (567), 24 марта.

^[4] Польский Юрий. На фундаменте шести столетий // «Восточный берег», 2001, №49 (400), 5–11 декабря. С. 9; Белобородов Андрей. Драма Ново-Пятницкого наследия // «Восточный берег», 2002, №1 (404), 30 декабря — 8 января. С. 9; Ромашенкова Татьяна. Могилы Ганнибалов сровняли с землёй // «Смена», 2005, 20 мая, пятница. С. 10; Белобородов А.Н. О конференции «Пушкинские места Ямбургской земли» // Временник Пушкинской комиссии, выпуск 28-й, СПб, «Наука», 2002. С. 327–330. В ограде сельского храма в Ново-Пятницком упокоилось в XIX и начале XX века двадцать (!) родственников А.С. Пушкина. См. список выявленных имен комиссией Института Русской литературы (Пушкинский Дом): Пушкинские места Ямбургской земли, буклет. 2003.

^[5] Шевченко Александр. Указ. соч. С. 4.

^[6] Портрет современника: Александр Иванович Шевченко — гость нашего номера. Беседовали, юн. корр. Агата Карацупа, Юлия Авджян // «Своя компания», газ., 2007, №3 (37), Кингисепп. С. 5.

^[7] Шевченко А. От Петровских времён к нашим // Восточный берег, газ., 1997, 3–9 декабря (Кингисепп).

^[8] Глава 7. Гражданская война не обошла и Ямбург. Почему с особой жестокостью здесь расправлялись с людьми. О выпуске белыми фальшивых и новых денег. О знаменитых людях, участвовавших в войне. Библиография. В авт. сб.: Шевченко Александр. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). Научно-популярное издание. Научный редактор В.И. Ищенко. СПб, «Химиздат», 2007. С. 182–183.

^[9] Зинин Ю.В. Россия — Революция — Гражданская война в оценках и воспоминаниях современников. Пенза, 1993.

^[10] Аристов Вадим. Когда Кингисепп был Ямбургом // Восточный берег, газ., 1994, №7, 8, 10, 15, 16, 18, 23, 25, 29,30 (Кингисепп).

^[11] Аристов Вадим. Гражданская война на Ямбургском направлении // «Восточный берег», 1994, №37, 24–30 декабря и др.

^[12] Ленинградский партийный архив; Лен. Архив Октябрьской революции и соц. строительства.

^[13] Портрет современника: Александр Иванович Шевченко — гость нашего номера //«Своя компания», 2007, №3 (37). С. 5.

^[14] См. например: Интервенция на Северо-Западе России 1917–1920 гг. Кол. сб. монографий. СПб., «Наука», 1995; Смолин А.В. Белое Движение на Северо-Западе России. СПб., «Дмитрий Буланин», 1999; Рутыч Н.Н. Белый Фронт генерала Юденича. Биографии чинов Северо-Западной Армии. М., «Русский Путь», 2002; Белая Борьба на Северо-Западе России [Сборник воспоминаний участников Петроградских Походов]. Комментарии и персоналии проф. С.В. Волкова. М., 2003; Калкин О.А. На мятежных рубежах России. Очерки о псковичах-участниках Белого Движения на Северо-Западе России в 1918–1920 гг. Псков, «Псковское возрождение», 2003; Белое Движение на Северо-Западе России // «Белая Гвардия», исторический альманах, 2003, №7, М., «Посев» и др. Bruggemann Karsten. Vom Ende eines Krieges: Die Typhusepidemie in Narva 1919/20 // Acta et commentationes collegii Narovensis. Narva. I. 2002 (Карстен фон Брюггеманн. Об окончании одной войны. Эпидемия тифа в Нарве 1919–20 гг.); Rosenthal Reigo. Loodearmee. Tallinn «Argo», 2006 (Розенталь Рейго. Северо-Западная Армия. Таллин, «Арго», 2006), etc.

^[15] См. например: Рыбаков М.В. Из истории Гражданской войны на Северо-Западе в 1919 году. М., 1958; Какурин Н.Е. Как сражалась революция. В 2-х томах. М., 1990. Т. 2, 1919–1920; Корнатовский Н.А. Борьба за красный Петроград. М., «Аст», 2004 и др.

^[16] См. например: Гершельман А.С. Полковник. В рядах Добровольческой Северо-Западной Армии. Вооруженная борьба с III-им Интернационалом. 1919 год. Воен. ист. библиотека «Военной Были», 3 (20), I–II. М., 1997–1998; Куприн А.И. Голос оттуда 1919–1934. М., «Согласие», 1999; Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной Армии. М., «Икар», 2000; Памятка Ливенца [Юбилейное издание чинов 5-й «Ливенской» дивизии СЗА 1919–1929 гг.]. Рига, «Саламандра», 1929: Переиздание в сб. Белая Борьба на Северо-Западе России [Воспоминания участников Петроградских Походов]. Комментарии и персоналии профессора С.В. Волкова. М., 2003; Пилкин В.К. Адмирал. В Белой Борьбе на Северо-Западе. Дневник 1918–1920. М., «Русский Путь», 2005; Реден [Вреден] Николай. Сквозь ад русской революции. Воспоминания гардемарина 1914–1919. М., «Центрполиграф», 2006 и др.

^[17] Ленин. ПСС. Т. 39. С. 348.

^[18] Цветков В.Ж. Исторические портреты. Николай Николаевич Юденич // «Вопросы истории», 2002, №9. С. 53.

^[19] Ленинский сборник, XXXIV. С. 233; Также: Ленин. Военная переписка. (1917–1920). М., 1956. С. 216–217. Но здесь слова про «буржуев» пропущены через многоточие.

^[20] Шевченко А. Указ. соч. С. 166.

^[21] Здесь и далее автор отклика использует извлечения из следующей колл. работы: Опыт мартиролога чинов Талабского полка. Составители С.Г. Зирин, О.А. Калкин (+19.02.2007), Ю.П. Мальцев. Калкинские международные научно-исторические чтения, Псков 6–7 июля 2007 г. Кол. сборник статей и материалов. Составитель Н.А. Горбачев. В печати.

^[22] Кузьмин-Караваев Д.Д.] Октябрьское наступление на Петроград и причины неудачи похода. Записки белого офицера. Гельсингфорс, Акц. Общ. Эвлунд и Петтерссон, 1920. С. 11; Родзянко А.П. Воспоминания о Северо-Западной Армии. Берлин, Май 1920, издано 1921. С. 94: Переиздание в РФ: М., «Икар», 2000.

^[23] РГВА. Ф. 40298. Оп.1. Д.67. Списки чинов Северо-Западной Армии.

^[24] Шевченко А. Указ. соч. С. 180.

^[25] Мирный договор, 2 февраля 1920 года, Юрьев. Переиздание: Таллин, «Валгус», 1989. В распоряжении автора отклика бумажная копия настоящего договора без указания нумерации страниц брошюры.

^[26] Шевченко А. Указ. соч. С. 180.

^[27] Смолин А.В. Указ. соч. С. 398.

^[28] Мальцев Ю.П. Братские военные захоронения Северо-Западной Армии на территории современной Эстонии // Труды Русского исследовательского центра в Эстонии (РИЦЭ). Выпуск 1-й. Составитель проф. В.А. Бойков. Таллин, «Ингри», 2001. С. 123–136; Мальцев Ю.П. Военные кладбища Северо-Западной Армии на территории современной Эстонии // Труды РИЦЭ. Выпуск 2-й. Составитель проф. В.А. Бойков. Таллин, «Ингри», 2003. С. 155–174; Мальцев Ю.П. Братские могилы и братские кладбища воинов Северо-Западной Армии на территории Эстонской республики. Иллюстрированное описание. ООПРКЭ, Таллин, 2003; Он же: Некрополь Северо-западников на территории современной Эстонии. Братские захоронения воинов армии, медицинского персонала и русских беженцев // «Михайлов День 1-й: Журнал Исторической России» (редактор С.Г. Зирин). Ямбург, 2005. С. 60–80; Абисогомян Р.А. К вопросу о братских могилах и кладбищах Северо-Западной Армии на территории Эстонии // «Михайлов День 1-й». С. 81-92.

^[29] Зирин С.Г. Списки жертв Нарвской катастрофы 1919–1920 гг. В кол. сб.: Белое Дело в Гражданской войне в России 1917–1922 гг. Материалы научной конференции. М., «Посев», 2005. С. 293—308; Он же: Крестный Марш: поиск и восстановление захоронений воинов Северо-Западной Армии. В кол. сб.: Белое Движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Материалы Второй международной научно-исторической конференции. Составители О.А. Калкин, Н.А. Горбачев. Псков, 2005. С. 198–250.

^[30] Зирин С.Г. Объединения и судьбы северо-западников на чужбине. В кол. сб.: Белое Движение на Северо-Западе и судьбы его участников. Материалы [Первой] международной научно-исторической конференции во Пскове. Составитель О.А. Калкин. Псков, 2004. С. 109–130.

^[31] Шевченко А. Указ. соч. С. 177.

^[32] Цит. по: Ливен А.П. Свтл. Князь. Основание отряда. В кол сб.: Памятка Ливенца, Рига, «Саламандра», 1929. С. 13–14.

^[33] История Ливенцев подробно описана в следующих изданиях: [Ливен А.П., свтл. кн.]. Из секретного доклада. — Архив Русской Революции. Составитель и редактор Г.В. Гессен. Т. 2, Берлин, 1921. Репринт: М., «Терра» — «Политиздат», 1991. С. 143—169; Памятка Ливенца [Юбилейное издание чинов 5-й «Ливенской» дивизии СЗА 1919–1929 гг.] Рига, «Саламандра», 1929: Переиздание в сб. Белая Борьба на Северо-Западе России [Воспоминания участников Петроградских Походов]. Комментарии и персоналии профессора С.В. Волкова. М., «Центрполиграф», 2003.

^[34] Зирин Сергей. Ямбургский антигерой// «Посев», М., 2005, №1. С. 45–46.

^[35] Шевченко А. Указ. соч. С. 171.

^[36] Там же.

^[37] Семёнов М., подполковник. А.П. Николаев // «Военно-исторический журнал», 1962, №2. С. 37—38.

^[38] Туркул А.В. Дроздовцы в огне. М., «Терра», 1996. С. 176–177.

^[39] Епанчин Н.А. Генерал от инфантерии. На службе трех Императоров. М., издание журнала «Наше Наследие» — «Полиграфресурсы», 1996. С. 475.

^[40] Советские архивы, т. 2. М., 1969. С. 103.

^[41] Элементы шашки экспонировались в советское время в Центральном музее Вооружённых Сил в Москве.

^[42] Тёмный сад — городской парк Ямбурга, совр. название Летний сад. Был заложен, как Полковой сад военнослужащими Кексгольмского гренадерского Франца Иосифа I пехотного полка (дислокация в Ямбурге 1832–1862). Пожарное депо с каланчёй не сохранились. Справка директора Кингисеппского краеведческого музея Н.А. Суриковой.

^[43] Карпова Антонина. Рукописные воспоминания о казни комбрига А.П. Николаева, 1950-е гг. — Фонды Кингисеппского музея.

^[44] Видео-интервью А.Н. Белобородова с М.И. Дроздовой, 15 марта 2002. — Личная видеотека А.Н. Белобородова.

^[45] Григорьев С. Комбриг Николаев // «За коммунизм», газета, 1966, 5 марта (Кингисепп).

^[46] Скородников Михаил. Генерал от народа.

^[47] Какурин Н.Е. Указ. соч. Т. 2. С. 82.

^[48] Профессор А.В. Смолин сообщает, что в дни Красного террора в сентябре–ноябре 1918 года в Петрограде было расстреляно около 1500 человек. Цит. по: Смолин А. В. Комментарии к воспоминаниям: Князев Г.А. Из записной книжки русского интеллигента за время войны и революции 1914–1922 гг. Подготовка текста и комментарии А.В. Смолина // «Русское прошлое», историко-документальный альманах, 1993, №4. С. 147.

^[49] Куприн А.И. Купол Святого Исаакия Далматского. В кол. сб.: Литература Русского Зарубежья. Антология в шести томах. Т. 2,1926–1930. М., «Книга», 1991. С. 28.

^[50] Цветков В.Ж. Эволюция репрессивного законодательства белых правительств // Вопросы истории, 2007, №4. С. 16–26.

^[51] Фельштинский Ю.Г., Чернявский Г.И. Предисловие к сб.: Красный террор в годы Гражданской войны. Под редакцией докторов исторических наук Ю.Г. Фельштинского и Г.И. Чернявского. М., «Терра–Книжныйклуб», 2004. С. 17.

^[52] Цит. по: Ливен А.П. Свтл. Князь. Основание отряда. В кол сб.: Памятка Ливенца. Рига, «Саламандра», 1929. С. 15.

С книгой А. Шевченко мы ознакомились благодаря жителю Ямбурга историку Сергею Геннадьевичу Зирину и смогли убедиться, что ее название — «Ям–Ям-город–Ямбург–Кингисепп» — полностью соответствует названию рубрики «За гранью смысла». Мы публикуем отзывы на произведение А. Шевченко Б.А. Чистякова и самого С.Г Зирина. Полный текст рецензии последнего должен выйти в свет отдельной брошюрой.

Не буду скрывать, что когда читаешь настоящие «Очерки», то невольно чувствуешь себя отброшенным назад в прошлое лет на 30–40 — во времена, когда в высшей школе (а по сути, и в средней) преподавали курс «Истории КПСС» как обязательную учебную дисциплину (заметим, между прочим, подавляющее большинство студентов не состояло в названной партии). Мы знаем, что это была одна из разновидностей идеологического насилия над сознанием учащейся молодежи. Видимо, опыт коммунистических идеологов решили повторить руководители едва приметного на карте России и еще менее заметного в русской истории «муниципального образования».

Наиболее сильно рудименты большевизма заявили о себе в разделах «Очерков», посвященных истории края советского периода. Заметим, что по объему они составляют без малого две трети книги, что характерно для учебников по «Истории СССР». Здесь сказывался предвзятый взгляд на историю страны, согласно которому все самое главное и существенное состоялось после прихода к власти большевиков, а то, что этому «эпохальному» событию предшествует, т.е. тысячелетие Руси–России, не более чем предыстория. Таким способом практически подавлялся интерес к отечественной истории, не говоря уже о тех идеологических предвзятостях, которыми изобиловала ее большевистская интерпретация.

С чем-то подобным мы сталкиваемся в «Очерках»: почти половина их объема посвящена истории города и прилегающих к нему территорий в советский период. Чем же примечательно, по мнению автора, это время? Начнем с отмеченного как-то вскользь преступного действия местных властей того периода, осквернивших замечательный храм Святой Екатерины в Ямбурге. Согласитесь, что для небольшого города это ощутимый удар по его духовной жизни, что, казалось бы, обязывает автора здесь задержаться, чтобы хоть сколько-нибудь внимательно рассмотреть акт вандализма и святотатства. Однако автор ограничился лишь краткой констатацией факта. Воспроизведем ее: «В советское время, в период формирования официального атеистического общества, Екатерининский собор как культовое учреждение закрывается (1934 г.). В нем размещается склад воинских частей».^[1] Как известно, с первых лет прихода к власти большевиков начались гонения на Русскую православную церковь, в ходе которых большинство храмов и монастырей были закрыты, церковное имущество похищено, немало церквей было взорвано, а духовенство и прихожане подвергнуты репрессиям. И вот, с наивностью младенца А. Шевченко эти уголовные, по меркам подлинного (а не большевистского суррогата) права и подлинной (а не коммунистической) нравственности, преступления называет «периодом официального формирования общества» (в другом месте это общество именуется «новым», т.е. совершенным, по мысли автора, в отличие от старого дореволюционного, непригодного для счастливой жизни). Проблема зародившегося в России атеистического сознания и его пагубных последствий стала предметом обсуждения задолго до октябрьского переворота. Достаточно вспомнить романы Ф.М. Достоевского, например, «Преступление и наказание» и «Бесы». «Формирование атеистического общества» на деле означало, что захватившие в России власть «бесы» — большевики, занялись активным самовоспроизведением. Собственно, развязанная ими гражданская война и последовавшие за ними ужасы «социалистического строительства» — это и есть деяния «бесов» уже двадцатого века. Одно из «направлений» большевистских злодеяний — разорение, уничтожение православных храмов и физические расправы над клириками и верующими. Обойти молчанием вопиющие преступления перед собственным народом большевиков может только тот, кому отказала память в самом существенном для полноценного развития: восприятии и адекватном понимании отечественной истории. Видимо, такое несчастие случилось, как это ни парадоксально звучит, с автором «Историко-краеведческих очерков».

Нельзя исключать также того, что автор, как достойный представитель уже давно сформировавшегося «атеистического общества», проявляет интерес к храму не более чем как к замечательному памятнику архитектуры XVIII века, ведь он построен по проекту самого Ринальди. Спору нет: здесь есть чем восхищаться и что ценить. Но в отношении храма, в отличие от светских шедевров великих мастеров, одних восторгов по поводу художественно-эстетических достоинств явно недостаточно. Нельзя забывать о его главном назначении как месте общения человека с Богом. Очевидно, религиозная, основная сторона рассматриваемого события автора не интересует, в чем легко убедиться, если обратиться к продолжению краткого сообщения об исторической судьбе храма. «После войны у местных властей до собора не доходили руки. Но он стоял так, что ни один из проезжавших через город — а среди них бывало и большое начальство — не мог не заметить его бедственного состояния. Начальство денег на реконструкцию не давало, но, видимо, намекало, мол, надо что-то делать. И в Кингисеппе не придумали ничего лучшего, как руины взорвать».^[2] И далее читаем: «Энтузиаст на свой страх и риск (жаловаться на местное начальство в советские времена было очень опасно — Б.Ч.) обратился с письмом к Фурцевой (министру культуры — Б.Ч.)». В результате собор удалось спасти. После восстановления его передали краеведческому музею. В 1990 году он возвращен РПЦ. «Научный» труд краеведа в данной части больше напоминает справочник, чем то, на что он так самонадеянно претендует. Здесь мы не находим самого главного, а именно: понимания того, что с возвращением церковного здания в городе и районе начала возрождаться духовная жизнь, а вместе с нею — процесс восстановления исторических связей, обращение к глубоким национальным корням. Ведь история Церкви и история Российского государства тесно переплетаются, неотделимы друг от друга. Так, во всяком случае, было до октябрьского переворота. Не понимать этого или преднамеренно замалчивать значит отвернуться от истории своей страны, полностью утратить культурно-национальные корни, превратиться в перекати-поле (степная трава). В данном аспекте «Очерки» никакой историко-воспитательной ценности не представляют, так как ничему не учат. Зато они могут подтолкнуть не склонного к размышлениям читателя к спокойному приятию, а может, и одобрению действий большевиков или укрепят в нем приверженность коммунистическим идеям, если они уже сложились в его сознании. Вместо совершенно необходимого в тексте данного жанра описания определенного сдвига в направлении духовно-нравственного пробуждения города мы находим довольно обстоятельный «отчет» о развитии художественной самодеятельности, производственных успехах и достижениях в народном образовании. Согласитесь, до боли знакомый набор советской пропаганды. А вот о православной гимназии при храме в тексте даже не упоминается, хотя совершенно ясно, что, пусть отчасти, она помогает решать острые проблемы общеобразовательной школы.

Провалы в исторической памяти автора дают о себе знать и в той части книги, которая посвящена гражданской войне. О них, на мой взгляд, убедительно сказано историком С.Г. Зириным в настоящем номере журнала. Но, пожалуй, есть необходимость указать еще на целый ряд моментов, отражающих идеологическую тенденциозность автора. Исходный тезис районного краеведа А. Шевченко, как мне представляется, состоит в том, что в ходе гражданской войны шла кровопролитная борьба Красной Армии за создание условий для строительства «нового общества»^[3] с белогвардейцами, которые всеми силами противодействовали борцам за народное счастье. В действительности это была изощренная большевистская идеология, иначе говоря, ложь, за которой маскировалась истинная цель — неукротимое желание сохранить власть, полученную преступным путем. Новое строительство требовало от страны непомерных жертв, например, заключения мира с Германией на крайне невыгодных условиях, и большевистские вожди охотно на них шли ради сохранения своей власти. Но, как видим, эта ложь без всякого переосмысления воспроизводится для современных читателей. В том, что речь идет действительно о лжи, думаю, убеждать кого-либо, кроме Шевченко и его единомышленников, не приходится. Доказательство тому — национальная трагедия, которая постигла Россию за десятилетия правления большевиков и которая до сих пор дает о себе знать. Напомню предельно кратко: жертвы гражданской войны, парализованная экономика и финансы и, как следствие, миллионы погибших от голода, миллионы замученных в сталинских лагерях или расстрелянных в результате массовых репрессий, невосполнимые потери в области культуры и т.п. Итоговое достижение нового строительства — распад Российской империи, складывавшейся в течение трехсот с лишним лет и доведенной большевиками до нежизнеспособного состояния всего за семьдесят лет.

Сложность проблемы беспристрастного освещения событий гражданской войны состоит в том, что, как признают многие исследователи, неоправданная жестокость допускалась с обеих противоборствующих сторон. Но наш автор существенно упростил проблему. Сославшись на белый террор, который действительно имел место, он забыл упомянуть факты бесчинств, не менее жестоких, со стороны красных. Впрочем, при желании такие факты можно обнаружить, как это ни странно, в самих «Очерках». Дело в том, что здесь приводятся данные, которые сами по себе указывают на жестокость и бесчеловечность большевистской власти. Но автор почему-то их не замечает, а если бы заметил, то, скорее всего, поостерегся их приводить. Ведь они явно противоречат той «благой» цели большевиков, о которой простодушно поведал наш краевед и в которую, похоже, он безоглядно верит. Приведем некоторые из указанных фактов. «В начавшейся Гражданской войне правительство Советской России отказалось от принципа добровольности при комплектовании вооруженных сил и объявило о мобилизации. Массовая мобилизация происходила в Петроградской губернии в октябре 1918 года. Затронула она и Ямбургский уезд. Здесь создана уездная комиссия по борьбе с дезертирами — У.К.Д. Началась организованная борьба с дезертирами … По постановлению Совета рабоче-крестьянской обороны пойманных дезертиров штрафовали или расстреливали … У семей дезертиров конфисковали имущество».^[4] Как видим, далеко не всех представителей «угнетенного народа» увлекла за собой новоиспеченная власть на борьбу с угнетателями. Многих из них приходилось ставить под ружье под страхом смертной казни. Другими словами, уже на заре Советской власти несчастные рабочие и крестьяне от одних «угнетателей», помещиков и капиталистов, попадали в руки других. Но, в отличие от последних, первые, по крайней мере, не угрожали расстрелом. Большевики продолжали расстреливать, как известно, вплоть до «хрущевской» оттепели. Что касается угнетения, то оно не идет ни в какое сравнение с тем рабством, в которое попало многомиллионное крестьянство в результате коллективизации. Приведенный фрагмент «Очерков» свидетельствует также и о другом факте жестокого насилия большевиков. Отнять или конфисковать имущество у семьи дезертира в условиях гражданской войны, значит обречь ее на голодную смерть. К сказанному добавим, что «техника» преследования семей осужденных (репрессированных), отработанная в годы гражданской войны, активно применялась в период сталинского террора. Известно, что имущество семей «врагов народа» также подлежало конфискации. Кроме того, их жены и дети подвергались всяческим унижениям и преследованиям. Таким образом, звериный облик «строителей нового общества» обнаружил себя уже на стадии гражданской войны. Не считаться с этим может только человек, ослепленный коммунистической идеей, утративший элементарное чувство сострадания к невинным жертвам.

О грабительской политике Красной Армии говорят и другие данные, приведенные в «Очерках». «Население, проживавшее близ железной дороги, было очень встревожено распространявшимися слухами о том, что красноармейцы якобы подчистую отбирают хлеб и лошадей, убивают детей и женщин, выжигают целые деревни. Мужчины взялись за оружие».^[5] Иначе говоря, бесчинства распоясавшихся красноармейцев толкали местное население на бунты, которые легко подавлялись. Заверения автора в том, что вспышки вооруженных противодействий были вызваны слухами о насилии, а не реальными действиями, не убедительны. Народная мудрость гласит: «Нет дыма без огня». А «огонь» действительно был. Например, один из свидетелей событий Гражданской войны на Северо-Западе В. Горн в своих мемуарах рассказал о том, что жители Пскова радовались освобождению города от красных военными формированиями Балаховича. С другой стороны, по свидетельству того же автора, при отступлении Северо-Западной Армии от Петрограда на запад, к Нарве, под натиском Красной Армии многие жители северо-западной территории в страхе вновь оказаться под властью большевиков следовали за белогвардейцами до конечного пункта отступления — северо-востока Эстонии.^[6] Косвенным доказательством того, что крестьянские восстания в разгар Гражданской войны действительно были, является Антоновский бунт в Тамбовской губернии, подавленный Тухачевским, на чем он, между прочим, сделал военную карьеру.

Екатерининский собор в Кингисеппе

Большевики ради сохранения власти шли на любые преступления. Об этом красноречиво говорит факт, приведенный в «Очерках», но интерпретированный автором по-своему, под большевистским углом зрения. Воспроизведем его и мы. «Как известно, по Тартускому договору 1920 года Эстония получила независимость от Советской России. Вот что говорится по этому поводу в интересующей нас книге. На переговорах Советская Россия пошла на беспрецедентные уступки. К Эстонии отошли город Печеры с окрестностями, Ивангород с окрестностями. Граница прошла там, где закончились военные действия…, то есть граница не было историко-географической — по реке Нарове, как она существовала столетиями. Кроме того, Эстония «выторговала» себе 15 миллионов рублей золотом из запасов царской России. Но Москва пошла на все, потому что гораздо дороже была победа в гражданской войне, а для этого следовало развязать руки для ликвидации Врангеля в Крыму, успешной борьбы с белополяками».^[7] Власть как самоцель — таков принцип большевиков. А Россия с ее многомиллионным населением и территорией в несколько миллионов квадратных километров — это всего лишь средство для удержания власти. В данном случае речь идет о территории, которая была принесена в жертву Эстонии, видимо, как плата за оказанные ею услуги большевикам в борьбе с Юденичем. Цена сделки — несколько сот квадратных километров с древнейшими русскими городами: Печеры (основан в 1473 г.) и Ивангород (основан в 1492 г.). Большевики добились своего — сохранили и укрепили власть, полученную преступным путем. А Россия утратила земли, приобретенные ею много столетий назад. Получается, что великая держава стала заложницей кучки авантюристов, жаждавших безграничной власти (Ленин, Троцкий, Свердлов, Сталин и пр.). И вот спустя почти сто лет, когда сведения о злодеяниях большевиков стали предметом публичного обсуждения, автор «Очерков» пытается убедить нас в том, что большевики действовали исключительно в интересах России. В таком случае правомерно спросить, как он сам понимает интересы России? Не выпадает ли это понимание в какие-то сферы с совершенно иными пространственно-временными измерениями? Уверен, что такие вопросы останутся без ответа. Но совершенно ясно для тех, кто пребывает в ясном уме и твердой памяти, что принципиальное различие между участниками белого движения и большевистскими формированиями состоит в том, что белогвардейцы боролись за сохранение государства, которое возникло и развивалось в течение тысячелетия и опиралось на православную веру, а большевики, одержимые властолюбием, стремились разрушить его и создать новое, удобное для достижения их честолюбивых целей. К несчастью для России, им это удалось.

Один из революционных демократов задался вопросом: «Когда же придет настоящий день?». Вот и сегодня после чтения «Очерков» и других многочисленных изданий подобного толка, после того, как послушаешь многочисленных приверженцев сталинизма, хочется воскликнуть: «Когда же придет настоящий день очищения сознания миллионов людей от идеологии большевизма и они, наконец, развернутся в сторону России, ее прошлого, обретя в нем почву для построения полноценного будущего?»

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Александр Шевченко. Ям–Ямгород–Ямбург–Кингисепп (Историко-краеведческие очерки). Научно-популярное издание. СПб., Химиздат, 2007. С.139.

^[2] Там же.

^[3] См. указ.соч. С. 151.

^[4] Там же. С. 156.

^[5] Там же.

^[6] См. В. Горн. Гражданская война в Северо-Западной России. В кн.: Юденич под Петроградом. Л., 1927.

^[7] Александр Шевченко. Указ. соч. С. 182.