В трактовке интеллигенции нас будут интересовать два основных момента: во-первых, признаки, конститутивные для нее, и, во-вторых, время возникновения фигуры интеллигента. Оба они взаимодополнительно характеризуют интересующий нас слой российского общества. Что касается признаков принадлежности к интеллигенции, то, на мой взгляд, эти признаки достаточно точно сформулировал Г.П. Федотов в своей известной статье «Трагедия интеллигенции». Его формулировки я возьму за основу предстоящего анализа, оставляя при этом за собой право интерпретировать их не вполне в духе Федотова. «Говоря простым языком, — пишет Федотов, — русская интеллигенция “идейна” и “беспочвенна”. Это ее исчерпывающее определение». Далее он очень кратко и, надо сказать, очень точно конкретизирует каждый из признаков. Идейность, по Федотову, «есть особый вид рационализма, этически окрашенный. В идее сливается правда-истина и правда-справедливость <…> Последняя является теоретически производной, но жизненно, несомненно, первенствующей <…> от подлинной философской ratio. К чистому познанию он предъявляет минимальные требования <…> Если идейность замещает религию, то она берет от нее лишь догмат и святость; догмат, понимаемый рационалистически, святость — этически, с изгнанием всех иррациональных, мистических или жизненных основ религии».

Что касается беспочвенности, то в ее рассмотрении Федотовым для нас первоочередно важна констатация неразрывной связи между ней и идейностью, хотя она остается у Федотова недостаточно конкретно проясненной. Но вначале несколько федотовских характеристик, проясняющих беспочвенность. По Федотову, она «есть отрыв: от быта, от национальной религии, от государства, от класса, от всех органически выросших социальных и духовных образований»^[1].

Оба слова — «идейность» и «беспочвенность» — звучат привычно и сами по себе, и применительно к интеллигенции. Последнюю кто только не восхвалял по части «идейности», не умилялся ей, так же как не порицал резко и строго или мягко и снисходительно за «беспочвенность». Разумеется, Г.П. Федотов в этот ряд не входит, формулируемые им признаки интеллигенции важны не сами по себе, важна их продуманность и проработанность автором. В отношении «идейности» прежде всего обращу внимание читателя на то, что Федотов трактует ее как далеко не чисто рациональное образование. В общем-то, мне нечего возразить и против понимания Федотовым идейности как квазирелигиозной реальности. Но это не исключает и дополнительных акцентов при ее осмыслении. В частности, существенным представляется обратить внимание на особый характер соотнесенности идеи с «идейностью».

Для ее понимания нам ничего не дает то простейшее обстоятельство, что «идея» и «идейность» однокоренные слова, что второе из них является производным от первого. С точки зрения не этимологии, а логики, причем философской, «идея» соотносится и сближена вовсе не с «идейностью» а с сущностью и даже первосущим. Понятно, как это далеко от разговора об интеллигенции. Отдаленность, однако, не делает разговор бессмысленным. Ведь идея в ее сопряженности с сущностью обнаруживает свою укорененность в бытии. В этом случае она не просто бытийственна, а суть бытие по преимуществу. «Идейность» же — это нечто совсем другое и противоположное идее в ее античной, она же философская, транскрипции. По существу, сведенная до «идейности» идея заявляет себя чем-то противоположным сущности и бытию. Теперь она есть нечто вторичное, эфемерное, может быть, и высокое, но от этого ничего не прибавляющее к своей бытийственности. Именно таковой видит «идейность» Федотов, точнее, подразумевает, что она такова. Отсюда и его акцент в «идейности» на сущностной первичности в ней правды-справедливости по отношению к правде-истине. «Идейность» — это должное, зависающее в своей отъединенности от сущего. Еще и поэтому она есть квазирелигия.

Религиозное в ней как раз устремленность к «справедливости», добру, должному. Но религиозность «идейности» мнима ввиду отсутствия в ней онтологического измерения. «Идейность» соединяет должное с сущим разве что в мечте, но от нее неотделим также и вздох по хроническому и неустранимому несовершенству, ущербности, извращенности мира. От них она отстраняется и протестует по поводу царящих в мире порядков. Но далее вздохов и протестов интеллигентская «идейность» не идет и не может пойти. Выходя за его пределы, всерьез и не без успеха стремясь преодолеть дуализм, интеллигент перестает быть интеллигентом.

В отличие от «идейности», признак «беспочвенности» у Федотова проработан в таком ключе, что требует не просто дополнений, но и существенной корректировки вкладываемого в этот термин смысла. Беспочвенность в федотовской трактовке достаточно откровенно зависит от расхожих славянофильских и, далее, романтических схем. В соответствии с ними все сущее существует или тяготеет в своем существовании к двум предельным состояниям — органическому и механическому. Все достоинство при этом отдается организму в противоположность недостоинству механизма. Организм — это жизнь, естественность, гармония, согласие частей и целого, так же как и частей между собой в пользу высшего единства и т.д. Соответственно, в отличие от организма механизм являет собой внешнее сочетание составляющих его элементов, он противоестественен и дисгармоничен. По сути, в механизме романтики и их бессознательные, но верные ученики, славянофилы, видели окостеневший и омертвевший организм. Первичен для них именно последний. В применении к человеку и человеческому миру органическое у романтиков и славянофилов ассоциировалось с народом и народной жизнью. Не все из них были готовы признать государство органическим образованием, однако строго-настрого это заповедано им не было. Тут каждый волен был делать приемлемые для него акценты. Более устойчивая и однозначно выраженная тенденция у предшественников Федотова состояла в недоверии к органике высших классов. Как минимум, они находились под подозрением. В особенности подозрение распространялось на всякого рода интеллектуализм. В нем легко было проявиться отвлеченной, мертвящей и механической рассудочности, противоположной органике разумности. Сам Г.П. Федотов с такой прямолинейностью романтическую схему к интеллигенции не прикладывал. Но подспудно она у него присутствует. Федотову близка мысль о том, что интеллигенция со своей «идейностью» как раз и тяготеет к какому-то своему аналогу механистичности. Нечего и говорить, что «беспочвенность» как раз и выступает выражением последней, тогда как почвеничество, разумеется, есть сама органика.

При таком понимании «беспочвенности», хотел этого Федотов или нет, ему не избежать традиционного противопоставления интеллигенции и народа. В отличие от славянофилов, он вовсе не готов свести народ к простонародью, однако интеллигенция у него все равно оказывается некоторым «инородным» и «иностранным» образованием. Причем с явно выраженным преимуществом страны и народа перед интеллигенцией. Страна и народ укоренены в почве, то есть у них есть корни, они живы и произрастают, тогда как интеллигенция, как беспочвенная, не имеет корней, а значит, в ней нет жизни или же она эфемерна в своем существовании. В такой органицистской схематике недопроясненной остается конкретика почвенничества и беспочвенности, их собственно человеческое измерение вне аналогий с растительной и животной природой.

К этой конкретике я подойду, исходя из очень древнего трехчастного расчленения общества на основные составляющие его части, которые в Средние века оформились в сословия. В соответствии с этим расчленением, в обществе существуют клир и монашество, воины, они же рыцари, и земледельцы. Соответственно, клирики и монахи молятся Богу, осуществляют связь профанной реальности с сакральной, воины-рыцари поддерживают мир в стране и защищают христиан от язычников и схизматиков, земледельцы же обеспечивают два других сословия материальными благами. По мере усложнения общественной жизни, это трехчленное деление могло дифференцироваться и тогда, например, помимо земледельцев специально выделялись еще и ремесленники и торговцы, от клира и монашества отличалось ученое сословие, и т.д. Но независимо от того, было ли расчленение общества более или менее дифференцированным, всегда предполагалось, что оно включает в себя все население страны, весь народ. Так что кем бы человек ни был, он должен был это ощущать, и, с другой стороны, его воспринимали как принадлежащего к определенной социальной роли и миссии. Иными словами, любое сословие или социальный слой были освящены, их существование находилось под знаком какого-то жизнеустроительного смысла. Исключение составляли те, кого обыкновенно обозначают не вполне адекватным термином «деклассированные». Таковыми были разбойники, воры, нищие, проститутки и т.д. Как раз о представителях последних групп можно было бы сказать, что они «беспочвенны», они оторваны от общенародной жизни, места в ней им никто не предоставлял, и если вся эта братия все-таки существует, то как поношение рода человеческого, ее существование незаконно и разрушительно. У всех остальны хчленов общества была почва под ногами, они являлись «почвенными». Правда, у каждого сословия, слоя, группы «почва» под ногами была своя, состояла же она в своей общественной роли, призвании, миссии.

«Почва» клирика и монаха в обращенности к Богу от своего лица и за всех христиан, для рыцаря «почвой» была война, она выявляла его доблесть и свой род служения для общего блага, Церкви и, опять-таки, Богу. Когда возникнет ученое сословие, его миссией станет первоначально истолкование слова Божия и изучение семи свободных искусств в качестве условия богопознания. Далее трактовка этой миссии существенно изменяется, так как знание и образование в новоевропейской культуре приобретут самоценный и самоцельный характер. Но и это не будет последним словом в трактовке миссии ученого сословия как им самим, так и обществом в целом. Главное для нас, что представление о нем и его безусловной значимости, сохранится, а значит, ученое сословие останется «почвенническим».

На таком историческом фоне появление интеллигенции с ее «беспочвенностью», как это ни покажется странным, ставит ее в ряд с перечисленными «деклассированными» слоями. При всем различии и несовместимости между интеллигентами и разбойниками, ворами, нищими, проститутками, интеллигенция тоже представляет собой «деклассированный» слой. У нее нет определенного социального статута, принадлежность к ней жестко не фиксирована и не всегда легко уловима. В этом отношении интеллигенция гораздо более аморфна по сравнению с другими деклассированными слоями. Более того, аморфность для нее конститутивна. Она есть, и ее как бы и нет. В том отношении, что интеллигент не может быть только интеллигентом. Он еще и врач, учитель, научный работник, инженер, офицер, литератор и т.д. Последним быть интеллигентами вовсе не обязательно и даже не желательно с позиций принадлежности к своей корпорации и включенности в свою сферу деятельности. Их выход в «интеллигентность» — это отрыв от «почвы», он может быть более или менее радикальным. Крайние степени радикализма в этом случае можно выразить двумя полярными формулами: «врач (учитель, офицер и т.д.) — интеллигент» или «интеллигент — врач (учитель, офицер и т.д.)».

В рассматриваемом отношении интеллигенты имеют известное сходство с ренессансными гуманистами. Они тоже образовывали очень аморфную общность, у нее также не было устойчивого и фиксированного социального статута. Наконец, ренессансные гуманисты, как и интеллигенты, одновременно входили в определенные слои, группы, сословия. Они могли быть клириками и монахами, представителями городской знати, рыцарями, университетскими преподавателями, даже государями, но только не гуманистами как таковыми. Эта аморфность сообщества гуманистов была знаком его неустойчивости, недолговечности и переходного характера. Совсем не случайно общепринятое выражение «движение гуманистов», к гуманистам оно подходит настолько, насколько было бы неуместно, скажем, применительно к рыцарству, бюргерству или ученому сословию. В их среде могли быть «движения», но к «движениям», в отличие от гуманистов, существование перечисленных сословий не сводится.

Сказать, что интеллигенция — это тоже «движение», пожалуй, да нет, наверняка даже, было бы неверным. Для ее разграничения с гуманистами по этому пункту такое уж точное и хлесткое слово подобрать трудно. Придется ограничиться приближениями и приближенностями к смысловому ядру того, что хочется выразить. Что, если интеллигенция — это некоторый «порыв»? Сразу ясно, что не получается. Ну, какой там порыв, если интеллигент «интеллигентен», то есть мягок, деликатен, уступчив, раним и т.п. Тогда, может быть, «парение». Наверное, это ближе к существу дела. Но для парения интеллигент все же несколько скептичен, он, знаете ли, такой грустноватый и недоумевающий. «Парить» с такой оснасткой обременительно и получается разве что моментами. Остановлюсь я, все-таки, на словах, «состояние» и «настроение». По мне так интеллигент и интеллигенция — это некоторое «состояние», в ней именно со-стоят, в интеллигенты и интеллигенцию «впадают». Принадлежность к интеллигенции это еще и как захваченность настроением, оно именно захватывает. Так, быть врачом или офицером, какое тут настроение. Такое бытие предполагает соответствующую деятельность и социальный статут. Настроение же, от него тоже никуда не уйти. Но оно у кого какое, и явно не на переднем плане.

На переднем плане «состояние» и «настроение» именно у интеллигенции. Это состояние души или умонастроение без стояния и строя. Они в очень сильной степени остаются там, внутри, не выходят наружу действием, организацией и институцией, строгой, последовательной, держащейся за себя мыслью. Даже художественный образ может далеко завести интеллигента и показан ему в ограниченной степени. Ведь и он из «состояния» и «настроения» выходит в иную реальность художественного произведения, над которым душевные состояния и умонастроения уже не властны, оно их воплощает, но еще более пресуществляет и преодолевает. При всей своей аморфности и неустойчивости, ренессансные гуманисты имели то преимущество перед интеллигенцией, что гуманизм, являясь и состоянием, и настроением, был еще и движением, действием, фундаментальным сдвигом в культуре. Ничего такого за интеллигенцией не числится. Ее культурная роль гораздо более проблематична, чем у гуманистов. С чем это связано, как я надеюсь, прояснится после обращения к моменту возникновения интеллигенции и ее характеристики.

У Г.П. Федотова этот момент отнесен едва ли не к допетровским временам и срокам, с чем согласиться не представляется возможным. Отдельные вспышки «интеллигентности», даже отдельные фигуры интеллигентов — это одно, существование же интеллигенции — совсем другое. Возникает она, давайте это вспомним, как явление характерно, если не исключительно, русское. Интеллигент — это не просто интеллектуал или, как принято было говорить еще относительно недавно, человек умственного труда. Возвращаясь к тому, что интеллигенции свойственна и для нее конститутивна «идейность», пора конкретизировать ее характеристику в аспекте соотнесенности «идейности» не с идеей в ее философском измерении, а с идеалом. Это несомненно так — интеллигент человек идеалов, то есть тех же идей, но не обладающих бытийственностью и тем более не представляющих собой бытие по преимуществу. Идеал, в отличие от идеи, принадлежит не сфере чистой мысли, в которой трудится философ, а душевному состоянию и умонастроению. Но не вообще и не как таковым. Если брать только Россию, то, знаете, будет что-то не то, если мы скажем, что свои идеалы были у дворянства, крестьянства, мещан или воинского сословия. Они жили не идеалами, а верой и церковностью. В секулярном же измерении у дворянина, крестьянина, мещанина, солдата существовали свои сферы должного и предпочитаемого, но они не были отвлеченными, мечтательными, заведомо невоплотимыми. Это уже песня на интеллигентский лад, и об идеалах.

Почему они пристали именно интеллигенции, ответ на этот вопрос вытекает из происхождения интеллигенции. У нас она состоялась в своем первом наброске где-то в начале царствования Николая I. Само возникновение фигуры интеллигента стало возможным, в частности, потому, что в России к этому времени еще не сложилось ученое сословие. Открывались один за другим университеты, гимназии, пансионы, существовали Академии, а ученого сословия не было у нас тогда, когда на Западе его существование измерялось многими столетиями. У нас оно покамест отчасти было включено в сословие чиновников, отчасти оставалось внесословным. Такая приниженность, невнятность и неоформленность ученой корпорации предполагала, что так называемые «умственные интересы», интеллектуализм в русском обществе в огромной степени развивались параллельно учености ученых. Конечно, полной отъединенности не было. Люди с «умственными интересами» могли получать домашнее образование, но могли и оканчивать учебные заведения. Последнее обстоятельство накладывало на них свою печать, но интеллектуальная деятельность образованных людей несравненно более замыкала их друг на друга, чем на профессиональных ученых. А теперь вспомним, что эти образованные люди в своем громадном большинстве были дворянами, тогда как среди ученых их было очень немного, свое дворянство последние часто выслуживали на государственной службе, получая его вместе с соответствующим чином. Между дворянами-интеллектуалами и ученым неизбежно возникала сословная дистанция, стимулируя и без того неизбежный для дворян интеллектуальный дилетантизм. На Западе он имел свои преимущества, но только ввиду наличия мощной ученой корпорации. У нас же обернулся возникновением такого проблематичного образования, как интеллигенция.

Интеллигенция родом из дворянства, первые интеллигенты дворяне. Но не просто интеллектуалы, люди с умственными интересами. Дворянин-интеллигент и «лишний человек» в значительной степени совпадают. «Лишним» он становится ввиду того, что дворянином служба, прежде всего воинская, перестает восприниматься как желанная, внутренне обязательная и почетная. Дворянская почва у дворянина уходит из-под ног за счет того, что его существование становится исключительно приватным. Неприятие государственной службы он компенсирует интеллектуальными занятиями, причастностью к искусству, прежде всего к литературе. В этой точке дворянин дооформляется в качестве интеллигента. Такое его существование имело свои преимущества для русской культуры. Но оно же и подрывало ее основания. Ведь это очень тревожный и опасный симптом, когда именно у дворянина возникал интеллигентский комплекс. В его лице не просто потенциальный слуга государя и Отечества так и не становился им. Дворянство в государстве, обществе, культуре представляло собой аристократический элемент. По определению они, дворяне — это лучшие (аристос и есть лучший) люди России, это цвет и соль русской земли. Дворянин просто-напросто обязан перед самим собой и Россией воспринимать себя и стремиться быть русским человеком по преимуществу и в высшей степени. Если русские люди в первую очередь не дворяне, то кто же? — такое самоощущение вменяется дворянству в качестве непременного, только при его наличии дворянство действительно есть дворянство. Наверное, оно не без издержек, наверное, дворянину не обязательно презирать мужика. Но гораздо хуже всякого презрения готовность дворянина поклониться мужику в ноги, признать первенствование его правды, а самого мужика солью русской земли. Иными словами, дворянину совершенно противопоказано «просто-народничество». Не уместно оно у тех, кто еще совсем недавно считали народом самих себя. В народники они подались, став лишними людьми и интеллигентами. Интеллигент руку народу не протягивает, он ее простирает в сторону народа со словами сочувствия и сострадания, с надеждой на его освобождение из тысячелетнего рабства, нищеты и невежества собственными народными силами. Большего самоуничижения и самоотрицания для дворянина быть не может, но, предаваясь ему, он уже дворянин в чисто формальном и внешнем смысле, на самом деле теперь это интеллигент из дворян.

Он человек ума и умствования, но только не надо особенно доверять интеллигентскому интеллектуализму. Он у интеллигенции не может быть высшей пробы потому, что мысль, а значит, философия и наука — это почва. На ней стоит ученое сословие или корпорация, к ней же интеллигент из дворян не принадлежит. Как «лишний человек» он отрекся от государственной службы, ушел из нее, но не с тем, чтобы обрести новую почву в мысли, философии, науке, образовании. Нет, дворянин-интеллигент исходно зависает в неопределенности и недовершенности своего существования. Роли, функции, миссии, освященности для него теперь нет. «Мое дело сторона» — такое вполне бы мог сказать о себе интеллигент в своей «неотмирности». Она у него особого рода — это «неотмирность», ничего общего с монашеской не имеющая. Монах, уходя от мира, возвращается в него своим служением миру, предстоянием за него перед Богом. Интеллигенту же пути служения неведомы, и предстоять ему не перед кем. Ему остается печаловаться о мире и, разумеется, пребывать в своей «идейности», противопоставляя недолжному состоянию мира свои неосуществимые идеи-идеалы. Каковы они содержательно-конкретно и образуют ли собой некоторое целое, пускай и не выстроенное логически стройно и последовательно? — на этом вопросе, как это ни странно, в своей характеристике интеллигентской идейности Г.П. Федотов практически не останавливается. Между тем, ответ на него необходим, поскольку он непосредственно приближает нас к рассмотрению смыслового центра настоящей статьи — нигилизма интеллигенции.

Но не нигилизм, разумеется, был смысловым центром, о котором идет речь. Как-то плохо он согласуется с «идейностью» и особливо идеалом. Все-таки они нечто позитивно утверждают, несмотря на принципиальную невоплотимость утверждаемого. И потом, наверное, не совсем излишним и бессмысленным будет подчеркнуть, что интеллигенция — это состояние-настроение вовсе не нигилистическое в чистом виде, интеллигент не нигилист как таковой, хотя веяние нигилизма его, поскольку он принадлежит к интеллигенции, в той или иной степени обязательно должно коснуться.

Да, не только нигилизм и ничто не являются центральной идеей и идеалом интеллигентской идейности, а, напротив, реальность, на фоне нигилизма и ничто звучащая вполне позитивно и утвердительно. Под этой реальностью я имею в виду свободу и готов настаивать на том, что «идейность» интеллигенции никакой сопоставимой по значимости со свободой идеи-идеала в себе не содержит. Но уже одно то, что свобода для интеллигента — это идеал, предполагает ее особость, свобода по-интеллигентски, конечно, не есть свобода как таковая. Очевидно, например, что она имеет не много общего с предшествовавшей ей дворянской свободой. Последняя принадлежала в том числе и сфере должного, а значит, в этом отношении может быть сближена с тем, как понимала свободу интеллигенция. Однако дворянин не только относит ее к должному, им еще свобода и осуществляет себя в своих поступках и обыкновениях. Она — есть способ жизнедеятельности дворянина. Не говоря уже о том, что он знает о свободе как своем неотъемлемом праве, о своих свободах, утвержденных в качестве законов Российской империи. Слишком очевидно, что на этот раз дворянское детище — интеллигенция — здесь ни при чем. Ей-то хронически присуще совсем, совсем другое: ощущение себя в несвободном мире несвободными же людьми. Несвободными, но полагающими свободу в качестве высшего жизненного блага. Она, тем самым, относится к сфере душевного состояния вне стояния и умонастроения вне строения. Свобода для интеллигенции в лучшем случае перспектива, вожделенное счастливое будущее, в худшем же случае свобода невоплотима. Я подозреваю, что такое понимание и восприятие свободы, такие счеты с ней исторически уникальны. Так отодвигать свободу в сферу должного и желанного, до такой степени мало ощущать ее действительность, пожалуй, не было свойственно до интеллигенции никому. Конечно, и для того же дворянина свобода не только данность его жизни, а прежде всего заданность. Но для интеллигента она даже и не задана, поскольку последнее предполагает предъявление к себе максимы «ты должен, значит, ты можешь». Интеллигент не из числа должных и могущих, он из тех, кто в отношении свободы живет под знаком «а хорошо бы, вот было бы здорово», и т.п. Когда он еще был «лишним человеком» — дворянином, отрекшимся от своего права первородства, тогда интеллигент ощутил для себя невозможность службы в свободе и как свободы (то самое «служить бы рад, прислуживаться тошно»). Вместе с тем «тайная свобода» частной жизни оказалась ограниченной и ущербной. Вовсе от свободы интеллигент не отрекался и не мог отречься, однако и обрести ее был не способен. Вот она и зависла где-то в области ожиданий, надежд или полного разочарования в ее осуществимости.

Как это только и могло произойти, чем меньше у интеллигента оставалось реального опыта свободы, тем требовательней он был к ней. И в смысле полноты ее осуществления, там, где она имела место, и в смысле перспектив, открывающихся перед свободой. Прежде всего, сказанное касается свободы на русской почве. Это именно интеллигентский взгляд на Россию, когда в ней видится страна тысячелетнего беспросветного рабства. Это именно интеллигент при всей своей любви к свободе скептически пожимает плечами, когда речь заходит о перспективах России. Но если свобода для интеллигента безусловная ценность, а Россия всегда была и остается страной рабов, то пафос свободы у него совпадает с национальным нигилизмом. Свободу интеллигент готов признать реальностью разве что западной истории. И не Запад как таковой здесь важен для интеллигента, хотя он, как правило, и западник, а отнесение свободы в прекрасную даль. Она может быть у него временной, а может быть и пространственной. Поэтому он не столько благословляет Запад, признавая его краем свободы, сколько порицает и отрицает Россию.

Нигилизм интеллигенции, между тем, не сводится только к национальному нигилизму и, соответственно, выражается не в одном только тезисе о хронической несвободе России, не менее, а скорее всего, более важна укорененность нигилизма в самой свободе по-интеллигентски. У интеллигента она не только тяготеет к невоплотимости, но еще и является некоторым интеллигентским первопринципом. Иными словами, свобода — это такой идеал, выше которого уже ничего нет, все же остальные идеалы подчинены ему и вытекают из него. Скажем, интеллигент радеет и печалуется о народном благе, но оно для него с позиций интеллигентности состоит в освобождении от угнетения, нищеты и невежества, и далее, в жизни под знаком свободы и в ее осуществление. Или, например, интеллигент не признает власть в принципе и как таковую, «власть отвратительна». Конечно же, это неприятие проистекает из того, что она ограничивает свободу, даже в лучшем случае не дает ей утвердиться полно и окончательно.

Статут свободы, в соответствии с которым выше и существенней ничего нет, в действительности свободу как раз и разъедает, в себе и самой собой она удержаться не в состоянии и неминуемо сползает в ничто. Это становится очевидным без всякого особо тщательного и развернутого анализа. Достаточно обратить внимание на то, что свобода никогда не может быть некоторым субъектом и предикатом одновременно, она всегда предикат определенного субъекта. Совсем иначе обстоит дело с мышлением. Гегель утвердил первореальность в качестве мыслящего себя мышления. Тем самым, оно у него субъектно и вместе с тем предикативно. С известных позиций это вполне последовательно. Но попробуем представить себе или помыслить свободную (свободно действующую) свободу, получится совершенная ерунда. Свободен, пребывает в свободе всегда кто-то, к одной свободе не сводимый. А это, в свою очередь, предполагает, что он не может и не должен быть только свободным. Свобода всегда длится и довершается в чем-то ином по отношению к себе. Свободный человек свободен от кого-либо или чего-либо и, далее, для чего-либо. Невозможно быть свободным от свободы и для свободы. Она является и остается свободой, лишь соприкасаясь и наполняясь чем-то иным.

В связи со сказанным, напомню, что у свободы есть два основных измерения. Во-первых, она предполагает тенденцию к самодовлению, когда тот, кто действует и проявляет себя, сам является источником своих действий и проявлений. И, во-вторых, свобода немыслима без выбора. Оставляя в стороне сам по себе очень важный и трудный вопрос о противоречии между двумя измерениями свободы, попытаемся представить себе человеческое действие или проявление, которое не идет далее того, что оно свободно, есть сама свобода, ничем не опосредованная и ничего не опосредующая. Тогда действующий просто, в чистом виде, довлеет себе, обнаруживает себя как себя. Это будет чистое предъявление им своего «я», того, что его «я есть я» вне всяких дальнейших объективаций и воплощений. Но оно же не будет свободой, потому что чистое «я» суть предпосылка свободы как действия, оно действующее, а не самое действие. Последнее никогда не поглощает «я» без остатка. В действии «я» может быть свободным, то есть действовать от себя, но за это оно платит ту цену, что его действие направлено на что-то помимо себя, и вместе с тем оно частично, не есть полнота действующего, само действующее всегда сохраняет себя при самом себе вне собственно действия с его свободой. Оно не есть одна только свобода. То же самое в самом кратком изложении может быть сформулировано так: «я» свободно, но оно не есть только свобода, то, что «я есть я» предшествует свободе и продолжается в ней, оставаясь собой в своей несводимости к свободе.

Сходным образом дело обстоит и со свободой как выбором. В выборе выбирающий нечто выбирает. Это самоочевидно. Но точно так же очевидно, выбрать можно что угодно, кроме самого выбора. Точнее говоря, выбор самого выбора все-таки осуществим. Другое дело, что в выборе выбора свобода не осуществляется, а замирает и цепенеет. В этом случае она становится свободой и только свободой, или свободой свободы, но зато ее и нет, она всего лишь чистая возможность своей актуализации.

И в одном случае, и в другом, и в свободе как от себя исходящем действии, и в свободе-выборе, как мы только что в этом убедились, свобода, замыкаясь на себя, становясь собой и только, еще (1-й случай) или уже (2-й случай) не есть свобода. Не выстраивается, таким образом, реальности свободы в качестве некоторой первореальности. Это вне ее возможностей — быть полнотой, все в себя вмещать и все собой освящать, самой пребывая в качестве некоторой первореальности. Невозможное на онтологическом уровне, тем не менее, еще как возможно в качестве реальности интеллигентского сознания, его credo. Разумеется, в нем и близко ничего не было от продуманности идеала свободы. Оставаясь идеалом, он переживался с большим или меньшим напряжением, но, как непромысливаемый, менее всего сознавался в своей связи с нигилизмом. Любой интеллигент сказал бы, обязан был бы сказать «да» свободе, нигилизм же в его связи со свободой принимался лишь отчаявшимися и впадавшими в крайности интеллигентами. Связь же эта устанавливается сравнительно просто.

Для этого для начала нужно обратить внимание на то, что безусловное утверждение свободы, принятие ее как таковой, не обремененной никакими другими реалиями, ведет не просто к ее необъективированности и цепенению в чистом самодовлении или выборе выбора. Оцепеневшая свобода обнаруживает свою чуждость миру, его самое радикальное неприятие. Пребывающий в такой свободе ничтожит ее в самой себе, низводя свободу до чистой возможности или точечно-неразвернутого состояния. Первично в таком ничтожении все-таки утверждение свободы, она заявляется как полнота и только затем обнаруживает себя предельной скудостью. Ее действительно можно признать за полноту возможностей, однако они же есть ничто свободного действия. Действие такая свобода блокирует, не способная решиться на него в опасении перестать быть только свободой в своей обращенности на себя.

Приведенные мной соображения могут показаться слишком отвлеченными для такого жизненно-конкретного образования, каким является интеллигенция. Но вспомним тогда интеллигентскую нерешительность и колебания, ее мягкую уклончивость и уступчивость, растерянность и беспомощность перед житейскими обстоятельствами, нежелание и неготовность сказать «да» или «нет». Деликатное невмешательство в чужие дела в опасении кого-либо обидеть даже там, где оно совершенно необходимо. Так часто интеллигент — мямля, все понимающий и всем сочувствующий и никому ничем помочь не способный… Наверное, хватит мне поносить интеллигенцию, хотя это и не поношение, а констатация вполне реальных симптомов того, какова свобода по-интеллигентски. Все они, так или иначе, указывают на одно и то же — неготовность интеллигента к действию. Но не на саму по себе, а в предположении и опасении что-то непоправимо нарушить и испортить в себе и другом. Ему толком ни на что не решиться именно по причине невозможности прямого однозначного действия. В нем обязательно будет что-то не то, какой-то сбой. Полной гармонии оно не обещает, поэтому предпочтительно вообще не действовать. Пусть все идет само собой, как оно получается, чем рисковать неадекватным воплощением. Лучше оставаться свободным в самом себе и в самой свободе, чем с неизбежностью ее потерять в действии. Если вы скажете, что эта позиция, может быть, и уязвима, но все же никакой не нигилизм, то я бы обратил ваше внимание, читатель, на то, что нигилизм здесь все же есть, хотя неназойливый и мягкий. Он ни на чем категорически не настаивает. Но он же и выявляет себя от обратного, через недоверие к себе и миру, через «недеяние». Этот нигилизм очень часто прямо ничего не отрицает. Скорее, он воздерживается от утверждения и принятия. Нужно только понимать, что воздержание или уклончивость, нерешительность и неопределенность, а не только отрицание, обладают своими богатыми ресурсами повержения в ничто. Скажем, российская имперская государственность рухнула не потому, что интеллигенция однозначно ее отрицала. И все же ее «ни да, ни нет» сыграли свою роль в происшедшем крушении, которое стало аннигиляцией всей русской истории и культуры.

Наш разбор интеллигентского нигилизма подошел к той черте, перейдя которую, я уже не буду обращаться к соображениям общего характера как таковым, а попытаюсь выявить его на конкретно-историческом материале. Таковым же мне будут служить не исторические факты и свидетельства, имеющие отношение к эпохе, а одно художественное произведение — пьеса А.П. Чехова «Три сестры». Обращение к этому русскому писателю связано с тем, что Антон Павлович был интеллигентом до кончиков ногтей. Но это в так называемой «жизни». Как художник же он, зная и понимая интеллигенцию изнутри, в сильной степени совпадая с ней, был способен создать образы интеллигентов, существующие не в замкнуто-интеллигентской проекции мира, а в мире, который несопоставимо полнее и глубже всяких проекций. К «Трем сестрам» сказанное относится в первую очередь потому, что, на мой взгляд, это лучшая пьеса Чехова, и вместе с тем она об интеллигентах, как, может быть, никакое другое чеховское драматическое произведение.

Этому ничуть не мешает то обстоятельство, что среди действующих лиц пьесы большинство составляют офицеры артиллерийской бригады или члены семьи недавно умершего бригадного командира. Никакого намека в «Трех сестрах» на военный дух нет, есть разве что отзвуки принадлежности ряда персонажей к военной среде. Среди них, между прочим, числится еще и учитель гимназии Федор Ильич Кулыгин, вот на нем очень отчетливо запечатлелись следы принадлежности к корпорации учителей и чиновничьему сословию. Он учитель и чиновник по преимуществу, но зато Кулыгин и персонаж очень внятно сниженный, едва ли не комический. Не снижены и не комичны в «Трех сестрах» только представители военной среды, если, конечно, не принимать в расчет персонажей не второго даже, а третьего плана. Это ничуть не препятствует тому, что почти все они интеллигенты. Интеллигентского в них, во всяком случае, несравненно больше, чем чего-либо иного. Принадлежность к военной среде чеховских героев, однако, не чистая условность, ничего в пьесе не определяющая. Такое внешнее декорирование вовсе не в духе Чехова. Но он вполне мог себе позволить написать пьесу об интеллигентах и вместе с тем сделать их офицерами или принадлежащими к офицерскому кругу. Мы ведь помним, что интеллигентом в чистом виде быть практически невозможно. Чистопородный интеллигент был бы лишен всякого социального статута, оставаясь сплошным состоянием души и настроением ума. Впрочем, один из персонажей «Трех сестер» — Андрей Сергеевич Прозоров, если и не интеллигент и только, то приближается к беспримесной, ничем не обремененной интеллигентности насколько это возможно близко. Поэтому с него и удобно начать разговор об интеллигентах и интеллигентском мире в «Трех сестрах».

Андрей — один из четырех детей генерала Прозорова и единственный из них мужчина. После смерти отца (мать Прозоровых умерла еще за десять лет до этого) ему так естественно было бы стать главой пока еще не распавшейся семьи. Простите меня за прямолинейность и дубовость, такую не уместную в мире чеховских героев, но я все же напомню, что, в соответствии с незапамятно древним обыкновением, по смерти отца его единственный сын, тем более взрослый, для своих сестер принимал на себя отцовскую роль. Что-то такое в отношении Андрея вообразить себе невозможно ни при каких обстоятельствах. Он не только не «отец» прозоровской семьи, для сестер он за младшего брата, по существу даже некоторое подобие их ребенка. Именно так они привыкли с ним обращаться, прежде всего, ввиду необыкновенной его мягкости, беспомощной стеснительности и уязвимости. Между тем, Андрей ничем не уступает сестрам в образовании, воспитании, одаренности, душевной тонкости. Сами они в первом действии видят в брате будущего профессора. Для этого у него есть все данные, не исключая и страстного желания ехать в Москву и учиться в тамошнем университете. Никаким «профессором Московского университета, знаменитым ученым, которым гордится русская земля» Андрей Прозоров не только не стал, он и шага не сделал в сторону своего будущего профессорства, и пальцем не пошевелил для того чтобы, по крайней мере, поступить в университет, хотя для этого не было решительно никаких внешних или внутренних препятствий. Можно, конечно, кивнуть на поспешный брак Андрея после первого же увлечения, на рутину быта и мало ли еще на что. Может быть, все это действительно какие-никакие, а препятствия. Исходно, однако, дело совсем не в них, а в том, что жизнь Андрея складывается исключительно сама собой, его медленно несет ее поток, сам же он никогда ни во что не вмешивается. Никакого намека на выбор, решение, поступок от него не исходило ни разу. Андрей не более чем наблюдает за происходящим с ним, да и то задним числом. Зато уж всякому нажиму, всякой направляющей его воле он обязательно уступит. И при всем этом Андрей не теряет ни ума, ни чуткости, ни понимания происходящего с ним. Можно, наверное, сказать, что он как-то совсем быстро опустился и отяжелел, стал доживать жизнь, так и не начав жить. Но тут очень важно не перепутать: опущенность Андрея — это крушение его надежд, полная безнадежность и тоска существования человека, по существу изменившегося очень мало. Он все тот же — интеллигент во всей возможной чистоте своей интеллигентности и жить ему там, где он живет, и так, как живет, самое место и в самый раз.

Почва для Андрея как интеллигента все равно невозможна, поэтому быть членом земской управы, заниматься совершенно чуждым себе делом и вместе с тем не терять связи со своими идеалами вполне по-интеллигентски. Даже женитьба его на законченной «мещанке» Наташе вполне соответствует правилам игры. В ее лице проза жизни, ее плотность, тяжесть, духота, которых так боится и так не приемлет интеллигент, подступают к нему вплотную, обволакивают его со всех сторон. Ну, что же, такова жизнь, таков мир, но интеллигент-то неотмирен. Настолько неотмирен и невоплотим, что и себя воплощенного он не принимает, это как бы и не он сам. Об этом, в частности, слова Андрея в последнем акте «Трех сестер», когда член земской управы, по существу же, бездельник, промотавший свое и сестер состояние, безропотно пребывающий под каблуком у откровенно ему изменяющей и, видимо, не от него рождающей следующее поколение «прозоровых», восклицает: «О, где оно, куда ушло мое прошлое, когда я был молод, весел, умен, когда я мечтал и мыслил изящно, когда настоящее и будущее мое озарялось надеждой? Отчего мы, едва начавши жить, становимся скучны, серы, неинтересны, ленивы, равнодушны, бесполезны, несчастны?»^[2].

Вообще-то, на момент произнесения его монолога Андрею не более двадцатипяти лет — это еще молодость по любым меркам. И говорит он «изящно» не менее, чем в первом действии, то есть тремя годами ранее. Ничего особенного от Андрея еще не ушло, многое не поздно догнать. Но куда там! Он так поэтически тоскует и горюет о невозвратно свершившимся. Для него собственная жизнь вершится помимо него, в то время когда он наблюдает за ней со стороны. Вся она или в прошлом или в будущем, настоящего нет, вернее будет сказать, себя в нем Андрей не ощущает. Он, кажется, только что, в настоящем и на наших глазах, заклеймил себя. Но не слишком ли для настоящего самоощущения его слова картинны? И потом, это «мы» о «скучных, серых, неинтересных и т.п.»; как-то уж очень легко Андрей растворяет себя в других, как будто не желая встречи наедине с собой. Продолжение монолога мое подозрение подтверждает. Он легко переходит в речь о городе и уже не о «нас», а о «них». «Они» «едят, пьют, спят и, чтобы не отупеть от скуки, разнообразят жизнь свою гадкой сплетней, водкой, картами, сутяжничеством» и т.д. Опять Андрей говорит слишком картинно, чтобы его слова были счетами с самим собой. Повторюсь, нет его в настоящем. Было прекрасное прошлое и наступит еще более прекрасное будущее. Вот оно: «Настоящее противно, но зато когда я думаю о будущем, то как хорошо! Становится так легко, так просторно; и в дали забрезжит свет, я вижу свободу, я вижу, как я и дети мои становимся свободны от праздности, от квасу, от гуся с капустой, от сна после обеда, от подлого тунеядства …»^[3].

Кажется, только что Андрей выскользнул из настоящего, всецело оставив его «им», и тут же он без мыла влез в будущее. Ай, да Андрей, ай, да интеллигент! Ладно бы уступил будущее детям, так нет, он видит там и себя. Оно для него вполне по-интеллигентски сопряжено со свободой, опять-таки именно со свободой на интеллигентский лад. Что-либо утвердительно конкретного о ней Андрею сказать нечего. Как «свободу от» он ее прекрасно чувствует «Свобода для» у него — это свобода, просто и только свобода. Произнес это слово и воспарил, вознесся духом в надоблачные выси, растворился в неизреченном нечто, кроме которого ничего не надо, оно такая полнота, такое блаженство.

Последние слова последнего в пьесе монолога Андрея Прозорова все-таки о свободе, хотя и имеют нигилистический подтекст, поскольку свобода, согласно Андрею, не просто устремлена в будущее, но еще и низводит до небытия настоящее, и собственное, и своего окружения. Есть, однако, в «Трех сестрах» персонаж — Иван Романович Чебутыкин, чьими последними словами стало восклицание прямо нигилистическое: «Все равно! Все равно!» Звучат они в перебив с последними же словами Ольги Прозоровой: «Если бы знать, если бы знать!» В Ольгиных словах есть какая-то надежда. Они о смысле жизни, который все никак не открывается, забиваемый бессмыслицей, но, может быть, откроется, хорошо бы открылся, а вдруг действительно откроется. Это надежда сквозь безнадежность, надежда, которая ничего не обещает, хотя и окончательно не исключает чаемое. Чебутыкинское «Все равно! Все равно!» делает ее еще более зыбкой и эфемерной.

Сам Иван Романович уже ни на что не надеется. Надеяться ему не на что не только ввиду наступившей старости, а прежде всего потому, что сам он всей своей жизнью сделал все, лишающее его права на надежду. В отличие от Андрея Прозорова, университет Чебутынин закончил, после которого, видимо, всю жизнь прослужил врачом по военному ведомству. Врач — профессия из тех, которая, кажется, исключает полное бездействие, в которое погрузился так и не выучившийся Андрей. Однако, в первом действии пьесы пока еще беззаботный Иван Романович со смехом признается: «А я в самом деле никогда ничего не делал. Как вышел из университета, так не ударил пальцем о палец, даже ни одной книжки не прочел, а читал одни газеты… Вот… Знаю по газетам, что был, положим, Добролюбов, а что он там писал — не знаю… Бог его знает…»^[4].

Странно оно как-то получается, в конце 90-хгг. XIX века Добролюбов уже не был безусловным кумиром интеллигенции, но он плоть от ее плоти, кость от ее кости. И вдруг не прочесть ни строки из Добролюбова.

Так, может быть, я зря потревожил Чебутыкина и никакой он не интеллигент? Да именно что интеллигент, только в качестве одной из вариаций на интеллигентскую тему. Пускай совсем ничего не читать, кроме газет, не совсем по-интеллигентски, но и ничего непоправимо ужасного в этом нет. Интеллигенты еще на моем веку были усердными читателями не столько книг, сколько толстых журналов. Ну, а газеты — это тот же журнал, только по его минимуму и в предельной скудости. Кроме того, интеллигент не должен непременно быть интеллектуалом и тем более властителем дум. Он может быть и частью аудитории, публики, среди которой блистают властители дум. По своему уровню публика различается. Уровень Ивана Романовича самый низкий. И всё же он в интеллигентском обществе свой среди своих. Его присутствие на собраниях у Прозоровых — совсем не случайность или авторская натяжка. Чебутыкин — это персонаж слегка низовой. Над ним можно немного потешаться, разумеется, в пределах интеллигентской мягкости и деликатности. Но что все-таки делает его интеллигентом, кроме принадлежности к интеллигентскому кругу?

«Беспочвенности» в Иване Романовиче с избытком. Прослужив лет тридцать-пять военным врачом и достигнув, видимо, вполне почтенной должности главного врача артиллерийской бригады, он совершенно никудышный врач. Все свои профессиональные знания Чебутыкин давно растерял, профессию свою не любит и чурается её. По части же «идейности» он, кажется, подкачал. Это единственный персонаж пьесы, кто совсем не разглагольствует о высоких материях — светлом будущем, смысле жизни, необходимости трудится и пр. Но у Чебутыкина есть свой пункт, не совсем идейный, но который все же переживается им на вполне идейный манер. Он многие годы любил мать сестер и брата Прозоровых. Вначале это была любовь на расстоянии, затем стала любовью к умершей. Мы не знаем из пьесы, когда началось идеальное чувство Чебутыкина. Если и до замужества матери, всё равно она была для него только «идеалом», не могла не быть, слишком уж не равны тут стороны, слишком «низовой» персонаж для ответного чувства Иван Романович. Вот и создал он себе недостижимый по определению «идеал» — замещение мало его касавшихся и трогавших доктрин, учений и деклараций.

Некоторая интеллигентская неполноценность Чебутыкина зато и восполняется мало доступной интеллигенту последовательностью и трезвостью в осознании своего реального положения. Трезвость, правда, посещает его тогда, когда Иван Романович крепко запил. Но это действительно трезвость, последняя прямота и ясность, когда он зачем-то подходит к рукомойнику в комнате Ольги и Ирины (уж не для того ли, чтобы смыть со своих рук преступление и страшный грех) и, начиная мыть руки, произносит эти страшные слова: «…черт бы побрал. В прошлую среду лечил на Засыпи женщину — умерла, и я виноват, что она умерла. Да, да… нечто знал лет двадцать пять назад, а теперь ничего не помню. Ничего. Может быть, я и не человек, а вот только делаю вид, что у меня и руки, и ноги, и голова; может быть, я и не существую вовсе, а только кажется мне, что я хожу, ем, сплю (плачет). О, если бы не существовать! (Перестает плакать, угрюмо) Чёрт знает. Третьего дня разговор в клубе; говорят Шекспир, Вольтер …Я не читал, совсем не читал, а на лице своём показал, будто читал. И другие тоже, как я. Пошлость! Низость! И та женщина, что уморил в среду, вспоминается …И все вспомнилось и стало на душе криво, гадко, мерзко …Пошёл запил»^[5].

Странное, но не по отношению к интеллигенту, дело, во всей пьесе ни один её персонаж более «высокого», чем Чебутыкин, «ранга» никогда ни в чем себя всерьез не обвиняет. У каждого виноват кто-то другой, как правило же, все складывается само собой, нет ни вины, ни ответственности. Только Чебутыкин размыкает этот заколдованный круг, беря собственную вину на себя и преисполняясь отвращением к себе, а не окружающему. Но и в своем, позволю себе так сказать, уже не интеллигентском бунте, он остается интеллигентом. Чебутыкинское «О, если бы не существовать!» — слишком страшная тяжесть для интеллигентских плеч. Оно есть полное самоотрицание, но оно же и бессилие. Бессилие не только жить, но и умереть. Здесь обычная интеллигентская половинчатость и неразрешенность. Чебутыкин жестоко мучается своей виной и самоотрицанием. Они очень круто замешаны как смесь ужаса и отвращения к себе. Как перенести такое, не уйдя из жизни окончательно и бесповоротно? Для Чебутыкина выходом становится нигилизм апатии, опустошенности и равнодушия. Им достойно, по заслугам завершается жизненный путь интеллигента и врача. Но его нигилизм при всей своей закономерности, тем не менее, возникает уже за пределами интеллигентского комплекса. Интеллигенту от такого нигилизма равнодушия и цинизма пристало удерживаться. Чебутыкин не удержался, поэтому в финале пьесы он уже бывший интеллигент, тот, кто хотя и вышел за положенные интеллигенту пределы, однако ввиду невозможности пребывать в этих пределах. Слишком неблагополучной стала жизнь Чебутыкина, чтобы ему оставаться интеллигентом.

Другие персонажи пьесы, интеллигенты более высокого ряда, в своей интеллигентности как раз удерживаются. И прежде всего это Ольга, Мария и Ирина Прозоровы. Они — интеллигентные женщины до кончиков ногтей. И нужды нет, что первая из них — самоотверженная труженица на ниве образования, вторая — всего лишь жена учителя, он же инспектор гимназии, а третья судорожно и натужно пытается трудиться, нимало себя не находя в этом. Самое, очевидно, интеллигентское в них, разумеется, «Скорее в Москву!» Это такой же «идеал» сестер, как у Чебутыкина любовь к их матери. Но я бы обратил внимание еще на один, несколько менее очевидный момент. Пьеса начинается словами «Отец умер ровно год назад, как раз в этот день, пятого мая, в твои именины, Ирина…». Это слова, обращенные Ольгой к Ирине, а вот ее ответ: «Зачем вспоминать!»^[6]

Только захваченные музыкой пьесы, мы умудряемся не впустить в себя страшноватый смысл происходящего. День смерти отца и именины дочери — это один и тот же день в году. И сегодня, во времена одичания и пустоты, далеко не каждый бы решился зачеркнуть своими именинами поминки по усопшему отцу, тем более умершему еще так недавно. Нет именин для того, у кого отец умер в тот же самый день, но почему-то не для таких бесконечно милых Ольги, Маши и Ирины. От Ирининого «Зачем вспоминать!» веет таким забвением дома, семьи, рода. В контексте «Трех сестер» смешно даже сказать — своего, видимо, настоящего, «столбового» дворянства. На то, что оно именно таково, указывает фамилия сестер — «Прозоровы». Для наших ушей оно сегодня звучит музыкально и поэтично, так же как с таким тактом и вкусом подобранные Чеховым имена: Ольга, Мария, Ирина и далее: Прозоровы. Но к началу XX века, я полагаю, многим было памятно, что Прозоровские — это русский княжеский род из Ярославских Рюриковичей. Последний в этом роду, генерал-фельдмаршал, князь А.А. Прозоровский. Несомненно, Чехов своим «Прозоровы» в княжны своих героинь не возводил, но на их дворянскость, аристократизм недавнего прошлого указывал. Его сестры и брат унаследовали если только в превращенном виде. Они интеллигенты из дворян, а не купцов, мещан или разночинцев, что достаточно существенно. Кроме того, еще можно указать на воспитание и образование детей генерал-майора и бригадного командира Прозорова. Он его дал им по полной программе: с иностранными языками, владением музыкальным инструментом и всем, что положено детям из пускай не самых, но высоких сфер. Об отце Андрей с мягкой по отношению к нему иронией скажет: «Отец, Царство ему небесное, угнетал нас воспитанием… Благодаря отцу я и сестры знаем французский, немецкий и английский языки, а Ирина знает еще и итальянский. Но чего это стоило!»^[7].

Очевидно, что над своими детьми генерал Прозоров потрудился основательно, предполагая, что они проживут свою жизнь с той же определенностью и такой же укорененностью в почве, как и он сам. Вовсе не «интеллигентных женщин» он предполагал в своих дочерях. Как они сами смотрят на то, к чему готовил их отец, сквозит в реплике Маши в ответ на слова брата: «Мы знаем много лишнего». В этих словах дает о себе знать беспочвенность. Они о дистанции по отношению к окружающей жизни. Эту дистанцию сколько угодно можно оправдывать растительной жизнью, которой живет город, где вынуждены пребывать сестры. В этом действительно есть «своя правда». Только, похоже, не вся. Чехов дает нам об этом знать косвенно, мельком и ненавязчиво, когда Вершинин при первой встрече с сестрами, так взбудораженный тем, что он только недавно приехал из Москвы, предается невеселым воспоминаниям о тамошней реке: «Там по пути угрюмый мост, под мостом вода шумит. Одинокому становится грустно на душе. Поезда. А здесь какая широкая, какая блистающая река. Чудесная река»^[8].

Это впечатление интеллигента, вырвавшегося из Москвы, обыденной и приземленной для него, человека без почвы. Кажется, вот-вот Вершинин ее обретет на новом месте. Не получится у него ничего. Пока же его слова — такое уместное, хотя и тщетное предупреждение сестрам по поводу Москвы. Не нужно им туда стремиться, Москва тем и хороша для сестер, что есть их «идеал», почвой для них Москве никогда не стать. По Вершинину, сестры и так живут в прекрасном месте и прекрасном доме — живи и радуйся! Это он почувствовал при первой встрече с Прозоровыми, но в чеховских пьесах вообще, и «Три сестры» здесь никакое не исключение, герои друг друга не слышат. Каждый говорит только о себе и для себя, пока слушатель пережидает, чтобы, в свою очередь, приступить к самоизлиянию в пустоту. Ничего не услышали и сестры, предпочтя сохранить свой «идеал» непоколебленным. Я не думаю, что просто потому, что вот такие они закоренелые и отъявленные интеллигентки. С этим как раз в пьесе все чисто. Ведь не синие же они чулки, не эмансипе, не прогрессистки, а бесконечно милые и трогательные женщины во всей своей женственности. Интеллигентом по преимуществу пристало быть все-таки мужчине. Он задает тон и правила игры. Окажись кто-либо из них в пьесе вровень сестрам и не будь при этом интеллигентом, глядишь, и одной интеллигенткой стало бы поменьше. Но кто среди героев пьесы вровень Ольге, Маше или Ирине. В общем-то, понятно, что это Вершинин и Тузенбах. В первую же очередь, Вершинин, на что указывает их любовь с Машей. Какая-никакая, она состоялась в качестве любви, а не ее подмены или сниженного варианта.

Любовь их, надо признать, не вполне интеллигентна. В ней ощутим какой-то настоящий порыв. Он сильнее и цельней, разумеется, в Маше. Маша вообще по части интеллигентности не дотягивает до сестер. В ней мечтательности поменьше. В свой брак с Кулыгиным она вляпалась так вляпалась. Сразу в восемнадцать лет, со всего размаха. И определенность Машина, резкость даже, совсем не чета бесконечной мягкости и податливости сестер и тем более брата. Наконец, и на «адюльтер» она решилась, предпочтя его мечтам, упованиям и бессильной грусти. Окончательно вытянуть Машу из интеллигентности можно было бы не ему, не интеллигенту, а человеку «почвы», знающему цену «идейности» и «идеалам». Вершинин как раз такой цены не знает, исключая разве своего «грехопадения» как интеллигента по прибытии к новому месту службы и при первом посещении дома Прозоровых. Впрочем, он слишком разговорчив даже для интеллигента. Его монологи в пьесе самые многочисленные и пространные, он «философствует» как никто другой, и в самом интеллигентском духе. Под идеями и идеалами Вершинина подписался бы любой интеллигент средней руки в самом конце XIX века. Все это так, к этому можно даже и прибавить нелепую женитьбу, только подчеркивающую и усугубляющую безбытность и «беспочвенность» героя. Но, странное дело, как и Маша, Вершинин не только интеллигент. Машу не случайно так влечет к военным, она чувствует в них возможность помимо интеллигентов быть еще и чем-то позначительней, вспомнить прошлое своего сословия, да и будущее может оказаться не таким уж интеллигентски рутинным и однообразным. Такая возможность дремлет и в Вершинине.

В третьем акте «Трех сестер» об этом свидетельствует совсем краткий эпизод. Когда пожар в городе начал стихать, Вершинин входит в комнату к Ольге и Ирине без своих неизменно пространных речей. Он и сказал-то всего только: «Если бы не солдаты, то сгорел бы весь город. Молодцы! (Потирает от удовольствия руки) Золотой народ! Ах, что за молодцы!»^[9]. И это все, но имеющему уши, и так слышно. Это в Вершинине вышел наружу и дает о себе знать офицер, военная косточка, отец-командир бравых солдат. Совсем не случайно именно в этот день пожара так внятно выразился роман, «непозволительная связь» Вершинина с Машей. Как и положено, они вместе, «любовь и шпаги острие». Настал момент, увы, только момент, настоящей жизни, да и та перебивается Вершининым, его неуемным «философствованием». Интеллигентность, увы, не отпускает Вершинина даже на подъеме его жизненных сил мужчины, воина и «любовника». Так и подмывает меня сказать вещь не совсем обязательную: если Чебутыкин «преодолел», точнее же, довершил в себе интеллигента, став циником и нигилистом, то есть спустился ниже интеллигентности, то порыв «вверх», действительно преодолевающий интеллигентность, для Вершинина совершенно невозможен. Интеллигентное в нем сильнее и прочнее чего бы то ни было другого. И не ему вытащить из этого болота рвущуюся из него одну из сестер Прозоровых.

О двух других что и говорить. Они обречены на свое вечное интеллигентское девство. Под занавес пьесы их интеллигентность достигает последнего напряжения. Она ведь у сестер не вялая и ленивая, на манер Вершинина. Все три страстно хотели состояться, обрести смысл, вырваться из убогой рутины настоящего. Но как? В самом конце пьесы они уже готовы остаться в этой рутине навсегда, только бы знать, «зачем мы живем, зачем мы страдаем». Ответа ничто не обещает. Остается только Машино «Надо жить. Надо жить…», Иринино «Я буду работать, буду работать…»и опять, на этот раз Ольгино «Будем жить». Ничего другого интеллигентское в них предложить сестрам не может. Оно непреодолимо. В напряжении кризиса и крушения, в своей неподдельной патетике оно еще прочнее утверждает себя, а значит, перспективу конца, ничто, для которого и не нужно прямого нигилизма. Достаточно и его подспудного действия. Как это только и бывает, окончательный и не подлежащий обжалованию приговор Чехова интеллигенции не имел прямого и непосредственного отношения к ее историческому существованию. Интеллигенция, скорее всего, остаточно уцелела и до наших дней. Это как с приговором Достоевского революционерам. Он тоже не помешал революции в России. И все же по-своему и не сразу приговоры великих художников сбываются. Кто они сегодня, интеллигент и революционер? Жалкие тени бесславного прошлого.

Журнал «Начало» №18, 2008 г.

^[1] О России и русской философской культуре. Философы русского послеоктябрьского зарубежья. М., 1990. С. 408.

^[2] Чехов А.П. Избранные сочинения в 2-х тт. Т. 2. М., 1979. С. 609.

^[3] Там же. С. 610.

^[4] Там же. С. 563.

^[5] Там же. С. 593.

^[6] Там же. С. 559–560.

^[7] Там же. С. 568—569.

^[8] Там же. С. 566.

^[9] Там же. С. 593.

«На улицах Петрограда». Художник Иван Алексеевич Владимиров. 1918.

Победившая в России революция привела к быстрому исчезновению множества социальных групп, культурных общностей, человеческих типов. Так, исчезают дворянин, офицер, чиновник в своем подлинном виде, предприниматель, несколько позднее крестьянин, исчезает даже революционер, а вот интеллигент сохраняется. И это несмотря на то, что слово это так и останется в большевистской России сомнительным, в 20-е и 30-е годы его употребление явно было окрашено в тона глумления, осуждения и угрозы. Отчасти интеллигенции для ее сохранения пошла на пользу сама размытость и бесформенность этой общности; умонастроение и душевное состояние все-таки прихлопнуть революционным действием не так просто, как какую-нибудь несовместимую с господствующим слоем корпорацию. Этим, однако, всего и даже самого главного в выживании и сохранении интеллигенции не объяснишь. Как бы она ни пришлась не ко двору в большевистской России, что-то толкало интеллигенцию к самовоспроизводству. Она неизменно рекрутировалась от поколения к поколению вплоть до крушения власти большевиков. Это что-то, как мне представляется, легко выявимо, если мы примем в расчет родовые признаки интеллигенции — «идейность» и «беспочвенность». Так интеллигент не имел почвы под ногами в Петербургской России, и ему было не привыкать сохранить то же самое положение в России большевистской. «Идейность» же интеллигента такого свойства, что она по самому своему существу не могла противостоять большевизму и представлять для него опасность.

Конечно, свобода — это совсем не то, что совместимо с большевизмом, но зато интеллигент и сводит ее в «идеале» к заведомо недостижимому и даже культивирует недостижимость «идеала». Надо признать, что и в таком виде свобода по-интеллигентски неприемлема для большевизма, раздражает его, но не настолько, чтобы непременно подвергать интеллигента репрессиям. Его отвлеченность и бессилие вызывают презрение, которое способно нейтрализовать вспышки ненависти, от которых интеллигент в большевистской России никогда окончательно застрахован не был. Большевики, между прочим, узаконили само слово «интеллигент», введя его в официальный идеологический лексикон. Надеюсь, не все теперь помнят или когда-либо слышали о наличии в обществе строящегося или развитого социализма двух классов — рабочего класса и колхозного крестьянства, а наряду с ним — «прослойки» социалистической (она же трудовая) интеллигенции. Критерий отнесения к последней был прост, как, правда, и состоял в наличии высшего образования. Таким образом, исходно неприемлемое слово «интеллигенция» было приручено и адаптировано. Но со строгим предупреждением: «Никакой там, понимаешь, интеллигентщины не разводить». Интеллигенту должно было каким-то немыслимым и абсурдным поворотом своей не совсем надежной головы равняться на рабочий класс и его авангард — коммунистическую партию.

Сам интеллигент, впрочем, так, как от него требовалось, себя не ощущал, и принадлежность к интеллигенции вовсе не сводилась к наличию высшего образования. Совсем не случайно, что где-то начиная с конца 50-х годов в отечественных пределах распространились бесконечные разговоры о так называемой «интеллигентности», подлинной и, соответственно, ложной. В этих разговорах неизменно напрягался один и тот же момент: высшее образование вовсе не обязательно свидетельствует об интеллигентности, более того (страшно сказать), еще как возможны подлинно интеллигентные люди и среди рабочих, и среди крестьян, иногда даже малограмотных. Во всей этой долголетней и неуемной болтовне симптоматическим было педалируемое и выдвигаемое на передний план в этой самой интеллигентности. А именно: воспитанность, деликатность, душевная тонкость, простите за невольное пустословие, — «духовность»; ну, а если попроще, то еще и совестливость, ранимость, беззащитность перед грубым и хамским напором. В последнем случае речь, нет, вовсе не о трусоватости интеллигента, тут некоторая растерянность и изумление глубоко и бесконечно порядочного человека перед происходящим: «Неужели такое возможно, не может быть, не верю, тут что-то не так, мир не так плох и человек не так ужасен и отвратителен».

Что в таких разговорах об интеллигентности, при всей их бесконечной пошлости какая-то своя «правда» есть, как-то они интеллигента схватывают, догадаться об этом не сложно. Но что следует из несложной самой по себе догадки — это уже разговор о более существенном. Следует же, как я это понимаю, то, что болтовня об интеллигентности представляла собой попытку не мытьем, так катаньем легализовать и освятить образ интеллигента по ту сторону расхожих идеологических формул. Несмотря ни на что, в большевистской России интеллигент выжил и где-то через сорок лет после установления большевизма начал, низко склонив голову и шепотом, заявлять свои права, точнее, просить их ему предоставить. В конце концов и предоставили, не всем интеллигентам, с ограничениями и сохранением возможности в случае чего приструнить, но предоставили. Все-таки интеллигент в большевистской России был хотя и не самым благонадежным обитателем, но своим.

Начиная вглядываться в его образ, нам не определить для себя то, в чем он изменился по сравнению с тем, каков был интеллигент в Петербургской России. И первое, мимо чего никак нельзя пройти, — это происшедшее размежевание между интеллигенцией и революционерами. Оно началось сразу же после возникновения фигуры революционера наряду с фигурой интеллигента. Их известное и отмечавшееся уже родство требовало этого. Но длительное время в одном и том же человеке могли сосуществовать интеллигент и революционер. Наверное, никогда дело не обходилось без напряжения и противоречий. Возможной оставалась и взаимообратимость интеллигента и революционера в маятниковом ритме, когда каждое обращение не было окончательным. Происшедшая революция с таким положением покончила. В ее ходе и по завершении революции интеллигенты или уходили в революционеры, или замыкались в своей интеллигентности. Последняя в 20-30-е годы сильно отдавала доживанием интеллигентом своей жизни, чуждой окружающей его темной и вместе с тем взбудораженной массе. Доживания, однако, как это нам прекрасно известно, не получилось. Своя ниша в большевистской России для интеллигента, в отличие от других фигур из Петербургской эпохи, нашлась.

Интеллигент ощутил себя в мире и по-прежнему чуждом ему, и вместе с тем ином, чем ранее. Ранее он мог с грустью и безнадежностью вперять свой взор в Россию и русскую жизнь в ощущении надвигающейся ли катастрофы («готовится здоровая, сильная буря»), гнетущей ли и беспросветной рутины унылых будней или как-либо еще. Теперь же Россия как с цепи сорвалась и двинулась стремительно в каком-то неведомом направлении. Будущее притом и оставалось неведомым, и определилось на долгое время вперед. Настоящее — это тем более непреложная данность. Как таковая она для интеллигента всегда неприемлема. Но теперь за данностью настоящего стоит решительная и необоримая сила большевистского режима. Если ранее интеллигент чувствовал себя вправе и имел право на какие-то публичные несогласия и протесты, если попросту его мало заботило поведение властей предержащих, то с приходом и укреплением власти большевиков он ощутил себя бесконечно зависимым и уязвимым в своей инородности миру. Некоторым облегчением интеллигенту в его новом положении служило то, что он по-прежнему не принимал прошлого. «Россия, которую мы потеряли» — эта тема совсем не для интеллигента. В отношении России он быстро занял позицию, которая странным образом отрицала Петербургскую Россию с позиций настоящего. Эта Россия подлежала разоблачению, безоговорочному и безусловному, чем в итоге освящалась революция.

«Вечеринка». Художник Владимир Егорович Маковский. 1875–1897.

Интеллигент совсем даже не революционер, о чем тут говорить, но для него революция стала свидетельством никудышности предшествующей России. Она была так плоха, что дело не могло не закончиться революцией. Последняя же чем далее, тем более в своем существе для интеллигентского сознания раздваивалась. Вначале она якобы была революционной романтикой («комиссары в пыльных шлемах»), а затем какие-нибудь «ленинские нормы» или их эквивалент были порушены и все пошло не так, как могло и должно было пойти. Этим ходом сохранялась и упрочивалась интеллигентская «беспочвенность», и вместе с тем создавалась основа какой-то необходимой лояльности к существующему режиму. Достаточно странная картина сложилась в интеллигентском сознании, когда интеллигент по-своему принимал революцию и вместе с тем категорически отвергал гораздо более лояльную к нему Петербургскую Россию. Хотя для него во вполне интеллигентском духе революция — это только порыв, только обещание, но все же современный интеллигенту порядок вещей родом из революции, пускай и не осуществившей своих чаяний. На таком основании можно было мечтать о более человечном будущем, а главное, блокировать в себе осознание всей чуждости большевистской России какому-либо подобию смысла, ее немыслимой провальности и катастрофичности.

Такое совершенно неприемлемо для интеллигента, такого ему не пережить в пределах своей интеллигентности. Все-таки интеллигент с самого начала заявляет о своей беспочвенности и надмирности, скорее, противопоставляя себя рутине и пошлости окружающей жизни, чем ее катастрофизму и кровавому безумию. «Брат мой, усталый страдающий брат/ Кто бы ты ни был, не падай душой. Пусть неправда и зло полновластно царят/ Над облитой слезами землей» — сказано, конечно, интеллигентом, но «облитая слезами земля» для интеллигента находится на почтительном расстоянии. Она не смеет задевать его непосредственно. И «обливает слезами землю» не интеллигент, а именно «усталый, страдающий брат». Интеллигенту же пристали слезы сочувствия и сострадания, не более. Непосредственно сам он страдает в своем представлении не менее «брата», но его страдание внутреннее, страдает по преимуществу интеллигентская душа. От тех же самых рутины и пошлости. Об этом им много чего было сказано в Петербургской России. После революции же старая тема была продолжена как противопоставление интеллигентности «мещанству».

Эта подстановка была интеллигенту очень выгодна и спасительна. Противопоставить себя большевизму интеллигент не осмеливался. Такое было смерти подобно. Оппозиция же «интеллигент — мещанин», «интеллигентность — мещанство» тем и была хороша, что у большевиков тоже были свои счеты с «мещанством» и «мещанами». В качестве таковых ими воспринимались все те, кто не был захвачен духом строительства социалистического общества, не вставал ни в какую оппозицию (тогда это был бы не мещанин, а враг народа, контрреволюционер) большевизму, а просто был склонен сосредоточиваться на своей приватной жизни, создавать семейное гнездо, радеть о материальном благополучии. Даже такой «мещанин» в глазах большевиков был недостаточно сознателен для новой жизни, в чем и состояла его опасность. Большевики не были склонны ее преувеличивать, образ мещанина им нужен был прежде всего для того, чтобы подхлестнуть остальных, не «мещан», не дать им расслабиться.

Вот и получилось, что интеллигенция и большевики, каждые по собственным основаниям, били в одну и ту же точку «мещанства». Для интеллигента его удары служили некоторым самооправданием, главным же образом переводили его «беспочвенность» в безопасное русло. Ведь когда ты боишься, что тебя засосет трясина «мещанства» — это одно, а жизненно серьезное и ответственное неприятие людоедского режима — совсем другое. В своем отталкивании от перспективы «мещанского счастья» интеллигент выглядел эдаким бессеребренником, каковым мыслил себя и большевик. По этой линии они могли бы протянуть друг другу руки, если бы большевик не предпочитал небрежного похлопывания по плечу своего незадачливого попутчика.

Тема неприятия интеллигентом «мещанства» удачно дополнялась им признанием своих слабостей: мягкотелости, растерянности, особенно близкого интеллигентам «страшно далеки они от народа». Весь этот комплекс сформировался у интеллигента еще задолго до революции, теперь же пришелся ему очень кстати. Когда он культивировал традиционную для интеллигента беспочвенность на несколько иной, чем ранее, лад. Теперь интеллигент признавал свои слабости в извиняющемся тоне, с готовностью приложить усилия для своего исправления и вместе с тем предупреждением об ограниченности своих возможностей.

Сказанное, впрочем, относится к первым десятилетиям большевистского режима. Со временем интеллигент набирается смелости для некоторой молчаливой упертости в своем праве на интеллигентность с ее идейностью и беспочвенностью. Но происходит это по мере дряхления режима, когда он впадает в непреодолимую никакими рецидивами апатию. Особенно примечательна ситуация с идейностью интеллигента. Если в 20—30-е годы идею свободы ему оставалось сопрягать с несвободой «тюрьмы народов» Петербургской России или несущей освобождение, хотя и такой суровой в своей реальности революцией, то в 60-е–начале 80-х гг. свобода по-интеллигентски приобретает совсем другие очертания. Интеллигент начинает признаваться себе в несвободе страны, где он живет. По-прежнему для него Россия остается страной векового рабства. Однако в то же время наша несвобода противопоставляется Западу в качестве свободного мира. Собственные потребности интеллигента в свободе всегда ограничены, поскольку свобода для него — это идея свободы. Но начиная с 60-х годов, у интеллигента возникает устойчивая потребность в «свободе информации», которая удовлетворяется преимущественно прослушиванием зарубежных радиостанций. Я не думаю, что нашего интеллигента интересовала правда о происходящем в мире сама по себе. Тут важнее обнаружение самого знака свободы. Когда ты у радиоприемника, то вроде бы свободен и все же твоя свобода невоплотима. Это та грань свободы, которая как раз вровень интеллигентским запросам.

Несколько далее в своем свободолюбии интеллигент заходил в играх с самиздатом. Чтение и особенно распространение запрещенной литературы, по сути, являлось очень острым удовольствием. В этом интеллигент внятно выходил за пределы наличной несвободы. Но выход его оставался головокружительным отрывом от наличной данности русской жизни, только подчеркивавшим ее непреодолимую косность и невоплотимость в ней порывов к свободе. Ничего плохого о самиздате самом по себе сказать невозможно. И кто это в здравом уме станет отрицать, что в тоталитарном государстве с его информационной блокадой расширение горизонта восприятия читающей публики недопустимо и нежелательно. Но точно так же нужно признать, что никакие радиоголоса или самиздат большевистского режима не подрывали. Шла игра по совсем другим правилам. Согласно им, интеллигент вырывался на свободу не без риска репрессий, режим же подрывали и колебали совсем другие реалии.

Очень характерно, когда большевистский режим рухнул и осуществилась действительная свобода информации, — это не помешало интеллигенции, как внятно заявляющей о себе общности, исчезнуть в России буквально на наших глазах. Это ли не аргумент в пользу того, что не освобождение от идеологических ограничений как таковых было насущно для интеллигенции. Ей нужна была свобода как идея, свобода быть свободным, а вовсе не воплощение свободы в устойчивые форму и нормы жизни.

Вернусь, однако, к теме исчезновения интеллигенции. Она так успешно пережила большевистское лихолетье и вдруг, надо же, приказала долго жить или доживает в каких-то своих разрозненных фрагментах. В настоящем случае я не берусь объяснить причины, по которым исчезла интеллигенция. Обращу только внимание читателя на то, что исчезновению интеллигенции непосредственно предшествовали самые, может быть, золотые дни в ее не очень долгой истории. Этими днями стали «перестройка» и вдруг объявленная «гласность». По сути, это одно и то же, так как первая, помимо «гласности», свелась к стремительно нараставшей разрухе и коллапсу. «Гласность» же — это да! Вещь вполне реальная и интеллигент чувствовал себя в ней, как рыба в воде. «Гласность», в частности, отменила самиздат и зарубежное радио, став и тем и другим. С той прибавкой, что хлынувший поток печатного и устного слова во много раз перекрыл возможности самиздата и голосов. В наконец-то разрешенных текстах, речах, обсуждениях можно было захлебнуться и рыбе-интеллигенту. На внезапно открывшиеся возможности он ответил благодарно. Самым примечательным обстоятельством здесь стало то, как невероятно возросли тиражи главного интеллигентского чтива — толстых журналов. В них же, помимо недавно запретных произведений, тон задавала публицистика. Жанр, очень близкий интеллигенту. Ее чтение стало для него никогда ранее невиданным пиршеством духа, успевай только отслеживать статьи и прочитывать. О чем же они были, если не о грядущем освобождении и что же было само их чтение, если не пребывание в свободе по-интеллигентски. Это был момент, когда старое рушилось, чего интеллигент никогда не ожидал и на это не рассчитывал. Разрушение же было важно для интеллигента в том отношении, что приближало к нему невнятный «идеал». Как будто он начал осуществляться сам собой, тогда как интеллигенту оставалось завороженно следить за происходящим. Казалось, вот-вот грядет исполнение желаний. Грянуло, между тем, совсем другое — крушение государственности и последующая разруха. Все, о чем писали интеллигенты в журналах для интеллигентов же, оказалось не имеющим никакого отношения к наступившему состоянию страны.

Удар для интеллигенции стал очень тяжелым, в перспективе даже смертельным. Только что она пребывала в свободе вполне на интеллигентский лад и вдруг такая прямая и резкая дискредитация всякой идейности. Такое еще можно было бы пережить, если бы происшедшее не происходило под знаком свободы. Но в том и дело, что «гласность» никуда не ушла, а даже расширилась до свободы слова. Вмиг исчезли всякие идеологические скрепы. Человек был предоставлен самому себе, по существу, ему было предложено жить-выживать по своему усмотрению. Никто ничего никому не гарантировал, в том числе и самому слабому и уязвимому, но зато специально и не ограничивал. Может быть, это и похабная, но свобода. Интеллигенту уже было не заклеймить ее как продолжение тысячелетнего рабства. Ему оставалось разве что развести и противопоставить две свободы. Но такая оппозиция явно не в интеллигентском духе. Интеллигенту никак не обойтись без противопоставления своей свободы чужой несвободе. Можно было как будто вернуться к испытанному ходу неприятия интеллигенцией мещанства как внутренней несвободы и рабствования материальному благополучию. Как-то не получилось. Возможно, потому, что, в отличие от «мещанина», возникшая в России фигура дельца обделывала большие дела, ворочала огромными богатствами и была прямо причастна власти. С властью же интеллигент не борец, ее он органически не принимает, отчужден от власти, но и тушуется перед ней. В Петербургской России поглядывал на власть интеллигент из-за спины революционера. В России большевиков он от власти отвлекался и воспарял, если не считать неудовольствий, высказываемых в узком кругу. Когда же старое начальство ушло, для самостоятельного противостояния новому начальству у интеллигента не нашлось никаких ресурсов. Он некоторое время растерянно потоптался на месте и незаметно куда-то исчез, как будто его никогда и не бывало.

Симптомом исчезновения интеллигента стало, между прочим, грандиозное падение-обвал тиража толстых журналов. Их практически некому стало читать. Мир идей прекратил свое существование для целого многочисленного слоя российского общества. Надо сказать, что такое у нас произошло впервые с того времени, как возникли и получили распространение толстые журналы. Иными словами, лет 160–170 ничего такого не случалось. А интеллигенция — это все-таки общность, какие-то идеи ее должны наполнять, выдвигаться и возобновляться «властителями дум». Таковых тоже не стало. И это значит, что интеллигенция лишилась своего авангарда, дававшего ей ощущение принадлежности к некоторой общности. Ситуация исчезновения интеллигенции достаточно странная, если учесть, что никакой застарелый и неизменный нигилизм не в состоянии был свести интеллигенцию до небытия. Сразило ее совсем другое — разрушение непременных предпосылок интеллигентского бытия. Таковыми могло быть самодержавие и даже большевизм, а вот послебольшевистская Россия, в которой господствующие группы прямо против интеллигенции ничего не имели, оказалась неподходящей почвой для ее произрастания. Во всяком случае, пока. По поводу же будущего всякие предположения равновозможны, а стало быть, их лучше не делать.

Рухнувшая и растворившаяся в русском мире вместе с большевиками интеллигенция знала период своего расцвета именно при большевиках, в целом не слишком привечавших интеллигенцию. Пожалуй, это был не только период, но и течение в культуре, насколько о культурных течениях вообще можно говорить применительно к России тех времен. «Расцвет», о котором у нас зашла речь, разумеется, связан с так называемыми «шестидесятниками». В точном, прямо-таки отдающем мистикой соответствии со своими предшественниками из XIX века, наши «шестидесятники» проклюнулись не в 60-е, а в середине 50-х гг. 20-го столетия. В XIX веке шестидесятничество возникает в аккурат после смерти Николая I, с воцарением Александра II и окончанием Крымской войны. Хронология здесь может быть очень точной и отсылает нас к 1855–1856 гг. Появление следующего шестидесятничества связано со смертью второго из самых главных большевиков. На этот раз оно несколько запоздало по сравнению со своей предшественницей, но зато и оформилось год в год с шестидесятничеством XIX века. Заканчивались же оба периода и течения тоже в сходных ритмах, а точнее, при их отсутствии, так как то и другое шестидесятничество было придавлено «контрреформами» и вместе с тем еще долго доживало свой век после кратковременного расцвета.

Продолжая параллели между двумя периодами-течениями, но на этот раз по более существенным моментам, в первую очередь укажу на то, что и в XIX и XX вв. шестидесятники не были чистопородными интеллигентами. Интеллигентами прежде и более всего. В то же время для шестидесятников XIX века характерен еще и крен в сторону революционаризма. Некоторые из них побывали и интеллигентами, и революционерами, а кто-то занимал промежуточную и колеблющуюся позицию. В отличие от своих предшественников, шестидесятники XX века, конечно же, никакого отношения к революционаризму не имели. Их чистопородность размывалась большевизмом. Точнее будет сказать, прекраснодушными иллюзиями на его счет и попытками совмещения большевизма с интеллигентностью. В каком-то смысле это тоже было принятием революционаризма, однако на этот раз вполне отвлеченным и мечтательным.

«Встреча членов партии и правительства с представителями творческой интеллигенции». Художник Д.А. Налбандян. 1957. Из собрания РОСИЗО. Фрагмент.

Наши «шестидесятники», безоговорочно принимая так называемый «социализм», вместе с тем имели некоторые претензии к нему по части гуманности. Он бы их вполне устроил, если бы был всегда с человеческим лицом. Некогда, согласно шестидесятнической мифологии, таковым он и являлся, и очень желательно, чтобы у него снова появилось человеческое лицо. Непосредственно же «шестидесятников» касалось ослабление жесткого государственного контроля над всеми сферами жизни. Им нужна была публичность и общественность, не задавленная официозом. Но совершенно не случайно, что «шестидесятники» одновременно тяготели к приватности. Никакого противоречия тут нет, так как публичность и общественность мыслились ими разбавленными и сокращенными приватностью. В них обязательно предполагался момент задушевности и теплоты, с которым заведомо несовместим никакой официоз.

Из сказанного легко заключить, что «шестидесятники», как могли, противостояли большевистскому режиму. И действительно, некоторый момент противостояния вольно или невольно возникал. Он был неизбежен ввиду опасливости большевистского режима, нюхом чуявшего, как ему противопоказана всякая либерализация, совсем без которой вместе с тем было не обойтись. Так что противостояние возникало не по воле «шестидесятников». По воле, однако, тоже, потому что для них как интеллигентов жизненно необходим был зазор между ними и наличным устроением жизни. Не то чтобы интеллигенты-«шестидесятники» стремились к оппозиционности и были оппозиционерами. Интеллигенту вполне по душе было роль infant terrible. Более того, она ему была жизненно необходима в пределах его интеллигентности. Когда «шестидесятник» чувствовал неудовольствие и давление власти, они его, в общем, устраивали, если не заходили слишком далеко. Так, опубликовать «смелую статью» и слегка получить за нее по носу значило не только испугаться, но и взбодриться. А пробить спектакль через цензурные рогатки и опасливость чиновников? Это было особое и тонкое удовольствие для «шестидесятника». Тем более, что в него входили восторги театральной публики, интеллигентов, прекрасно понимавших что к чему, и расценивавших постановку спектакля как «гражданский подвиг».

Между интеллигентами-«шестидесятниками» и большевистским режимом в течение более чем тридцати лет существовало некоторое разделение труда. Первые в определенных рамках, которые в чем-то суживались, а в чем-то и расширялись, демонстрировали свою «беспочвенность» и «идейность», второй же не рисковал совсем перекрыть клапан, откуда поступал необходимый для интеллигенции воздух. В чем «шестидесятники» были крепки и на чем стояли твердо, так это на своей неготовности отвечать за «почву», опуститься на нее обеими ногами. Чем далее, тем более эта генерация интеллигенции жила с ощущением пребывания в «этой стране», где все не как у людей и где толком исправить ничего невозможно. Исходного прекраснодушия у «шестидесятников» в 70-е и 80-е годы, может быть, и не поубавилось, но оно все более становилось умонастроением и состоянием души надмирным, грустно-скептическим в отношении мира.

Позиция «шестидесятников» со всей полнотой выявилась в годы «перестройки». Они непосредственно не были ее «застрельщиками». Как тогда говорили, они ее «готовили» своим нежеланием раствориться в окружающем «застое». Тем не менее, именно «шестидесятники» приняли самое горячее участие в происходивших переменах. «Гласность» своей интенсивностью и своим характером в первую очередь обязана им. «Шестидесятники» на несколько лет стали «властителями дум». Но вот «перестройка» вместе с большевистской Россией закончилась, и где они, эти «властители дум». Те немногие из них, кто «вошел во власть», быстро вышли из нее. Прямого отношения к реформам 90-х годов они не имели. Правда, нужно признать, что «реформаторы» с «шестидесятниками» генетически связаны. Однако, несмотря на свои интеллигентские корни, они уже не являются собственно интеллигентами. «Шестидесятник-интеллигент-властитель дум» времен «перестройки» только и мог оказаться в положении «мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Ему, чтобы продолжаться далее, совершенно необходима была власть, вхождение в режим, к которому он не принадлежит, от которого себя отделяет и за который ни в коем случае не должен отвечать. Ответственность в этом случае предполагала бы конец «шестидесятничества», интеллигентности, власти над умами в пользу бремени власти политической. Но как же тогда быть с идейностью и беспочвенностью? С последней покончила бы принадлежность к власти. Идейности же пришлось бы расстаться с «идеалами» и стать такой чуждой и неприемлемой для интеллигента прагматикой.

Будучи человеком несовместимого с подобным умонастроением душевного строя, «шестидесятник» предпочел уйти в тень доживания и уже невнятного договаривания, мало кем слышимого. Или же, что тоже выход, хотя и не безусловный, — в эмиграцию. Вначале о доживании и договаривании. Оно не стало вполне однородным, хотя во всех своих вариантах равно бессодержательно.

Самый простой выход для «шестидесятника» в послебольшевистской России состоит в критике и неприятии господствующего духа коммерциализации, наживы, забвения всего высокого и «духовного». В этом случае он берет интонацию несколько кокетливую, рассчитанную на реакцию: «Ну что вы, что вы». Она же должна воспоследовать после интеллигентского: «Может, я не прав (устарел), но мне, однако, кажется». В такой игре «шестидесятнику» по-настоящему единственно важно сохранение дистанции по отношению к миру. Это разговор на тему «я чист, я чист, я чист…». В нем, правда, не ладится самое главное: никого теперь интеллигенту не раздражить, не перед кем внутренне сосредоточиться. До него никому особенно нет дела.

В том числе и тогда, когда интеллигент обнаруживает приятие новой реальности. В этом приятии он готов даже зайти очень далеко, вплоть до признания того, что пора, наконец, начать жить нормальной жизнью, как это давно имеет место во всем «цивилизованном» мире. Хватит с нас всяких утопических проектов, великодержавия, «строек века» и т.п. Далее часто следует упование на новое «непоротое поколение». Оно же не жило при социализме, уверенно вступает в жизнь, открыто миру, его уже не сбить с толку и не вернуть к авторитаризму или тоталитаризму. Себя «шестидесятник», тем не менее, в новый жизненный поток не включает, его дело сторона. И жизнь, какая бы она ни была, уже прожита, и по-прежнему она не мыслима без «идеалов» и «духовности». На самом деле и здесь звучит все та же тема «я чист, я чист, я чист…», тема того, что шестидесятник-интеллигент слишком хорош для этого мира. Он все еще держится за свою беспочвенность. И после своего крушения у интеллигента не возникает и тени подозрения о том, что мир, в котором он живет, есть он сам, а не тот, где он вынужден пребывать. Свои миры интеллигенту не возбраняется и менять. Но это уже тема эмиграции.

Во времена Петербургской России такой проблемы перед интеллигентом не стояло. В эмиграцию он подавался, как правило, трансформируясь в революционеры. Послереволюционная волна эмиграции тоже не в счет. Она была вынужденной и насильственной. К началу же 70-х годов для интеллигента-«шестидесятника» эмиграция стала обычным делом. Уезжали при первой возможности, по надобности и без нее. Сам импульс к эмиграции, в общем-то, вполне совместим с интеллигентностью. Ведь Запад для интеллигента всегда более или менее был сближен с мирами иными, с должным и «идеалом», а у кого-то и совпадал с ним. Но сам факт эмиграции и пребывания на Западе — дело другое. Тут интеллигенту оставалось или жить тесным и замкнутым интеллигентским сообществом, или растворяться в местной жизни. Последний случай — это уже ситуация исчезновения интеллигента. Первый же любопытен тем, что по-своему он стимулировал в советском интеллигенте его вечную «идейность» и «беспочвенность». Идейность теперь становилась идеей-идеалом освобождения России. Она могла исповедоваться сколько угодно вслух и публично. И совсем не требовала никаких усилий за пределами гражданской скорби и мечтательности, уже потому, что усилия были бы заведомо провальны. Еще лучше дело обстояло с «беспочвенностью». Интеллигент-эмигрант настолько откровенно «беспочвенен», что и желать лучшего не приходится. Он не свой и в стране эмиграции и в России. У него нет быта, и ему нет никакой нужды обременять себя угрызениями совести по поводу своей вынужденной бездеятельности. Можно сколько угодно предаваться умонастроениям и душевным состояниям. Ранее мне приходилось говорить о том, что интеллигент как раз в силу своей «настроенности» и «состоятельности» не может быть просто и только интеллигентом, если, конечно, исключить случаи вроде Андрея Сергеевича Прозорова из «Трех сестер» («высокий» ряд) и Васисуалия Андреевича Лоханкина из «Золотого теленка» («низкий» ряд). Между тем, эмиграция 60-80-х годов сильно приблизила интеллигента к положению для него оптимальному, а его интеллигентность к максимально возможной чистоте и беспримесности. В самом деле, интеллигент-эмигрант это почти интеллигент как таковой, но без всякого тянущегося за ним шлейфа невоплощенности и несостоятельности. И в «беспочвенности» его не упрекнешь — большевистская Россия, какая это почва? Изгаженная и погубленная. А «идейность», с ней у интеллигента все в порядке. Его «идеалы» вполне соответствуют нормам всего цивилизованного мира. Их же непреложимость к российской действительности — это упрек скорее ей самой, чем самим «идеалам».

Если «шестидесятые годы» и «шестидесятничество» — это расцвет интеллигенции и интеллигентности, их «золотой век», которому по существу только на пользу шли недоразумения с большевистским режимом и притеснения с его стороны, если это действительно так, то очень важным становится рассмотрение плодов «шестидесятничества», его, так сказать, «творческих достижений». Все-таки как-никак, а в это время погоду интеллигенты-«шестидесятники» делали и в интеллектуальной, и в художественной сфере. За ними действительно числится оживление «культурной жизни», и прежде всего литературы, кинематографии, театра, живописи, литературной критики и публицистики. Далее все становится проблематичнее, поэтому перечень лучше прервать и иметь в виду только уже перечисленное.

А.П. Чехов с артистами МХТ. 1899 год.

Вообще говоря, фигура интеллигента в культуре может быть только вторичной и находиться в ее задних рядах, чему не противоречит то, что немало наших художников и мыслителей были интеллигентами. Однако в их творчестве интеллигентность совершенно не обязательно выходила на передний план. Когда такое происходило, то и цена их творчества становилась очень скромной. Были, правда, и совсем другие случаи. Самый впечатляющий из них — это случай А.П. Чехова. В общем представлении образованной публики он сама интеллигентность. По мне, так совершенно справедливо. Но интеллигент ли Чехов в своих рассказах, повестях, пьесах? С этим, напротив, согласиться никак нельзя. У Чехова в произведениях действительно много персонажей-интеллигентов, более, чем всех остальных вместе взятых. Его собственная повадка, речь, размышления, как они дошли до нас из воспоминаний мемуаристов и собственных чеховских писем, тоже интеллигентская. Герои-интеллигенты Чехова часто настолько ему близки, что он вкладывает в их уста собственные выношенные мысли из писем и записных книжек. Кажется, тут бы и сойтись писателю-интеллигенту со своими персонажами-интеллигентами. Не сходятся. Потому что в чеховских произведениях интимно ему близкие интеллигенты живут в мире, увиденном и воспроизведенном не с интеллигентских позиций. Чехов не только хорошо понимает своих героев, но и сочувствует им. Ни в какой другой мир, кроме интеллигентского, он их вывести не в состоянии. И все-таки Чехов живо ощущает его пределы, существование еще и другого мира, как бы он ни оставался недоступен его героям и ему самому. В результате Чехов-интеллигент отходит далеко на задний план, на переднем же плане появляется тот, кого мы привычно называем великим русским писателем и кто тем самым является персонификацией России, глядящейся в его произведениях в самое себя.

Советские интеллигенты неизменно раскланивались с Чеховым и чувствовали свою близость к нему. Впрочем, не отличая до конца ее от близости к чеховским героям. Однако собственное творчество интеллигентов-«шестидесятников» решительно ничего общего не имеет с творчеством Чехова. Оно у них оставалось исключительно интеллигентским. Это интеллигент-писатель писал романы, повести и стихи, интеллигент-режиссер снимал кинофильмы, ставил спектакли и т.д. Такого безусловного господства, хочется даже сказать, «засилья» интеллигенции, как в «шестидесятые», русская культура никогда не знала. Их предшественникам, «шестидесятникам» 19-го столетия, повезло меньше. Они были, конечно, «властителями дум», но, увы, в то же время творили, странно сказать, не они, а Толстой и Достоевский. И далее: Тургенев, Гончаров, Тютчев, Фет — список может продолжить каждый.

Поскольку наши «шестидесятники» такого соседства не знали, то с позиций культуры их время и ухнуло в черную дыру. Было творчество «шестидесятников» и прошло, ничего после себя будущим поколениям они не оставили, кроме самих себя. Видимо, в назидание потомкам. Но что собой представляло творчество интеллигента и только потом художника и мыслителя? Ответить на этот вопрос я попытаюсь, обратившись к одному только произведению, созданному даже и не чистым «шестидесятником», но вполне в духе шестидесятничества, и к тому же в свое время необыкновенно популярному. Речь у меня пойдет о кинофильме М.И. Ромма «Девять дней одного года».

Этот фильм, если кто помнит, о физиках-атомщиках, упорно работающих над созданием то ли атомной, то ли водородной бомбы. Какие уж тут интеллигенты и интеллигентность. Ан нет, последняя в фильме сполна присутствует как взгляд интеллигента-режиссера на своих героев и мир, в котором они живут и действуют. И сами герои, несмотря ни на какую свою деловитость и целеустремленность, тоже интеллигенты чистой воды. Даже самый деятельный и целеустремленный из них — Гусев. Вот он шествует в белом нараспашку халате по широкому и гулкому коридору какого-то огромного бункера, что ли. То и дело ему навстречу попадаются те, кто работает в «бункере». С их стороны непременно сыплются вопросы самого делового характера, явно они очень важны для неуклонно вершащегося дела. В ответ до нас доносятся короткие и точные, по-видимому, наповал бьющие в самую цель, ответы Гусева. Перед нами сама деловитость главного героя фильма, очевидно, занимающего ключевую в производстве бомбы и соответствующих исследованиях должность. Но что-то уж очень заигрался в деловую хватку и целеустремленность своего физика режиссер. Сплошная «поэтика эффектов». Постепенно начинаешь подозревать и догадываться — это интеллигент со всеми своими сомнениями и колебаниями, неопределенной мечтательностью и неустроенностью не устает любоваться некоторой своей противоположностью. Такое возможно потому, что Гусев — это «свое другое» интеллигента. То есть тоже интеллигент, но только обретший «почву» и воплощающий свою «идею». Интеллигент, так как он не чистый прагматик и тем более не функционер. Идея Гусева — это и научный прогресс в физике, и вместе с тем предотвращение ядерной опасности со стороны враждебного окружения. Не все так просто и с «почвой». Она начинает уходить из-под ног героя, когда он рискует своим здоровьем и жизнью, а по сути — жертвует ими в стремлении ускорить достижение благородной цели и возвышенной идеи. Гусев получает очень опасную дозу облучения, но даже после этого упорно продолжает свое исследование. Он суров, немногословен, слова роняет редко, но необыкновенно весомо, требователен к себе и своим сотрудникам до самого конца. Нет, режиссер не приводит своего героя к смерти. В самом конце фильма мы узнаем, что ему предстоит очень серьезная операция. Как она закончится, вопрос открытый, надежды на счастливый исход Ромм нас не лишает.

Я не буду особо распространяться об интеллигентских чертах и черточках Гусева, разбросанных в фильме. Они не дают нам забыть о том, что наш физик интеллигент. К тому же в фильме присутствует еще один из числа главных персонажей — Куликов. Вот он точно сама интеллигентность. Тут и мягкость, утонченность, как ее понимали в конце 50-х годов, того же закваса остроумие. А далее презрение к самодовольной сытости и мещанству. Куликов, в отличие от немногословно-значительного Гусева, несколько болтливее, что тоже так по-интеллигентски. Он слишком мягок для лидерства в исследованиях в качестве организатора, но зато какой талант. Представлена в фильме и вся сложность и неоднозначность человеческих отношений. Любви, разумеется, в первую очередь. Героиня, имени не упомню, любит вроде бы Гусева, а вроде бы Куликова. Тут как посмотреть. Во всяком случае, любовь героини очень сложна, нервна и изысканна, опять-таки, в понимании одичало-простоватых 50-х годов. Естественно, что по-своему она тоже «идейна» и «беспочвенна». Уходит-то она к Гусеву, зная, насколько она нужна ему с его невероятно важными делами, да еще и так героически облучившемуся.

Всю эту роммовскую, простите меня великодушно, галиматью, можно было бы разбирать и дальше, более расчлененно и детально конструируя интеллигентский миф. С меня, однако, довольно квалификации «Девяти дней одного года» как фильма насквозь и беспросветно интеллигентского. Настолько, что не пробиться в нем к свету подлинной жизни, не стать ему произведением искусства, несмотря ни на какой психологизм или драматизм происходящих на наших глазах событий. В свое время фильм, наверное, мог заворожить своим отходом от штампов и казенщины большевистского кинематографа. Но отойти-то отошел, пришел же он к конструированию такого же вымышленного и нелепого, хотя теперь не большевистского, а интеллигентского мира. Приблизительно то же самое происходило и с театром, художественной литературой, публицистикой. Везде в них обнаруживает себя тот же интеллигентский мир. Прежде интеллигентский и только потом мир. А значит, он представляет собой проекцию интеллигентской души во вне, ее объективацию. Несостоятельна и неизбывно нигилистична эта душа. Но откуда тогда взяться «состоятельности» и бытийственности у созданного интеллигентом? Художника и мыслителя в нем неизменно губила интеллигентность, а если не губила вовсе, то не давала им развернуться в масштабах, достаточных для того, чтобы созданное ими не ушло безвозвратно вместе с их эпохой.

В своем рассмотрении фигуры интеллигента я намеренно пошел по пути выявления его характерных черт, специально не сосредоточиваясь на интеллигентском нигилизме. Надеюсь, это не стало отклонением от темы или ее размыванием, потому что мимо нигилизма, к чему ни обращайся в интеллигенте, пройти трудно. Можно, как это имело место в моем очерке, избегать до поры до времени самого слова «нигилизм», но не его реальных проявлений. На них в заключение мне остается специально обратить внимание читателя. Для начала же на то, что у советского интеллигента еще более, чем у его предшественника, нигилизм специально не культивировался и даже мог отрицаться. Наверное, он очень удивился бы, услышав обвинения в нигилизме в собственный адрес. Ведь советский интеллигент — нигилист подспудный и бессознательный и, наверное, нужны были бы чрезвычайные усилия и готовность интеллигента слышать, чтобы он осознал нигилистическую основу или нигилистическую перспективу его жизнеутверждения.

Так, принятие интеллигентом революции в ее очищенном от искажений виде и отрицание Петербургской России — на самом деле это нигилизм. И очистить революцию можно только в результате подтасовок, нежелания видеть бьющего в глаза; и взгляд на Петербургскую Россию как «тюрьму народов» — это принятие желаемого за действительное. А воля интеллигента действительно хочет некоторой исторической невоплотимости России и не желает принимать ее как состоявшуюся историю. Разве это не национальный нигилизм, за которым стоит нигилизм как таковой?

Приблизительно то же самое с интеллигентским неприятием «мещанства». Советский интеллигент упорно сохранял отношение к «мещанству» в чеховском духе, как будто исторический контекст не изменился кардинально, как будто в большевистской России за кем-либо сохранилось право презирать «мещанина». Не убийце же большевику или бессильному интеллигенту было это делать. «Мещанство» — это какая-никакая, а почва, и интеллигент, не принимая ее у «мещанина», зависал в пустоте нигилизма и ничто.

Наверное, самое откровенно нигилистическое в интеллигенте — тема «этой страны», в которой находиться невозможно ввиду ее полного несоответствия нормам «цивилизованного мира». Что говорить, по западным меркам жизнь в большевистской России всегда была нелепа и страшна. Но хорошо бы не из интеллигентских уст слышать такое. Интеллигент-то ни на какое противостояние большевизму оставался неспособен. В большевистской России у него была своя ниша и свои правила игры с режимом. Пришло время — и ниша показалась интеллигенту слишком тесной, а правила игры перестали казаться приемлемыми. А раз так — эмиграция, по возможности внешняя, в крайнем случае, внутренняя. И одно и другое означало: «мое дело сторона, вы там как хотите, это ваше дело». Опять, все та же песня «я чист, я чист, я чист…». Чист для бытия, жизни, исторического творчества в чистоте недеяния и отрицания всего, кроме своей чистоты. Тут прямо заявлять себя нигилистом нет никакой надобности. По отдельности все и так сказано без какой-либо итоговой формулы.

Наконец, «шестидесятничество». Оно не было чуждо всем только что разобранным моментам интеллигентности, выходящим на нигилизм или прямо им являющимся. Но все-таки «шестидесятничество» могло быть бодростью, человечностью, желанием перемен. Учтем только, что его возникновение связано со смягчением и некоторой усталостью режима от самого себя. Отчасти это сам режим пытался очеловечиться в «шестидесятничестве», отчасти его стремились очеловечить «шестидесятники». Так или иначе, однако, свою человечность «шестидесятничество» видело в коррекции режима, ничего своего, на собственной, не большевистской основе, оно заведомо не утверждало. Нигилистический итог поэтому был в нем запрограммирован. «Шестидесятничество» и взошло-то как интеллигентский большевизм, как попытка сделать бытием и жизнью укорененное в ничто. До некоторой степени это попытка преодолеть коренной нигилизм из него самого, поднять себя за волосы. Трещать по всем швам «шестидесятничество» начало очень рано, упадок в нем был запрограммирован с самого начала. Однако приходится удивляться, каким устойчивым, цепляющимся за себя оно оказалось в своем недоступном пониманию самого интеллигента-«шестидесятника» нигилизме.

Журнал «Начало» №19, 2009 г.