Васнецова В.М.
«Царь Иван Васильевич Грозный».
1897 г. Холст, масло.
Третьяковская галерея (Москва).

Ну, а Ивана Грозного с Петром Великим, напротив, сравнить всегда поучительно. Только (Боже нас упаси от этого) не в стремлении обнаружить некоторые циклы в русской истории или ее вечное теперь как некоторую неизменную линию, пролегающую через все историческое бытие Руси-России. Куда более уместным и конструктивным представляется разведение этих двух государей по своим углам, их контрастная противопоставленность. Разумеется, интерес при этом представляет не она сама по себе, а то, как происходила, чем закончилась и что породила каждая из двух культурных катастроф России. А то, что происходило в царствование Ивана Грозного и Петра Великого равно может быть обозначено как катастрофа. Но вот ведь оказывается, что есть катастрофы и катастрофы. Наверное, лучше бы их в русских пределах не было, в любом из возможных вариантов. Но коли уж они имели место, нужна какая-то их если не классификация, то квалификация уж точно. Последняя же возможна лишь на основе сопоставления каждой из катастроф с каждой другой. Те же из них, о которых у нас пойдет речь, неотрывны от двух царственных особ. Ими они были вызваны, направлялись и непосредственно осуществлялись, а стало быть, разговор о государях Иване Грозном и Петре Великом, об их царствованиях и станет в нашем случае совмещением индивидуально-биографического с эпохально-историческим.

Общность биографий двух государей легко бросается в глаза уже при обращении к первым годам их жизни. И тот, и другой потеряли отца в самом раннем детстве, почти в младенчестве. Для обоих «безотцовщина» рано обернулась неустроением в державе. Правда, для Петра после смерти старшего брата Федора Алексеевича, тогда как для Ивана сразу по смерти отца — великого князя Московского и Всея Руси Василия Ивановича, еще при жизни матери — Елены Глинской. Далее мы видим раннее возмужание, когда шестнадцатилетний Иван Васильевич решается на принятие царского сана. Петр Алексеевич в этом же возрасте отстраняет от власти правительницу и сестру царевну Софью Алексеевну и сам становится реальным самодержцем.

Оба они, кто-то в большей степени под влиянием советников, кто-то в меньшей, рано осознают необходимость решения двух настоятельно заявляющих о себе внешнеполитических задач. Для Ивана Грозного это была в первую очередь задача сокрушения остатков Золотой Орды — Казанского и Астраханского ханств. Если последнее, находясь в устье Волги, создавало некоторые препятствия для русской торговли с Персией и другими южноазиатскими странами, то несравненно более мощное Казанское ханство оставалось непосредственной угрозой внутрирусской стабильности ввиду всегда готовых разразиться опустошительных набегов татарской конницы. Непосредственно она постоянно угрожала Нижнему Новгороду и Рязани, но и до Москвы от казанских пределов было не так далеко. Этот «восточный вопрос» Иван Грозный в конце концов решил успешным штурмом Казани, после чего Астрахань была обречена на поглощение Московской державой.

Совсем иначе закончилась попытка разрешения «западного вопроса», предполагавшая разгром одряхлевшего и архаичного к середине XVI века Ливонского ордена и присоединение большей части его земель к России. По видимости, в этом случае Иван IV стал «слишком медленным предтечей слишком медленной весны». Весна наступила только в начале XVIII века в царствование Петра Великого, покамест же имела место первая проба сил. В действительности, однако, такая логика совсем не работает. Хотя бы потому, что Петр в войне со Швецией за все ту же Ливонию не просто модернизировал свою армию, он еще сумел создать антишведскую коалицию. Конечно, его союзники, король Речи Посполитой, он же курфюрст Саксонии, и король Дании оказались союзниками слабыми и ненадежными, особенно первый из них — Август Сильный, чья сила относилась исключительно к несокрушимому здоровью, физической мощи и, соответственно, способности испытать многочисленные и разнообразные удовольствия. Тем не менее, участие Польши-Саксонии и Дании в антишведской коалиции сыграло свою роль — ее наличие привело к рассосредоточению сил Карла XII, что позволило России, в частности, оправиться от нарвского поражения.

П.П. Соколо-Скаля «Взятие Иваном Грозным крепости Кокенгаузен. 1577 год».
1943 год.

В полную противоположность Петру Великому, Иван Грозный не только выступил против Ливонского ордена в одиночку, это как раз для России было не страшно. Плохо было то, что, в конце концов, русский царь сумел восстановить против себя всех соседей, в результате он столкнулся с противодействием его завоевательным планам со стороны польско-литовского государства, Швеции и Дании. Силы оказались слишком неравны, и Ливонскую войну Иван Грозный проиграл вчистую, не только не получив приобретений за счет слабого и дряхлеющего соседа, но еще и потеряв некоторые русские земли в районе Прибалтики, уступленные им Швеции. Конечно, не «слишком медленная весна» привела к поражению России в Ливонской войне и даже не сами по себе относительно низкие боевые качества русского войска по сравнению с поляками и особенно шведами, а, в первую очередь, несостоятельность русского царя на военном и дипломатическом поприще. Действуй он более искусно и, стремясь к осуществлению возможного, несомненно, Московская Русь получила бы некоторое приращение за счет Ливонии наряду с Польшей-Литвой, Швецией и Данией.

А.Е. Коцебу «Штурм крепости Нотебург.
11 октября 1702 года».
1846 г.

Несколько напоминает, отдаленно и по чисто формальным признакам, неудачу Ивана Грозного на Балтике конечное поражение Петра Великого в войнах с Османской Турцией. Так что вроде бы можно сказать: одному из государей удалось на западе то, что другому на востоке, так же как и наоборот, неудаче на востоке Петра противостоит удача Ивана. Повторюсь, все это сопряжение чисто формальное, так как Петр Великий в войне с Турцией и ее союзником и вассалом Крымским ханством столкнулся с ситуацией для него крайне неблагоприятной. Османская держава все еще оставалась могущественной и, что не менее важно, столкновение с ней для России было возможным не иначе, чем в местностях, крайне неблагоприятных для регулярной армии, где зато как рыба в воде чувствовала себя стремительная татарская конница.

Воевал Петр Великий со Швецией и Турцией в разгар грандиозных преобразований, превращения Московской Руси в Петербургскую Россию. За Иваном же Грозным если что и числится по этой части, то преобразование великого княжества Московского в Московское царство. Звучит последнее почти так же внушительно и патетически, как и первое. Но, увы, на этот раз мы имеем дело с реалиями вообще несопоставимыми, поскольку преобразование Петра Великого — это грандиозный переворот, титаническое по замаху и осуществлению деяние. Московское же царство внутри Московского великого княжества длительное время вызревало и великий князь Иван стал царем Московским и Всея Руси всего лишь поставив точку над «i», завершив то, что было исторически необходимо и даже неизбежно.

Если уж всерьез говорить о каких-то преобразованиях Ивана Грозного, то, разумеется, об Опричнине. Это действительно был переворот. Только, знаете, существенно в ином смысле, чем тот, который числится за Петром. Его я бы обозначил как переворот вверх дном. И это не будет пустой игрой в слова, потому что своей Опричниной царь Иван Московскую Русь не столько преобразовывал, сколько лишал ее всякого образа. Она становилась безобразной и безобразной за счет того, что, разделив царство на земщину и Опричнину, себя царь поставил во главе Опричнины, той части Руси, которая всеми силами отрицала и попирала земщину, то есть по существу русскую землю. По существу, Опричнина стала антимиром Московской Руси. В ее создании действовала логика оборотничества, переворачивания, выворачивания наизнанку. Опричнина стала некоторым подобием «черной мессы», в том отношении, что, будучи антирусью, она воспроизводила себя как чистое отрицание Руси, изживание за счет паразитирования на ней, выжимания из нее всех соков.

Попробуем в очередной раз задаться вопросом: создавался ли Опричниной какой-то новый, пускай жестокий, страшный, но порядок, лад, строй? Ответ на него вряд ли может быть утвердительным. Задержись Опричнина подольше, хотя бы до конца царствования Ивана Грозного, и распад Руси мог бы зайти так далеко, что возврат к жизни и смыслу стал бы не просто очень трудным и болезненным, а, скорее всего, проблематичным. Слишком большие увечья были бы нанесены Опричниной земщине, и сама бы она разложилась в своем скотстве, непотребстве, инфернальности, если хотите, до чего-то близкого смердящему трупу.

М. Горелик «Народ просит Ивана IV
отменить опричнину».

В конечном счете, Иван Грозный Опричнину упраздняет сам, но не потому ли, что иначе она бы отменила Московскую Русь вместе со своим страшным и непотребным «царем-Иродом»? Насколько по этому пункту Опричнина далека от петровских преобразований, пояснять нет никакого смысла. Последние обернулись новой Россией и стали необратимыми, несмотря на то, что Петру наследовали незадачливые преемники. А это и есть свидетельство в корне различного характера двух катастроф. Катастрофа Опричнины после ее отмены и смерти Ивана IV изживалась долго и как тяжелая болезнь — у нее будет еще и страшный рецидив Смутного времени, когда опять историческое бытие Московской Руси окажется под вопросом. Петровские же преобразования — это реальность не просто необратимая: они задали инерцию движения в сторону их углубления, главное же — уже свершенное требовало своего разворачивания даже и по направлениям, непосредственно Петром Великим не подразумевавшимся. Скажем, в петровское царствование в России менялось что угодно, только не по части свободы. Последняя как была в Московской Руси, так и оставалась в начале XVIII века реальностью давно в русской культуре изжитой. И все-таки Россия, какой она стала после Петра, могла удержаться в достигнутом, у нее открывались дальнейшие перспективы не иначе, чем при условии превращения дворянского сословия в сословие свободных людей. А теперь сравним петровскую Россию с опричной Русью. Последняя была страной прогрессирующего холопства, угодничества перед выше стоящим и самого наглого и свирепого подавления нижестоящих. Свободы Опричнина не предполагала ни в каком отношении и ни в какой самой отдаленной исторической перспективе.

Н.Н. Ге. «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». 1871 г.

Демонстрацию несовместимости переворотов по Петру и Ивану можно было бы продолжить и далее, так же как и коренного различия между деяниями каждого из государей, их образов и личностей, но эту линию придется все-таки прервать, сосредоточившись на сходстве внутри различий. Некоторые из них уж очень бросаются в глаза и как будто далеко, слишком далеко заходят. Обращу внимание в первую очередь на крайнюю, временами представляющуюся немыслимой жестокость каждого из государей. Тут ведь с позиции того, что перед нами действительно христианские государи-помазанники Божии, особенно важна не жестокость как таковая, а то, по поводу чего мне остается сказать — это самое откровенное палачество, дух убийства и убийцы, проникавший в самое нутро Ивана Грозного и Петра Великого. Свидетельств сказанному предостаточно.

Напомню хотя бы многочисленные казни, совершавшиеся не просто по повелению московского царя, а в его присутствии и при самом пристальном интересе к происходящему. Иван Грозный к тому же и приговаривал к смерти внезапно, здесь и теперь, очевидным образом испытывая особое удовольствие от происходящего. Можно вспомнить и пытки, наблюдать за которыми царь Иван тоже не чурался. Так ведь и был он маньяком и садистом — скажете вы. Возразить мне на это будет особенно нечего. Тут все ясно, как простая гамма, во всяком случае, на уровне фиксации ивановых чудовищных злодейств.

Но вот мы обращаемся к Петру Великому. И встречаемся с фактурой не менее чудовищной, чем в случае с Иваном Грозным. В том числе и с такой, когда Петр заходил, пожалуй, дальше Ивана. Взять хотя бы те же самые казни на Красной площади. По части их массовости тут один государь с другим могли бы еще поспорить. Но только, бесспорно, вперед вырывается именно Петр в качестве того, кто сам рубил головы стрельцов на плахах, заполнивших Красную площадь. Стрелецких голов, слетевших с плеч под ударом петровского топора, были десятки. Как к этому отнестись, до конца не знаю, но, как минимум, несомненно одно — Петр в стрелецких казнях мог выступать как неумолимо строгий Судия, но быть палачом — исполнителем своего судебного приговора ему было негоже. Как палач он повергал в прах свой царский сан, отрекался от своей царственности, не меньше. Сам голов своих подданных, кажется, не рубил при всем своем окаянстве даже Иван Грозный. Но можно ли тогда сказать, что Петр был еще более жесток, чем его предшественник, а значит, от его правления исходил дух небытия не меньше, чем от Иванова царствования?

В попытке ответить на этот вопрос мы неизбежно вступаем на очень зыбкую почву относительных оценок того, что нельзя не отвергать с ужасом и отвращением, не ища никому никаких оправданий или смягчающих вину обстоятельств. Да, то, что Петр Великий бывал еще и палачом — это ужас кромешный. И в этой точке он вполне сходится с Иваном Грозным. Но ведь не только палач первый российский император, а еще и преобразователь и устроитель новой России. А это обстоятельство предполагает именно выпадение Петра в жестокость, пускай и самую последнюю и беспощадную. Она овладевала им как вихрь, все сокрушающий и переворачивающий. Вихрь рождался в петровской душе, становился одержимостью и буйством. Жестокость, устремленность к разрушению, попранию и извращению всего и вся не подтачивала душу Петра непрерывно, временами давая выбросы творимого им кромешного ужаса. У него была именно одержимость, когда она покидала Петра, он был способен на великодушие, понимание ближнего, любовь к нему. Этому сохранилось множество свидетельств.

М. Клодт «Иван Грозный и тени его жертв»,
конец XIX века.

Иное, совсем иное представляет собой казус Ивана Грозного. Он был весь, насквозь и необратимо отравлен ядом подозрительности, злобы, мстительности. Наверное, Иван был способен к привязанности, не чужд чувствительности. Но любил ли он когда-либо кого-нибудь? В этом мы вправе усомниться. Привязанность ослабевала и изживала себя, и вчерашнего любимца и избранника Иван Грозный с легкостью мог послать на казнь. Чувствительность легко переходила в разочарование, раздражительность, гнев. Царь Иван находился в заколдованном кругу своих душевных метаний, где, в конце концов, торжествовали зло и греховность, выхода из этого круга не было. Пожалуй, рискну и на такое утверждение — Иван Грозный, не знаю, с какого периода в точности, непрерывно пребывал в аду. В нем были свои страхи, горести, но были и удовольствия, запретные и не очень. К Петру Великому, к счастью, сказанное никакого отношения не имеет. Если при жизни он и побывал в аду, то это было фрагментарное пребывание в преддверии ада. Как целое же его жизнь — это именно жизнь, а не умирание извратившей свой путь души, как у Ивана Грозного. Жизнь, а значит, действие, деяние, творчество, подвиг.

Наконец, следует обратить внимание и на такое сходство между двумя государями, как их приверженность игровому началу, «скоморошеству», травестии, «карнавалу». Словом, такого рода веселию, где происходит переворачивание мира, повержение его в бурный поток становления. И Петр, и Иван были до такого охочи и равно знали в нем толк. С этим обстоятельством приходится считаться, оно нуждается в истолковании. Поскольку нас касается не более, чем сопоставление обеих персон, нам можно ограничиться указанием на то, что «карнавал» в духе Ивана Грозного — это буйство и бесовское кружение, которое готово было втянуть в себя всю Русь, растворить ее в себе, повергая царство в ничто. Свидетельством этому хотя бы действия опричников. Их омерзительные церемонии и пиры переходили в попрание и раздирание на части своей страны теми, кто стремился поживиться ею со всей алчностью, пожить и погулять всласть на чужой счет. Скажу еще и так: у Ивана Грозного «карнавал» был первичен и длил себя в жизнь страны и державы. Никакого отношения к петровой карнавальности это не имело.

Современники иностранцы неоднократно, иногда не без иронии, отмечали готовность Петра Великого устраивать роскошные празднества даже по незначительному поводу. Скажем, возьмут русские войска какую-нибудь небольшую крепость или одержат победу над незначительным отрядом шведов — и вот тебе празднество на весь Петербург, в котором непосредственно задействованы тысячи людей. Пускай так, и Петр был здесь не без греха. Но учтем и другое — празднование оставалось вторичным по отношению к его поводу. Оно довершало собой реальное историческое событие, а не подменяло его, не становилось жизнью-подменой и переворачиванием смыслов. Это как раз грех Ивана Грозного, а вовсе не Петра Великого.

Поль Деларош.
«Портрет Петра I».
1838 г.

Если даже со своими имперскими праздниками, не говоря уже о каком-нибудь всепьянейшем соборе или кощунственных процессиях Петр перебарщивал, это не разрушало, а, в крайнем случае, осложняло созидаемое Петром. Созидание Российской империи все равно происходило. Оно действительно было катастрофичным, несло в себе очень внятный момент разрушения устоявшегося. Историческое бытие Московской Руси сменилось становлением. Оно же не предполагает ничего незыблемо устойчивого. Все растет, тянется, трансформируется, преобразуется, как будто подспудная стихия вырвалась наружу. А это уже «карнавал» самой жизни. Он близок Петру не столько в противостоянии старому и устоявшемуся, отменяя его, сколько в обращенности к вершащемуся на глазах и к будущему. Тем самым происходившее не имеет смысла сводить к переиначиванию. В последнем как таковом таятся две потенции — дух гибели, ухода в небытие или маятниковый ритм выхода в «карнавал» и оргию с последующим возвращением к старому. Иван Грозный со всем своим шутовством, с Опричниной в том числе, балансировал где-то на грани одного и другого. Петр Великий здесь ни при чем. И ничего не меняет то, что он видел некоторое сходство между собой и Иваном Грозным. Оба резко выделялись из ряда российских государей, в чем же именно, это Петр мог и не очень понимать. Попросту трудно предположить, что он был достаточно осведомлен о царствовании Ивана Грозного, во всей его реальности. Такого рода знание не предполагалось давать наследнику российского престола. Договаривая же до конца, нужно признать, что историческое знание и историческое образование в Московской Руси не могло не быть насквозь пронизано стандартными формулами, общими местами, самым настоящим мифологизированием. Так что на самом деле о сходстве и различиях между Петром Великим и Иваном Грозным лучше судить нам. Наш суд будет более беспристрастным и способен не смешивать историческое величие с по-своему грандиозным и все-таки историческим буйством и непотребством.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

Сразу же нужно подчеркнуть, что приведенная схема в настоящем случае для нас совершенно неприемлема. Наш взгляд на Ивана Грозного и Людовика XI, а ими будет ограничено предстоящее исследование, не только не укладывается в привычную схему, он еще и противоположен ей. В дальнейшем мы будем исходить из того, что русский царь и французский король были людьми и государями очень разными, они решали разные задачи, совсем не сходны и результаты каждого из царствований. И сказанному ничуть не противоречит действительно имевшее место сходство. Но к нему нужно подходить не просто как к чисто внешнему и поверхностному. Гораздо важнее здесь то, что в него имеет смысл вглядеться, поскольку оно делает еще более явным и глубоким неустранимое и ничем не смягчаемое своеобразие каждого из государей, чуждость и несовместимость одного с другим. Приступая к конкретизации и обоснованию намеченного тезиса, вначале обратимся к фигуре Людовика XI.

Людовик XI Благоразумный.
Король Франции в 1461 — 1483 годах.

Правление Людовика XI совпало с очень тяжелым временем, которое переживала Франция. С одной стороны, наконец, закончилась Столетняя война. Финальный успех в этой бесконечной войне укрепил позиции королевской власти. Возникло пока еще неустойчивое и размытое представление о французском национальном единстве, некоторое подобие патриотизма. На уровне прозы жизни оно подкреплялось наличием у короля существенных военных сил, способностью его содержать значительное наемное войско, а не только опираться на рыцарское ополчение. Значительное развитие получила королевская администрация. В чем-то предшественница, а в чем-то и первый вариант государственного аппарата. Хорошо известна и опора королевской власти на города и широкие слои горожан.

Все эти успехи, между тем, в сильной степени нейтрализовались прямо противоположной тенденцией к децентрализации, местному партикуляризму, стремлением к практически полной независимости вассалов от короля. Самой главной и большой проблемой для Людовика XI большую часть его царствования оставалось противостояние между Французским королевством и герцогством Бургундским. Хотя герцоги бургундские были младшей ветвью династии Валуа, правившей во Франции, — это ничуть не умаляло противостояния. Причем, если первоначально в конце XIV— начале XV века бургундские герцоги стремились к доминированию в королевстве, то позднее, особенно при последнем герцоге Карле Смелом Бургундия сделала ставку на полную независимость от Франции. De jure это было возможным лишь при получении Карлом Смелым королевского достоинства от германского императора. Это Карлу, к счастью для Людовика XI и его королевства, не удалось. Однако уже не в первый раз в истории Франции богатство и могущество бургундского вассала заметно превосходило то, чем располагал сюзерен.

Противостояние королевской Франции и герцогской Бургундии носило тем более драматически напряженный характер, что несходными, вплоть до полной противоположности, были Людовик XI и Карл Смелый. Последний в главном оставался еще вполне средневековым государем. Он любил битвы, турниры, пышные празднества, процессии. Карл вполне искренне ощущал себя первым рыцарем среди своих вассалов-рыцарей. Как это и подобает рыцарю, у него неизбывной оставалась тяга к приключениям, авантюрам. Он сломя голову пускался в самые рискованные предприятия, пока, наконец, одно из них, битва при Нанси со швейцарцами не закончилась разгромом бургундского войска и гибелью государя. Считается, и, разумеется, вполне справедливо, что катастрофа при Нанси была очень на руку Людовику XI и позволила ему окончательно укрепить позиции королевской власти и к тому же существенно расширить размеры королевского домена. Однако при этом французский король менее всего был «счастливчиком», на которого нежданно-негаданно свалилась удача, в результате чего он выиграл в противостоянии, где исход борьбы был далеко не предрешен.

Слишком многое наталкивает на вывод: Людовик все равно обыграл бы Карла в длительной игре, может быть, не с таким безусловным перевесом, но все же обыграл. В пользу этого утверждения говорит то, что Людовик XI, хотя и не блистал на турнирах и на поле брани, был расчетливым, дальновидным политиком, способным принимать неожиданные решения и проводить их в жизнь. В этом отношении французский король совсем не походил на своего бургундского соперника. Свои победы он готовил долго и упорно, когда же они происходили, то в них, может быть, не было особого блеска и великолепия, но была основательность и прочность. В Людовике XI было совсем не много от средневекового короля. Его вовсе не прельщала роль первого рыцаря королевства с ее внешним блеском. Королевскому двору, скажем, было очень далеко до бургундского двора. По этому пункту вассал далеко превосходил сюзерена. И не вассалами в первую очередь стремился окружить себя французский король. Ему в первую очередь нужны были преданные слуги, безоговорочно исполняющие королевскую волю. Таких Людовик искал, разумеется, не среди знати, с ее склонностью к независимости, а среди мелкого рыцарства, а то и прямо среди людей безродных. Их сомнительные моральные качества тоже не смущали короля. Нередко ему нужны были именно такие слуги и исполнители.

Сам король отличался жестокостью непомерной и непривычной для тех, кто жил в тот жестокий век. Все-таки от короля французы ждали не только крутой расправы с мятежниками, но еще и великодушия, щедрости, христианских добродетелей. Ничего такого за ним, кажется, не водилось. Людовик, собственно, и не стремился к созданию собственного образа в соответствии с устойчивой традицией. В итоге он оставил по себе недобрую память, хотя при жизни с ним считались, его боялись, ему покорялись даже самые могущественные противники. Особенно запомнились французам резиденция и образ жизни короля второй половины его царствования. Конечно, речь идет о замке Плесси-ле-Тур. Необыкновенно предусмотрительно и тщательно укрепленном, заведомо исключавшем успех внезапного нападения. О блеске двора применительно к Плесси-ле-Тур говорить не приходится. Это было мрачное убежище сурового, угрюмого и подозрительного короля, который неизменно опасался за свою жизнь, были ли для его опасений основания или нет.

Последние десятилетия французские историки склоняются к тому, что невероятная жестокость французского короля была сильно преувеличена его противниками, о ней ходили недостоверные слухи, передаваемые легковерными современниками Людовика XI. Если даже и так, то до «реабилитации» короля все равно остается очень далеко. Щедрости, великодушия, благородства, царственной повадки у Людовика лучше не искать. К ним французы всегда были чутки и благодарно реагировали на них. Так это было применительно к Людовику IX, Карлу Мудрому и другим королям Франции. Людовик XI ни в коей мере не один из них. И это при том, что всю свою жизнь Людовик XI оставался набожным человеком. Его непомерная жестокость периодически сменялась душевными терзаниями. Он каялся в своих грехах, жаждал спасения. Известно глубокое почитание Людовиком святости, его смирение перед людьми святой жизни, стремление найти в них опору в своей душевной жизни. Притчей во языцех стала знаменитая шляпа короля, увешанная оловянными образками многочисленных святых, перед образами которых король регулярно и весьма истово молился в перерывах между своими откровенными прелюбодеяниями и злодеяниями.

Было бы совершенно неоправданным сводить религиозность Людовика XI к чистому лицемерию, ритуальным жестам, не затрагивающим глубин душевной жизни. Конечно, это не так. Вера короля была глубока и искренна, другое дело, что она всякий раз обнаруживала свое бессилие. С известными оговорками к Людовику подходит новозаветная формула «вера без дел мертва». Она не вела короля к преображению души и, соответственно, к изменению характера своего правления, справедливости и тем более милосердию. В высшей степени для Людовика было характерно сочетание «пламенеющей» веры с погруженностью в суеверие. Известна его приверженность астрологии. Астролог, и не один, был обязательной принадлежностью королевского двора. Людовик XI мучительно стремился узнать свое будущее и не просто заглянуть в него, но и по возможности предотвратить надвигающиеся несчастья и катастрофы. Собственно, для этого ему в первую очередь и нужен был астролог. Через астрологию король надеялся по возможности благополучно устроиться в посюсторонней жизни, максимально отодвинуть от себя смерть и перспективу суда Божия, в благоприятном исходе которого у короля не могло не быть больших сомнений. По сути, своим суеверием он возмещал и замещал бездеятельность своей веры. В суеверии Людовик искал путей легких и обходных, в то же время сознавая конечную тщету суеверий, их неспасительность перед лицом вечности.

Изображение Людовика XI из книги Жана де Тилле «Короли Франции». Национальная библиотека Франции (Париж).

Людовик XI, что для его современников, что для потомков, включая и историков, обращавшихся к его персоне, никогда не был фигурой привлекательной, способной вызвать одушевление или симпатию. В этом отношении он образует полную противоположность таким французским королям, как Франциск I, Генрих IV, Людовик XIV, не говоря уже о Людовике Святом. И все же, все же никто из французских историков в целом не отрицал заслуг Людовика перед Францией. Тем самым отношение к королю неизбежно сохраняло, сохраняет и, полагаю, будет сохранять двойственность. Если его упростить до предельно краткой формулы, то Людовик — это злодей, царствовавший с пользой для своего королевства. А это значит, что только злодеем, чистопородным негодяем, всецело растворившимся в творимом им зле, король не был и быть не мог. И я не думаю, что «добро», исходившее от Людовика, сводимо к формуле «нет худа без добра». Нет, конечно, как умный, изощренный, дальновидный политик король достаточно последовательно проводил определенную линию и не без успеха. Причем успех короля в огромной степени совпадал с успехом Франции. Этот момент хотелось бы особенно подчеркнуть в перспективе обращения к фигуре царя Московского и всея Руси Ивана Грозного.

Ивану IV было несколько месяцев, когда умер его отец, Василий III, и шел четвертый год, когда умерла или была отравлена его мать Елена Глинская, супруга Василия III. Ребенок остался без надзора и руководства любящих родителей. Все делалось его именем, в том числе и то, о чем он не подозревал. Честолюбие открытое, наглое, безудержное разыгралось вокруг трона. Иван IV так воспоминал о своем детстве в одном из писем к Андрею Курбскому:

«От юности единое вспомяну: нам бо в юности детства играюще, а князь Иван Васильевич Шуйский сидит на лаве, локтем опершися отца нашего о постелю, ногу положив к нам… И таковой гордыни кто может понести?… А казну деда и отца нашего бесчисленную себе поимаша, и в той нашей казне исковаша себе сосуди златы и сребрены, и имена на них родителей своих подписаша; а всем людем ведомо, при матери нашей у князя Ивана Шуйского шуба была мухояр зелен на куницах, да и те ветхи: коли бы то их было старина, ино лучше бы шуба переменити».^[1]

Иван IV был склонен преувеличивать те унижения, которым его подвергали в детстве. Но, уж конечно, жеста князя В. И. Шуйского, о котором пишет царь, нарочно не придумаешь. Явно он запал в душу Ивана IV и бередит ее через много-много лет. Боярский род Шуйских был знатным, многочисленным и при этом наглым, деспотичным и спесивым, бесконечно оскорбительным для нервной и подвижной натуры Ивана IV. Формула: «Бояре — мои враги» не могла не сложиться в этой странной обстановке.

У нас нет основания совершенно отрицать политические претензии боярства, но они сказывались скорей в отдельных честолюбивых личностях, чем в классе. Поэтому мы не можем говорить об оппозиции царскому самодержавию со стороны высшего сословия. Боярство — служивое сословие, это не аристократия, предводительствуемая партиями, оно все проникнуто родовыми, а не сословными симпатиями. Быть около трона, ближе к государю — вот главная задача. Добившись благосклонности у царя, тот или иной боярин сразу притягивал ближе к трону своих сородичей, наделяя их доходными местами и т.д. Так что боярство как сословие не формировало внутреннюю и внешнюю политику государства.

До своего венчания на царство Иван не принимал никакого участия в правлении Московской Русью, но к тринадцати годам в нем уже говорила гордость, сознание собственного достоинства, так же как и невоздержанность, импульсивность, жестокость. Он любил мучить домашних животных, бросая их с высокого крыльца на землю. Скакал по улицам Москвы, давил прохожих, испуская при этом дикие крики. На это бояре говорили: «пусть державный потешится».

Иван любил охоту, истребляя диких животных, но и человеческая жизнь для него ничего не стоила. Однажды, выехав на охоту, он был остановлен пятьюдесятью новгородскими пищальниками, которые хотели принести ему жалобу. Иван не стал слушать их и велел разогнать. Новгородцы противились, завязалась битва, которая и послужила основанием для расследования заговора, померещившегося царю. Этот случай очень встревожил Ивана. Бунт в армии, человеческие жертвы — это было серьезно. Началось расследование, его возглавил дьяк Василий Захаров. Иван IV потребовал выяснить: «По чьему указу быть сему супротивству», — ведь откуда-то знали, где перехватить его, караулили, приказа разойтись не послушали. Последовали пытки и казни.

Парсуна (портрет) Ивана Грозного из собрания Национального музея Дании (Копенгаген),
кон. XVI – нач. XVII в.

16 января 1547 года Иван IV, при поддержке митрополита Макария (он же был инициатором) венчался на царство. Официальное принятие царского сана предполагало очень серьезную заявку. Иван объявил себя духовным преемником императоров Византии, главой всего православного мира. С другой стороны, он претендовал быть преемником ордынских царей, наследником их бывших владений.

13 февраля состоялось еще одно торжество — свадьба. Невесту выбирали из знатных семей всего государства, ею стала Анастасия Романова из рода Захарьевых-Юрьевых. Иван IV с Анастасией праздновали не долго. Они оставили торжества и отправились в Троицко-Сергиев монастырь, зашагали пешком по снегу, молиться и просить благословения на семейную жизнь. Но царь, несмотря на женитьбу, вел прежний холостяцкий образ жизни, предоставив правление Глинским. Он лишь изредка вмешивался в государственные дела, предпочитая им охоту, игры, буйные забавы, перемежая их поездками по монастырям.

Вскоре произошли события, оказавшие сильное влияние на юного царя. Пожары 1547 года потрясли Москву. Был распущен слух, что их причиной было колдовство и чародейство, в чем и обвинили княгиню Анну Глинскую, которая якобы вынимала сердца и клала их в воду, потом кропила все улицы Москвы.

Ненависть к Глинским была велика, в их защиту не нашлось ни одного голоса. Глинский, дядя царя, был убит в церкви, народ искал других жертв, а царь, малодушный и испуганный, сидел в Воробьевском дворе, не зная, что делать. По воспоминаниям Ивана Грозного, «вниде страх в душу мою и трепет в кости моя и смирися дух мой»^[2].

Вспыхнувшие в народе волнения удалось усмирить. Юный царь был испуган и подавлен. Проповедь кремлевского священника Благовещенского собора Сильвестра, заставила задуматься Ивана о том, что все происшедшее — это кара Божия и что он ответственен не только за себя, но и за своих подданных. Образовался ближний круг вокруг Ивана, впоследствии названный «Избранной радой». Стали происходить изменения во внутренней и внешней политике Московского государства. Во внутренней политике это прежде всего реформы, а во внешней — военные походы против Казанского царства. Походы 1548–1550 года были неудачны и не принесли никаких результатов, но война (поход) 1552 года закончилась победой и ликвидацией Казанского царства.

Как военачальник и руководитель военными действиями царь себя не проявил. После взятия Казани отправил конницу назад в Москву по такой скверной дороге, что большая ее часть погибла в пути. Иван был возбужден победой и счастлив тем, что у него родился наследник. Еще одно событие повлияло на дальнейшую судьбу как самого царя, так и его подданных — это болезнь. Болезнь была тяжелой, и царский дьяк Михайлов сказал ему, что время подумать о духовном. Наследником был объявлен Дмитрий — малолетний сын. Собрали знатнейших сановников в царской столовой комнате. Тут произошло для царя неожиданное: многие бояре отказались присягать Дмитрию, а это были лица близкие к государю. Они вели себя безобразно: бранились, чуть не дрались. Все же царю удалось их принудить к присяге, но многие рассчитывали при первой возможности отказаться от нее и поступить по-своему. Неожиданно для всех Иван IV выздоровел.

В происшедшем он увидел заговор, измену против него, царя-самодержца, и против его преемника — наследника. Страшная ненависть поселилась в душе самодержца.

Было ли изменой происходившее во время болезни Ивана? Ослушание было, но не измена. Ни об ограничении царской власти, ни о какой бы то ни было конституции, хотя бы ее подобии, бояре и не мечтали и не помышляли. Не было единства в их среде, каждый стоял сам за себя, боясь только тех, кто будет опекунами наследника.

Иван IV, тем не менее, был на пределе взвинченности и подозрительности. «Избранной раде» он больше не доверял, считая ее членов изменниками и предателями. А тут еще потеря жены, ее трагическая смерть (считается, что ее отравили, хотя доказать это невозможно). Впечатлительный и удрученный своим горем, Иоанн Васильевич обвиняет «Избранную раду» в лице Алексея Адашева и Сильвестра.

Чтобы вырубить под корень все, что насадила «Избранная рада», царь окружил себя новыми любимцами: Басмановыми, Вяземскими, Малютой Скуратовым, готовыми на все, чтобы исполнить все прихоти честолюбивого монарха. Наступает новое время правления. На первых порах не обходилось без протестов. Так, князь Оболенский, оскорбленный наглостью Басманова, сказал ему: «Мы служим царю трудами полезными, а ты — гнусными делами содомскими»^[3]. Басманов пожаловался царю, который за обедом, «в исступлении гнева», вонзил несчастному князю нож в сердце. Боярин князь Репнин, видя, что царь, напившись меду, пляшет со своими любимцами в масках, заплакал от стыда и горя. Иван хотел надеть маску на него, но Репнин вырвал ее, растоптал ногами и сказал: «Государю ли быть скоморохом? По крайней мере я, боярин и советник думы, безумствовать не могу»^[4]. Царь приказал умертвить его.

Что произошло с царем? Откуда эта перемена, которая проявилась так быстро и резко? Прослеживая жизнь Ивана IV, можно сделать вывод, что не о перемене нужно вести речь, а лишь о возвращении к старому — старому, ставшему отныне неизменным.

В начале зимы 1564 года царь покидает Москву и отправляется в Александровскую слободу, которая теперь стала крепостью, стоящей в стороне от людских глаз: здесь он окружил себя громадным отрядом телохранителей. Чтобы еще больше обезопасить себя, он из «опричных» земель и улиц выгнал всех земских людей.

Опричнина была настоящей крепостью, откуда царь управлял всей Россией, вернее, делал набеги на всю Россию.

В 1567 году произошли жесточайшие репрессии, коснувшиеся как бояр, так и дворян и простого люда. Эти репрессии то затихали, то принимали ужасающий характер, и так до самой отмены опричнины в 1572 году.

Среди опричников были люди разных сословий: от бояр до простых людей, также довольно много было иностранцев (некоторые из них вернулись на родину и оставили воспоминания).

Апофеозом Опричнины стали пытки и казни, устроенные Иваном на Красной площади 15 июля 1570 года. Но с отменой Опричнины казни не прекратились, только теперь уже казнили самих опричников.

Итоги правления Ивана IV были плачевны. Война с Ливонией, развязанная два десятилетия назад, ни к чему не привела, надо было думать о сохранности того, чем владела Московия до ее начала. Налоги постоянно поднимались, что обернулось разорением государства. Борьба же с мнимыми заговорщиками стоила большого числа человеческих жертв, но не дала царю ощущения безопасности, он до конца жизни был подозрителен и боязлив. Находясь в своей резиденции в Александровской слободе, царь поссорился с сыном. В гневе Иван IV ударил сына посохом по голове. От этого удара сын скончался. От пережитого волнения царь Всея Руси Иоанн Васильевич слег в горячке и умер через несколько дней.

Иван Грозный.
Миниатюра из «Царского титулярника» 1672 года.

Мы коснулись основных вех царствования Ивана Грозного, которые более или менее известны сколько-нибудь просвещенным читателям, вовсе не для того, чтобы напомнить о них самих по себе. В контексте предшествующего обращения к фигуре французского короля Людовика XI они становятся особенно красноречивы и обнаруживают очень существенное расхождение между двумя государями и их царствованиями. В одном случае государь, как он это понимал, последовательно и успешно осуществлял свою жизненную задачу. В другом же случае эта задача вообще не просматривается. Разумеется, если не считать таковой бесконечную заботу о сохранении и укреплении своего самовластия. Конечно, таким поползновениям не был чужд и Людовик XI. Но у него укрепление своей власти в тенденции совпадало с укреплением французской государственности. Я вовсе не склонен считать, что Людовик был склонен первое ставить на службу последнему. И все же он не мог не ощущать самого главного: без сильной Франции не может состояться и сильная королевская власть. Между тем, подобную мерку к нашему Ивану IV лучше не прилагать.

Да, и он не мог не понимать, что могущество московского царства необходимо для его собственного могущества. Тем не менее, последнее заслоняло для царя все. Безграничности своевластия Иван IV готов был принести любые жертвы, не останавливаясь перед огромным вредом и порухой, которые нес Московской Руси. Сама по себе, в своем величии, славе, благоденствии, для царя она как бы и не существовала. Они в его глазах имели смысл исключительно в качестве выражения царского могущества. Когда одно с другим расходилось, царь неизменно делал выбор в свою пользу. Результатом чего явились печальные итоги его царствования и — что еще хуже — мрачные перспективы, открывавшиеся для Московской Руси. Понятно, что я имею в виду, прежде всего, Смутное Время. Иван IV, несмотря на первоначальные успехи своего правления, в конце концов, явился испытанием и пагубой для своей страны. Касательно его царствования вряд ли имеет смысл взвешивание pro et contra, позитива и негатива, совершенного государем. Последнее всецело зачеркнуло первое. А ведь завоевание Казанского и Астраханского ханств могло стать успешной прелюдией к борьбе с западными противниками Московской Руси. Получилось с точностью да наоборот. Вторая половина царствования зачеркнула первую. Надо ли говорить о том, что к Людовику XI подобная логика развития не имеет никакого отношения. Он был «злодеем», но далеко не только им. Наверное, то же самое можно было бы сказать и об Иване IV. Однако его «не только» чем далее, тем более обслуживало прямое злодейство, которое ничем невозможно ни оправдать, ни смягчить.

Журнал «Начало» №22, 2010 г.

^[1] 1-е послание Ивана Грозного Курбскому. Библиотека литературы Древней Руси. Т. 11, XVI-й век. СПб., 2001. С. 40.

^[2] Там же.

^[3] Библиотека Флорентия Павленкова. Изд-во «Урал», 1994. С. 42.

^[4] Анри Труайя. Иван Грозный. М., 2003. С. 117.

Кутерьма с топонимическими названиями, именами и памятными знаками различным политическим деятелям, составляет, по всей видимости, особенность времени, в котором мы живем. В одном Петербурге за год: назвали мост именем Кадырова, установили и уже успели осквернить и демонтировать табличку Маннергейму, собираются ставить памятную доску Колчаку. Блогеры внимательно следят за всеми этими новостями, поощряя память «правильных», по их мнению, героев и осуждая «неправильных».

Джефф Кунс, «Щенок»

Если говорить о памятнике в Орле, то мне кажется, что в этой истории нужно понять одну простую вещь: мы живем в эпоху постмодернизма. А это значит, что все не так уж плохо. Никаких смыслов за этим памятником не стоит – ни для его создателей, как бы они не утверждали обратное, ни для самих жителей города Орла. Не начнут же они и вправду, подражая Иоанну, рубить головы новгородцам. Ничего этот памятник не «символизирует» и никакой новой эпохи в жизни России не открывает, как это некоторые зловеще предрекают. Нынешняя российская история движется (если это можно назвать движением) в абсолютном отрыве от каких-либо элементов культуры. В прежние времена памятники государственным деятелям действительно для людей что-то «значили» и что-то «открывали»; век же постмодернизма характерен тем, что в нем символические объекты искусства отсылают не к своим прообразам, а к собственным фантазиям их творца. Постмодернизм – это игра с символами и историческими эпохами, это реконструкторство, которое никогда не воспринимается всерьез. Словно разноцветные бусины перебирает постмодернист элементы различных культур, стилей и направлений, смешивая их в причудливые сочетания. Постмодернист, обладающий умом и вкусом, делает это виртуозно, осознавая, однако, собственную дистанцию по отношению к создаваемым им образам. Плохой же постмодернист не понимает, с чем он имеет дело, и не на шутку вживается в им же выдуманный мир. Похоже, что наши советско-имперские поборники идеи «Третьего Рима» входят в эту последнюю категорию.

В Европе также сейчас идет игра с памятниками. Но если у них ставят петухов и Микки Маусов, то у нас Сталиных и Иванов Грозных. Это такое вот русское искусство, родившееся в мечтаниях ущемленной души советского человека. Мрачное, бесконечно подражательное и провинциальное, но постмодернистское. Ничего более.

Катарина Фритц, «Петух»

И напоследок, впечатления журналиста Андрея Лошака от церемонии открытия памятника:

Посмотрел сейчас съемку открытия в Орле памятника Ивану Грозному. Это безусловно важная отметка в хронике нынешнего погружения в средневековый мрак. На церемонии часто звучали слова «Грозный», «Сталин», «Путин», «Россия» и, конечно же, «враги». Как Иван Грозный боролся с врагами, узнали на собственной шкуре новгородцы, утопленные в крови царскими опричниками. Неслучайно на памятнике тысячелетия Руси, установленном в 1862 году в Великом Новгороде, есть почти все русские цари, но нет Ивана Грозного. Ставить памятник садисту, параноику и мучителю собственного народа, будь он хоть трижды царь, — до этого российская монархия не додумалась. Зато додумалась нынешняя власть, выпустившая весь этот красно-коричневый зверинец на волю. Казаки, неоязычники, байкеры, нодовцы, православные активисты и престарелые коммунисты стояли плечом к плечу, в едином порыве. Губернатор Потомский, более всех глуповских градоначальников напоминающий Негодяева, прочел поздравительную телеграмму от министра культуры Мединского. Старец Илий, духовник патриарха Кирилла, трясущейся рукой освятил памятник, все-таки напоминающий чем-то актера Яковлева в молодости. Тут неплохо бы уточнить, что именно Иван Грозный был заказчиком убийства своего обличителя митрополита Филиппа, задушенного Малютой Скуратовым после отказа благословлять поход на Новгород и канонизированного впоследствии православной церковью.

«С Богом!» — громко закончил свою речь член коммунистической партии губернатор Потомский. Хирург с Прохановым перекрестились.

Православный постмодернизм

Постмодернистский старец

Советский постмодернизм

Постмодернизм в Крыму