Когда дорога уже ложится под колёса автобуса, а вокруг открываются, сменяя друг друга, скудные ингерманландские виды последнего дня осени, хочется заполнить эту пространственную пустоту, которая ещё не успела стать по-настоящему зимней, поиском смысла её существования.

Впрочем, и сама поездка, начавшаяся рано утром 30 ноября 2008 года, сразу была наполнена поиском смысла. Этот поиск, когда-то заложенный в основание ежегодного выезда на западный рубеж современной России, продолжается уже несколько лет. И несколько лет подряд даёт один и тот же ответ, поражающий простотой и ясностью. Казалось бы, зачем нужно много раз подряд ездить по одному и тому же маршруту, чтобы, в конце концов, получить ответ, о котором знаешь заранее? Наверное, нужно, ибо истина и отличается от прочих утверждений тем, что её нужно утверждать снова и снова, иначе она может затеряться в мусоре повседневности — в меру лживой, в меру деловитой, в меру покладистой, — распространяющей вокруг себя дешёвый глянец жизненной псевдофилософии.

Так что же искала довольно большая группа людей, выехавшая из Петербурга на двух автобусах утром 30 ноября 2008 года в направлении эстонской границы? Что пыталась она утвердить в очередной раз? В имманентный смысл чего хотела вникнуть, чтобы соотнести полученный опыт с трансценденцией смысла человеческого существования?

Для ответа на этот вопрос нужно, через глубь веков, взглянуть на историю Западной Ингрии. Казалось бы, причём тут Западная Ингрия? Ведь нас интересует обращенность к трансцендентному. А здесь речь идёт всего лишь о земле, пролегающей где-то между Гатчиной и Ивангородом. О неком условном географическом пространстве, этаком «медвежьем угле» современной даже не России, а скорее Московии, о котором если и вспоминают порой, то только в связи со строительством порта в Усть-Луге — не более того… Но без взгляда на историю этих мест просто не обойтись: ведь история — это прежде всего люди, которые её творят. И в этом смысле история может быть историей становления, созидания. Историей взаимоотношений. Историей разрушения, наконец. Или же, например, историей болезни — ведь человек, творящий историю, может болеть, и не только в физическом смысле. И если эта его нефизическая болезнь переходит на общество, история зачастую начинает напоминать записки врача-психиатра о своих пациентах, в которых чувствуется логика присутствия более-менее здорового наблюдателя, а всё остальное — полный бред.

В существовании Западной Ингрии можно выделить и историю становления, и историю взаимоотношений, часто приводящих к разрушениям и другим негативным последствиям. Но в последние времена остается говорить лишь об истории болезни этой земли — со всеми вытекающими отсюда последствиями, что влечёт за собой сомнения в смысле всего происходящего здесь.

Тем не менее, именно здесь начиналась Русская государственность. Изначальное русское государство, правда, было несколько больше современной Западной Ингрии, но она стала его неотъемлемой частью, поэтому, не вдаваясь в подробности, будем считать прежнее утверждение справедливым. Первой государственностью, которая распространилась на эти земли, стала государственность русская, и процесс её распространения был, вне всяких сомнений, созидательным, а, значит, и от смысла. Таковым он оставался и в последующих фазах государственного существования этой земли: и в период Новгородского владычества, и после присоединения Великого Новгорода и его земель к Московии, и после прихода сюда шведов, владевших этой землёй де-юре более ста лет, до заключения Ништадтского мира. Когда Россия стала империей, и эти земли снова вошли в её состав, смысл, конечно же, никуда не исчез, продолжив создавать над Западной Ингрией покров исторической целесообразности.

Можно, конечно, сказать о противоречивости как истории вообще, так и русской истории в частности и, соответственно, поставить под сомнение присутствие смысла в этой противоречивости. Но противоречивость нисколько не исключает того, что называется смыслом. Во всяком случае, противоречия — чисто диалектическая категория (конечно, если вкладывать в слово «диалектика» тот смысл, который заложил в него Сократ), а без диалектического проникновения в смысл человеческих отношений невозможно интерпретировать никакую историю, буквально сотканную из противоречий. Да, этой землёй владели разные государства, разные люди совершали здесь разные поступки, зачастую противоречащие всякому смыслу. Но если эти поступки признаны таковыми, значит, они выведены за скобки того, что подразумевается как цементирующая всё происходящее на этой земле сила. Сохраняется ли, однако, эта цементирующая сила сейчас — большой вопрос.

Если говорить о современной философии, то один из её основных вопросов можно считать следующий: как мы связаны с нашим прошлым? Что вообще заставляет нас осознавать наше коллективное прошлое? И почему, по выражению современного голландского философа Ф.-Р. Анкерсмита, забвение прошлого может стать чем-то вроде интеллектуальной ампутации? Эти вопросы, восходящие к одному — изначальному — влекут за собой ещё один, не менее важный. Чем может быть чревато искажение нашего коллективного прошлого? Причём искажение не только целенаправленное, совершённое в неких идеологических целях, но и неосознанное, берущее свои корни в незнании и равнодушии.

Ответ будет довольно прост — как и любая ампутация, всё это влечёт за собой утрату каких-либо функций, и, соответственно, приспособление организма к новой ущербной реальности. Эта реальность может со временем стать привычной, даже в чём-то комфортной, но, так или иначе, она будет сильно отличаться от прежнего целесообразного состояния.

Наше современное русское общество в чём-то можно сравнить с организмом, вынужденным жить в постампутационных условиях. Оно, лишённое жизненно важной составляющей, тем не менее, приспособившись к новым условиям, даже пытается рассуждать о своей истории и культуре; но такое общество совершенно не способно воспринимать диалектику смысла, ибо духовный орган, способный на это, утрачен. О нём остались лишь смутные воспоминания, и, соответственно, его былые функции представляются, может быть, важными, но уже не обязательными и в настоящих условиях не имеющими никакого значения. А в подобных условиях всегда возникает шизофреническая раздвоенность: конечно, мы русские, мы православные, нам более тысячи лет, но, в то же время, какое к нам теперешним, живущим довольно комфортно в мире потребления, массовых коммуникаций и политкорректности, — это имеет отношение?

При шизофрении становится недоступным поле целостного смысла. И народ начинает превращаться в массы — ведь сколько-нибудь устойчивый и глубокий смысл и массы несовместимы. Это уже не просто постампутационное приспособление к новым условиям — это уже своего рода мутация. Организм всеми силами пытается забыть об утраченном органе и его функциях, уговаривая себя, что нынешние ущербные условия — это и есть та полноценная жизнь, к которой и надо стремиться.

О чём-то подобном пишет известный исследователь жизни современного общества Жан Бодрийар, говоря, что массы всегда противопоставляют здравомыслию отказ от смысла и жажду зрелищ, причём делают это не потому, что кто-то сознательно вводит их в заблуждение. Это нормальное состояние толпы. Её среда обитания. Та самая пучина, в которой исчезает всякий смысл.

В этой пучине составные части самосознания любого народа — религия, культура, история — превращаются в лубок, побуждая жаждущих зрелищ создавать фантомы, в которых есть симуляция величия нации, тешащая ущербного человека, но нет смыслообразующей оценки прошлого и настоящего. Это хорошо показывает наша сегодняшняя действительность, когда обществом вполне комфортно воспринимается смешение совершенно не смешиваемых между собой символов и оценок, относящихся к нашей в том числе и недавней истории.

Попробуйте смешать между собой бензин и воду. Даже если и найдётся человек, считающий, что это вполне возможно, его будет легко убедить в обратном, проведя у него на глазах соответственный эксперимент, когда, как бы мы ни пытались создать из этих разнородных субстанций однородную смесь, они, тем не менее, изо всех сил будут отталкиваться друг от друга. Если человек, тем не менее, не поверит глазам своим, можно залить полученную «смесь» в бензобак его автомобиля, доказав ещё и таким образом всю несостоятельность эксперимента. Металлическая совокупность агрегатов, объединённых смыслом и целесообразностью физических законов, просто-напросто откажется работать, довольно быстро распознав воду в качестве чуждого для себя агента. То есть в случае попытки смешения бензина с водой мы получим полную её несостоятельность в условиях материального мира, которым правят законы физики. И человек очень хорошо ощущает эти законы на самом себе. Он не может взлететь, оттолкнувшись ногами от земли, не может существовать под водой без соответствующего снаряжения, не может нести на своих плечах чрезмерные грузы… Попытки преодолеть эту невозможность либо ни к чему не приведут, либо закончатся катастрофой. Но вот в сфере действия законов духовных человек может позволить себе какие-то временные противоречия им. Здесь отрицательный результат не будет таким моментально-наглядным, как при физическом опыте. И духовная болезнь, может быть, даже смерть не будут восприниматься визуально. Глядя на внешне благополучных людей, не всегда можно догадаться о степени их духовной болезни. Только когда это начинает уродливо проявляться в состоянии общества: его устоях, его мировоззрении, его способах грустить и его способах веселиться, — можно попытаться поставить какой-то диагноз. И найти, например, ту самую шизофреническую двойственность, которую общество обнаруживает в попытке смешать между собой совершенно не смешиваемые образы и понятия.

Сколько всевозможных призрачных монстров выдала «на гора» наша современность! Можно вспомнить и символику нашего современного государства, и попытки примирить между собой стороны онтологического противостояния, именуемого «гражданской войной» и сводимого сейчас к некоему чисто политическому внутринациональному конфликту, который якобы дал нашей нации героев как с одной, так и с другой стороны… Нет, конечно, духовных бензина и воды, разве что на уровне платоновских эйдосов, но подобные смешения восходят именно некоему подобию вышеописанного физического опыта, обречённого на неуспех. И как, интересно, восприняли бы Антон Иванович Деникин и Александр Васильевич Колчак весь антураж, сопровождавший недавно прибытие в Россию праха первого и открытие в Хабаровске памятника второму? Ведь был он насквозь советским, большевистским — то есть изначально ненавистным и генералу, и адмиралу Белого движения; и иначе как к изощрённой издёвке над своей памятью они вряд ли бы были способны к нему отнестись.

Противостояние конца десятых — начала двадцатых годов ХХ века не было похоже на внутринациональные противостояния, случавшиеся в русской истории ранее. И времена междоусобицы, и времена Смуты мы можем рассматривать как чисто политические противостояния сторонников разных князей и разных, как бы мы сейчас сказали, партий. В этой ситуации и примирение возможно, и победа одной из сторон не отменяет существование смысла как такового. Так же как в современных странах с демократической формой правления смена у власти представителей разных партий не означает утрату смысла существования того или иного государства. Политическая борьба совершается поверх фундаментальных смыслов и сквозь них, ибо они не определяются тем, кто правит обществом. И если бы большевики в своё время были лишь политической партией, в этом бы не было особой беды. Но это была не только партия. Это была деструктивная сила, противоречащая смыслу человеческого существования как такового. То есть не каким-либо социальным идеям, но онтологии человека вообще. Даже гностические системы мироздания предполагают некий паритет между силами, противостоящими друг другу в борьбе за сферы своего проявления, и в этих системах, несмотря на их несостоятельность с христианской точки зрения, есть не лишенный смысла мотив единства и борьбы противоположностей. В случае с большевиками мы не можем видеть даже их противостояния на гностический лад какой-либо силе противоположного им цвета. Это просто либо отсутствие всяческого смысла, либо сознательное сведение своей деятельности к его выхолащиванию, низводящее человеческое бытие ниже какого-либо метафизического уровня. Можно, конечно, долго говорить и спорить на эту тему, но одно то, что, согласно утверждениям большевистских идеологов, им о человеке как таковом было известно практически всё, — говорит о многом. Вообще безаппеляционность многих советских формулировок, касающихся духовных сфер, граничит с безаппеляционностью амбициозного идиота, пытающегося командовать, например, силами природы. Или иными, ещё более таинственными силами, к постижению которых лучшие человеческие умы во все времена могли выходить лишь через Откровение, не будучи способными проникнуть в Тайну Их бытия…

Смысл человеческого существования и находится как раз в соотношении с Тайной. С богословской точки зрения, это соотношение ясно без лишних слов, с философской же определяется по-разному, но, в конце концов, сводится к некоему метафизическому «общему знаменателю». И человек через это отношение становится чем-то большим, нежели объект биологии и политэкономии, и, соответственно, появляется новая категория — тайна самого человека. По словам Карла Ясперса (и он в этом утверждении не одинок), человек всегда больше того, что он знает о себе.

Человек мыслящий всегда чувствует своё отношение к Тайне — как бы он её ни называл. И, соответственно, в рамках этого отношения он и выстраивает свою жизнь. Да, о смысле существования не спорит только ленивый, но, так или иначе, эти размышления привносят в жизнь человека тот самый смысл, о котором, собственно, мы и говорим и который, в конце концов, распространяется и на жизнь всего человеческого общества. Появляются богословие, философия — а в поле этих цементирующих начал и другие общественные науки, говорящие человеку о том, что надобно соизмерять свою жизнь с высшей инстанцией и, соответственно, стремиться к постоянному духовному поиску — чем бы человек в своей жизни ни занимался. Это может быть духовная мудрость священника, смелая честность солдата, логические построения учёного, здоровое чувство целесообразности крестьянина. Конечно, это разные люди, но они — один народ, одно общество, одна сила, которая осознаёт свою причастность к Единой Тайне и свою личную недосказанность. Этой силе чужды всевозможные релятивистские конструкции и сомнительные идеи, в которых она посредством здорового инстинкта чувствует ложь и пытается противостоять этой лжи, пока этот здоровый инстинкт не утратит.

Но вернёмся к началу наших размышлений. Начали мы с путешествия в сторону эстонской границы, которое 30 ноября 2008 года предприняла группа людей, организованных Санкт-Петербургским Русским Обществом; а также с размышлений об истории Западной Ингрии. Для чего были нужны эти размышления?

Дело в том, что боевые действия, происходившие здесь в ходе последней Гражданской войны, напрямую относятся к этой истории. Велись они Северо-Западной русской армией, которая была создана для борьбы с большевистской властью. В разное время командующими этой армией были разные люди, хотя более всего деятельность армии связывается с Николаем Николаевичем Юденичем, генералом от инфантерии, который командовал вторым — осенним — наступлением на Петроград, чуть было не закончившимся взятием города.

Есть множество оценок и трактовок как событий 1919 года в Западной Ингрии, так и причин поражения Северо-Западной армии. В мемуарной литературе Русского Зарубежья в своё время сложилась целая традиция перечисления возможных факторов, включающих в себя как геополитические, так и тактические просчеты командования. Тут и отсутствие надлежащей помощи со стороны Эстонии и Англии, и авантюризм командующего Западной Добровольческой армией Бермондт-Авалова, повернувшего на Ригу, и трудности с подвозом на передовую боеприпасов, и непослушание генерала Ветренко, который, вместо того чтобы перекрыть Николаевскую железную дорогу, по которой к красным шли подкрепления, решил первым ворваться в Петроград… Даже однодневная остановка в Гатчине считалась одной из возможных тактических ошибок, не позволивших, в конце концов, потерявшим темп северо-западникам занять Северную Пальмиру. А русский писатель Александр Иванович Куприн, добровольно вступивший в ряды Северо-Западной армии и служивший военным корреспондентом, редактором газеты «Приневский край», в своём рассказе «Купол Св. Исаакия Далматского» указывал на то, что Н.Н. Юденич, место которого было бы вполне логичным при театре боевых действий, внезапно, в самый разгар наступления, уехал в Ревель, и солдаты, проявлявшие «сверхъестественную храбрость» и «неописуемое мужество», были лишены очень важной возможности — осознавать, «чувствовать» присутствие своего командующего, возможно, даже видеть его воочию — его, разделяющего с ними славу их успехов и горечь их неудач.

Но так ли это важно для нас теперешних, родившихся через много лет после тех событий в обществе, где бытовали выражения типа «банды Юденича» или, в лучшем случае, ставился вопрос о неких, может быть, хороших, но заблудших людях, не принявших идей «несомненного человеческого прогресса» и оказавшихся, в силу этого, на обочине жизни. Что будет, если мы установим точную причину поражения Северо-Западной армии? Наверное, для нас сейчас более важным будет понять — что побудило разных людей, принадлежавших к разным социальным группам, в условиях, когда ещё недавно целые дивизии дезертировали с фронтов Первой мировой (в мешанине и неразберихе того времени дезертирство было вполне возможным) собраться в единое целое для противостояния новой, неожиданно свалившейся на Россию власти? Ведь каждый из них мог, как делали в то время многие, забиться в какой-нибудь угол и переждать лихолетье, сохранив жизнь и, возможно, благополучие. Но, тем не менее, в октябре 1919 года армия насчитывала около 20 тысяч солдат и офицеров, причём, в отличие от белых частей, действовавших на Юге России, на Северо-Западе лишь 10 % от общего количества личного состава армии составляли офицеры, и, следовательно, около 90% — так называемые «нижние чины», за «счастье» которых декларативно шли в бой красноармейцы, сражавшиеся на другой стороне. И что побуждало военные формирования, воевавшие за красных, в полном составе переходить на сторону северо-западников тогда, когда об их возможной победе не было и речи? Ведь перешли же на сторону белых Семёновский, Вятский, Тульский полки, перешёл отряд Булат-Булаховича. Не чувство ли причастности к смыслу человеческого существования и, соответственно, неприятие нарождающейся бессмыслицы стало определяющим в выборе всех этих людей? И, с другой стороны, лживость заманчивых деклараций большевистских идеологов? Не здоровым ли чувством — шестым или седьмым — они определили своего врага, причём более в христианском смысле этого слова, нежели в каком-либо другом? Ведь писал же Ульянов в одном из своих писем в Петроград: «Покончить с Юденичем нам дьявольски важно».

Наверное, в 1919 году, когда события развивались стремительно, только так, интуитивно, и можно было определить врага, полагаясь на ещё не утраченное чувство высшей Правды. Это сейчас мы можем спокойно и основательно анализировать, подбирать эпитеты и делать определения — тогда всё было совсем по-другому. Впрочем, нам легче понимать происходившее в те времена не только потому, что мы отдалены от этих событий и смотрим на них «сквозь призму времени». Дело в том, что мы сами причастны к тому злу, что овладело Россией в начале ХХ века, так как буквально вышли из него, впитав его губительные соки ещё в раннем детстве. Причастны и те, кто родился уже в постсоветской России, — ведь в общественной жизни нашей страны за последние 20 лет мало что изменилось. И нам не нужно постигать это зло, как, например, предполагал это делать христианский экзистенциалист Габриэль Марсель, то есть допустить, что злая воля действительно существует, затем постараться понять её и, поместив затем внутрь себя, определить её природу. Любой современный русский человек, поразмыслив, может экзистенциально ощутить это зло в себе самом. Найти ту разницу между смыслом и бессмыслицей, что, начиная с большевистских времён, содержится в каждом из нас; и это будет началом того пути, что, возможно, приведёт нашу нацию к оздоровлению.

Крестовоздвиженская церковь в Ополье (Кингисеппский район ЛО)

В последний день ноября 2008 года два автобуса из Петербурга двигались на северо-запад, и это было еще одним усилием отодвинуть бессмыслицу и расширить пространство смысла. Вроде бы ничего особенного не происходило: автобусы, следовавшие друг за другом, доехали до села Ополье, в центре которого возвышается Крестовоздвиженский храм. Там, рядом с храмом, на освящённой земле, совсем недавно была вновь обозначена могила нескольких солдат-северо-западников, погибших в 1919-м. Их память и почтили вышедшие из автобусов люди. Затем, уже в Ивангороде, на старинном городском кладбище, где чудом сохранилась могила офицеров и солдат Северо-Западной армии, состоялся крестный ход, и была отслужена панихида по погибшим почти девять десятков лет назад воинам. Действия эти, казалось бы, внешне напоминали некое официальное мероприятие, коих каждый день случается немало. Но в свете вышесказанного представляется несомненным, что за внешне похожими атрибутами скрывалось нечто большее.

Могила солдат-северо-западников у Крестовоздвиженской церкви в Ополье

Люди, приехавшие почтить память северо-западников, погибших давным-давно, и давным-давно забытых практически всеми, таким образом восстанавливали преемственность. Преемственность, которая, в конце концов, позволит обрести тот прежний русский смысл, за который и погибали солдаты Белой гвардии. Среди них, вне всяких сомнений, были люди разного образования и воспитания. Конечно, были и люди менее приятные, чем все остальные. Кто-то из них был менее честен, чем его товарищи, а кто-то, может, и порочен. Кого-то, наверное, и христианином-то можно было назвать чисто условно — ведь многие мыслящие люди в начале ХХ века исповедовали идеи Петра Успенского, Рудольфа Штайнера и прочих оккультистов и эзотериков, считая их действительным духовным откровением. Одни были монархистами, другие — республиканцами-демократами… Но, тем не менее, они ещё были тем единым народом, который в едином порыве мог идти в бой за Русь Святую, интуитивно чувствуя непреложность этого понятия. И, восстанавливая преемственность с ними, ныне живущие русские люди могут приобщиться к этому здоровому интуитивному чувству — кем бы они ни были по своей натуре и по своим убеждениям. Ведь понятия «родина», «народ», «вера», «единство» могут заново возникнуть только в прежнем смысловом поле, которое сейчас почти прекратило своё существование и не появилось даже несмотря на всевозможные современные нам патриотические и околоцерковные движения. Ведь при всей своей «русскости» они всё-таки берут начало в советском прошлом и в силу этого смешивают те совершенно не смешиваемые понятия, о которых говорилось в начале этого текста. А смешивать понятия, ставить в один ряд Александра Невского, Сталина, Столыпина, Ленина, Пушкина как деятелей общей истории и культуры, значит идти путем, который кроме как тупиковым назвать нельзя. Даже не тупиковым — ведь тупик на худой конец может стать временным пристанищем. Это скорее путь в никуда — то ли в пропасть, то ли в бездну. Следует различать силы созидательные и силы, стремящиеся разрушить онтологическую основу существования не только того или иного народа, но и всего человечества вообще. Нельзя быть сразу на двух сторонах — нужно выбрать ту или иную. А выбрав, отдавать себе отчёт — кому намерен служить.

Поездка 30 ноября 2008 года в очередной раз засвидетельствовала такой выбор. Именно так можно понять просьбу о преемственности, обращенную к тем, кто когда-то этот выбор сделал. Конечно, наивно было бы предполагать, что достаточно посетить Ополье и Ивангород, и существование в одночасье наполнится глубоким смыслом. Но попытка сделать выбор и быть ему верным, со всей определенностью обозначив, на чьей ты стороне, позволяет увидеть в себе то, что, возможно и позволяет каждому человеку в полной мере чувствовать себя таковым.

Журнал «Начало» №19, 2009 г.

В истории России есть события, которые имеют судьбоносное значение. К их числу можно отнести битву со шведами под Нарвой в начале Северной Войны, 300-летие которой было отмече­но в Ивангороде 19 ноября 2000 года. Здесь нет необходимости рассмат­ривать основные этапы Северной войны на протяжении двадцати одно­го года ее длительности. Эту работу уже давно выполнили историки. Предметом нашего внимания будет отношение к знаменательной дате властей как областного, так и федерального уровня. Сразу же скажем, что оживленный интерес к юбилею проявили только органы власти Ивангорода, незамеченным он не остался и в Кингисеппе, где состоя­лась юбилейная конференция. Что касается реакции руководства феде­рального уровня, Санкт-Петербурга и Ленобласти, то ее в лучшем слу­чае можно определить как нейтральную.

Выдвигались предложения придать рассматриваемому событию об­щероссийский резонанс, однако никакой поддержки со стороны цен­трального руководства они не получили. Причем мотивировка отказа выглядит неубедительной во всех аспектах: и в воспитательном, и в политическом, и в культурно-историческом, да и просто с позиций здраво­го смысла. В официальном ответе федеральных властей говорилось о том, что, поскольку война началась с поражения русского воинства под Нарвой, то и повода для праздника нет.

Такую позицию иначе как близорукой назвать нельзя. Действитель­но, в истории России известна не одна великая война, которые начина­лись с поражений (не будем их называть, они хорошо известны), причем более значительных, чем неудачная попытка отвоевать одну крепость, как это случилось в 1700 г. Но как бы там ни было, а победителей не су­дят. Северная война, как известно, закончилась победоносным Ништадтским миром 1721 г., который в конечном счете зафиксировал при­знание России великой европейской державой, с одной стороны, и утра­ту своего могущества Швецией, с другой. Напомним, что Северная вой­на за два десятилетия своей истории знала, кроме первоначальной не­удачи под Нарвой, целый ряд блестящих побед, одна из которых — взя­тие той же самой Нарвы в 1704 г., т.е. уже через четыре года после дейст­вительно сокрушительного поражения Петра I. Отсюда следует, что трагическая неудача в начале Северной войны, как и любой другой, мо­жет и должна оцениваться в свете последующих побед и окончательно­го ее завершения. И наоборот, если в какой-либо войне на начальном этапе боевые операции и имели успех, то было бы странным ликовать по их поводу спустя сотни лет в случае итогового поражения. Ведь не при­дет же в голову отмечать события Ливонской войны, хотя на первона­чальном этапе она развивалась успешно (учтем также, что цели и регион этой войны вполне сопрягаются с целями и регионом Северной войны).

В свете сказанного становится ясным, что наши руководители явно страдают недостатком исторического чутья и понимания очевидных ис­тин. Нет сомнения в том, что через 300 лет, как и в минувшие века, участ­ники боев против шведов заслуживают и восхищения, и поклонения. Это хорошо понимали наши соотечественники 100 лет назад. Свиде­тельство тому — величественный памятник на левом берегу Наровы, оказавшийся теперь за границей, на территории Эстонии, воздвигну­тый в честь жертв боев за Нарву в 1700 г. Двухсотлетие начала борьбы за прибалтийские земли отмечено было также изданием внушительного по своему объему и содержанию альбома. В нем нашли отражение все этапы войны, как трагические, так и победоносные, собраны многочис­ленные репродукции с гравюр и картин, связанных с историей Север­ной войны. Вряд ли авторы, всё это осуществившие, не были в курсе того, что Нарвская битва 1700 г. закончилась для русских поражением.

Далее, само собой понятно, что поражение так или иначе вещь груст­ная. Но ведь праздник далеко не всегда означает бурное веселье. Празд­ник — это прежде всего выход из состояния повседневности в простран­ство возвышенного, торжественного, приобретение человеком как бы нового измерения его жизни. В такие моменты наш обычный мир рас­ширяется, и мы начинаем чувствовать себя не частными лицами, а теми, кто сопричастен великим событиям отечественной, всемирной истории или сверхистории, т. е. реальности священного. Последнее состояние мы обретаем благодаря Церкви. Так вот, церковная поминальная служ­ба по павшим триста лет назад русским воинам объединяет в себе все только что перечисленные смыслы праздника. Конечно, перепляс с час­тушками или пивной фестиваль были бы здесь неуместны. Но этого ни­как нельзя сказать о поминальной молитве, отдании воинских почестей, торжественных речах высоких государственных лиц, пристойной, тор­жественной же трапезе, за которой содержание тостов складывалось бы само собой вследствие богатейшего исторического содержания отме­чаемого события. Кстати, вот прекрасный повод подбодрить пережи­вающих не самые лёгкие времена людей замечательными примерами из прошлого. Когда испытавшая тяжелейшее поражение страна благодаря мудрости власти и мужеству граждан нашла в себе силы изменить ка­завшийся неизбежным ход событий и стать сильнейшей европейской державой. Почему же такой праздник с точки зрения федеральных вла­стей нельзя праздновать, да ещё в нынешнее время, когда он жизненно необходим?

Память о героях Северной войны в прежние времена в отличие от нынешних всегда сохранялась в сознании русских людей и запечатлена в выдающихся произведениях искусства. Упомянем о некоторых из них. Все убранство Петровских ворот Петропавловской крепости про­славляет победу России над Швецией; вспомним композицию барелье­фа «Низвержение Симона-волхва» — аллегорию сокрушения гордыни шведского короля Карла ХII-го. Хорошо известно, что победу над север­ным соседом символизирует и гениальный памятник Фальконе «Мед­ный всадник». Менее известна мемориальная доска с перечнем полков, участвовавших в сражениях при Гангуте и Гренгаме, сооруженная и ук­репленная в 1914 г. (в год 200-летия этих сражений) на фасаде церкви Св. великомученика и целителя Пантелеимона, сооружённая по ини­циативе Военно-исторического общества. О великой победе Петра I на­поминает и скульптурная группа Летнего сада «Мир и изобилие», вы­полненная знаменитым венецианским скульптором П. Баратта в 1722 г.

Одним словом, весь облик старого Петербурга дышит памятью о славной победе в великой войне. На таком фоне выглядит странным и весьма тревожным полное забвение со стороны российского государст­венного руководства трехвекового юбилея ее начала. И еще раз подчеркнем, исторический индифферентизм властей удивляет еще силь­ней, если учесть, что в Петербурге идет активная подготовка к праздно­ванию 300-летия его основания, которое, судя по всему, обещает быть пышным и шумным. Но за этой планируемой пышностью уже угадыва­ется фальшь, стремление к внешнему эффекту в ущерб смыслу. Иначе разве допустимо теперь, уже можно сказать в канун грандиозного юби­лея города, забвение памяти тех, чьи жизнь и подвиг самым непосредст­венным образом были связаны с его возникновением. Ведь Нарвское сражение было тяжёлым, но важным уроком, повлиявшим на дальней­шие шаги Петра Великого.

Удивляет также безразличие к юбилею руководителей Санкт-Петер­бурга и Ленинградской области. Казалось бы, именно накануне празд­нования 300-летия основания города на Неве следовало уделить особое внимание началу Северной войны. Ведь именно в ее начальный период были отбиты у шведов крепость Нотебург (Орешек) и г.Ниеншанц, сто­явший при впадении реки Охты в Неву, и заложен Санкт-Петербург. Именно по Ништадскому мирному договору были возвращены искон­но русские земли, утраченные Россией в результате заключения со Швецией в 1617 г. договора о вечном мире в Столбове. Обширные про­странства отвоеванных территорий и сейчас составляют самые привле­кательные районы Ленинградской области, с ними связана история строительства Санкт-Петербурга. Не помнить об этом нельзя. Точнее, можно, если ты по своей сути сродни или не чужд тем же самым больше­викам, которые с необыкновенным простодушием и невежеством пе­чально знаменитых вандалов уничтожали многочисленные святыни Санкт-Петербурга, в том числе и храмы, созданные в память жертв и подвигов русского воинства. Среди них и церковь апостола Матфея, ос­вященная 31 января 1720 г. на Петербургской стороне в память о взятии русскими войсками Нарвы 9 августа 1704 г. (день памяти апостола Мат­фея). Церковь первоначально была деревянной, но за свою долгую исто­рию перестраивалась и в начале ХХ века получила статус собора. За­крыта и взорвана летом 1932 г. по решению Ленгороблисполкома. Так, видимо, городские власти того времени решили «отметить» очередную годовщину взятия Нарвы. Потрясающая историко-культурная неосведомлённость или безразличие властей города, претендующего название культурной столицы России, проявляется ещё и в том, что ими совер­шенно проигнорирована важнейшая особенность сражения 1700 г. Несмотря на его общий неудачный исход, героический отпор врагу оказа­ли Преображенский и Семёновский полки, т.е. Нарвская битва стала местом боевого крещения русской гвардии, 19(30) ноября можно счи­тать датой её рождения как реальной военной силы. Не случайно памят­ник в честь двухсотлетия сражения был воздвигнут по инициативе и при участии офицеров, проходивших службу в Преображенском полку. Но это в 1900 году. Что же происходит через столетие? Парадокс, но именно в ноябре в Эрмитаже открывается выставка, посвящённая трёхсотлетию русской гвардии. Если бы её устроители относились к своему начинанию всерьёз, т.е. видели в нём реальный шаг к нашему на­ционально-культурному оживлению, по настоящему любили, как наш великий соотечественник, «сиянье шапок этих медных, насквозь про­стреленных в бою», то они обязательно почтили бы память первых гвар­дейцев на месте их подвига в составе сколько-нибудь представительной делегации. Отсутствие такого рода действий весьма показательно, и в свете этого интересная эрмитажная экспозиция начинает выглядеть всего лишь очередным шоу для иностранцев. Впрочем, в этом нет ниче­го удивительного. Если жизни нет в тебе самом, то ты невольно начина­ешь обслуживать того, в ком эта жизнь есть.

Однако уже отмечалось, что пренебрежение трехсотлетним юбилеем со стороны властей федерального, городского (СПб.) и областного уровня не расчетливо (о глубоких патриотических чувствах здесь гово­рить не приходится), по меньшей мере, с трех точек зрения. Первая из них — воспитательная. В условиях, когда обветшали и обнаружили свою несостоятельность коммунистические идеалы, обращение к отечест­венной истории, к краеведению дает не только обильный, но и свобод­ный от сомнительной идеологии материал для пробуждения нацио­нального самосознания и любви к своей стране, народу. Учтем также большое значение возрождения исторической памяти на фоне все боль­ше о себе заявляющих националистических настроениях как в России, так и в странах, возникших на развалинах СССР. Празднование знаме­нательных дат в этом случае создает действительные, а не фальшивые предпосылки преодоления подобных настроений. Исторический мас­штаб выдающихся событий нашего прошлого тут же обнаруживает узость, примитивизм национализма, невозможность что-либо понять в истории с его помощью.

Совершенно не учтён российскими властями и политический мо­мент. Сегодня, когда сила, особенно на европейском континенте, не яв­ляется преимущественным способом решения межгосударственных проблем, политика оказывается связанной с культурой совершенно осо­бым образом. В целях политического влияния часто используется то, что можно назвать культурным присутствием на той или иной террито­рии. Вспомним, сколь активная компания по пропаганде господствую­щего положения и гуманитарной значимости местных национальных культур в сопоставлении с убогой идеологии СССР как «страны-агрес­сора», была развёрнута в неподконтрольных компартии средствах мас­совой информации прибалтийских республик накануне распада Совет­ского государства. Ничего путного, кроме тех же в конец обветшавших коммунистических лозунгов, противоположная сторона предъявить не могла. В результате русскоязычное население было полностью разориентировано и деморализовано. Оно до сих пор оказывается не способ­ным к созданию национально-культурной общины. Конечно же, и в дру­гих случаях культура в наше время оказывается если не средством, то тесной союзницей политики.

В этой связи игнорирование рассматриваемого нами события вы­глядит тем более удручающе в обстановке повышенной активности в юбилейные дни на Эстонском берегу в Нарве. Казалось бы, чему радо­ваться эстонцам и их шведским гостям: ведь успех Швеции 19 ноября 1700 года — это лишь кратковременная военная удача, за которой после­довали многочисленные поражения, завершившиеся полной ее катаст­рофой. Тем не менее, на прибрежной площади г. Нарвы при поддержке шведской стороны установлено скульптурное изображение льва. Что стоит за этой аллегорией, можно только догадываться. Скорее всего, это знак, увековечивающий победу трехсотлетней давности (к которой, кстати, эстонцы никакого отношения не имеют). Интересно, как будет восприниматься этот символ через четыре года, когда придется вспом­нить о взятии шведской крепости русскими. Ведь здесь невольно может прийти на память другая, уже упомянутая нами аллегория, а именно скульптурная группа «Мир и изобилие», отнюдь не лестная для шведов. Напомним, что здесь на голову льва (утраченный символ Швеции) опи­рается нога ангела, возлагающего лавровый венок на голову молодой женщины (образ России — победительницы). Но сейчас важно другое: несмотря на проигранную войну, шведы вспомнили о ее начале, хотя и весьма своеобразно. Россия, которой Северная война принесла небыва­лую славу и могущество, спустя триста лет впала почти в полное историческое беспамятство. Парадоксально, не правда ли?

И все же беспамятства в юбилейные дни удалось избежать. Как гово­рилось выше, они были отмечены двумя мероприятиями, благодаря инициативе местного руководства в Ивангороде и Кингисеппе. Надо сразу же сказать, что на Российском берегу реки Наровы вблизи Иван-города у Креста, установленного напротив левобережного памятника 1900 года, вот уже в течение нескольких лет в конце ноября ивангородцы вместе с регулярно приезжающими сюда студентами Санкт-Петер­бургского Института богословия и философии^[1] участвуют в отдании памяти погибшим русским воинам — поминальной службе, которую практически ежегодно проводит архимандрит Гурий (Кузьмин), настоятель Екатерининского собора в Кингисеппе. Панихида была отслужена и в юбилейный день 2000 г. Причем на этот раз отдать дань памяти прибыли не только студенты института и многочисленные ивангородские школьники и жители города, но также и воины пограничной заста­вы. Впервые прозвучал салют из оружейных залпов.

Важным событием в жизни Ивангорода стала также установка мемо­риальной доски у памятного камня, находящегося в центре города в мес­те гибели русских воинов при штурме Нарвы 1704 года. По этому слу­чаю состоялся митинг, на котором с речами выступили глава муници­пального образования «Город Ивангород» Николай Каломейцев, пред­седатель собрания представителей Анатолий Тарелкин, председатель комитета по культуре Ирина Селивёрстова, директор ивангородского историко-архитектурного музея Геннадий Попов, проректор Института богословия и философии Олег Иванов. Затем состоялось открытие му­зейной экспозиции, посвященной Северной войне. В конце прошло по­минальное чаепитие. Панихида и митинг были отсняты и показаны в специальной передаче областного телевидения. Последнее обстоятель­ство тоже требует комментария, так как на протяжении ряда лет с ка­ким-то чуть ли не мистическим упорством и Санкт-Петербургское и Областное телевидение, как и другие средства массовой информации, отказывались освещать памятные мероприятия на берегу Наровы, хотя не только по смыслу но и в видовом отношении они заслуживают вни­мания. Панихиды служатся православными священниками одновре­менно у двух памятников, на российском и эстонском берегах Наровы, в непосредственной видимости с той и другой стороны. Вот реальная де­монстрация духовной связи с нашими соотечественниками, живущими теперь за границей, дающая ощущение нашей единой истории. Но нет, это нашему телезрителю почему-то смотреть не положено, здесь его право на информацию урезано. Но почему? Неужели ничего кроме кри­минальных и спортивных новостей наш телезритель, по мнению теле­визионного руководства, усвоить не способен? К счастью и эта грустная гипотеза оказалась в ивангородский юбилей опровергнутой. В програм­ме «ЛОТ» вышла замечательная передача «Стратегия форпоста», автор её Валентина Абраменко. Вообще удивительно, насколько много зави­сит сегодня от одного человека, пусть не находящегося на вершинах го­сударственной власти, но по-государственному смотрящего на вещи.

Хочется вспомнить в этой связи и ведущего специалиста по культуре ивангородской администрации Валентину Петрук, без усилий которой праздник вряд ли состоялся бы так широко.

Конечно, следует признать, что в масштабе небольшого, одиннадца­титысячного Ивангорода проведенные мероприятия — событие неорди­нарное. И можно только радоваться и восхищаться чуткости, вниманию жителей и городского руководства к истории своего города, которая оказалась включена в орбиту судьбоносных событий отечественного прошлого. Но еще раз подчеркнем, что государственно-исторические масштабы Северной войны требовали государственного же уровня, праздничных мероприятий, что соответствовало бы, кроме всего проче­го, и особенностям нынешней политической обстановки, т.е. имело бы очевидный прагматический смысл, который дальновидный политик не имеет права игнорировать.

«Забывчивость» высокопоставленного руководства к знаменатель­ным историческим датам, несомненно, воспринята от большевиков, для которых вся история причудливым образом сконцентрировалась на ре­альностях послеоктябрьского периода. Все, что ему предшествовало, — это, по их мнению, не более чем предыстория, т.е. нечто малозначитель­ное. Такие мысли мы находим и у классиков марксизма. В принципе, по­добные установки очень сродни обывательской привычке видеть толь­ко то, что находится в непосредственной близости по времени и месту, что называется, «не дальше своего носа». Выйти за рамки наличной дей­ствительности обывателю, конечно, не дано. Ему невдомек, что про­шлое во многом предопределило настоящее, и без его вдумчивого изуче­ния всякие попытки осмысленно отнестись к своей собственной ситуа­ции обречены на неудачу. Такой человек напоминает брейгелевского слепца, ведущего за собой себе подобных к обрыву.

Отсутствие отчетливой позиции в отношении к своему прошлому наглядно выражено и в пренебрежении реставрацией памятников ста­рины. В Ленинградской области немалое их количество продолжает разрушаться или восстановлено лишь частично. На завершение рестав­рации, как всегда, нет средств. Возвращаясь к нашей теме, укажем на плачевное состояние Ивангородской крепости, восстановленной дале­ко не полностью. Очевидно, что в ближайшей перспективе реставраци­онные работы возобновлены не будут. А ведь эта крепость — не только памятник русской культуры, но и «свидетель» и «участник» многих битв за безопасность и целостность Руси — России. Удручает и другое. Ивангородская крепость стоит напротив замка, построенного Тевтонским орденом. Обстоятельства строительства крепости и замка нераз­рывно связаны с решением военных задач в различных военных кон­фликтах. Они по своему выражают вынужденное противодействие Рос­сии Западу. К сожалению, с распадом СССР прошлые символы (уже вне военных функций) опять стали актуальными: над обеими крепостями развеваются государственные флаги Российской Федерации и Эстон­ской Республики. Но если эстонцы установили свой флаг на идеально отстроенной крепости, то российский вьётся над строениями, во многом напоминающими руины. Весьма показательный и довольно зловещий символ. Вот почему, как бы мы ни относились к современной Эстонии, ясно одно: ее нельзя упрекнуть в том, что ее народ, власти пренебрегают историей культуры, притом даже не культуры своего собственного на­рода, а его, по сути дела, завоевателей. К сожалению, Россия, победив­шая во многих войнах, выглядит на этом фоне как безнадёжно проиг­равшая сторона. Непозволительно медленная реставрация Ивангородской крепости — яркое и вместе с тем печальное тому свидетельство. Она «олицетворяет» не только историческое беспамятство властей фе­дерального уровня (местное руководство и работники историко-архи­тектурного музея делают всё для них возможное), но и политическую недальновидность, отсутствие государственного подхода. Плохо, когда памятники отечественной истории находятся в руинах, но ещё хуже, ко­гда в таком же состоянии душа.

Журнал «Начало» № 10, 2001 г.

[1] Об истории воздвижения креста подробнее см. в журнале «Начало», №6,1998, стат. М.Н.Лобановой «Границы, которые соединяют».