Ключевые слова: культура, народ, вера, католичество.

Польша, город Вроцлав (Wrocław).

Каждый раз, отправляясь в путешествие, уставший за год житель большого города стремится отдохнуть от жизни и, пусть на краткий миг, почувствовать свободу и покой. Но наша поездка, поездка выпускников Института богословия и философии на российско-польскую конференцию, к разряду таких путешествий не относилась. Качество обретенной в ней свободы и покоя было другим. И слишком многому нужно суметь дать правильную оценку, найти максимально точные слова для обозначения впечатлений, что возникали у нас от соприкосновения с увиденным и от встреч с людьми разных миров. И все бы, возможно, вписалось в рамки летнего путешествия по прекрасным европейским странам, если бы не полученная в Институте привычка вглядываться в явления, а не просто скользить глазами по их поверхности, она не давала отдыха и покоя в привычном понимании этих слов. А смотреть действительно было на что. Средневековые города и замки, шедевры Дрезденской галереи, монахи католических орденов и уходящие в бесконечность шпили и своды готических соборов Майсена (ненадолго нам удалось побывать и в Германии), Вроцлава и Гданьска.

Невольно представляешь себя «внутри» некоей картины. Но историческое событие или замысел архитектора можно понять, когда он раскрылся в тебе самом. Только тогда предмет услышанного и увиденного может стать твоим. Раскрыться, как орех, который предварительно можно и нужно где-то ударить, чтобы треснул. И пускай лупить себя по затылку или бить по лбу несколько не эстетично, особенно в чужой стране, все-таки этот труд должен быть осуществлён. И если произносить высокое слово «Миссия», то, возможно, она должна осуществиться в отношении нас самих. Мы приехали учиться, чтобы потом вернуться обратно в Россию. И уже там, в России, наша миссия, возможно, станет другой. Потому что мы сами стали несколько другими и нам теперь есть что сказать. Хотелось бы сравнить нас с русскими европейцами, которые когда-то отправлялись в Европу как в страну «святых чудес», и оказаться хотя бы чуть-чуть похожими на них.

Как мне кажется, нам удалось прикоснуться к другой культуре и её носителям не так, как это происходит в обычных поездках – от турфирм или официальных организаций. Наше движение было свободно от рамок протокола и каких-то поставленных сверху задач. Каждый из нас вёз с собой своё, личное. Свои симпатии и антипатии, чувства и стереотипы. Мы ехали на польско-российскую конференцию, поэтому везли и свои подготовленные к выступлению перед поляками «школьные» доклады. Ну, и самое главное, что было большей ценностью для нас самих, чем для кого-то, мы везли свою искренность и горячее желание быть честными до конца. Перед другими и перед самими собой. И, наверное, это было для нас легче всего и ценнее всего. Очень важно в такой ответственной и непростой поездке оказаться в кругу друзей. Как это у нас получилось, будет ясно спустя время. Может быть, спустя несколько лет. А сейчас мы можем только запоминать знамения и чудеса, явленные нам свыше. Ведь мы и в этой поездке говорили и думали о Боге, который везде и всегда в нас, и в случайных встречах, и в движениях солнечных лучей, и в лицезрении того, как воспитательница ведёт большую группу малышей в храм.

Польша, город Вроцлав (Wrocław).

Не было в этой поездке ничего случайного и незначащего. Об этом мы и молились каждое утро, читая в дороге утреннее правило. Кстати, о молитве и обряде. Мы ехали в католическую Польшу. И если сравнивать христианство с рекой, то по причине накопившегося веками затора, река просто разделилась на два рукава, Запад и Восток, и потекла каждая своим положенным от Бога путём. Пытаясь понять, что исток этой реки общий, нужно всего лишь подняться вверх по руслу, как это делают рыбы, откладывая икру, и почувствовать, что вода в нашем русле изначально та же самая, что и в другом. Отчего эта «вода» с течением времени и политических треволнений стала в разных рукавах «звучать и падать» по-разному, вопрос отдельный и важный и подлежит специальному разбору. Но если «вода» не потеряла своего качества, то плоды, ею питаемые, должны быть тоже одни. Это любовь, чистота, смирение, вера, воздержание и радость о Духе Святом. Все это мы созерцали в разных формах и в Польше, и в Чехии, куда тоже удалось заглянуть, и в Германии. Все это и создавало и создаёт по сей день Европу как «страну святых чудес». Кто этого не видит, тому тяжело будет понять и другие смыслы того, что есть Европа вообще, чем она была в прошлом и что она представляет собой сейчас. На эти и другие вопросы мы отвечали самим себе и друг другу постоянно, узнавая всякий раз что-то новое и получая этому подтверждение в увиденном и услышанном далее.

Польша – страна, традиционно исповедующая христианство в западной католической традиции, и на сегодня это самая религиозная страна Евросоюза, если брать государства старой Европы. По опросам, больше 90 процентов населения верующие христиане-католики. В Польшу не пускают мигрантов-южан, нет здесь свободы известным меньшинствам, за что Польша находится в конфликте с руководством Евросоюза. Что до разрушения советских воинских памятников, то – что здесь скажешь. Это, конечно, печально, но, к слову надо сказать, что Польша из всех стран Европы имеет самое большое количество русских воинских захоронений и памятных мемориалов. И практически все они охраняются и содержатся в надлежащем состоянии.

Польша, город Гданьск (Gdańsk).

Польше вообще свойственны порядок и ухоженность. Это, по крайней мере, было первым впечатлением, когда мы пересекли границу. Бросалось в глаза отсутствие пустой, невозделанной земли вдоль трассы. Примечательно и отсутствие привычных высоких заборов из профлиста вокруг частных построек, к чему мы так привыкли в России. Есть небольшие, высотой около метра, преграды, обозначающие границу участка. Люди не скрывают себя и не боятся своего соседа. Они не отгораживаются ни от него, ни от внешнего мира. Пока мы ехали по сельской местности в Восточной Польше, практически нигде, как мы ни всматривались, мы не увидели неухоженных, развалившихся домов и брошенных строений. Порадовало и качество дорог. Их после развала девяностых и нулевых и у нас кое-где научились делать. Но мне было особенно приятно видеть как священнику то, что поляки благоговейно почитают в пути святое распятие и образ Богоматери. Где бы мы ни ехали, через город или деревню, через каждые несколько километров нас встречало деревянное распятие или фигурка, изображающая Деву Марию. Каждая украшена живыми цветами или венком. Нередко они находятся в застекленном киоте, чтобы непогода и пыль со стороны дороги не повреждали изображение.

И это Польша, сказал я сам себе, характеризуемая нынче как «недружественная» нам страна. Сказал и невольно вспомнил наши придорожные городки и посёлки, так и оставшиеся в советской разрухе, где кресты можно встретить разве что на кладбище. В России в авариях на дороге гибнет огромное количество людей, в связи с чем на обочине можно встретить лежащие венки или холмики с небольшими крестами. Но этот недавний обычай ничего общего не имеет с когда-то бывшей русской традицией ставить поклонные кресты вдоль трактов и на перекрёстках дорог, перед въездом и выездом из леса и деревни. И Польша напомнила нам эту русскую традицию, явив, тем самым, ещё одно свидетельство того, что крестьянство как сословие, тесно связанное с церковью, не было уничтожено в Польше в такой степени как у нас: сгоном со своих земель на стройки, ссылкой в лагеря, голодомором, комбедами, продразверсткой, коллективизацией. Крестьяне польских земель не знали этого. Не знали они и других сатанинских ужасов, тех, что русский крестьянин усилиями большевистской власти испил полной чашей. Церковь и храмы, не уничтожались в Польше, даже в период правления коммунистов. Это позволяло католической Церкви сохранять влияние на общественные ценности и быть хранительницей религиозной памяти поляков, ее преданий и истории. К ним она обратилась с новой силой, после естественного развала своего советского соседа, и своей, уже не делающей погоду в стране, компартии.

Польша, город Варшава (Warszaw), костёл святой Анны на Замковой площади. XVI век.

Католическая Церковь явилась своего рода знаменем нации, началом, цементирующим польское общество в борьбе с атеизмом, безрелигиозной глобализацией и советским наследием. Как это произошло на общем фоне сдавшей во многом свои религиозные позиции Европе, вопрос отдельный. Поговорить на эту тему было бы не безынтересно, как и о пессимизме в литературе «потерянного поколения», и о национальном покаянии послевоенного периода. Но в Польше авторитет Церкви высок, и она в этом смысле оказалась верна своему судьбоносному выбору, что совершился в Познани больше тысячи лет назад. В этом древнем городе, поляки приняли Крещение, приблизительно в 960 году. По сей день на этом месте стоит величественный готический собор. Прямо под зданием Собора, то есть непосредственно в историческом слое, обнаружен и частично воссоздан интерьер первого храма десятого века. Найдены нижние части опорных колонн, фрагменты (возможно) первого каменного престола и каменной купели, в которой принимал от немецкого епископа святое крещение первый польский король Мешко. Возможно, это только гипотеза археологов и перед нами вовсе не тот престол и не та каменная купель, но видя, с какой щепетильностью и любовью их попытались воссоздать, понимаешь, как ценит поляк свою национальную идентичность и религиозную принадлежность именно к христианству. Рядом находится активно посещаемый, в том числе группами студентов и школьников, интерактивный музей, посвящённый истории Польши и ее становлению как христианской страны.

Во время краткого посещения Саксонии, в частности Майсена, мы были поражены тем, как здешние исторические постройки вписываются и вливаются в общую гармонию природы и человеческих деяний. Все тяготеет и органически подключено к доминанте храма или замка. Холмы, деревья, кустарники, малые строения и дороги. В этом своя соподчинённость, своего рода иерархия пространства, но положенная в свободе. Свободная подчиненность, если так можно выразиться. И сам человек, попадая в эту гармонию, не может не вливаться в неё. В этом окружающем его космосе человек сам становится упорядоченным. Пространство центрирует и собирает его. Притом внешнее оказывается сопряжённым с внутренним. Свидетельством того является и удивительная встреча, что произошла в Гданьске.

Польша, город Варшава (Warszaw), Замковая площадь.

Проходя мимо каменной стены средневекового здания, мы обратили внимание, что в ней есть узкая деревянная дверь, к которой ведёт несколько таких же узких каменных ступенек. На мгновение я задержался на них взглядом, в этот момент дверь ушла в стену, и по ступенькам стал спускаться пожилой францисканский монах, в коричневой рясе, препоясанной белым кушаком. Он спустился по ступенькам и двинулся вдоль стены, не обращая на нас ни малейшего внимания. Мы же с моим спутником посчитали своим долгом поприветствовать его. В ответ была тёплая улыбка и удивление от встречи с незнакомцами, не говорящими по-польски. Оказалось, что монах, которого, кажется, звали Мартин, живет прямо за этой каменной стеной ещё с двумя братьями. И что сейчас он направляется кормить больного бездомного, которому ещё нужно сменить бинты. Он показал бинты, лекарства и нехитрый ужин для несчастного, который представился менее несчастным оттого, что о нем заботился подобный человек. В какой-то момент мне показалось, что в этой случайной встрече есть что-то для нас важное. Что-то сокрытое, что мы должны понять. Очевидно было, что монах не спешил поскорее отделаться от нас. Он с трудом говорил по-русски, но все понимал. Я сказал, что являюсь священником Русской Православной Церкви в Петербурге. И к нашему изумлению, францисканский монах опустился передо мной на колени и попросил благословить его. Помню, у меня выступили слезы. Сколько любви, тепла было в простой жизни и подвиге этого человека. Сколько искренности в этом коленопреклонении перед чужим священником, с которым нет евхаристического общения. Но он не передо мной грешным склонился, а перед той любовью, которою он живет и от которой черпает свои силы. Ведь он Христу в моем лице поклонился и благословения Его испросил, благодаря чему и мне открылся в нем Христос.

Тогда я тоже встал на колени и тоже просил его благословить меня. И если кто-то не верит в чудо, подумал я, то пусть посмотрит на нас. В вечернем Гданьске, на глазах у прохожих, на не очень чистом тротуаре, два совершенно незнакомых человека, встают друг перед другом на колени и просят Христа благословить их. Вот она встреча с Богом и человеком. Вот она, суть вещей и времён. И вот Его победа в этом мире. Смерть! Где твоё жало? Ад, где твоя победа? В такие редкие моменты жизни понимаешь вневременность своей жизни и в то же время смертную ее хрупкость. Мы очень хрупки, изменчивы и непостоянны, как хрупок и изменчив мир, в котором мы живем. Но рядом с этой хрупкостью, в нас живет и бытийствует, что-то великое, чистое и вечно живое, с постоянством нечеловеческой любви, энергии и силы, удерживающей этот хрупкий мир от полной и окончательной погибели и растворении в ничто. Тогда, у той старой стены, оно явило себя. И мы дали ему имя. Не сходное с абстрактными и размытыми определениями, лестными для игры ума и чувств, а то имя, которого нет насущней и выше во всех мирах. Имя, что собирает нас в нашем предстоянии друг другу, имя Христа Спасителя нашего. И если человек для другого человека становится иконой Христа и Образом Божьим, то человек, а через него и мир начинает существовать в Истине. Это уже не медленное умирание и жизнь по необходимости. Это жизнь в вечности, пусть и обременённая грехами плоти, но жизнь уже совсем другого качества.

Бенедиктинское аббатство в Кракове в районе Тынец (Польша).

Что дальше? Монах пошёл своей дорогой, а мы пошли своей. Но подобные неожиданные встречи, подумал я, дают надежду, как свет в конце туннеля или струя свежего воздуха в темном прокуренном тамбуре поезда, идущего неизвестно куда. Ощущение рукопожатия его большой и оказавшейся очень крепкой ладони, еще долго не покидало меня. Благослови тебя Бог, добрый человек. Пусть твои руки и вера всегда будут крепки, как старая кладка той стены, за которой ты живешь. А сердце и душа пусть до конца твоих дней остаются, как «вода», чистая и прозрачная, которой ты, как Евангельский самаритянин, омываешь раны и поишь путников, обессилевших на жизненном пути. Благослови тебя Бог.

По завершении нашего путешествия, лишь отдельные моменты которого я здесь описал, я говорил себе со страхом, что оно удалось. Почему со страхом, а не с радостью? Потому что всегда остаётся сомнение и недоверие к себе, к своим суждениям. А так ли мы поняли те знаки, встречи и знамения, что послал нам Господь? Но нам была дана возможность молитвы по вере, и это даёт надежду, что поставленная нами себе задача понимания того, что есть Европа, в меру наших сил выполнена. И если уж не ответили мы в полноте на все вопросы, то подошли к ответам на них очень близко. Особенно внятным стало то, что мало простого вежливого общения с людьми и разглядывания архитектурных красот. Все это безусловно необходимо. Но оно подобно скольжению по поверхности воды. А самое главное находится глубже, куда возможно проникнуть лишь затаив дыхание. И что тоже стало понятно, так это то, что никто не предложит тебе этого. Ты должен искать его сам. Молиться об этом и просить. Да, где-то в диалоге с людьми можно подбирать точные и честные формулировки, но не от них зависит результат. Он зависит от присутствия Духа в тебе. Каков он? Где он витает, чем услаждается и в какие места желает проникнуть. Если же этот правильный духовный твой выход за границы очевидного состоялся, то цель достигнута. А далее возможны и знаки, и чудеса, и, что самое главное, – встреча. Теперь возможна подлинная встреча с человеком другого мира. И Господь непременно пошлёт такого человека, будет ли это встреча неожиданная, как у нас с отцом Мартином, вышедшем «из стены», или долго ожидаемая, как с отцом Томашем и отцом Андреем в католической семинарии в Познани. Это были встречи несущие правду. Правду о том, о чем ты сам молился. Правду и о тебе самом, и о мире Европы, которую мы покидали, как все ещё существующую для нас «страну святых чудес».

Журнал «Начало» №36, 2019 г.

УДК    217; 242

Archpriest Mikhail Vladimirov

Crosses at a road

The essay is a comprehension of impressions from a trip abroad in European countries, the central event of which was the Russian-Polish conference. This experience is undertaken by an Orthodox priest. The author takes a position suggesting a connection of loyalty to the dogmas and canons of the Orthodox Church with openness to dialogue with representatives of other faiths. The essay contains observations revealing the originality of modern Poland, the importance of Catholic culture for understanding the soul of its people.

Keywords: culture, people, faith, catholicism.

Рецензия на книгу Этьена Жильсона «Дух средневековой философии». Гиффордовские лекции (университет Абердина). Институт философии, теологии и истории св. Фомы. М., 2011. 559 с.

Творчество выдающегося мыслителя и богослова XX века Э. Жильсона все полнее открывается перед отечественным читателем, в русский корпус сочинений философа неотомиста входят знаменитая «Философия в средние века»^[1], работы «Бытие и сущность»^[2], «Данте и философия»^[3] и ряд других. В 2011 г. в серии Bibliotheca ignatiana вышли в свет Гриффордовские лекции Э. Жильсона, представляющие собой, по сути, компактное изложение всей неотомистской доктрины, как она виделась одному из ее создателей.

В центре внимания автора ключевая тема неотомизма — «сущность и бытие», но разрешается она через анализ основных положений христианской мысли, расположенных последовательно в виде отдельных, но взаимосвязанных глав-лекций (их двадцать). Перечислю самые важные: «Проблема христианской философии» (гл. 1), «Необходимость Бога», «Контингентность сущих» (гл. 3–4), «Христианская антропология», «Христианский персонализм», (гл. 9–10), «Познание вещей», «Интеллект и его объект», «Любовь и ее объект» (гл. 12–14). Жильсон обозревает все интеллектуально значимые темы Предания как наследник Фомы, предлагая читателю сумму христианской философии или своего рода философски проблематизированную догматику. Сам по себе такой подход не является прямым историко-богословским изложением патристической и схоластической мысли, но опирается^[4] на Предание.

Жильсон стремится раскрывать логику мысли отцов Церкви и схоластов в философском контексте Нового времени, поэтому его собеседниками становятся не только Августин, Фома, Бонавентура, но и Декарт, Паскаль и Кант. В таком подходе к теме интеллектуального наследия христианства заключены большие перспективы, многие из которых Жильсон с честью реализует. Совершенно понятно, что философский язык отцов и схоластов — это античный философский язык, историк философии и богословия может претендовать на его понимание, но он же, как человек Нового времени, на нем не мыслит, а мыслит он так, как мыслят Декарт, Кант или Гегель. Этот простой факт являлся и является камнем преткновения для нас — православных. Очень характерен здесь пример прот. Г. Флоровского с его «христианским эллинизмом»: по Флоровскому, путь возвращения к аутентичному византийскому богословскому наследию пролегает через отречение от «западного пленения», при этом не важно, что оно «западное», новоевропейское (другого, впрочем, и не было), а важно, что оно пост-античное и пост-византийское. Возникает эффект «дальнозоркости», «наследие отцов» проясняется за счет размывания, расфокусирования того, что рядом (исторически где-то с века XVI). В результате Г. Флоровский занимает позицию скептика, не способного сказать «да» чему-либо не византийскому. И здесь остается только путь ухода в мистериальность (евхаристичность, литургическое возрождение) как в единственно живую и аутентичную из реальностей Предания. Интересно, что дедуцировать из опыта сакраментального измерения жизни Церкви новое, а вместе с тем вечное богословие также не удается. И А. Шмеман и Н. Афанасьев скептически оценивали возможности христианского ratio, опасаясь призрака «системы» в духе русской религиозной философии. Вообще русская антитетика к книге Жильсона очень важна, так как проясняет, чего не хватает нам и чего нет у основателя неотомизма.

«Оптимизм» относительно воцерковления философии в IV–XIII в. и сейчас^[5] у Жильсона имеет то основание, что ни Декарт, ни Кант для него не чужие, хотя «сведение с ними счетов» он воспринимает как долг мыслителя и христианина. В философии Декарта, Лейбница, Канта и его наследников «немецких классиков» еще различимы интеллектуальные компоненты схоластики, отзвуки великих богословских споров, например, тема доказательства бытия Божия и ряд других вопросов.

«Отзвук», «эхо» — все-таки звук отраженный и затухающий, теологическая проблематика по линии Августин, Боэций, Фома в Новое время все же отходит на задний план, и с этим приходится считаться, но то, в чем схоластика по, Жильсону, сохраняет свою актуальность, а это в ней самое главное, — это тема бытия. Здесь мы находим философский смысл на все времена. Согласно Августину, в Боге должны совпадать Его сущность с Его бытием, только для тварных сущностей быть и быть чем-то (т.е. конкретной сущностью) — разные вещи, для Бога быть и быть Богом одно. Тварное — «контингентное» (не необходимое) бытие мира и человека есть бытие в причастности Бытию, такое различие можно назвать онтологическим но, по Жильсону, настоящий переворот в сравнении с античным представлением о различии материально чувственного и умопостигаемого — двух противостоящих полюсов единого сущего у Платона и Аристотеля.

Блаж. Августин, а затем Фома Аквинский изнутри еще античного разума начинают работу по его христианизации. Жильсон далек от поспешного усвоения своим героям совершенно нового видения Бога, мира и человека, в корне отличающегося от античного. Августин остается платоником, а Фома перипатетиком, но движение к христианскому видению мира уже началось, это прослеживается, прежде всего, в деталях, например, в теме причинности (глава 5. «Аналогия, причинность, целесообразность»). За этим вопросом стоит Аристотель с его умом-перводвижителем, являющимся целью мирового движения, включая все виды движения в подлунном мире — чувственно воспринимаемом космосе.

По Августину, творение производно от благости и воли Творца, но в Боге нет причины самой воли и благости, Он всецело воля и Благо. Понятие причины, в виде гипостазированной триады (пребывание — исхождение — возвращение), занимает центральное место в философии Прокла, влиявшего на Фому через «Книгу причин» и Дионисия Ареопагита. Но Фома, в отличие от Дионисия, подчеркивает центральность бытия, а не сверхсущего Блага, только Бытие — Бог может быть благим, а это значит, что причиняющая бытие воля^[6] не является эманацией сверхсущего (т.е. моментом его развертывания в сущее), быть для Бога означает действовать, а действовать значит быть. В этом плане творение есть дар и чудо, ведь божественная деятельность беспредпосылочна и является самим Богом, свойственная же миру «вторичная причинность» — аналогична и подобна и не подобна Богу — причине, опять же в силу фундаментального различия Бытия как такового и бытия по причастности, которому и соответствует вторичная производящая деятельность.

Особый интерес для отечественного читателя, знакомого с православным богословием XX века, представляют главы 9 и 10 («Христианская антропология», «Христианский персонализм»). Известно, что на неотомизм Жильсона ориентировался В.Н. Лосский, под началом Жильсона он работал над диссертацией об Экхарте в Сорбонне. Лосский предложил своего рода православный аналог неотомистской сумме Э. Жильсона, где центральную роль должна была сыграть тема индивидуума, личности^[7]. Он противопоставлял определение личности, идущее от Боэция и воспринимаемое Фомой «индивидуальная субстанция разумной природы», как квинтэссенцию западного подхода, согласно которому личность сводится к природе, православному, где личность над— и сверхприродна. Персонализм Лосского многократно обсуждался и критиковался в последние десятилетия. Параллель с персонологией Жильсона интересна тем, что позволяет установить, что вынес Вл. Лосский — читатель Гиффордовских лекций (опубликованных в начале 30-х), — из анализа темы личности у отцов и схоластов своего учителя. Если в целом охарактеризовать мои впечатления, Лосский сделал вывод обратный общему направлению логики проблемы у Жильсона. Основатель неотомизма всем своим разбором демонстрирует, насколько тяжело давалось христианским авторам сначала отстоять единство человеческого существа, помыслить его чем-то большим, чем исключительно временным союзом души и тела, попутно преодолевая противоречия двух наиболее влиятельных концепций души Платона и Аристотеля.

Этьен Жильсон

Рассматривая тему персоны-индивидуума у Фомы и Дунса Скота, Жильсон вслед за схоластами помещает ее в круг вопросов соотношения бытия и сущности. Форма — общая родо-видовая «человечность» — соотносится с индивидуальными свойствами, уникальными у каждого человека. Однако, согласно логике, идущей еще от Аристотеля, сама уникальность возникает благодаря материальному субстрату («принцип индивидуализации» — материя), что представляет собой большую проблему для христианской мысли, так как лишает человека единства. Человек распадается на душу и тело, а это сводит разницу между индивидуумами к различию тел. Разворачивается настоящая битва, над спасением индивидуального в человеке работают лучшие умы: Фома, Дунс Скот, Бонавентура, при этом результат нельзя назвать удовлетворительным, дух средневековой философии не всегда способен обрести адекватную ему букву, замечает Жильсон. Лосский в этой ситуации стоит над схваткой, ведь в запасе у него «личность», к природе, разуму не сводимая и ни из какого родо-видового или субстратного начала не выводимая, в апофатичности своей она, как кажется Владимиру Николаевичу, «бьет все карты». Но в неразрешенности вопроса об индивидуальном важный урок схоластики, в конце концов, свидетельство ее философичности, ведь дело человека — «стремление к мудрости», пребывание в мудрости, как писал Платон, позволено только богам. Слишком поспешное утверждение личности у Вл. Лосского означает выход его за пределы богословского разума, той реальности, к которой постоянно возвращает читателя Э. Жильсон. Параллели с отечественной мыслью еще раз выявляют важное свойство этой книги Э. Жильсона, и других его работ, посвященных схоластике, — быть «оселком» и примером ответственной философской и богословской мысли.

Журнал «Начало» №27, 2013 г.

^[1] Жильсон Э. Философия в средние века. М., 2003.

^[2] Жильсон Э. Избранное: христианская философия. М., 2004.

^[3] Жильсон Э. Данте и философия. М., 2010.

^[4] «Опора» — выражение, которое нужно понимать буквально, в русском издании в сносках на почти каждой странице приводятся большими кусками тексты, на которые ссылается Жильсон, это очевидно является следствием уже последующей обработки, текстологического «усиления» лекций. При этом цитаты иногда приводятся на двух языках: латинском и русском. Такую тщательность можно только приветствовать, хотя она сильно затрудняет восприятие текста лекций: после прочтения десяти предложений в сноске, например, из « Суммы теологии», забываешь, о чем в основном тексте писал Жильсон.

^[5] Например, большие и не оправдавшиеся надежды на А. Бергсона.

^[6] Здесь пункт расхождения томизма и паламитского богословия, ориентированного на Дионисия. У св. Григория воля — это энергия, но не сущность, сущность сама по себе не познаваемая и не сообщаемая (она сверхсущественная сущность», как у Дионисия), отсюда другое понимание причинности: деятельность (энергия) причинения бытия, свойственная Богу, познаваема и имманентна мировой причинности, тварному порядку вещей (но не совпадает с ним). То, что относится к божественной деятельности, познаваемо, не только по аналогии, как утверждали Августин и Фома, но и непосредственно, так же как и результат этого действия, т.е. тварный мир.

^[7] Интересно, что в своей персонологии Лосский опирается на паламизм (в пику томизму Жильсона), за которым стоит Прокл и Дионисий, а не Аристотель и Августин, как у Фомы, это приводит к различию в кардинальном пункте — статусе первоначала. У Дионисия сверхсущее одно, у Фому Сущее, едино-многое способное принимать противоположности. Соответственно персона (Бога или человека) у Фомы и Жильсона как бытие и как разум — средоточие реальности, у Лосского личность — «трансцензус», постоянный выход в запредельное, умеренный аналог «порыва из плена мировой необходимости» Н.А. Бердяева.

• Что значит жить вместе в современном мире?
• Как в этом можем поучаствовать мы как христиане?

Община святого Эгидия –  это движение в Римско-католической церкви, основанное Андреа Риккарди в 1968 году под девизом «быть Церковью для всех» и состоящее преимущественно из мирян, которое ориентируется на социальное служение и помощь бедным. На данный момент община включает в себя около 50 тысяч участников из более чем 70 стран.

Интервью взято в преддверии фестиваля «Преображенские встречи», который пройдет в Москве 18-19 августа. Перевод интервью: Егор Карпенков.

Меня зовут Альберто Куатруччи. Я из общины святого Эгидия в Риме. В эти дни я побывал в Санкт-Петербурге и впервые встретился с Преображенским братством. Это была прекрасная, братская встреча, состоявшая из молитвы, из дружбы, из диалога, а также из нашей христианской ответственности за мир, в котором мы живем. Я бы хотел поприветствовать всех вас от имени общины святого Эгидия и сказать, что мы близки вам, мы с вами, и вместе с вами мы хотели бы нести миссию и ответственность христиан в сегодняшнем мире.

Я нахожу очень красивой, очень интересной и очень важной тему, которую вы выбрали для вашего фестиваля: «жить вместе». Мы в общине святого Эгидия чувствуем, что «жить вместе» сегодня — это подлинный вызов. На Востоке, на Западе, в Европе, в Африке, в Азии, в Америке, в целом мире. Даже помимо разницы в языках и местных проблемах, мы переживаем большое разделение, великое противостояние между богатыми и бедными, между здоровыми и больными, между одними странами и другими. Мы говорим об «эпохе глобализации», но на самом деле в этой глобализации много несправедливости, много разделения, много конфликтов и много войн. Мы говорим, и видим, и верим, как христиане, что важно жить вместе, важно работать ради справедливости и мира. Это первейшая задача. Однако в действительности мы видим во многих странах новые стены, которые создают, чтобы отгородиться от чужаков, от тех, кто другой. И это большая проблема. Конфликты и войны – это очень большая проблема. Поэтому я думаю, что «жить вместе» — это воистину великий вызов. В начале прошлого века можно было думать, что одна страна – только христианская, другая – только мусульманская. Такие страны могли игнорировать другие веры, религии и культуры, потому что они были где-то далеко. Сегодня при все нарастающих миграционных потоках мы уже живем рядом друг с другом, разные культуры и разные религии сосуществуют. Если нам не живется вместе, если мы не находим способов жить вместе, сначала конфликты обостряются, а потом мы становимся друг другу врагами.

Жить вместе – это великое будущее. Бесполезно строить стены. Если есть проблемы – надо строить мосты. Как христиане мы должны строить мосты. Мосты, чтобы идти навстречу друг другу. Мосты, построенные из слов, из дружбы, из диалога, а также мосты, построенные из мечты и надежд, потому что без мечты и надежд нет жизни. Я воистину верю, что в наш век необходимо больше духовности. Вначале была надежда, что с глобализацией экономики решатся многие проблемы. В действительности же это был полный провал. Экономика, экономические структуры без диалога, без дружбы, без духа разваливаются, терпят крах. Так было в Европе.

Итак, это время духа. Поэтому я верю, что работа общины святого Эгидия и работа Преображенского братства – бесценна. Нужно вернуть людям идентичность, всем: богатым и бедным, христианам и нехристианам. Время вновь обрести Дух, чтобы жить вместе. Я думаю, что это большая ответственность христиан нашего века: не закрывать двери, не оставаться закрытыми в церквях, а выходить на улицы. И вы это делаете. И мы тоже это делаем. А вместе можем делать еще больше. Мы, как христиане, призваны находить людей на улицах, особенно последних, тех, кто дальше всего, чтобы говорить, чтобы строить мосты. Первый мост – это слово, потому, что слушать другого, а потом и говорить с другим, значит строить мосты, мосты, по которым потом смогут пройти другие.

Я убежден, что это время для христианской миссии. Возможно, и для мусульманской миссии, и для иудейской миссии, и для буддийской миссии. То есть время, когда дух должен жить и говорить ко всем людям: верующим и неверующим. Я глубоко убежден, мы убеждены, что истинное противостояние сегодня – не между христианами и мусульманами, или евреями и буддистами; и не между верующими и неверующими. Истинное противостояние — между теми, у кого есть видение, мечта о будущем, теми, кто хочет строить мосты, и теми, кто предпочитает строить только стены, чтобы жить в безразличии. Это настоящее зло. Стены порождают войну. Мосты созидают мир. Война – это прошлое. Напротив, мир – это будущее.

Вы в Преображенском братстве очень хорошо делаете, что не забываете прошлое. Не надо забывать, стирать прошлое. В основании больших диктатур: в Советском Союзе, в Камбодже, в других странах мира… В разные моменты прошлого века появлялись диктатуры, то есть власть одного или нескольких человек, которая разделяла остальных. Эти диктатуры хотели стереть воспоминания о прошлом. Очень опасно стирать воспоминания о прошлом. Необходимо хранить память. Мы убеждены, что нет будущего без памяти. Но память сохраняется не ради того, чтобы вскормить возмездие, а для того, чтобы помнить о страданиях, и для того, чтобы вместе создать будущее, отличное от страданий прошлого.

Многочисленны мученики: католические мученики, православные мученики, евангелические мученики, а также и буддистские мученики, и мусульманские мученики. Мученики – это и свидетели, и страдальцы, те, кто не отошли от веры даже ценой своей жизни. Мы все, как христиане, знаем, что первый мученик – сам Иисус, который не оставил свою веру, то есть свое видение Отца, свое видение будущего, тоже ценой своей жизни. Чему нас учат мученики? Тому, что наша задача – не месть. Истинная задача – примирение. Истинная задача, истинный путь для построения будущего – начинать со страданий мучеников, которые объединяют христиан, объединяют всех людей. Отталкиваясь от этого, можно построить мирное будущее.

Я считаю, что как христиане, мы несем огромную ответственность в этом мире. Мы должны быть открыты к диалогу со всеми, без предрассудков. Быть христианами значит, прежде всего, быть гражданами мира, не только быть верными той или иной церкви.  По сути это также и путь экуменизма между католиками, православными, евангеликами. Быть прежде всего христианами. Даже сегодня, к сожалению, мы вынуждены работать, чтобы облегчать страдания многих христиан. Гонения против христиан – не просто факт прошлого, далекого прошлого, первых веков; но и не только факт прошлого века, как гонения на христиан в России. Гонения – факт современности. Сегодня в разных уголках мира мы помогаем гонимым христианам и в целом гонимым верующим, гонимым мусульманам. Против тех, кто верует, кто имеет веру, сегодня есть гонения.

Истинная задача сегодня, отталкиваясь от этого опыта, понять, что через страдание мы обретаем единство. Это экуменизм страдания. Так происходит, потому что сегодня христиан гонят не потому, что они православные или католики, а потому, что они христиане.  Это уже объединяет. Страдание уже объединяет нас поверх всех барьеров, зачастую слишком богословских или слишком идеологических, но не предметных, не связанных с действительной верой, с подлинной жизнью христиан. Думаю, это большая ответственность, но и большая радость.

Когда я встретил ваших друзей из Санкт-Петербургского братства, я увидел много радости, много улыбок, много подлинной, христианской радости. Нельзя быть христианами без радости. Это не исключает страдания. Быть рядом со страданием, это еще одна причина для того, чтобы жить в радости. Радость – это выражение воскресения, страдание – это выражение распятия Господа Иисуса не только для Него, но и для многих христиан, для многих верующих, включая другие религии мира. Страдание – это крест, радость – это воскресение, но нет воскресения без креста, и потому нет радости без страдания. Это и есть радость христиан. Это не радость иллюзий, это не наркотик, как многие пытаются убежать от зла и от страдания. Нет, это ответственность возвещать воскресение также и тем, кто живет в страдании.

В этом смысле мне кажется, что у нас много работы в этом мире: общаться со всеми, говорить со всеми, найти язык понятный всем, объяснять, что будущее в том, чтобы жить вместе. Не жить одним, не отгораживаться в страхе, а жить вместе в радости. Это возможно. Не правда, будто бы это возможно в одном народе и невозможно в другом. Видите ли, национализм – большая болезнь современности. К сожалению, даже в христианстве есть национализм, но нам надо преодолеть его. Я христианин не потому, что я русский, или француз, или итальянец. Мы, как христиане, — граждане мира. Уже потом нам надо найти настоящий, конкретный язык в каждой стране, чтобы провозглашать эту радость, чтобы объяснять, что значит жить вместе.

Итого, я думаю, у нас много работы. Я бы хотел пожелать вам хорошей работы в эти дни, а также хорошей работы в будущем, хорошей работы, состоящей из радости и ответственности. Мы, община святого Эгидия, продолжаем быть вместе с вами, быть вместе, чтобы поведать всем, как жить вместе. Спасибо! Надеюсь скоро увидеть вас снова.

Патриарх Константинопольский Варфоломей и Папа Римский Франциск. Рим, Ватикан. 20 марта 2013 г.

Прежде чем начать движение в этом направлении, необходимо нащупать почву, ведь если есть различия, значит, есть то, что изначально является общим, в данном случае — это исповедание Христа. И хотя последнее принадлежит скорее к области богословия, именно философия поможет нам прояснить неразличенное, углубить знание самого себя и своей веры — предела и начала человеческого знания.

Колыбель Западной европейской культуры, несомненно, Древняя Греция. Именно здесь формируется индивидуальное свободное начало в человеке, впервые возникает первый герой и понятие о героическом. Складывается государственность, основы которой впоследствии наследуются Великой Римской Империей, а за ней и всем Западом. Однако самая важная заслуга греческой культуры принадлежит, конечно, философии. В то время как иудейские пророки и цари просвещали свой народ по божественной благодати, готовили Израиль к пришествию Мессии, в Греции произошло нечто такое, что полностью перевернуло сознание: человек впервые узнал о себе. Родилась философия, в которой человек открывается в мысли сам, совершая скачок из реальности мифологической в реальность индивидуального бытия. Это событие можно тоже расценивать как постепенное предуготовление человеческого разума к таинству Боговоплощения, ведь мысль своими средствами раскрывает образ Божий в человеке, готовит его сознание к встрече с Богом.

Философ отрекается от существующей в то время религиозной традиции (языческой) и начинает знание, делает себя его источником и началом. Мысль является первым движением, переходом к деятельности, участию в самом себе, где именно «Я» — источник мысли. Сократ сказал: «Я знаю, что я ничего не знаю», — и этим определил, зафиксировал положение философа, который, как река, неизменен в том, что неизменно изменяется. Что заставляет философа постоянно узнавать и восполнять себя? Чувство, которое человек объяснить не может, — любовь к мудрости, та реальность, что не дает замкнуться на себе, выводит к незнаемому, указывая на человеческую ограниченность и несамодостаточность в самом себе, вынуждает его постоянно меняться, высветляя при этом «Я» как исток своих изменений и усилий. Да, именно любовь к знанию, а не утверждение себя в своем знании, любовь к мудрости доставляет ни с чем не сравнимое переживание, предвкушение открытия, а само открытие — всего лишь короткое мгновение бесконечности, которое тем не менее воспринимается настолько остро, и ясно, и отчетливо, что его невозможно ни с чем спутать, а тем более забыть.

Однако это не означает, что философ — это человек, который постоянно разочаровывается и ищет новое знание — такое созидание было бы похоже на замкнутый круг. Любовь дает и цель, и выход. Любовь принадлежит Богу и дается нам как дар, как поводырь слепому, следуя за которым возможно отыскать верную дорогу. Говоря о знании как о человеческом начале, мы должны учитывать и его пределы, о наличии которых свидетельствует неиссякаемый вопрос о бытии, об истине, и любовь сообщает ему бесконечность. Католический богослов Жан Маритен в своей статье «Метафизика и мистика» написал: «Познание вводит в нашу душу все формы и все блага, но лишенные присущей им жизни и низведенные на степень объектов мысли. Они пребывают в нас, прививаются нам, но способ их бытия неполон. Они требуют дополнения, они отягчают нас желанием следовать за ними в их собственном существе и реальности, овладеть ими не только в идее, но и в реальности. И вот тут-то и является любовь. Она влечет душу к соединению уже порядка реального, которого интеллект, сам по себе, за исключением особых случаев видения Бога, — не может дать.»[1] Да, человеку мысли недостаточно, потому что сама ее природа — «недостаточность», которая неспособна удовлетворить. В этом заключается суть человеческого мышления: оно ведет, а не останавливает (утверждает), и именно благодаря этому мы можем «достигнуть состояния видения»[2].

Древняя Греция не знала Бога Авраама и Иакова, у нее, к сожалению, не было выхода к личностной вере, а потому онтология здесь носила вещный характер, определенный космологическим порядком. Философ стоит на пороге веры, но Бога не видит. Удивительно, что до Откровения человек сам по своей воле сделал все от него зависящее, чтобы прийти к Нему. Философ находился постоянно в предвкушении истины, остановиться ему не позволяла любовь к мудрости, именно она держала мыслителя в непрекращающемся напряжении, предвосхищении.

И вот! Свершилось! Тот, Кого так долго, сами того не подозревая, ждали греки, а теперь уже и римляне, к встрече Которого так долго готовились евреи, явился. Рождество Христово… Не будем подробно рассказывать о жизни Иисуса, перенесемся сразу на 33 года вперед, в Синедрион. Суд над Христом. Судят Истину. И кто же судит? Те самые римляне и евреи. Знание и благодать встречаются на суде. Однако во что превратилось это знание, которое кроме себя ничего не хочет знать, и чем стала эта благодать, которую евреи посчитали своей заслугой? Дар — не человеческая собственность, с этим часто трудно смириться. Так, событие, к которому с самого грехопадения столь терпеливо и настойчиво шли и те и другие, обращается судом над Истиной. Знанию не хватает мужества поверить, а самость в вере слишком горда и неприступна, чтобы снизойти до знания. Иудеи в один голос кричали: «Распни его!» — и на простой вопрос здравого рассудка: «Какое же зло сделал он?» — ничего не могли ответить. Заповеди Моисея, которые представляли собой одни запреты и лишали человека всякой надежды, уступают место заповедям Блаженства Христа — приглашению к вере, ко спасению, которое зависит в первую очередь от человека: он становится ответственным, и эта ответственность уже сама по себе великий дар. Отвергают Бога дважды, но на сей раз Он оставляет возможность прийти к Нему каждому возлюбившему Его. Апостолы «расходятся на все четыре стороны», чтобы проповедовать, основывают церкви, собирают общины, рукополагают. Так образуется Единая Апостольская Церковь, и очень скоро двумя основными центрами Ее становятся Рим и Антиохия.

Говоря о Римской церкви, не стоит забывать и о римской истории. Самая главная заслуга римлян — это искусство политики. Ощущение избранности, первенства у римлянина в крови, он рождается с этим чувством, поэтому где как не в Риме могла сложиться первая империя? Римский гражданин делает все для своего полиса, служит ему верой и правдой до последнего вздоха, таким образом, от того, как устроено государство, зависит образ жизни каждого человека. Империя же — идеальный, универсальный строй, и ее гражданин достоин наилучшей жизни. Однако вряд ли стоит утверждать, что Рим, принимая христианство, подгоняет его по своим меркам и низводит до своего уровня понимания. С одной стороны, этот ход мысли можно оправдать тем, что религиозная сфера жизни, как и любая другая, была включена в систему государства, но если бы это было только так, католичество давно бы себя изжило, перестало существовать. Это все равно, что определить Ватикан как Царствие Небесное на земле, а настойчивое стремление западной церкви детально, со всеми подробностями растолковать человеку, что есть вера во Христа, посчитать пренебрежением личностным восприятием Слова Божия?

Попробуем разобраться. Античная мысль рождается гораздо раньше Христа, и человеческое знание с Его приходом требует удовлетворения, объяснения. Католик вслед за древним греком достаточно уверенно чувствует себя здесь, на земле, он уже нашел себя в мире или по крайней мере утвердился, здесь же пытается найти и Бога. Его отношение к действительности не просто отличается от отношения к ней же русского православного в наше время, оно прямо противоположно. Западный человек стремится строить свой мир по законам Царствия Небесного, воплощает их в жизнь и в этом смысле борется за себя. Воспринимая землю как творение Бога, он не испытывает к ней недоверия и предубеждения. Вероятно, именно таким отношением к себе и к тому, что человека окружает, можно объяснить и Ватикан и папу.

Но как же Откровение — возникает вопрос? Если католик так погружен в жизнь, то как он здесь, на земле, отыщет путь к Богу? Возможно, дело в том, что он устрояет мир вокруг себя не с тем, чтобы соорудить Царствие Небесное и преспокойно в нем существовать. Напротив, через свой труд, через созидание он ищет дорогу к Богу, хорошо осознает свою связь с внешней действительностью и не боится этого, наоборот, есть традиция слова, есть философия, которая занимается исключительно своим делом — «служит богословию». И благодаря ей, последняя всегда соответствует своему времени. Человек осознает себя не в оторванности от мира, а прежде всего здесь, на земле, поэтому философия возвращает человеку его устойчивость и движение, назначение которых, как известно, в том, чтобы, упираясь обеими ногами в землю, головой устремляться к звездам. Католик же демонстрирует это «стояние» и своей жизнью (несмотря на то, что в храме сидит).

Что же касается раскола католичества, появления протестантизма, вспомним, что началось это в Средние века — время индульгенций, инквизиций, пыток, казней и ведьм. Церковная жизнь в это время испытывала кризис. Ее мистическое значение как Тела Христова подменяется восприятием ее как человеческой организации, как еще одного государства, которое нуждается в реформах. В этом смысле, конечно, католической церкви очень легко рассредоточиться, она слишком здесь, в жизни, и рискует существовать более для человека, чем для Бога.

Обратимся теперь к православной традиции. Если раньше, говоря о католике, мы подразумевали европейца и наоборот, поскольку жизнь западного человека не представляется вне римского католического опыта, то с православием сложнее. Православие на византийской и на русской почве далеко не одно и то же. И несмотря на то что Киевская Русь приняла христианство из рук Константинопольского императора, ничего, кроме христианства, ей не досталось.

Начнем с православия в Византии. Византия считается матерью богословия, и все святые отцы Церкви, надо отметить, были философски образованы, ведь философия оказывает такую помощь, без которой богослову не обойтись. Она находит грань между знанием и Откровением и как бы помогает проецировать Божественную истину в наше слово. Так, Св. Григорий Палама в своем опровержении сочинений философа Варлаама против священно безмолствующих пишет: «Просто и кратко правду о философии внешних наук надо бы выразить так: философское содержание, имеющееся в сочинениях или рассуждениях отдельных философов, можно назвать частной философией; то, что соблюдается всеми философами — общей; философию, отпавшую от должной цели всякой мудрости, богопознания, — обезумевшей. Философия, с которой этого не случилось, не превращена в безумие; да и с чего бы ей обезуметь, если она достигает своей природной цели, то есть обращается к дарителю природы — Богу?».[3] Здесь философия рассматривается как один из возможных путей к Богу, и ценность ее определяется в связи с тем, что она приводит к вере. Византиец не так привязан к миру, как западный человек. Для него важен итог, результат (это не значит, что католика результат не волнует), он долго не задерживается на земле, спешит на вершину, и только после того, как достигает наивысшей точки, лишь одним взглядом окинет пройденный путь, в то время как католик благословляет каждый шаг и ступает уже более уверенно, он воспринимает философию скорее как необходимое условие, византиец же — как средство, причем сама философия необходима и тому и другому в равной степени, различно их к ней отношение. Различно, следовательно, и отношение их к пределу, к пределу человеческого знания. Католик верит как бы изнутри, из своего мира, он здесь не теряется и чувствует надежную опору, ему незачем от нее отказываться. Византиец же, напротив, стремится без оглядки вверх и не видит в философии самостоятельной ценности.

Что же касается Православия в России, то до IX в. славяне были язычниками, но их язычество очень сильно отличалось от греческого. Здесь не было ни героев, противостоящих всесильным богам, ни тем более философов — прежде всего не было личности, точнее, она была не настолько собрана, сконцентрирована, чтобы себя выразить, проявить, как это было в Античности. «Я» древнерусского человека расплывчато, не оформлено. До нас от предков дошло только то, что в школьных учебниках называется устным народным творчеством: сказания, баллады, былины, шутки-прибаутки, пословицы да поговорки, то есть то, что передавалось из уст в уста, и не являлось произведением одного человека.

В 988 г. Киевская Русь принимает христианство от Византии. Константинополь передает Киеву писание, предание, которое не было подвержено таким изменениям, как римское. Русь, конечно, сопротивляется, ведь как понять сразу, кто такой Христос и как прекрасна Константинопольская Святая София. И как это объяснить, если славянину еще не известна встреча через беседу, разговор. Это все равно, что взять дерево и пересадить из плохой, но привычной почвы в хорошую: ему трудно перестраиваться и приживаться. Но язычество все же постепенно сменяется христианством. Естественно, толкование на Библию не было распространено, да и сама Библия была доступна только церкви и монастырю. В России не было ни философии, ни богословия, возможно, поэтому церковный уклад не претепел особенных изменений. Но как же определить отношения с Богом отдельно взятого человека? Ведь между личностью Бога и моей личностью должны быть личные отношения. Как же быть с человеком Святой Руси, личность которого расплывчата и до конца не определена, не представляет собой чего-то цельного и направленного?

Начнем с того, что он рождается в христианском государстве, в раннем младенчестве его крестят, он не просто привыкает к тому, что Бог есть, — кроме этого он больше ничего не знает, не слышал, и в голову ему другого ничего не придет. На Руси вопрос: «А почему ты в Бога-то веришь?» — абсурден, непонятен. Церковь предлагает покаяние, продумывание и проговоренность себя самого, что в условиях отсутствия опыта самосознания на Руси очень сложно. Именно из-за размытости границ личностного начала в русском остается что-то и от язычества, а самый пропащий случай — когда между язычеством и христианством не чувствуют разницы: помолюсь-ка я, авось полегчает. Требуется огромной силы жажда веры, чтобы суметь собрать себя, а главное, усомниться в себе, найти внутри что-то кроме того, что постоянно грешит и за что непрестанно нужно просить прощения. России в этом деле помогают реформы и внешняя политика Петра Алексеевича. Личность начинает собираться, осознавать себя, западный ветерок, а иные полагают, что и ураган, приносит нам «недопустимые вопросы и сомнения». Да, сомнения приносит, но не приносит ответов и объяснений. В России не сложилось за ненадобностью традиции толкования, зато сложилась замечательная традиция поучать, однако последняя не в состоянии удовлетворить теперешнее недоумение, человек разуверяется, да нет, не разуверяется — не может найти верный путь, нужную дорогу.

Таким образом, мы приходим к выводу, что религиозная традиция во многом зависит от личностного состояния человека, а накопленный веками опыт не может не влиять на индивидуальный путь к Богу. Этот путь, по сути, единственный, несмотря на все особенности отдельно взятого человека, так как есть одна точка отсчета — сам человек, и есть Тот, к кому он стремится.

Первый и самый важный шаг — обращение, обнаружение собственного «Я», потому как к большему, не зная меньшего, прийти невозможно. А далее — понимание того, что знание имеет свои пределы. Что касается западного католика и восточного православного, то между ними разница скорее не в том, что одному из них предел ближе или его легче достичь, разница в отношении к нему. Католик в силу традиции, берущей начало в Античности, достаточно уверенно и надежно чувствует себя в мире, у западного человека было время его узнать, определить в нем свое место. Здесь личность уже собрана, сосредоточена и до принятия христианства. На востоке же человек познает себя, если можно так выразиться, в рамках церковного опыта, через покаяние, в котором и заключается вся его философия как самораскрытие, самообнаружение, потому-то в Византии и не сложилось философской традиции — традиция была ни к чему, философия существует здесь как индивидуальный опыт, не имеющий универсального значения. Такое же одиночество ожидало и русского человека, но уже по другой причине. Его одиночество — отсутствие связи с внешней действительностью, а также всякой традиции мысли, философской, а значит, и богословской. Каждый человек, в результате, начинал путь заново — не было преемственности, передачи опыта, в отличие от византийца, который тянулся к Богу, продолжая уже сложившуюся богословскую традицию. Эта изначальная неуверенность, даже неустойчивость восточного человека неизбежно влияла на государственное устройство, т.е. на действительность, с которой он должен был сохранять связь и через эту связь управлять и организовывать. Необходимо знание и самой действительности, и собственного отношения к ней. В России церковь не всегда успевала за человеком, ведь согласие человека с церковью зависит прежде всего от способности, состоятельности отвечать на свои вновь и вновь возникающие вопросы — вновь и вновь узнавать себя, изменяться, чтобы прийти к неизменному.

Журнал «Начало» №12, 2002 г.

[1] Маритен Ж. Метафизика и мистика //Путь.Т.1 (1—6).М.1992. С.213.
[2] Указ соч. с. ?
[3] Св. Григорий Палама. Триады в защиту священно безмолствующих. М. Канон, 1995. С.137.