Ключевые слова: остракизм, изгнание, общество, «высший свет», общественное осуждение, Лев Толстой, Анна Каренина

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

Фразы, подобные этим горестным словам, заполняют письма и стихотворные сочинения римского поэта, жившего в конце I века до Рождества Христова, которого постигла тяжкая участь — он был выслан из Рима на периферию Римской империи, где и окончил свои дни, ни на миг не переставая скорбеть о своей участи. А ведь его могло настигнуть и совсем непереносимое несчастье — быть подвергнутому остракизму и этим лишиться гражданских и политических прав, конфискации имущества, что в то время было равносильно приговору к смерти.

Когда произносишь слово «остракизм», в сознании возникает реальность давно ушедшего времени и особого уклада жизни общества. Остракизм существовал в древнем античном мире как кодифицированный (в процедуре подачи «остраконов») механизм очищения общества от определённых его членов, по тем или иным основаниям обвинённых в подрыве устоев этого общества.

В своём первозданном виде могущество практики остракизма восходит к исконному разделению мира на «своих» и «чужих», «космос» и «хаос», на единственно пригодную для жизни ойкумену и безбрежную и ничего не гарантировавшую бездну.

В жернова остракизма попадали самыми различными путями. Но базовый принцип осуществления этого регулятива был одним и тем же: признававшее за собой право большинство, опасаясь за сложившийся порядок вещей, полагало, что ему, большинству, будет лучше, если не вписывающийся в общий контекст будет исторгнут из целого. Наказываемый подобным образом жизни не лишался, то есть его не убивали. Его приговаривали к лишению гражданства — жизни как гражданина полиса, что в контексте античного общества приравнивалось к отъятию жизни как таковой. Ведь остракизм применялся только к гражданам, полноправным свободным людям, сущность которых посему опосредовалась статусом гражданства. Быть гражданином в пределе означало возможность иметь всё — почёт, власть, богатство. Стать же исторгнутым — значит лишиться не просто привычного или чаемого, но разорвать связь с миром, в котором происходит самоидентификация античного человека. Для исторгнутого происходит страшное и непоправимое — человек оказывается в ситуации разомкнувшегося самоудостоверения, которое в любом сообществе, и в античном в том числе, поддерживается и воспроизводится только в общении, дружеском взаимообмене сущностями.

Со времени Античности механизм остракизма претерпел бесчисленные модификации, сохранив, однако, свою направленность и, надо признать, устрашающую действенность. Сама идея исторжения неугодного оказалась живучей, а, пожалуй, под разными видами, и неустранимой. Менялись субъекты, санкционировавшие остракизм, причины и источники не принятия того или иного поведения неугодных граждан ли, подданных или просто членов общества. Ведь тема остракизма исходно (хотя это слово малоупотребимо уже много веков) существовала как сопутствующая реальности суда и права, но с ними очень давно разошедшаяся. Подвергавшиеся остракизму, с точки зрения осуждавших (народа, общины, церковных властей, общественности, света), совершали проступки, подведомственные не судебному разбирательству с его процедурами прения сторон и тому подобное, а считавшиеся нарушающими не кодифицированные нормы и правила.

Конечно, когда основным регулятором выступала Церковь и церковный суд, нормативный императив, принуждение к норме диктовались христианскими заповедями, как их определяло церковноначалие и различными в разных сообществах судебниками, на которые ориентировалась жизнь сообществ.

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

Радикального изменения система осуждения поведения, не вписывающегося в устоявшиеся представления о нормах и приличиях, к XIX веку с формальной точки зрения не претерпела. Другое дело, что практика применения этих мер всё далее отходила от предписанного каноническим (или нравственным) богословием, а гражданскими законами регламентировалась только в случае выявления пострадавшей стороны. Но дух остракизма, пусть в почти неузнаваемом в сравнении с античным временем виде, жизнь общества не покидал никогда. И его принудительная сила могла ощущаться как непреодолимая личная катастрофа.

Исторически остракизм менял свои формы канализации нежелания сообщества иметь внутри себя того или иного индивида. С разрастанием и усложнением ткани социальных связей и социальных возможностей и острие остракизма переместилось в направлении выдавливания «неугодного» не вообще за пределы «ойкумены», а из «своего» слоя. Появилось немало путей уклонения от принудительной требовательности и гнёта остракизма и у самого «неугодного». У нарушавшего писаные и неписаные предписания того круга и сообщества, в котором он жил, была возможность, при желании, например, выйти из этого круга, перейти в другой социальный слой, уехать жить заграницу, надолго отправиться в путешествие, уйти в затвор и т.п. Но и такое «переформатирование» своего жизненного пути позволяло скорее смягчить действенность остракизма. Полностью же проигнорировать его человеку почти никогда не удавалось. В «стародавние» времена, если попавший в жернова остракизма не лишался жизни, то, оставаясь жить в прежнем сообществе, он фактически выталкивался за пределы того, что было единственно приемлемым для того, чтобы жить. «Ссылка» на периферию жизни дополнялась прекращением привычных контактов, травлей, ущемлением в правах, нападками, насмешками, унижением. Дело, в конце концов, могло дойти и до «случайного» физического насилия и даже убийства того, кто «выпал» из круга и стал восприниматься чужаком. Подчеркну ещё раз — сейчас речь идёт об отношениях и реальности, сосуществовавших параллельно правовым отношениям, когда те и другие могли сближаться до неразличимости или, наоборот, пребывать в противоположных концах смыслового пространства.

В самом главном суть остракизма сохранилась и до нынешнего времени. Что, к примеру, общего между уличенными приговором сообщества XVI века в ведовстве и попавшими в опалу учёным, политиком, разорённым «кулаком» из XX века? Единит их с виду один и тот же страх: жизнь в присутствии исторгаемых может быть разрушена, если не принять мер по их удалению. Но если «ведьма» из XVI века признавалась таковой тотально, то есть и судом церковным, и светским и всеми членами сообщества, то учёный XX века получает возможность апеллировать к иным социальным силам кроме той, которая объявила его «изгоем». Чем сложнее структура общества, тем меньше тотальность остракизма. Советская Россия, отягощенная кровожадностью практиковавшегося при ней остракизма, знает несколько утешительных примеров нивелировки его тотальности. Сосланный по суду в ссылку академик А.Д. Сахаров не был исторгнут из научного сообщества академиков, твёрдо отказавшегося исключить своего коллегу из членов Академии наук СССР. Двумя-тремя десятилетиями ранее описываемого времени изгнание вольнодумца было гарантированным и повсеместным.

Вообще XX век в России изобилует примерами и живучести и распространённости остракизма. Ещё вчера хозяйствовавший во всей Руси великой Никита Хрущёв в один день, 14 октября 1964 года не просто отстраняется от всемогущей должности, но и с 15 октября исчезает из всякого информационного пространства. Вся Советская Россия получает установку забыть ещё вчера славимого лидера и приступить к почитанию нового вождя. Он как бы умер для всей страны и мира, лишённый возможности даже в открытую писать мемуары о своей неровной, но всё же и с достойными поступками жизни. Нетрудно представить, какой огромный пласт вчерашней клиентелы в страхе бежал от вчерашнего «наше всё», стараясь стереть в своей и чужой памяти когда-то существовавшие отношения.

XX век политической истории России буквально исполосован ранами рвавшихся связей, когда кого-либо объявляли неблагонадёжным, и этот отторгнутый, если ему посчастливилось избежать более кровожадного преследования, оказывался подобным жертве древнего остракизма. Его ссылали, от него отворачивались друзья, коллеги и даже родные. Разрыв отношений с родными — самое непоправимое и трагичное последствие остракизма. Воспоминания современников времени большевистского террора знают ужасные истории отречения детей от своих отцов, перемены фамилий с отцовской на среднестатистическую. Их оболваненные внуки узнавали правду слишком поздно, когда исправить что-либо было невозможно. А может быть, не хотели впускать в себя желание разобраться в происшедшем. Истоки этого подвида остракизма лежат только в политической и идеологической плоскости, и в самых общих чертах он может быть описан как средство борьбы самозваной власти за её удержание исключительно внесоциальными методами. Ибо изгоняются из общества и подвергаются травле не неугодные обществу, а неугодные политическому режиму. Это остракизм, низведённый до сведения счётов с потенциальными оппонентами, и носит он превентивный, а не воспоследующий характер. Опирается и подкрепляется он псевдоморальными и псевдоправовыми установлениями, трактуемыми всегда только в пользу голой силы.

Увы, опыт нашей истории XX века показал, что большевистской власти удалось привить своим подвластным вкус к остракизму, когда от назначенных врагов власти (не общества!) отворачивались или бежали как от чумы, признавая за политическим режимом всю полноту и справедливость исторгать своих противников. Никакими моральными, тем более религиозными нормами право подвергнуть остракизму не определялось. Если в остракизме и обнаруживались следы моральных предписаний, то зиждились они на основаниях, порождённых идеологией и нутряным страхом потерять власть.

А в завершение исторического введения по поводу живучести остракизма — о всколыхнувшем общественность в самом начале XX века невозможном событии. 20–22 февраля (ст. стиля) Святейший Правительствующий Синод издал «определение» (суждение) о том, что граф Лев Николаевич Толстой не является более членом Православной Церкви. Известие это на какое-то время раскололо русское общество на тех, кто не мог никоим образом принять действительно страннейшего богословствования графа, и тех, для кого всё творчество великого русского писателя было подтверждением, что Господь Бог посетил душу Толстого. Русские религиозные мыслители — В.В. Розанов, Д.С. Мережковский — встали на защиту права писателя верить так, как ему представляется единственно возможным. Некоторые церковные иерархи, не ставшие молиться о том, чтобы Небо забрало своего «хулителя», искали с исторгнутым из лона Церкви графом встречи. Приговор, вынесенный церковноначалием, лишь взвихрил дискуссию в обществе, которое в образованной своей части не изменило почтительного отношения к писателю. Лев Николаевич остался верен своему видению Бога, в существовании которого он никогда не сомневался, но в которого отказывался верить тем порядком, который заповедовала Церковь. (Вопросом для общества осталось только то, на чью сторону встал Бог?) Однако факт остракизма налицо, попытка изгнать разрушающего представление о мире состоялась. Но на дворе уже стоял новый век, царили умягчившиеся нравы, и по событийному существу ничего в жизни писателя не изменилось.

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

Удивительно, но за двадцать с небольшим лет до того, что довелось испытать в своей жизни Л.Н. Толстому, на другом материале и совсем про другие обстоятельства было рассказано им в романе «Анна Каренина». Конечно же, в первую очередь это роман о любви. Несчастной, как в семье Стивы и Долли Облонских, верной и надёжной, как между Константином Левиным и Кити Щербацкой, лёгкой и ни к чему не обязывающей, как у Бетси Тверской и её поклонников. Но главное — о полной испытаний и горечи любви молодой, красивой, полной жизни и настоящего чувства Анны Карениной к ответно любящему её человеку.

Однако кроме истории любви этот роман классической литературы рассказал и о том, как трагически обрывается она под ударами неустранимого в светском обществе механизма. И о том, как главная героиня не находит сил и выхода из ситуации, в которую загнана преследующим её любовь остракизмом, наложенным на неё высшим светом. А жизнь вне его для Анны невозможна. Конечно, роман Л.Н. Толстого не посвящён теме остракизма в петербургском и московском высшем свете. Но чёрной меткой на разворачивающейся трагедии любви лежит ей приговор за то, что она противозаконная, а значит, отвергаемая Церковью и не поощряемая обществом, какие бы либертинские нравы в нём ни царили. Но менее всего великого писателя можно дерзнуть заподозрить в обличении любви замужней Анны к Алексею Вронскому. Да, известны комментарии самого автора к первоначальному замыслу рассказать историю молодой, состоящей в законном браке с приличным уважаемым человеком дамы, которая, не совладав с охватившей её страстью к блестящему офицеру, сломала жизнь своего мужа, сына и, запутавшись в своих грехах, покончила жизнь самоубийством. Возможно, роман замышлялся как обличительный и нравоучительный, ибо позиция писателя относительно долга, места жены и всякое такое общеизвестны. Но Толстой не был бы великим писателем, если бы осуществил свой замысел в духе Ги де Мопассана. По мере чтения романа видно, как возникало чувство сопереживания и принятия, даже любви автора к своей героине.

Чего же не могло простить Анне, ставшей Карениной по усердию воспитывавшей её тетки, светское общество? Измены мужу, сделанной открыто? Далеко не только. Светское общество, которое отвергло Анну, состояло, по автору, из трёх кругов. Первый круг — служебный, «мужнин»: включавший его сослуживцев и подчинённых. Толстой именует его «кругом правительственных мужских интересов» [1, с. 151]. Второй — тот, через который супруг Анны, Алексей Александрович Каренин, сделал карьеру. Составляли его «старые, некрасивые, добродетельные и набожные женщины» и «умные, учёные, честолюбивые мужчины». Почитатели этого круга даже называли его «совестью петербургского общества». К этому, влиятельнейшему обществу относилась покровительница и почитательница Каренина, можно было бы добавить, влюблённая в него, да не было у неё органона, способного отдаться чувству любви, графиня Лидия Ивановна. Добродетельная блюстительница нравов, положившая немало сил на то, чтобы загнать Анну в угол и сделать семейную драму Карениных абсолютно неразрешимой. Был ещё третий круг, «собственно свет»: рауты, балы, обеды, приёмы, сватовство, помолвки. То есть тот круг, внутри которого осуществлялась и поддерживалась тесным общением жизнь и дух высшего общества России. При некотором допущении этот круг можно было бы назвать «неформальным», поскольку внутри него отношения впрямую не подчинялись «табели о рангах». Хотя, конечно же, как и в любой круг (т.е. очерченное пространство) в него попадали люди, проходившие строгий ценз.

Толстой выводит своих героев, принадлежавших если не прямо придворном кругу, то очень близко к нему примыкавших. Это означает одно — и первый, и второй, и третий круги светского общества составляли представители аристократических семей, для которых принадлежность к одному из кругов вовсе не означала невхожесть в другие. Надо сказать, что сам Лев Николаевич никогда ни к одному из изображаемых им в романе светских кругов не принадлежал. И его нелюбовь к высшему свету дала себя знать, в частности, при описании «третьего круга». Его он не пощадил, представив как

«свет, державшийся одной рукой за двор, чтобы не опуститься до полусвета, который члены этого круга презирали, но с которым вкусы у него были не только сходные, но одни и те же» [1, с. 152].

(Вздыхать об отвергнутой любви юной девы — не come il faute, волочиться за замужней дамой — придать себе блеску). Возлюбленного Анны, Алексея Кирилловича Вронского, Толстой тоже отметил принадлежностью к этому кругу. Приступая к изображению своего героя, Толстой заметит, что в число правил, которыми руководствовался Вронский, входили обыкновения завсегдатаев «третьего круга».

«Правила эти несомненно определяли, — что нужно заплатить шулеру, а портному не нужно, что лгать не надо мужчинам, но можно женщинам, что обманывать нельзя никого, но мужа можно, что нельзя прощать оскорблений и можно оскорблять и т.д.» [1, с. 358].

По Л.Н. Толстому, между этими тремя кругами существовала субординация и разделение сфер жизни. И, тем не менее, на страницах романа члены первого и других кругов знакомы, пересекаются и вступают в различные отношения. Так, волнующая и очень тяжёлая сцена неудержимого влечения друг к другу Анны и Вронского происходит на глазах у Алексея Александровича Каренина, посещавшего тот же «третий» круг, хотя себя он ощущал принадлежащим первому и второму [1, с. 167–168].

Много слов написано о свете как сообществе лицемерном, двуличном, холодном, неприступном. Но составлявшие этот свет люди не мыслили себе жизни вне его. Свет как продолжение придворного общества длил и распространял жизнь царского двора на более широкие слои дворян, которые не имели никакого доступа ко двору и связей с ним. Свет был законодателем и судиёй дворянского мира, и принадлежность к нему была желанна и органична. Правила и регламент участия в жизни света, разумеется, не были кодифицированы. Но все их знали и стремились не нарушать. Зачастую, эти правила были взаимоисключающими, но общего равновесия они не нарушали.

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

В толстовском варианте законодательным по отношению ко всему светскому обществу был второй круг. Ибо через приближение к нему делались карьеры, расставлялись служебные ранги, сокращались или удлинялись пути к влиятельным особам. Третий круг мог как угодно фрондировать в отношении ко второму, но выйти из-под его неписанного диктата никогда и не помышлял. А состоял в романе «Анна Каренина» второй круг из персонажей, воплощённых в образе графини Лидии Ивановны, ещё совсем не старой дамы, некрасивой наружности, замужней, но разъехавшейся не по своей воле со своим «распутнейшим весельчаком» мужем через две недели после брака. Автор с удовольствием вспоминает все её платонические влюблённости после того, как от неё сбежал супруг, замечая при этом, что подобного рода слабости «не мешали ей в ведении самых распространённых и сложных придворных и светских отношений» [2, с. 95]. Ко времени разворачивающейся истории любви Анны и Вронского графиня была полна дружеской привязанности к графу Каренину. Она принимала в нём всё, включая хрестоматийные оттопыренные уши. Читателю вслед автору позволяется заподозрить, что Алексей Александрович даже был её человеческим и мужским идеалом. И можно предположить, насколько разноречивыми были охватившие её мысли и чувства, когда ей стало известно, что её друг, у которого такая «высокая непонятая душа», оказался брошенным.

Вообще, по Толстому, на разные слои общества весть о драме в семье Карениных произвела различное впечатление.

«Большинство молодых людей завидовали Вронскому в том, что было самое тяжёлое в его любви — в высоком положении Каренина и поэтому в выставленности этой связи для света» [2, с. 206].

Большинство женщин радовались разрушению образа Анны (его называли «справедливым»), ждали разворота общественного мнения и заранее готовили комки грязи. Высокопоставленные и пожилые люди были недовольны надвигающимся скандалом. Матушка Вронского пережила две фазы своего отношения к увлечению сына. Вначале она за него порадовалась — как же, такая связь только прибавляет лоску. Позже раздражилась, узнав, что речь идёт не о скоропреходящей интрижке, и к тому же ради Анны сын отказался от лестных карьерных предложений. И, наконец, бывший у Вронского старший брат осудил его за то, что это была любовь, не нравящаяся тем, кому надо бы нравиться. Адюльтером в XIX веке шокировать можно было только кристально чистые души. И в обществе равнодушно воспринимались истории, когда участники незаконных связей так или иначе камуфлировали свои отношения. Получается, что только несоблюдение правила «скрывайся и таи» более всего вызвало во всех кругах готовность сказать «фас».

«Первая ласточка» остракизма появилась в жизни Анны, когда «друг семьи» и почитательница графа Каренина, та самая беспрерывно в кого-либо влюблявшаяся графиня Лидия Ивановна отказалась, против многолетнего обыкновения, занять в Петергофе соседнюю с Карениными дачу. Очень скоро последовали и другие жесткие знаки. В пятой части романа разворачивается сцена, концентрированно вобравшая в себя те неприятные и даже тяжкие для Анны последствия её измены мужу и нескрываемых отношений с Вронским. Вопреки мягкому предостережению Вронского Анна решилась испытать судьбу и приехала в театр, где собирались представители всех кругов света. И случился скандал, формат которого явственно обозначил решение высшего света подвергнуть Анну остракизму. Перед ней закрылись двери в то общество, в котором она так блистала и которое принимало её как супругу уважаемого человека. И причина этого заключалась не в добродетелях обманутого Каренина, не в испорченности увлекшейся Анны и не в наглости Вронского, посягнувшего разрушить приличную семью. Точнее всего в романе происходящее схватила княгиня Мягкая, нарочито прямодушная, открытая, не боящаяся высказаться нелицеприятно в адрес любого, такой оценки заслужившего. В разговоре с братом Анны Карениной она не обинуясь скажет, что Анна

«сделала то, что все… делают, но скрывают; а она не хотела обманывать, и сделала прекрасно. И ещё лучше сделала, потому что бросила этого полоумного вашего зятя. … Все говорят, что он умен, умен, одна я говорила, что он глуп» [2, с. 345].

Остракизму подвергается любовь, которая не захотела рядиться в одежды заурядной интрижки. Ведь никому не было дела до того, что на пути к разводу и официальному закреплению брака с Вронским перед Анной стояла непреодолимая преграда, которую она была не в силах преодолеть. Ещё до окончательного разговора с Карениным она знала, что муж потребует от неё жертвы, которая для неё равнозначна собственной жизни — оставить её горячо любимого сына в доме мужа. На сыне Серёже сосредоточилось всё чувство любви, которого не было у Анны в браке с Карениным. И оно никуда не ушло даже тогда, когда в жизни Анны появился Вронский. Именно со страхом потерять сына была связана та неясность и нерешительность позиции Анны в отношении легализации её связи с Вронским. Объяснить всё это обществу и свету не представлялось никакой возможности. И свет осудил её и подверг изгнанию сообразно своим представлениям о приличиях.

Жесткие и неотменимые предписания света очень скоро проникли и в отношения Анны с Алексеем Вронским, ибо остракизму была подвергнута одна только Анна. Для Вронского все двери оставались открытыми, и далеко не всегда он отказывался от своего преимущества. Здесь самое время посмотреть на портрет Вронского, поскольку ради его любви Анна взяла на себя груз общественного порицания и даже изгнания. Как и главная героиня, Вронский на протяжении романа выписывается с использованием разных красок и оттенков, и читатель понимает, что автор сам определяется со своим отношением к герою.

В начале романа Вронский предстаёт таким статным, молодцеватым, назначившим себе высокую цену обаятельным любимцем судьбы, которому дано «и кудри дев ласкать, и гривы своих коней» с одинаковым изяществом и успехом. Знатен, богат, хорош собой, добродушен, любящий военную службу и принимаемый в высшем свете. Его напористое ухаживание за Анной несколько ходульно и не вызывает большой симпатии. И она ему вначале отвечает чувством польщённой молодой красавицы, которая не пережила такой встречи с будущим супругом Карениным. Но довольно скоро сам Вронский оказывается во власти доселе неизведанного им чувства, которое перерастает в настоящую любовь. Настоящую — потому что он готов жить жизнью, общей для них обоих. Он решительно предлагает Анне сердце и руку в надежде теперь всегда быть вместе, одной семьёй с теперешними и будущими детьми. Он готов разделить участь Анны, приговорённой обществом к изгнанию, отказывается от так привлекающей его военной карьеры и соглашается на жизнь предводителя дворянского собрания, устроителя больниц и школ в своём имении и т.д. Толстой наделяет Вронского и чувством прекрасного: он недурной живописец, в Италии, куда они бежали от не принявшего Анну общества, Вронский много рисовал и имел даже некоторый успех. Оказавшись «в ссылке» в собственном имении — стал заниматься его устройством и реформированием. И Анна искренне разделяла его новые хлопоты и даже обнаружила в себе дарования, помогавшие Вронскому воплощать свои затеи. И всё-таки катастрофу предотвратить героям не удастся. В их отношения врывались ледяные потоки обстоятельств, с которыми им было не совладать. Загнанная в тупик хладнокровными расчётливыми отказами бывшего мужа разойтись официально, лишённая возможности хотя бы встреч с сыном, не принимаемая никаким обществом, снедаемая нарастающей ревностью, поскольку Вронскому с необходимостью приходилось пребывать вне дома, Анна попадала в западню тому, что можно обозначить как «самоостракизм». Вслед Овидию, она могла сказать себе:

«Все притворились друзья, что даже со мной не знакомы. Только два или три друга остались при мне» [3, с. 109].

Тырса Н.А. Иллюстрация к роману Л.Н. Толстого «Анна Каренина». 1939 год. Бумага, литография.

И те были скорее друзьями Вронского, чем её. Анна запутывается и тонет в ревности, в неуверенности, подозрительности. Нельзя забывать, что её нервная развинченность прорывается на безысходном фоне отказа Каренина дать развод. Именно с этого пункта начинается овладение ею неуравновешенностью. Она — в путах — воспринимает своё положение по отношению к Вронскому, свободному, ненадёжным, неустойчивым, уязвимым, проигрышным, наконец. Анна сама себе произносит приговор: «Одинокая жизнь!» и ещё ужасный — «Ад!» [2, с. 383]. Такой тяжести одиночества, такого чувства ужаса как разорвавшейся связи с Богом, который не откликается, — этого никак не мог впустить в себя Вронский. Такая глубина переживания оставалась ему не доступной.

Здесь надо сделать небольшое отступление. В романе Толстого просматривается несколько линий героев, судьбы которых переплетаются и сравниваются. Считается признанным, что образу Константина Левина Толстой придал свои собственные черты. И именно этот герой романа выразит и авторскую позицию, когда после неожиданной встречи с Анной скажет её брату, Стиве Облонскому:

«Необыкновенная женщина! … Ужасно жалко её» [2, с. 311].

До этого же, беседуя с ней, Левин отметит кучу её достоинств и тогда же почувствует и напугается, что Вронский не вполне понимает Анну, замученную тем положением вещей, которое преследовало её с уходом от Каренина.

У остракизма есть несколько личин. Кроме остракизма как социального механизма, действующего извне, есть его антипод, который я условно обозначила как самоостракизм, или аутоостракизм. Это когда человек, отвергающий всё, что императивно предъявляет ему общество, сам принимает решение отвергнуть это общество. Примеры разбросаны по истории очень широко и отстоят друг от друга на столетия, и тем не менее. Уходившие в начале IV века в пустыню первые христиане, сами подвергавшиеся остракизму со стороны светских властей и проримского сообщества, делали встречное движение, отменявшее всю негативную подоплёку и последствия их притеснения. Они добровольно выходили из ставшего им чужим сообщества, обретая смысл жизни в другом мире. Через пятнадцать столетий XIX век обнаружил в своём лоне не менее убедительный слой людей, не находивших себе места в привычном обществе, которых грибоедовским стихом можно обозначить как тех, кто «служить бы рад, прислуживаться тошно». Эта цитата о тех, кто не находя себя здесь и теперь, отвергнутый временем, сам его отвергал — о «лишнем человеке». У «лишнего человека» есть его не прямой, но всё же предшественник. Романтически настроенный европеец первый начал путь в направлении рождения «лишнего человека». Для него тоже реальный мир не был совершенным и желанным. Но романтик не был выкинутым из жизни, так как все его помыслы и порывы находили своё разрешение в мире мечты, грёзы. Удел же «лишнего человека» был более горек. Он не мог и не хотел жить в параллельном мире, реальный же не проявлял к нему никакого интереса. «Я» что-то представляющего из себя «лишнего человека» не позволяло ему идти на компромиссы. Тема остракизма в отношении «лишних людей» тоже звучит как тема невписываемости в сложившийся канон социальных связей и неизбежно следующих за этим общественных санкций. Конечно, Анна Каренина не была из числа «лишних людей». И всё же черты «лишнего человека» ей присущи. Проще простого было бы сказать, что Анне не нашлось равного ей суженого, и Вронский был недостоин её любви. Что её красота, желание любить и быть любимой, одаренность, как оказалось впоследствии, ко многим видам деятельности, не были оценены. Что в постигшем её страшном ударе — изгнании из общества — не оказалось достойного и храброго защитника. Но это будет верным только наполовину. Потому как путь, по которому пошли Анна и Вронский, не мог быть пройден без потерь такими людьми, какими они были, и при тех обстоятельствах, которые им достались. Отстаивающая своё право на достоинство воля её бывшего мужа, не пожелавшего понять и простить, в сущности, никогда не любившую его женщину, помноженная на суровую действенность общественного осуждения, предначертали ту трагедию, которую прожила Анна Каренина. Взглянем ещё раз на тот её путь, началом которого была ярко вспыхнувшая любовь, концом же — её гибель. А между началом и концом этой трагедии — и в античном, и в новоевропейском её понимании — развернулась история остракизма. Вначале — внешнего, демонстрируемого окружением Анны, ближе к развязке — внутреннего. Даже то перенапряжённое болезненными страданиями Анны отношение к ней Вронского, воспринимаемое ею как конец его любви, тоже означало власть самоостракизма Анны. Она сотворила себе непереносимый для неё образ разрыва их отношений и подчинилась этому фантому. Ею овладела воля к небытию, которой она дала воплотиться.

В «Эпилоге» мы встречаемся последний раз с Вронским, который, сражённый неподдельным горем, уезжает на балканскую войну. И что-то говорит нам о том, что он будет искать там гибели и найдёт её. Ибо смерти Анны пережить у него не хватит сил. Так гибелью Вронского завершит своё мрачное дело остракизм, объявленный Анне, ставший её самоостракизмом и нависший в этом своём качестве и над Вронским.

Журнал «Начало» №34, 2017 г.

^[1] Публий Овидий Назон. Письма с Понта. Письмо Котте Максиму.

Литература:

1. Толстой Л.Н. Анна Каренина // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 20-ти томах. Т. 8. М., 1963.
2. Толстой Л.Н. Анна Каренина // Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 20-ти томах. Т. 9. М., 1963.
3. Овидий. Письма с Понта. Книга II. Котте Максиму, 29–31 // Скорбные элегии. Письма с Понта. М.: «Наука», 1979.

N.M. Sapronova

«All became friends, even with me not familiar…»

In its original form the power of the practice of ostracism goes back to the age-old division of the world into «us» and «them», «cosmos» and «chaos». Since Antiquity, the mechanism of stigma has undergone countless modifications, retaining, however, its direction and awesome effectiveness. The idea of the Histalkut objectionable was enduring, and, perhaps, under different types, and fatal. In Russian literature there is a great novel which tells a love story, tragically breaking under the blows of unavoidable in a secular society the mechanism of stigmatizatio. The main character, Anna Karenina, does not find strength and exit from the ostracism which purs her love. But she is not able to live outside the secular society.

Keywords: ostracism, stigma, exile, society, high society, public condemnation, Leo Tolstoy, Anna Karenina

Портрет Княжны Марьи Болконской. Художник Константин Рудаков. 1946.

Ключевые слова: житийный канон, святость, образ, жертва, другой.

О святом рассказывает житие, отличающееся не только от художественного произведения (романа, повести), но и от биографии (жизнеописания), имеющей установку на документальность. Жесткий канон призван удержать повествование в том особом пространстве, не художественном и не документальном («мира сего»), в котором только и может идти речь о святости. Святой живет в «мире сем», но ему не принадлежит. Стало быть, из всей жизни житием выбираются моменты святости, те моменты, когда святой пребывает в Боге. Ясно, что на них можно только указать, изобразить же святость, которая есть неотмирность, нельзя. Во всяком случае, с той полнотой, глубиной и последовательностью, которые при изображении литературного героя принято полагать критерием удачи художника и состоятельности образа.

Моменты проявления святости соединяются друг с другом линией, прорисовываемой твердой рукой агиографа, и само искушение подвижника (обязательный композиционный момент) влечет за собой победу, в которой мы не сомневаемся. Таким образом, здесь нет места сомнениям, переживаниям, слабостям — всему тому, что послужило бы связующей нитью между нашей жизнью и его житием, что дало бы нам надежду на возможность и нашей причастности святости. Отчасти этому может послужить жизнеописание ввиду его не подчиненности канону и большей информативности. Однако и в его задачи не входит проникновение в душевные глубины.

Стать третьим, небесполезным участником постижения опыта святости в каком-то смысле может художественная литература с ее психологизмом и художественным вымыслом. Не итоговые, прославляющие, а скрытые от глаз, переломные и имеющие открытую перспективу события, которые, по законам жанра, во всех тонкостях известны автору, представляют главный интерес повествования, основанном на художественном вымысле. Последний тем и хорош, что, не посягая на подробности жизни определенного, прославленного святого, рассказывает о человеческой душе, позволяя нам соотносить себя с персонажем. Впрочем, художественное произведение не может изобразить восхождение к святости как нечто последовательное, как жизненный путь ввиду самих законов художественной реальности. Святой — «плод» исполнения замысла Творца, а персонаж художественного произведения создается сложным соединением душевного опыта автора и осуществляющихся смыслов мира, в котором он живет, нашего мира. Однако поэтика имеет нечто общее с каноном, поскольку говорит о том, «как должно быть», и если предметом повествования являются не мелочи повседневных переживаний, а вершины человеческого духа, пусть в его борениях, то в персонаже художественного произведения проступают порой черты святого, светит причастность миру Царства Божия. В конце концов, порой герой подходит к святости совсем близко. Представляется, что так обстоит дело с тургеневской Лукерьей из рассказа «Живые мощи». Сложность состоит еще и в том, что художник должен одновременно и сохранять дистанцию, и, так или иначе, быть причастен опыту своего героя. Возможно, именно благодаря выбранной Тургеневым форме повествования в «Живых мощах» состоялся, может быть, беспрецедентный случай изображения воистину «святой простоты».

Тогда же, когда, как это и бывает обычно в романе, герою надлежит действовать и быть включенным в жизнь мира, художнику не миновать трудностей, преодолеть которые до конца не удастся. Так обстоит дело с княжной Марьей Болконской, одной из главных героинь «Войны и мира». Кто не помнит лучистые глаза, преображавшие некрасивое лицо княжны Болконской. Это одна из главных страниц школьной хрестоматии, набивших оскомину и представительствующих за роман Толстого, как яркие открытки за популярные туристические маршруты, многим поколениям. Между тем, Толстой здесь, плохо ли, хорошо ли, пытается создать икону, то есть явить преображенную природу, человека не от мира сего. Но если икона использует канон, то Толстой вынужден прибегнуть к декларации, что, конечно, соответственно и воспринимается. Однако к декларациям все не сводится, их можно извинить ввиду того, что в княжне Марье действительно присутствует некая «высшая духовная жизнь». Другое дело, что выражает себя она не с такой определенностью и прямотой, как порой хочется создателю образа.

Во-первых, княжна Марья все-таки очень «другая», чем сам Толстой. И потому до конца проникнуть в душевный мир своей же героини автору не удается. Так же как Николаю Ростову — в мир своей жены. Однако оба, в силу своей исключительной чуткости, а первый — еще и художественной одаренности, твердо знают об этой ее принадлежности иному. Показателен один особенно проникновенный взгляд Николая на жену:

«Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо, — подумал он, и, став перед образом, он стал читать вечерние молитвы»[1, с. 297].

Очевидно, что мысль о неотмирности жены принадлежит одной сфере — страха и трепета перед недоступным Иным, а чтение молитв — другой, упорядоченной, правильной жизни. И, как ни парадоксально, думая о жене, Николай более лично встречается с Богом, чем в чтении молитв, которое для него ритуально. С верой Николая Ростова обстоит так же, как и со всей остальной его нехитрой метафизикой. Толстой частенько, говоря о своем герое, прибегает к оборотам «как все» или «как девять десятых», «как это обычно бывает». Вот и верит Николай, «как все», то есть соблюдает правила и обряды. Впрочем, в отличие от совсем уж «всех», граф Ростов вовсе не считает соблюдаемое только формальностью, этикетом, он искренне видит в нем свидетельство веры. Однако «из глубины души» и «от сердца полноты» он обращается к Богу только в минуты отчаяния и растерянности. Это действительно обычная вера обычного человека. На этом фоне тем более очевидной становится религиозная одаренность княжны Марьи, нечто о Боге знающей с самого начала и раз навсегда, всю жизнь свою проживающей в обращенности к Нему. Однако сама по себе религиозность ни в коем случае еще не означает святости. Если понимать, скажем, под религиозной одаренностью способность, желание, потребность устремлять мысли и чувства к некой высшей силе, с ней же соотносить свои действия, как следствие такой открытости доверие к обрядам, желание подчиняться форме, то оборотной стороной часто оказывается детская незрелость души, стремление возложить на другого — или Другого, или другое — и решение, и ответственность. Так, к слову сказать, обстоит дело и с прочими талантами. Хорошо известны рассеянность кабинетных интеллектуалов или беспорядочность художественных натур. Кроме того, одаренный религиозно человек может быть мало развит в других отношениях. Таким образом, святость подразумевает нечто большее, чем сильное религиозное чувство.

Не случайно Евангелие говорит о малом числе «избранных». Они выделяются деятельной отзывчивостью к истине Христа. Такого рода «избранность» — главная черта княжны Марьи. И хотя в целом ее образ Толстым дан совсем не так выпукло и зримо, как Наташин, есть моменты и даже эпизоды, где он становится не менее живым и обаятельным, а вместе с тем приоткрывает нечто о святости. Реакция же Николая Ростова на «строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом», проступившее на лице его жены, хоть и мимолетна, и не влечет за собой дальнейших разъяснений (Николай не привык долго останавливаться на своих мыслях, тем более таких трудных), но служит неким указанием на «божественную стыдливость страданья». Страданье княжны, — противоположное страданью романтика, о котором он всегда готов поведать и которым дышит весь его облик, — стыдится быть обнаруженным, поскольку в житейской суете ему нет соответствия. Речь не об утаивании героиней своих переживаний, но об их сдержанной сосредоточенности и кротости («та кроткая улыбка увяданья, что в существе разумном мы зовем божественной стыдливостью страданья»). Это не обыденное страданье, а то острое восприятие тягот мира, которое на выходе становится со-страданием, милостью самоотвержения, жертвенной любовью. Конечно, Николай Ростов видит в лице жены такое страданье. Правда, слова Толстого о «душе, тяготящейся телом», пожалуй, лучше проигнорировать как «отсебятину» его любимой мысли, его «нирванизма». Пытаясь создать икону, Толстой не замечает в сложившейся задолго до него традиции, что иконописное тело не бременит душу и не отменяется, а истончается ею. И вопреки воле автора, именно так и строятся отношения души и тела княжны Марьи.

Княжна Марья и Николай Ростов. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

Надо заметить, по житейской логике слова, звучащие в душе Николая Ростова «что будет со всеми нами…», скорее бы могли быть сказаны о нем самом его женой, а не принадлежать ему. Он, отец семейства, рачительный хозяин, своими попечениями, выдержкой, неустанными трудами сделал разоренное отцом имение доходным, обеспечил своим детям и жене спокойное будущее. Вот уж действительно — надежда и опора. Что будет с княжной Марьей, «если он умрет», мы можем судить по тому, как складываются ее отношения с богучаровскими мужиками в день смерти старого князя Болконского. Вовсе не желая ей зла, мужики, однако, вступают с ней в классические отношения бунта, где верх одерживает, уж конечно, не кроткий и милостивый. Они бы легко погубили ее, не подоспей неожиданная подмога. Знаменательно, что тут-то будущие супруги и знакомятся. Таким образом, на каком-то уровне все складывается в соответствии с житейской логикой: Николай показывает себя и воином и хозяином, укротив мужиков. Княжна же, в своей трогательной беззащитности и готовности к безусловному послушанию, — та, кто всегда по достоинству оценит волю и здравый смысл Ростова. Он, безусловно, почувствовал в княжне Марье лестную для себя готовность признать в нем господина и повелителя, но названные обстоятельства ничтожны перед тем, что действительно сделало их бесконечно близкими людьми. И, в конце концов, решающими вехами в развитии их отношений были моменты, когда в княжне Марье обнаруживало себя «затаенное высокое страдание души», и в день первой их встречи, когда умер старый князь Болконский, и в минуту главного объяснения, когда все решили ее слезы скорби об утраченной дружбе. Речь идет о том времени, когда Николай, впав в нужду и живя уединенно с матерью и Соней, стал сторониться княжны Марьи, считая унизительным теперь ухаживать за той, кто слишком очевидно превосходит его по богатству и положению. И здесь не-гордый помогает гордому, некрасивый красивому. Княжна Марья, поняв причину холодности Николая, дает волю жалобам и слезам, разрывая казавшееся минуту назад безнадежным отчуждение, по видимости, простым женским способом. Однако ее слезы не только женские, на них тоже лежит «кроткая улыбка увяданья». Дело в том, что она совсем не надеется на брак с Николаем, а хочет только вернуть его теплое отношение. Потому так чисто ее слезы и льются и так быстро размягчают сжавшееся сердце Николая. И сейчас, и раньше, и после в отношениях графа Ростова и княжны Марьи утверждается не-житейская логика: наибольшим уроном для мира будет утрата наименее практичного его насельника, непрактичной и некрасивой старой девы, а не рачительного хозяина и бравого гусара. «Что будет с нами, если она умрет» — если умрет эта чистая, готовая от всего своего отказаться душа! со всеми нами, такими здешними людьми! — вот что, в конце концов, звучит в думах Николая, глядящего на свою жену. Такая логика имеет прямое отношение к миру святости.

«Затаенное страданье» героини можно толковать как постоянную готовность к милосердию, тоску по ближнему в несчастье. Вспомним, что говорится о жертвенной любви княжны Марьи. Почти ничего. «Божьи люди» приходят к ней с заднего крыльца? Но они не очень убедительны в своей «божьести». Припасла себе одежду странницы? Но представить себе ее странствия можно только как вариации на тему ухода самого Толстого — как смятение сердца, с неизбежными призвуками нот одинокого стародевичества. Да и не впадет тихая княжна в такую истерику никогда. Наряду со странничеством воображение рисует ей и другие картины — семейной жизни с мужем и детьми. Но в них нет ничего не только жертвенного, а даже собственно княжнымарьиного. Так что не в религиозных мечтах, рассуждениях и беседах дело. Они или знак незрелой души, или тень не явленного пока, находящегося под спудом. Однако, будучи беспомощными, они не пусты, содержа готовность глубоко пережить нужду другого. Самоотвержение княжны ждет своего часа, до поры оставаясь только терпением отцовского гнета. Но любовным терпением, не сводимым к забитости и стертости личности, и такая его окраска — залог того, что все-таки обнаружит себя позже.

Отношения княжны Марьи с отцом по большей части таковы, что говорить о жертвенной любви со стороны дочери трудно: слишком она подавлена деспотичным Николаем Андреевичем Болконским. Слишком эгоистичен он в своих требованиях. Это касается и такой мелочи, как изучение геометрии, к которой у дочери нет способности и в которой нет нужды, и такой серьезной вещи, как замужество засидевшейся в девках княжны. Засидевшейся не потому, что некрасива — как помним, некрасивость ее отменяется для полюбившего ее Николая Ростова. Причем отменяется не тогда, когда их отношения развернулись и углубились, а после первой же встречи. Тетушке, которая самонадеянно мнит себя его свахой и молвила было о внешности княжны: «И она совсем не так дурна», — Николай обиженно отвечает: «Совсем нет!» То есть общее мнение, давно ему известное, просто перестает для него существовать.

Таким образом, некрасивость, о которой упорно твердит Толстой, в которой уверен старый князь Болконский и которую знает за собой княжна, гораздо более следствие несчастного детства и грустной юности, чем неправильности черт и фигуры. Николай Андреевич, как помним, совсем не хлопочет о том, чтобы подыскать для дочери подходящую партию, а когда появляется жених — Анатоль Курагин — боится больше не его очевидной глупости, которая сделает несчастной дочь, а своего расставания с ней. Все это читатель легко может понять, а потому Анатоль в каком-то смысле самый подходящий образ для рассказа о невозможности для княжны Марьи брака, пока жив отец. Он говорит сразу о многом: и о наивности княжны, сразу увидевшей в нем доброго мужа, и об ужасе, которым бы обернулся для нее такой союз (тем самым Толстой нам несколькими абзацами рассказывает как бы еще одну типичную историю), и о проницательности князя — он-то сразу понял, что за гости к нему пожаловали. И о его отцовском эгоизме — не добром встретил бы он любого жениха, разлучающего его с дочерью. При такой деспотии уступчивость княжны не представляется подвигом самоотвержения, скорее растворенностью в более напористом и знающем свои цели отце. Однако эпизод смерти старого князя выявляет в княжне нерастворяемое ни в чем и задним числом окрашивает жизнь с отцом в патетические тона. Об этом и стоит поговорить.

Удар случился неожиданно, и для такого человека, как князь, это самый естественный, в смысле художественной логики, конец. Вся жизнь его держится на таких жестких пружинах, что они не могут обмякать постепенно, а должны непременно сломаться и вылететь. Но что остается в князе без этих пружин? Ведь Николай Андреевич Болконский настолько подчинил в себе все остальное неостановимой деятельности и не терпящей компромисса требовательности, что стал практически равен им. И вот, когда сын уходит на войну, он не считает нужным отвлечься от работы в прощальном разговоре с ним («Ежели нужно сказать что, говори. Эти два дела могу делать вместе» — его слова), вернее, он не позволяет себе отвлечься. В полной обращенности к князю Андрею звучат только две фразы, коротенькое, многозначительное «Жена!» и слова о смерти и дворянском достоинстве, заканчивающиеся гневными криками, перепугавшими домашних — они решили, что отец и сын поссорились. На самом деле старый Болконский криком заглушает боль разлуки, просящуюся нежность, стыд за свою чувствительность, в конце концов, неумение найти нужный тон. Трудно согласиться с однозначно резким суждением Страхова о старом Болконском, ставящим непроходимую черту между князем до удара и после. Но, безусловно, справедливо замечание критика о том, что развязка отношений старого князя с дочерью,

«когда старик, сломленный болезнью и близкий к смерти, выражает наконец всю нежность к дочери, — производит потрясающее впечатление» [3, с. 200].

Старый князь и княжна Марья. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

Однако Страхов крайне упростил ситуацию, сведя ее к извращенной (и только) любви к дочери, таящейся «под игрою страстей, под всеми формами себялюбия, своекорыстия, животных влечений» [3, с. 200] старого князя. Сильным преувеличением можно считать и слова о негодовании, которое более всех других героев романа вызывает у читателя старый князь. В гневных криках, в показной холодности к сыну, даже в грубых разговорах с дочерью содержится не только гнев, холодность и грубость, читатель способен увидеть и понять сквозящие в болезненных выходках достоинства.

Ставя вопрос о мере святости княжны Марьи, уместно, как ни странно, отнести тот же вопрос к ее отцу. Они все, Болконские, схожи в том, что мыслят жизнь как нечто безупречное, совершенное, такое пространство, где не будет места ничему мелкому, низкому, пустому. Старый князь, таким образом, стремится к аналогу святости, просвещенческого извода (по канону века Просвещения). Так же, как христианин, вставший на путь святости, он предписывает себе постоянную аскезу. Именно непрерывностью аскезы святой отличается от не святого. И именно такова, непрерывна, аскеза Николая Андреевича Болконского. Ею он силится спастись от скуки (пустоты), мелкости и глупости как следствия бездействия и несобранности ума. Таким образом, и в цели (спасения от небытия) его аскеза близка христианской. Отличается же от последней она тем, что совершается не в обращенности к Богу. Ориентир князя можно обозначить как содержательность жизни и постоянную актуализированность собственного «я». Перефразируя известное положение, можно сказать, что для него действовать и быть одно, и мыслить для него — тоже действовать, не созерцать. Область созерцания, как и область сердца, в представлении князя, так и оставшегося душой в восемнадцатом веке, столь же ненадежна, как праздные разговоры, чтение романов и прочие бесполезные вещи. И назначенной им самим себе «святости» князь достигает, что не может не вызывать, по крайней мере, уважения. Так что не себялюбием как таковым извращается любовь старого князя к дочери, а невероятно более сложным сплетением внутри его личности. Резкость и сухость, в обращении с дочерью доходящие до грубости, диктуются отчасти духом времени, но отчасти и личной робостью перед фальшью, позой, излишними проявлениями чувства… Наконец, перед самой областью чувства, в которой такой человек, как он, должен был ощущать себя чужим.

Но что же остается, повторим вопрос, когда пружины лопаются?

«Навстречу ей (кн. Марье) подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах» [2, с. 141]

— вот так, старичок, да еще и маленький, да еще тащимый волоком,  — и почему-то в мундире и орденах. Непонятно, даже нелепо: зачем маленькому старичку такое бремя, о чем и кому оно свидетельствует? — таким взглядом предлагает посмотреть на сокрушенного князя. Теперь мундир и ордена усиливают катастрофичность, неожиданность происшедшего и какое-то вопиющее несоответствие, чего-то чему-то: былой строгой властности и силы нынешней обмякшести, бессилию и зависимости. Цепочка несоответствий: маленький старичок — мундир и ордена — «выражение робости и покорности» — куется вторым, выпадающим, звеном (мундиром и орденами), тем, что осталось от прежней жизни, что никому теперь не нужно, включая обладателя. Предельно заостряет Толстой вопрос жизни и смерти. Речь не о накопленных богатствах, удовольствиях и прочих обычных в таких случаях обманчивых ценностях. Здесь ведь, действительно, труд, честь, «слава, купленная кровью», доблесть, заслуги. Почему же так нелепы они теперь? Смерть, подталкивает нас заключить Толстой, рано или поздно обнажает пустое нутро любой славы и любых заслуг человека. Пусть ордена заслужены, но грудь, украшенная ими, должна быть колесом, даже если воин давно в отставке, если он ветеран. Только пока вид обладателя орденов соответствует им, они представляют ценность. Ведь они тоже — вид, они только подтверждение, и действительны, пока награжденный продолжает быть тем, кто когда-то совершил подвиг. Далее они только воспоминание, и всегда не без грусти.

Грусть и растерянность окружающих, робость и бессилие «самого». И все?

«Старый князь был в беспамятстве; он лежал, как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что-то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, что его окружало. Одно можно было знать наверное — это то, что он страдал и чувствовал потребность еще выразить что-то» [2, с. 142].

Итак, осталось, как минимум, страдание, а к нему — «потребность еще выразить что-то», делающая страдание осмысленным и означающая продолжение жизни. Но обнаруживается суть беспокойства князя, — желание объясниться с дочерью и страх перед невозможностью, — живым стремлением аннигилируются телесный паралич и беспамятство как признаки смерти, а знакомый образ как будто обновляется и высветляется. Высветляет его, как ни странно, не в последнюю очередь — робость. О робком выражении, появившемся в лице князя, Толстой упоминает несколько раз, с особенной настойчивостью подчеркивая его:

«перемена произошла в его лице. Одно, что она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности» [2, с. 141],

— выражение, действительно свойственное старым людям, лишенным возможности действовать самостоятельно. Но если бы робость князя была только такой природы, кроме жалости и разочарования ничего бы она не вызывала. Между тем, сцена объяснения князя с дочерью из лучших в романе Толстого и вообще в мировой литературе. «Комический труд, с которым он (князь) ворочал языком», пытаясь высказаться, заставит не меньше обливаться слезами над вымыслом, чем признания каких бы то ни было романтических влюбленных.

«Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. <…> Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились».

Ну вот, опять отец сердится! И опять дочь боится:

«Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от нее».

Но мы погрешим против очевидности, если остановимся на этом «опять». Нет, теперь в гневе и страхе видится совсем другое. Князь сердится на помеху свидания с дочерью, она же страшится не понять его. Нам предлагается посмотреть на князя как на маленького жалкого старичка в ненужных орденах, но не так смотрит на него дочь. Для нее не существует рухнувшего величия. Она с прежним почтением и трепетом думает о нем и обращается к нему. Его робость не делает ее «сильной» и «власть имущей». Она занимает все то же подчиненное положение. Ясно, однако, что не забитость и рабская покорность тому причиной, а освященность ее отношения к отцу. Князь «стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо, боясь, что она не поймет его». Во всех оттенках робости князя есть общее: она — порождение живой души и тонкого чувства, бывшего и до удара, но уступавшего более громкому и внешнему. Ситуация после удара — бессилие внешнего и сверхусилие внутреннего.

«Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания».

«Комический труд» указывает на несущественность для князя внешнего, опущенные глаза княжны Марьи — больше чем деликатность, стыдливость почтения, не позволяющие смотреть на попранное достоинство, она не может смотреть на «комичного» князя, потому что боится разрыдаться. То, что комично само по себе, вызывает боль у того, кто любит. Безошибочно найденный Толстым штрих есть указание на то, что все действия и события не существуют сами по себе, цена им назначается отнесенным к ним субъектом. Княжна Марья боится унизить происходящее своими рыданиями. Тем самым, обманывая ожидания, слово «комический» делает еще ярче безоглядную любовь княжны к сокрушенному старику. И что же, эта жертвенная любовь появилась только сейчас или выросла из порабощенности и забитости? Так не бывает! Продолжим чтение.

«— Гага — бои… бои… — повторил он несколько раз. Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал, и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же…

— Душа, душа болит, — разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным местам своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место».

Это объяснение парализованного старика и неуклюжей старой девушки напоминает, вот парадокс, любовное объяснение Левина с Кити, самую счастливую сцену в «Анне Карениной». Они стоят у бильярдного стола, и Левин мелом пишет первые буквы слов, которые не позволяет себе произнести вслух. Он не может после унизительного для него отказа Кити повторить предложение, которое она на этот раз готова принять. Предложение легитимируется в случае, если Кити поймет написанное, вообще-то недоступное пониманию.

И не очень одаренная Кити понимает, как будто осененная высшим смыслом происходящего. Отвечая Левину тем же способом, она, в свою очередь, избавлена от тягостных для нее признаний своих слабостей. Все решают невысказанные, реющие в воздухе слова. Но, может быть, княжна и ее отец трогают глубже, хотя бы потому, что не обременены молодыми ненадежными восторгами, а также потому, что это не начало, а конец их отношений, с которым они останутся навсегда. Выше и лучше ничего не могло произойти.

Старый князь и княжна Марья. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

«— Все мысли! об тебе… мысли, — потом выговорил он гораздо лучше и понятнее, чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головой к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы».

То потрясающее впечатление, которое производит сцена, основано на самом известном и таинственном из всех чудес нашей жизни. Двое людей перестают быть отдельными индивидуумами, преодолевают свою обособленность обращенностью друг к другу. Ну да, любовь князя таилась под себялюбием. Но как она может отодвинуть его назад, заслонить собою? Просто поменять их местами, затаить себялюбие под любовью способ заведомо провальный. Только встав над ним, а поскольку себялюбие покрывает толстой корою существо человека, то и над собою, то есть отменив границы себя, можно достичь действительной перемены. Вот и все чудо: ты перестал быть только собой, отдав себя ожиданиям другого, ты проник в него, и он тоже перестал быть только собой. Старый князь как только он — парализованный старик, которому отказали главные способности, в частности речь и движение. Старый князь как тот, кого любит дочь, начинает говорить «гораздо лучше и понятнее», поскольку видит, что понять его для нее важнее всего на свете. И вот он оживает. Да, но ведь он все-таки умрет, говорит скептик-позитивист. Разумеется, как и любой из нас. Но умираем и живем мы по-разному, в том числе с разным багажом подходим к черте между жизнью и смертью. Если позитивисту это не важно, остается ему посочувствовать. Ну, а Толстому, княжне Марье и бывшему сухарю старому князю важно. Важно, что он успевает перед смертью исполниться недожитым в жизни, высказать невысказанное самому себе, а не только своей дочери. Главное же — обнаружить в себе и узнать подлинное отношение к ней.

«Он рукой двигал по ее волосам.

<…> — Душенька… — или — дружок… — Княжна Марья не могла разобрать; но, наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил» [2, с. 144—145].

Она — «душенька», она — «дружок», а не «дура», не «баба», не «плакса».

Но довольно, здесь можно остановиться, чтобы договорить главное. Конечно, любовь князя к дочери была в нем всегда, она только высвободилась и очистилась. Однако и удар не освободил бы его любовь от причуд самолюбия и принятых раз навсегда убеждений, если бы не терпела его причуды всю жизнь дочь. Уступая, подчиняясь, она удерживала в их отношениях тепло и понимание — оба понимали происходящее гораздо лучше, чем то казалось окружающим. В противном случае, если бы она сопротивлялась, как это делал князь Андрей (в чем мы ему, безусловно, сочувствуем), они бы существовали в отчуждении и противостоянии. Никаких близких, ежедневных отношений не было бы между отцом и дочерью, как их не было между отцом и сыном. Старик окончательно бы замкнулся, нахмурившись на весь свет. Для того, чтобы он мог сказать дочери слова «душенька», «дружок», «все мысли об тебе», нужна была уверенность не только в своей вине перед ней, но и в ее готовности простить, дающей надежду, что гордость будет отодвинута не зря. Некогда казавшаяся только жалкой и только свидетельством бессилия робость княжны Марьи оказывается почвой, на которой держится возможность ее последнего объяснения с отцом. То есть возможность для его робости быть не жалкой робостью бессильного, а трепетом любящего.

Не будем, впрочем, заблуждаться, для князя Андрея его самостоянье столь же органично, как для княжны Марьи ее покорность, и речь, конечно, не о том, кто ведет себя лучше. Уточнить нужно только следующее: ее покорность не сводится к природной робости, в ней есть еще «божественный свет, какое-то легкое пламя, которому имени нет», если только не считать таковым — благодать. В подчинении и уступчивости, отодвигании себя княжны Марьи есть особая одаренность, избранность. Ее чувствуют все, и старик отец, и муж, чуть ли не со священным ужасом взирающий на ее тихость, и Наташа, так полюбившая золовку. Все, кому доступна чуткость к «высшей жизни духа». Так называется «избранность» княжны Марьи в художественном произведении. Но не является ли это выражение переводом святости на язык художественности?

 Журнал «Начало» №34, 2017 г.

Литература:

1. Толстой Л.Н. Война и мир / Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 12 т. М.: Художественная литература. 1974. Т. 6.
2. Толстой Л.Н. Война и мир / Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 12 т. М.: Художественная литература. 1974. Т. 7.
3. Страхов Н.Н. Война и мир. Сочинения графа гр. Л.Н. Толстого. Тома I, II, III и IV. Издание второе. Москва, 1868. Статья первая // Война из-за «Войны и мира»: Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. СПб., 2002.

E.A. Evdokimova.

The experience of holiness and the language of artistry.

The article is devoted to the problem of the image of holiness in a literary text. The author compares the principle of the narrative of the hagiographic genre and author’s literature. Then the problem is investigated on the material of the novel «War and Peace». The image of Princess Mary was placed in the center of consideration.

Keywords: hagiographic genre, holiness, image, victim, the other.

Литературные герои Л.Н. Толстого

Хорошо известно, что К. Леонтьев был человеком, горячо откликающимся на каждое значительное, а порой и незначительное событие русской литературы. Суждения свои он высказывал со всем пылом, присущим его самобытной натуре, и оригинальность, увлекательность этих суждений часто тяготела к разного рода крайностям, при несомненном эстетическом чутье и вкусе.

Если определять характер литературно-критической деятельности К. Леонтьева, то в первую очередь его можно противопоставить академическому литературоведению 20-го века. Он, так же как Белинский и русские мыслители рубежа веков, совершенно чужд тем приемам и методам, которые столь употребительны в традиционном литературоведении: цитирует Леонтьев по памяти, о чем свидетельствуют в приводимых критиком отрывках поэтического текста слова, довольно удачно заменяющие забытые им. Рассуждения же его, основываясь на душевных откликах и эстетическом чутье, касаются не выстраивания параллелей, не выявления особенностей синекдох и оксюморонов, а движения смысла.

Но есть моменты, отличающие К. Леонтьева и от представителей русской религиозно-философской мысли рубежа 19–20 веков. Он, как современник больших русских писателей и человек одного с ними круга, чувствует себя в русской литературной классике 19 века своим среди своих. Тем самым может взирать на русскую литературу, будучи свободным от неизменного восторга и священного трепета, который порой мешает мыслителям на десять–двадцать лет моложе его сохранить трезвый взгляд на такое чудо, открытое ими, как русская литература. Ведь по-настоящему открыла отечественную литературную классику 19 века именно русская философия (а не литературоведение) и пришла от своего открытия в такой восторг, что умудрилась великое преувеличить. Хотя, казалось бы, как такое возможно?.. Получается, возможно: за счет выведения литературы в области, которым исходно она не принадлежит, а именно — ее философизации и, далее, сакрализации. Достоевский, Гоголь, Толстой, произведения которых действительно философичны ввиду своей смысловой глубины, но все-таки не являются ни философской системой, ни религиозным учением, становились для наших мыслителей конца 19 — начала 20 веков философами, учителями, пророками или повергаемыми в прах кумирами.

У Леонтьева все по-другому. Он запросто может назвать позднего Толстого старым безумцем за его внехудожественные умствования, а Достоевского упрекнуть в «розовом христианстве». Причем, надо сказать, что и то и другое, если вывести за скобки эмоциональные наслоения, совсем не беспочвенно, а между тем оно мало кем было услышано по-настоящему. Резкие реплики, упреки не означают, однако, принижения Леонтьевым того, что так восхищает других. Напротив, он спокойно, но очень точно указал на то благодеяние, которое литература оказывает человеку и за которое читатель, в особенности юная душа, должен быть благодарен ей: «В семье своей, как бы мы ее ни любили, есть нечто будничное и фамильярное; самая хорошая семья действует больше на сердце, чем на ум; в семье мало для юноши того, что зовется «престижем». В многолюдном учебном заведении всегда есть много официального, неизбежно формального и тоже — будничного…

<…> От семьи и школы даже и довольный ими юноша рад все-таки в известное время эмансипироваться; от литературы ему нечего освобождаться — он сам ее ищет, сам избирает, сам с любовью подчиняется ей. Вот в чем разница!»^[1]. Стоит заметить, что справедливость этого непритязательного, но глубокого суждения как нельзя лучше подтверждается опытом русской философии: художественная литература воспитывала души русских мыслителей, плоды ее питали их мысли и их творчество.

Позволю себе вернуться к сказанному выше — о том, что великие писатели для К. Леонтьева не патриархи и учителя, а — свои, равные. В каком же смысле? В довольно необычном для второй половины 19-го века: скажем, к Толстому Леонтьев обращается как дворянин к дворянину. Это дает о себе знать во взглядах, оценках, высказываемых критиком, это проявляется в стиле, даже в том, как именует он автора, о котором идет речь. Так, например, никого из тех, кто знаком с творчеством Леонтьева, не удивит оборот вроде «граф Толстой ошибается» (о стороне содержательной далее еще будет сказано). Он не побоится, может быть, первый, неприязненно сказать о «все принижающей силе» Гоголя. Леонтьевым написана статья «Достоевский о русском дворянстве», поводом для которой послужила всего-навсего «неожиданность этого благоприятного для дворян общего вывода»^[2], сделанного по существу не-дворянином Достоевским, изобразившим в романе «Подросток» не самых сильных и симпатичных представителей дворянства. Это можно счесть странным и вообще отнести на счет личных пристрастий Леонтьева, которые он, подчиняясь порыву своей впечатлительной натуры, навязывает другим без всяких на то оснований. Но, по мнению Леонтьева, благоприятный отзыв о дворянстве общезначим и объясняется тем, что Достоевский «как моралист и даже иногда как политик, — <…> здрав и одарен в высшей степени «чутьем» того, что для России нужно»^[3] (курсив — К.Л.).

Итак, Леонтьев каким-то удивительным образом чувствует, что России нужны дворяне, что русская культура 19 века вообще и великая русская литература в частности состоялась в своем мировом значении благодаря своей дворянскости. И эту чуткость Леонтьева тем важнее отметить, что, как уже говорилось, здесь он не просто оригинален, он одинок. Считать дворян нужными у нас во второй половине 19 века, да и позже, было не принято. Вот лишними — другое дело. Да и сами дворяне необходимости своей дворянскости не сознавали, скорее, как тонкие натуры с высокими стремлениями, стыдились ее — своей вознесенности и особости. Граф Толстой, в чьих романах дворянское столь обаятельно, ценит его очень мало, своим же собственным дворянством чем дальше, тем больше тяготится.

Вообще, русские писатели 19-го века, изображая мир, жизнь с позиций дворянства, все время чувствовали себя слегка виноватыми за свою избранность и считали, видимо, это единственным способом ее осознания. Леонтьев — один из немногих, кто не забыл о смысле и назначении, а значит, и долге дворянства: это избранные, лучшие, на которых лежит наибольшая ответственность за происходящее в стране, а не те, которым при дележе земных благ по какой-то несчастной случайности досталось больше других. А значит, и удел их — нечто более важное, чем постоянное сокрушение о своей избранности и чувство вины. Надо не сокрушаться, а жить, действовать и разворачивать вокруг себя жизнь, считает Леонтьев.

В этом отношении показательна упоминавшаяся уже здесь статья «Два графа. Алексей Вронский и Лев Толстой». В названии чувствуется некоторая наступательность, понятная у человека, сознающего непопулярность такого рода взглядов. Наступателен и «увлекателен» (прежде всего, сам автор увлекается собственным задором, тем самым увлекая и читателя) тон статьи: «…без этих Толстых (то есть без великих писателей) можно и великому народу долго жить, а без Вронских мы не проживем и полувека. Без них и писателей национальных не станет; ибо не будет и самобытной нации»^[4]. При всей горячности Леонтьева, нельзя не отметить его правоту: ведь он говорит о приоритете жизни и действия над искусством, не отрицая при этом ценности искусства. Вряд ли стоит расценивать это в качестве повторения просвещенческих формул о подлинности окружающей действительности и подражательности искусства. Такими рассуждениями знаменит Чернышевский, и, кажется, нет в русской литературе более далекой Леонтьеву фигуры. Во «Вронских» же Леонтьеву дорога не наличная действительность, а жизнь в лучших своих проявлениях, то есть подлинная жизнь, дорого именно то, что она и лучшая, высокая, и действующая, живущая, ее не намечтали. И сам Вронский — из лучших (поскольку дворянин и военный), но «обычный» лучший, он, в отличие от князя Андрея, не «слишком хорош, чтобы жить» (слова Наташи о князе Андрее). «…Нам Вронский гораздо нужнее и дороже самого Льва Толстого»^[5], по мнению Леонтьева, видимо, просто потому, что Толстому нужен Вронский для его «Анны Карениной», а нации для ее великости, а Вронскому Лев Толстой для его деяний и блеска не нужен. Но вот здесь призываю читателя остановиться, дабы не разгорячиться больше самого Леонтьева и не довериться ему безоглядно. Леонтьев и сам мог бы, оглянувшись, слегка смутиться. И вот почему. Спору нет, Вронский действует — Толстой описывает, Вронский первичен — Толстой вторичен. А все-таки не будет самобытной нации и великого народа не только без Вронских, но и без Толстых: великая литература не просто описывает великую жизнь, она удостоверяет ее великость, говорит ей последнее и необходимое «да». Тут лучшие встречаются (я не имею в виду встречи на страницах какого-либо произведения), образуя свой, особый ряд, и этот ряд выявляет в жизни действительной движение смысла. И здесь награда всегда достается достойному — не в смысле happy end-ов или удачливости, конечно, так называемой жизненной правде великая литература как раз не изменяет — здесь, в отличие от жизни, мы знаем, кто лучший, даже если он не очень «хороший», даже если он «лишний». Может быть, Леонтьев обостряет противоположение Вронский — Толстой в пику романтическому штампу обыватель — художник, где в художнике ценился мечтатель, стоящий неизмеримо выше «жителя земли» с его действительностью, а значит, прозой, а значит, обыденностью и рутиной.

Вероятно, развитием того же противоположения является заявленное Леонтьевым предпочтение Вронского уже не Толстому, а его персонажам: Левину и даже героям войны 1812 года, — что может показаться уже в чистом виде эпатажем. Но Леонтьев далек от эпатажа, и логика в его заявке есть. На Левине не стоит и задерживаться, мотив тот же, что в отношении Толстого. Ну а герои 12-года, они-то почему уступают Вронскому? Видимо, уступают они не в героичности, а в выразительности: во Вронском с большей убедительностью разворачивается дорогая Леонтьеву идея дворянского и воинского. Вронский не герой — в том смысле, что на его счету нет великих свершений, как и возможности их свершить, и в нем самом нет ничего ярко исключительного, кроме его аристократизма. Он просто воин и просто дворянин, но этого достаточно, чтобы сделать его значительным. Это и ценно, поскольку означает, что он такой, какой он есть — все-таки лучший — не ввиду личной исключительности, а потому, что в нем заявило о себе и состоялось воинское и дворянское (оно ведь в дворянине может оказаться декларацией, именованием, никак не проявиться). Рискну предположить, что перед героем как таковым блестящий дворянин Вронский, может быть, не устоял бы даже в глазах Леонтьева, но речь ведь идет о героях в изображении Толстого, а значит, героях с оговорками: Тушин — герой-ребенок, Долохов — герой-гуляка, бретер, Василий Денисов — во-первых, «Васька», этим уже кое-что сказано, во-вторых, в какой-то момент становится героем затравленным. Даже героичность князя Андрея скомпрометирована его неугомонной рефлексией.

И еще один момент важен для меня во взгляде Леонтьева на литературу — его православность. Быть ортодоксально православным литературному критику второй половины 19 века не более показано, чем почитать дворянство. А как обаятельно все это в сочетании: эстет, горячо любящий русскую литературу, дворянин, понимающий назначение дворянства, и православный христианин. Как обаятельно и как трудно, как одиноко (опять же)! Конечно, в своей православности Леонтьев, как и во всем, увлекается. Например, он переписывает по-своему эпилог «Анны Карениной», оставляя Левина вдовцом, тем самым давая ему повод уверовать «простой немудрствующей верой», воцерковиться и даже уйти в монастырь. Здесь Леонтьев становится похож на Розанова: заговорив о Толстом, говорит о себе и о своем. Похоже, это неизбывно для русского ума.

Однако есть у Леонтьева в контексте православия и не «о своем» разговоры, суждения точные и самостоятельные. Например, одинокая в своей адекватности, смелая реакция на публицистику Толстого. Это старческое безумие, говорит Леонтьев, а в это время вся молодая и не очень молодая Россия носит на руках гениального безумца именно за эту публицистику. Очень верно Леонтьев указывает сомнительность христианства Толстого — она в «новизне». В самом деле, какая новизна может быть после Нового Завета? К новым христианам Леонтьев относит и Достоевского, определяя его христианство, тоже очень точно, как розовое.

Однако нельзя не отметить и то, что, разоблачая «новых христиан», он сам блуждает в очень похожем лесочке, который, видимо, нелегко обойти смельчакам, вступающим на путь постижения христианского учения. Леонтьев, кажется, совершенно справедливо утверждает иллюзорность ожиданий всеобщей гармонии, провозглашенных Достоевским в его знаменитой Пушкинской речи.

Но за пазухой столь разумного критика вдруг оказывается своя гармония. И какая — добра со злом! Приглашаю подивиться ей: «Поэтому и поэзия земной жизни и условия загробного спасения — одинаково требуют не сплошной какой-то любви, которая и невозможна, и не постоянной злобы, а, говоря объективно, некоего как бы гармонического, ввиду высших целей, сопряжения вражды с любовью. Чтобы самарянину было кого пожалеть и кому перевязать раны, необходимы же были разбойники. Разумеется, тут естественно следует вопрос: «кому же взять на себя роль разбойника, кому же олицетворять зло, если это не похвально?» — Церковь отвечает на это не моральным советом, обращенным к личности, а одним общеисторическим пророчеством: «Будет зло!» — говорит Церковь»^[6]. Что-то смутно напоминает тон этого рассуждения, только вот сразу не вспомнишь, что… Одно с уверенностью можно сказать: не притчу о благочестивом самарянине. Возьму на себя смелость утверждать, что, повествуя о самарянине и разбойнике, Евангелие не воспевает гармонию вражды с любовью и не утверждает необходимость разбойников. О том, что зло нужно, чтобы оттенить добро, говорит булгаковский Воланд, прощаясь с Москвой на Воробьевых горах. Но не стоит значение данного рассуждения связывать с репутацией упомянутого персонажа и на этом основании обвинять Леонтьева в ереси и тем более в демонизме. Мне, во всяком случае, видится тут иное. Устами Воланда эту сентенцию изрекает не дьявол, а «старый софист»: Левий Матвей, характеризуя таким образом Воланда, довольно точен (также вопреки своей репутации безнадежного путаника). Правда, еще точнее было бы назвать его пошляком, но, в общем, если в «старом софисте» поставить акцент на «старом», то и получится что-то вроде пошляка. Так вот, рассуждение о взаимодополнимости добра и зла — это не что иное, как пошлость, и остается посочувствовать Леонтьеву, что, разгорячившись, он взвешенному и продуманному слову предпочел легко идущее на язык и не признающее сомнений.

Увлекаясь собственным красноречием, Леонтьев демонстрирует, что он действительно свой и русской литературе, и русской философии, и при всей искренности своих порывов не всегда выдерживает чистоту линии мысли. Так, на мой взгляд, обстоит дело (скажу это уже напоследок) с его похвалой страху и трепету. Он совершенно прав, говоря, что в страхе нет ничего ни корыстного, ни унизительного, что он необходимая составляющая религиозного чувства. Но этой мысли, по своему обыкновению, он как-то весь отдается, так что, кажется, ни в нем, ни в мире ничего не остается, не втянутого в ее сверкающий водоворот. Действительно, сказано: «Начало премудрости страх Божий». В интерпретации Леонтьева страх грозит стать не только началом, но и основным содержанием, и концом всего.

С любовью глядя на русскую литературу и русскую культуру, он, кажется, боится быть с ней чересчур терпимым и недостаточно строгим и считает нелишним иной раз постращать — ее и нас.

Журнал «Начало» №15, 2006 г.

^[1] К. Леонтьев. Два графа: Алексей Вронский и Лев Толстой // К. Леонтьев. Избранное. М., 1993. С. 191.

^[2] К. Леонтьев. Достоевский о русском дворянстве. Там же. С. 299.

^[3] Там же. С. 303.

,^[4] Там же. С. 193.

^[5] Там же.

^[6] К.Н. Леонтьев. О всемирной любви. Речь Ф.М. Достоевского на Пушкинском празднике // О великом инквизиторе. Достоевский и последующие. М., 1991. С. 45.