Свою роль последнего русского царя вообще и представителя династии Романовых в частности, Николай II сыграл мастерски. Он как будто был создан для этой роли. Пожалуй, не менее чем его далекий предок Михаил Федорович для того, чтобы стать первым русским царем-зачинателем новой династии после ужасов и разрухи Смутного времени. Самое же примечательное в этом то, что первый Романов был не менее, а скорее более слабым, чем император Николай Александрович. Но вот ведь какое дело — слабость первого русского царя-Романова оказалась на редкость к месту и ко времени для преодоления Смуты, тогда как у последнего она печально подошла к ситуации надвигающейся катастрофы.

И в самом деле, Михаил Федорович к моменту избрания в цари был ничем не примечательным шестнадцатилетним юношей, почти подростком. К тому же здоровья слабого, умственных способностей очень ограниченных и к тому же вялого, без всяких признаков властности как волевого напора, самоутверждения, масштабности замыслов и твердости в их осуществлении. Ничего такого от Михаила в момент его избрания не ожидалось. Скорее, наоборот, слабость будущего государя по-своему устраивала всех. С ним Московская Русь должна была упокоиться, притихнуть и прийти в себя после восьми лет кровавой заварухи. Ее уже не надо было успокаивать державной дланью государя, сил у Руси оставалось на самом минимуме, необходимом для выживания и собирания себя из всеобщей разрухи в некоторое целое при готовности уцелевших частей составить это целое. Между тем императорская Россия как раз и представляла собой нечто вполне состоявшееся, отмеченное недавней мощью и величием. Они уходили в прошлое и, как в таких случаях говорится, «надо было что-то делать». Если сохранять хотя бы в своей основе незыблемой имперскую традицию, то для этого нужен был сильный государь, лучше такой, к которому приложим эпитет «Великий». Вот только «великие» произрастают на соответствующей почве, а ее в России уже не было. Но и чтобы менять нечто в империи существенным образом, нужен был государь далеко не заурядный. И в одном, и в другом случае деятельность государя предполагала бы продолжение существования династии и, конечно, на это Николай II был совершенно не способен.

Неоднократно высказывалось мнение, как мемуаристами, так и исследователями царствования Николая Александровича: он был бы идеальным государем в империи, которая успешно преодолела свой кризис и надвигающуюся катастрофу, превратившись в конституционную монархию, очень существенно ограничивающую права и прерогативы монарха. И это, наверное, так и есть на самом деле. Нужно только не упускать из виду, что последний российский император выстроил все свое двадцатидвухлетнее царствование, всю свою жизнь вообще под знаком неизбежности происходящего, покорности обстоятельствам, в которых неизменно усматривалась воля Божия. Николай II никогда не пытался переломить ситуацию. И не то чтобы он внутренне соглашался с происходящим в России, напротив, оно могло быть для него сколько угодно неприемлемым. Однако все, на что оказывался способным государь — это доигрывать свою царскую роль, как он ее понимал, со всей ее рутиной, предзаданностью и привычностью. Царствование для Николая II всегда оставалось именно ролью. Не более.

Положим, во время войны с Германией и Австрией быстро обнаружилась нехватка вооружений и, что особенно катастрофично, артиллерийских снарядов. Исправить положение, хотя бы заметно улучшить его можно было только самыми решительными и компетентными мерами. Пускай государь соответствующей компетентностью не обладал и не обязан был обладать. Другое дело способность осуществлять общее руководство, создать руководящий орган, отвечающий за вооружения, укомплектованный людьми, могущими и готовыми исправить ситуацию решительными мерами, позволяющими резко увеличить производство вооружений, их доставку со стороны союзников и мобильное распределение во фронтовых частях. Ничего такого от государя не исходило. Ситуация с вооружениями неизменно оставалась неразрешимой, собственно, и подступиться к решению важнейшей задачи было императору не по силам. И это несмотря на то, что он неукоснительно исполнял свой долг императора, как он его понимал.

Так, после очень крупных неудач армии на российско-германском фронте стала очевидной неспособность успешно руководить войсками верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Не то чтобы ропот по поводу его действий со стороны генералитета или офицерского корпуса был всеобщим. Репутация великого князя у одних оставалась достаточно высокой, в глазах же других он ее потерял. Результирующее же восприятие командования Николая Николаевича было такое: «Может быть, как верховный главнокомандующий он и допустил серьезные ошибки, но заменить великого князя некем». В общем-то, с этим можно согласиться в том отношении, что ни один из генералов российской армии в 1915 году не проявил себя настолько, когда взоры большинства устремляются в его сторону. Иначе говоря, никакого подобия положения вещей, как оно сложилось в 1812 году, применительно к 1915 году не наблюдалось. И тогда государь решает принять верховное главнокомандование на себя.

К этому времени положение на фронтах стабилизировалось. В главном оно сохранится вплоть до момента крушения империи. Была ли в этом заслуга императора? На этот счет между апологетами и критиками Николая II существенных расхождений не было. Те и другие приняли верховное командование войсками государем как данность, которая в войне ничего существенно не изменила. Никто не видел в Николае II полководца, того, кто реально определяет характер предстоящих действий на фронте хотя бы в общем виде. Нечто подобное примыслить к руководству императора было бы трудно и даже невозможно и в виду устоявшегося к тому времени его образа как военного человека, и потому, что пребывание Николая II в ставке верховного главнокомандующего носило почти ритуальный характер.

Самое надежное свидетельство сказанному принадлежит протопресвитеру русской армии и флота отцу Георгию Щавельскому, имевшему возможность наблюдать за государем во время его пребывания в Ставке. «Государь вставал в 9-м часу утра, — пишет о. Георгий в своих воспоминаниях, — потом занимался туалетом и по совершении утренней молитвы выходил в столовую к чаю. Там его уже ожидали лица свиты. В 11 часов утра он шел в Штаб на доклад… При первой, операционной части доклада присутствовал не только генерал-квартирмейстер, но и дежурный штаб-офицер Генерального штаба. По окончании этой части государь оставался наедине с генералом Алексеевым, и тут они обсуждали и решали все вопросы, касавшиеся армии. А какие только вопросы не касались ее? Государь возвращался во дворец после 12 часов, иногда за две-три минуты до завтрака.

Собственно говоря, этим часовым докладом и ограничивалась работа государя как Верховного главнокомандующего. Об участии его в черновой работе, конечно, не могло идти и речи. Она исполнялась начальником Штаба с участием или без участия его помощников, а государю подносились готовые выводы и решения, которые он волен был принять или отвергнуть»^[1].

Отец Георгий вовсе не был тем, кто был склонен задним числом осуждать государя, противопоставляя его позиции свое более взвешенное и разумное понимание происходящего. Но, кажется, и он не удержался от иронии, говоря о многообразии вопросов, решавшихся верховным главнокомандующим со своим начальником Штаба за какие-нибудь полчаса. Да и нет никакой необходимости иронизировать над руководством государем армией, достаточно было сказать, что ему отводился один час в день. Впрочем, и не было никакого руководства, если государь был вполне чужд тому, что о. Георгий обозначает как «черновую работу». Ведь не о черновой работе в действительности у него идет речь, а о самом насущном для верховного главнокомандующего и его начальника Штаба, о расчетах и выкладках, на основании которых нужно было принимать решение. Все-таки делаются они под определенные соображения стратегического плана, в процессе поиска наиболее адекватных ситуации действий. Здесь не разделить, что чему должно предшествовать: «черновая ли работа» стратегическому замыслу или стратегический замысел «черновой работе». Иначе руководить армией невозможно. Собственно, Николай II и не руководил ею, а как умел, пытался исполнять новую для него роль. И, надо признать, сводил ее к самому минимуму, превращая свои обязанности Верховного главнокомандующего в пустую формальность. Время, которое он ему уделял, было не более продолжительным, чем следующий за ним завтрак, на котором присутствовали великие князья, свита, иностранные военные агенты — всего более двадцати человек. То же самое имело место и на обедах. Как и завтраки, они носили вполне светский характер. В самом общем виде известное выражение «царствует, но не правит» вряд ли применимо к последнему российскому императору. Однако в отношении его командования армией вполне допустимо утверждение «царствует, но не командует армией».

Хотя царствование для Николая II всегда оставалось ролью, менее всего к нему применима убийственная характеристика, данная Ф.И. Тютчевым прадеду императора — Николаю I: «Ты был не царь, а лицедей». Лицедейства в Николае II как раз и не было. Как он это мог и как понимал, император исполнял свой царский долг, совершенно не заботясь о производимом им на подданных впечатлении. Наверное, по отсутствию в нем прадедовских тщеславия и мелкости, душевной пустоты, которую оставалось заполнять позами, фразами, жестами «высокого жанра». Но было в нем еще и другое, менее лестное для Николая Александровича: царская роль ему давалась трудно, когда не оставалось сил для всякого рода театральных эффектов. Главное состояло в том, чтобы доиграть очередной фрагмент роли и побыть некоторое время самим собой — простым хорошим человеком.

Император Николай I

При всей несхожести образов, двух императоров объединяет именно ролевое начало в их царственности. Пускай роли свои они играли очень по-разному и даже противоположным образом, очень важным обстоятельством должно быть признано то, что выдвижение на первый план царствования как исполнения роли обозначило собой определенную веху в правлении династии Романовых. Вначале в лице Николая I она потеряла характер «наивности» и непосредственности. В том смысле, что этот государь выстраивал свое царствование, как бы «притворяясь» царем. Он примеривал к себе царственность в качестве некоторого одеяния и атрибута. Она так и не срослась до конца с ним, не растворилась в нем. Николай I царствовал в настроенности души в таком роде: «Надо же, это я — государь-император, это мне достался императорский престол и я могу им распоряжаться на незыблемо законных основаниях. Никто здесь не вправе усомниться в том, кем я являюсь и т.д.». И не в том дело, что Николай I так до конца и не пришел в себя в качестве государя. Со временем он приобрел самоуверенность, взял тон самодержавного властителя милостью Божией и к тому же вполне достойного своего избранничества. Во всем этом, однако, сохранялось неустранимым самое главное: свою царственность нужно было непрерывно утверждать и подтверждать, не давать никому возможность забыть или на минуту отвлечься от того, с кем он имеет дело. Николай I был далек от того, чтобы изливать свою царственность на подданных, как это имело место у его старшего брата. Скорее он стремился ее из себя извлечь, предъявить подданным, как свое неотъемлемое достояние. Помимо этой царственности, в Николае жил еще и человек с собой не встречающийся, разве что смутно ощущающий себя неведомым нечто, пустотой, которую нужно заполнять царственностью, то есть лицедействовать, исполнять роль, ничего, кроме нее, себе не позволяя, заполняя ролью все пространство души.

В отличие от своего прадеда, Николай II, кажется, не был так бесконечно озабочен своей царственностью, осуществлением соответствующей роли по возможности в любых жизненных ситуациях. От своей царственности он отгораживался и замыкался в семье, где становился добрым, заботливым и любящим мужем и отцом. Это очень внятно выражено на фотографиях, где Николай Александрович пребывает в кругу семьи. А семья его не может не вызвать восхищения и даже умиления. Надо же, такие милые, чистые и нежные лица у дочерей, такой красивый и умненький наследник цесаревич. Да и отец с матерью под стать детям. Правда, они, и в особенности отец, из числа тех, у кого дети оставляют впечатление оправданности существования родителей. В них очевидным становится — у таких детей родители не могут быть пустыми, никчемными людьми, в которых нет настоящей жизни. Иначе, кто вложил в детей то, что, в принципе не способно прийти извне, из внесемейного круга?

Конечно, очень и очень многим родителям можно было бы пожелать такого свидетельства о них, которое выражено на фотографиях семьи Николая Александровича, но не ему самому. Все-таки он государь-император. Тот, кто должен достойно царствовать, то есть не быть просто заурядным человеком, а если быть, то преодолевать свою заурядность, как, например, преодолевал ее Александр II своей великой Крестьянской реформой. Это было преодоление, подобающее государю великой империи. Наверное, свое преодоление заурядности осуществлялось и Николаем II, однако не на царском пути, не как царствование, а в качестве жизни частного человека. В ее пределах жизнь государя переставала быть исполнением роли. В этом его несомненное, пускай и не спасительное преимущество. По человеческому счету оно, тем не менее, очень значимо, так как уберегло Николая Александровича от пошлости, того, чему был не чужд такой величественный, великолепный, монументальный Николай Павлович. Она у него, в частности, проявлялась и во внутрисемейных отношениях, которые император нередко был склонен смешивать с событиями публичными, напоказ, в назидание и в расчете на восхищение и умиление своего окружения. Пример этому сцена, разыгранная Николаем I по поводу совершеннолетия наследника-цесаревича Александра Николаевича. Его запечатлел в своем дневнике А.С. Пушкин:

«Праздник совершеннолетия совершился, — записал он в 1834 году, — я не был свидетелем. Это было торжество государственное и семейственное. Великий князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнес твердым и веселым голосом, прочитав молитву, принужден был остановиться и залиться слезами. Государь и государыня плакали тоже. Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб, в очи и в щеки, и потом подвел к императрице. Все трое обнялись в слезах… Все были в восхищении от небывалого зрелища. Многие плакали, а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез…»^[2].

В этом описании сцены нельзя упустить из виду, что Пушкин сразу уточняет, что не был свидетелем того, как отмечалось совершеннолетие будущего Александра II. И все же его описание отстраненно ироническое. Вряд ли потому, что ему пересказали происшедшее ироническим тоном. К 1834 году Пушкин успел хорошо познакомиться с тем, как происходили торжества в Зимнем дворце, узнал им настоящую цену. И ему явно никак не представить зрелища, свидетелем которого он не был, иначе, чем в чем-то искусное, но главным образом искусственное и неуместное смешение государственного и «семейственного». Полагаю, оно состояло не в том, что Александр Николаевич, Николай Павлович и Александра Федоровна всплакнули. Упрекать в этом, потешаться по этому поводу было бы злоязычием. А вот когда все трое «обнялись в слезах» — это уже театральная постановка, слишком нарочитая, чтобы принимать ее всерьез. Собственно, этого нет не только у Пушкина, но и у многих царедворцев, вынужденных то ли участвовать в постановке, то ли изображать из себя восторженную публику.

Николаю II не довелось дожить до совершеннолетия цесаревича Алексея Николаевича, однако ничто не говорит о возможности сцены и лицедейства в духе Николая I. Честь ему за это и хвала с той, правда, оговоркой, что в кругу Николая II были возможны сцены в таком роде: во время официального обеда в ставке в Могилеве с большим числом приглашенных, среди которых был и великий князь Сергей Михайлович, наследник-цесаревич встал за стулом великого князя.

«Вдруг наследник поднял руки, в которых оказалась половина арбуза без мякоти, и этот арбуз быстро нахлобучил на голову великого князя. По лицу последнего потекла оставшаяся в арбузе жидкость, а стенки его так плотно пристали к голове, что великий князь с трудом освободился от непрошенной шапки. Как не крепились присутствующие, многие не удержались от смеха. Государь еле сдержался. Проказник же быстро исчез из столовой»^[3].

Между прочим, «проказнику» в момент шалости было уже двенадцать лет. Он был любимым ребенком своих царственных родителей, не только заласканным ими, но и трясущимися над ним ввиду его неизлечимой болезни. Поэтому можно понять снисходительность отца по отношению к сыну. Впрочем, никакие предлагаемые оговорки, сами по себе вполне очевидные, не оправдывают происшедшего. Во-первых, заласканность и избалованность в семье Николая II ничего не исправляют и ничему не помогают, разве что демонстрировали слепоту родительской любви. И второе. На официальный обед в ставке Алексей Николаевич был допущен явно по родительской слабости, в готовности «приватизировать» в принципе не поддающееся «приватизации», в результате чего смешивалось разнородное, смешению не подлежащее. Здесь Николай II выглядел нерадивым папашей, чью слабость по отношению к сыну вынуждены были терпеть гости явно в ущерб себе. Государь как будто отвлекался от своего статуса и сана, переставал за обедом исполнять свою царскую роль. В этом его поведение было противоположно постоянному и неизменному лицедейству прадеда. Он ведь умилялся свинским шалостям сына, а их было немало, в обстановке вполне официальной, не предлагая присутствующим разделить с ним свое умиление. Но от этого не легче, так как возникала все равно ложная (не лживая, как у Николая I) ситуация. На этот раз не представления и лицедейства, не огосударствления семейного, а такой милой непосредственности, когда семейное и дружеское распространяется на царственное. Еще можно принять снижение царственного, скажем, до дворянского где-нибудь на балу или во время раута, или до офицерского, как это могло быть уместно в ставке верховного главнокомандующего. Семейственность же, хочется сказать, — это уже последнее дело. И в ставке, и для государя в сфере публичности вообще, если уж он принимает свое царствование как роль, ему оставалось исполнять ее непрерывно и неизменно, раз за разом находя в себе для этого все новые силы.

Григорий Распутин

Очевидно, что сведение своего царствования преимущественно и тем более исключительно к исполнению роли государя — это не то, чего можно пожелать государю и тем более стране, где он царствует. Однако случай Николая II до такой степени катастрофичен, жалок и нелеп, когда остается сказать: «Ну, хотя бы в своей роли, тягостной для него, он удержался, так не было даже этого!». А был целый ряд срывов, выпадений в растерянность, беспомощность и невнятность. Одно выпадение — это уже полное непотребство и ужас кромешный. Во многих отношениях и не в последнюю очередь в перспективе надвигающегося крушения династии. Разумеется, в настоящем случае имеется в виду связь царской семьи с Распутиным. Ничего абсурдней и страшней не мог бы государю пожелать его злейший враг. Да и не по человеческим возможностям такое придумать. Это или происходит само собой, или его остается отнести к козням дьявола, что, понятное дело, звучит совсем уж не в духе времени. Поэтому нам и остается обратиться к линии «само собой».

Кому только неизвестно, что она обозначилась не сразу и в виду обстоятельства, смягчающего ужас и мерзость происшедшего. Во всяком случае, поначалу. Похоже, Распутин действительно остановил и даже не раз останавливал кровотечения, опасные для жизни больного гемофилией цесаревича Алексея. Понять можно и горячую благодарность за действительное или мнимое временное его исцеление. То же, что входит совершенно неправдоподобно и невместимо в сознание — это, к примеру, эпизод встречи Распутина с императрицей Александрой Федоровной, рассказанный о. Георгию Щавельскому о. Александром Васильевым, духовником Николая II. Она состоялась 5 ноября 1916 года. Вначале в шатре, приготовленном для богослужения по случаю закладки церкви. Первым в шатер вошел Распутин и занял место, приготовленное для императрицы. Когда она появилась, он не только не уступил ей место.

«Распутин протянул царице руку, а та почтительно поцеловала ее и отошла в сторону. Вслед за царицей к Распутину подошли ее дочери и тоже приложились к руке…».

Кажется, произошло нечто мерзкое до последней степени. Однако покамест мы являемся свидетелями присказки, сказка же еще впереди. Она началась, когда пьяный Распутин в этот же день прибыл к Вырубовой для новой встречи с императрицей:

«Царица уже ждала его. “Аннушка, вели вина подать” — крикнул Распутин Вырубовой, входя в ее комнату. “Лучше бы чаю выпили”, — сказала последняя, видя, что “старец” и без того уже на взводе. — “Говорю: вина! Так давай вино!” — уже грозно обратился он к ней. Тотчас принесли бутылку белого вина. Опустившись в кресло, он залпом — стакан за стаканом осушил ее и опустошенную бутылку бросил в противоположный угол. Императрица после этого подошла к его креслу, стала на колени и свою голову положила на его колени. Слышь! Напиши папаше, что я пьянствую и развратничаю; развратничаю и пьянствую”, — бормотал ей заплетающимся языком Распутин»^[4].

По поводу отношений Александры Федоровны с Распутиным чего только не говорили, какие слухи не распускали, в том числе и самые грязные. Соответствуй они истине, вряд ли бы она прибавила к происходившему что-либо действительно существенное. Все это было бы дополнительным декором, без которого можно обойтись, потому что с императрицей, ее семьей, императором произошло самое страшное — они низко поклонились существу, наверное, не прямо инфернальному, и все же с самого дна общерусского болота, где хлюпают и чавкают водяные и кикиморы. Подобного рода существа всегда водились на Руси. В них была какая-то смещенность, перекрученность всего со всем, их можно было принять за религиозное неблагополучие, искания, пускай и через заблуждения. На самом же деле не об исканиях нужно говорить, а о блуждании, беспутности, душевной смуте и мути, которая если и опадает, то перед тем, как взбаламутиться. Когда-то, наверное, распутины годились в шаманы, волхвы, жрецы оргиастических культов. В любом случае, место их в самом низу. По заслугам им честь, когда вокруг них собираются и к ним липнут натуры экзальтированные, истеричные, те, кто точно себя не сознает и толком с собой не встречается. Разумеется, самая подходящая паства для этих пастырей — женщины, желательно с проблемами патологического свойства.

А вот представить себе появление такого Распутина «наверху», в кругах аристократических, ученых, артистических даже в качестве шута горохового невозможно. Общаться с ними можно было бы не иначе, чем зажав нос и на хорошем расстоянии. И вдруг встреча: Русский царь, царица, царская семья и — Распутин. Такое было начисто исключено даже для царей Московских. При всей простоте нравов и невежестве, повсеместно царивших в Московской Руси, позабавиться с Распутиным или его подобием мог бы разве что недоброй памяти Иван IV. Да и то в момент оргий и прежде чем вытолкать «старца» взашей, и это еще в лучшем случае. Но вот Александра Федоровна и Николай Александрович допустили Распутина пред царские очи и прилепились к нему. И что же за связь установилась между ними?

Поскольку Распутин для них — это «старец», то он «человек Божий», тот, кому Бог открывает больше, чем обычному христианину, в ком действует благодать. Правда, Распутин не священник и не монах, так ведь «Дух дышит где хочет». Юродивые, скажем, тоже могли не иметь никакого сана. С учетом же этого путь к поклонению «старцу», исполнению его воли, за которой стоит воля Божия, был открыт. Но это для душ совсем уже простых или с неразрешенными проблемами патологического плана. И причем здесь тогда государь и государыня? Тем более о «святой жизни» «старца» говорить не приходилось. Напротив, нужно было закрывать глаза на факты вопиющие и несомненные в своей достоверности. Николай Александрович о них знать ничего не хотел, а вот Александра Федоровна была готова принять их, видимо, истолковывая в пользу Распутина. Казалось, сидит перед ней, императрицей, упившийся и куражащийся мужлан, и ничего, можно встать перед ним на колени, да еще положить голову на его колени. Той, кому и видеть когда-либо, с любого расстояния «старца» не пристало. Наверное, в его скотстве она увидела какую-то особую остроту, парадоксальность, в конечном счете, высоту юродства и поклонилась ему, и не было в жесте государыни никакого «хлыстовства», а была одна нелепая экзальтация, истерия, психоз. Но это если судить Александру Федоровну по мере частного человека — женщины, матери со всей ее неустроенностью. К императрице, разумеется, счет иной. Своей «проскинезой» она попирала свою царственность, низводила ее до мнимости, отрекалась от нее, втягивая в свое отречение императора.

И ничего по сути не меняет то, что сам император ни в каких «хлыстовских» эксцессах, в отличие от своей супруги, замечен не был. Более того, существует ряд свидетельств лиц, общавшихся с Николаем II, согласно которым он тяготился связью с Распутиным, возможно, предпочел бы с ним навсегда расстаться. Дело, однако, закончилось убийством «старца». К тому времени уже не спасительном для государя, его династии и вообще империи. В этом убийстве особого внимания заслуживают два обстоятельства. Во-первых, участие в нем великого князя Дмитрия Павловича, двоюродного брата Николая Александровича. Само по себе обстоятельство это хорошо известно, так же как и то, что Дмитрий Павлович был поддержан другими представителями династии Романовых, которые направили государю письмо с просьбой не выгонять великого князя в Персию, где в это время находились русские войска. Этой высылкой он очень легко отделался, по существу остался безнаказанным, несмотря на участие в преступлении. По закону все участники убийства подлежали суду, в перспективе самого сурового приговора. Николай II спустил дело на тормозах. Но и этого Романовым показалось мало. Они полностью оправдывали участников убийства. И не отрицание ими законов империи само по себе здесь представляет наибольший интерес, а то, что Николай Александрович и Александра Федоровна оказались в своем роду в полном одиночестве. Реакция Романовых на убийство Распутина — это самый внятный знак распада династии. Она выказала непослушание своему главе, неприятие связи государя и государыни с Распутиным в самой резкой форме.

Второе обстоятельство — это реакция на убийство «старца» государя, а косвенно и государыни. Они восприняли его на удивление спокойно, вяло, едва ли не безразлично. Во всяком случае, таким было впечатление со стороны. Все убийцы отделались легким испугом и явно в виду того, что Николай II не ощущал за собой внутреннего права на кару преступников. По-своему и ему она виделась неуместной. Это был тот случай, когда оставалось сделать вид, что ничего особенного не произошло. В противном случае пришлось бы привлечь внимание общества к отвратительной и скандальной ситуации зачарованности, одурманенности, невменяемости государя и государыни распоясавшимся вконец мужиком. К тому, что царь не просто не исполняет свой царский долг, а пустился во все тяжкие, сам разрушая основания империи. Разве не он создал ситуацию неприкосновенности Распутина, невозможности отлепить его от царской фамилии, что могло бы стать для него спасительным? «Старца» пришлось убивать как бешеную собаку. И тут поистине «куда ни кинь — всюду клин». Ну, замолчали убийство, не вывели на сцену почитателей и покровителей Распутина в лице императора и императрицы. Так ведь и умалчивание обличило невольное признание отсутствия у царской четы настоящего права суда над убийцами. Связь ее с ним, если не в узко правовом, то в нравственном, в христианском смысле была преступной. Это не было преступление как осуществление злодейского замысла. Но есть еще преступление как попустительство и неисполнение своего долга. В них государь и государыня как раз повинны. И на эту вину заговорщики ответили убийством того, кто толкал государя и государыню на преступление, пускай и не вполне осознанное. На каком-то уровне Николай Александрович и даже Александра Федоровна это сознавали, не могли не сознавать. Так же как и то, что смерть Распутина избавила их от постыдного ига дремучего мужика, разгулявшегося во всю ширь своей дремучей души. Самое поразительное во всей этой истории с Распутиным вовсе не ее красочные подробности, не дай Бог никому быть свидетелями или втянутыми в такую красочность, а резко, до фанатизма выраженная логика, внутренний смысл происшедшего. Видится она в том, что фигуре великого князя, а затем и царя Московского и всея Руси исходно были присущи крестьянские черты. Несмотря ни на какую свою вознесенность над своими подданными-холопами, царь оставался крестьянским, мужичьим царем. Так воспринимал своего царя-батюшку крестьянин. Но и презиравшие мужиков бояре и дворяне недалеко ушли от крестьян в силу близости к мужикам по своему душевному строю. Российское самодержавие Петербургской эпохи — это уже несколько иная история. В государе (государыне), начиная с Петра I уже не было ничего крестьянского. Подданные-дворяне тоже воспринимали государя как помазанника Бога, первого дворянина и первого солдата империи, а не как крестьянского царя-батюшку. Настали, однако, времена, когда в императоре начали проступать черты крестьянскости и простонародности. Таким императором был Александр III. При нем насаждался стиль «рюс» как поверхностная стилизация под Древнюю Русь и даже Византию. Но в самом государе такой стилизации не было. Крестьянское в нем от нутра, оно было глубокое и искреннее.

Вроде бы старорусское и крестьянское Николаю II тоже не вполне чуждо, однако по этой части ему далеко до отца. Хотя бы потому, что в нем не было того же простодушия и открытости. Тем не менее, история с Распутиным все расставила на свои места. В ней обнаружилось подспудное и вместе с тем глубокое и сильное тяготение государя и, как это ни странно, иностранки-государыни к старомосковской, крестьянской, мужицкой Руси. Со всеми ее хлябями, темнотой, немотствованием, которые никак не дают выйти на свет чему-то действительно насущному, жизненному, наполненному предельным смыслом. Разобраться во всем этом государю и государыне было не по уму и не по силам. Или они в лице, если это действительно лицо, Распутина были очарованы и сбиты с толку. И не им было разбираться в «предельных смыслах», дело это не царское. От него царь и царица уклонились своим возвращением в Московскую Русь, да еще в ее крестьянскую толщу. Она им далась именно тогда, когда в крестьянстве все более вызревала и выходила на поверхность «безотцовщина», изжившая в себе образ своего крестьянского отца родного, царя-батюшки. С этим ничего уже было не поделать. Перспективой могло стать только движение в сторону нового образа царственности. Конечно, не старомосковского, но и не петербургского в его прежних формах и выражениях, хотя «петербургское» целиком было бы неотменимо.

Но если бы Николай Александрович и Александра Федоровна, поклонившись в ноги крестьянину-мужику, хотя бы удержались на уровне «различения духов». В данном случае — церковности и связи с какими-то невнятными потусторонними силами. Приходится признать, что они тяготели к тем, кто утверждал свою связь с последними. Вначале это были самые настоящие шарлатаны — спириты и медиумы, в числе которых француз Филипп, предсказаниям которого Александра Федоровна придавала большое значение. Но он, по крайней мере, был некоторым аналогом всякого рода авантюристов при дворах государей: алхимиков, астрологов, оккультистов. Обращались к ним государи почти исключительно не позднее XVII века, и потом, они сознавали, что действуют не вполне так, как это надлежит христианам. Как минимум, их связь с сомнительными особами не душеспасительна. Наши же государь и государыня пошли гораздо дальше. Для них образ Распутина пребывал где-то на самой грани святости, богодухновенности, пророчества, а в чем-то уже и за этой гранью. В конце концов, если договаривать до конца, деревенского «колдуна», «волхва» царь и царица принимали за Божьего человека. Прямой связи с Церковью, священством, монашеством, теми же старцами, только настоящими, с реальным духовным опытом им было недостаточно. Они готовы были в своей беспомощности отдаться некоей неведомой силе, исходящей из самой народной толщи. Отдаться, а не утверждать свою царственность, добывать ее в труде и постоянстве. Царь и царица были вознесены над своей Русью-Россией, от этого у них кружилась голова. И снимали они головокружение, поручив себя силе, которую должно было обуздывать, укрощать, подавлять, поправ этим себя как государей.

Попав в мутный поток, водоворот даже, распутинщины, Николай II поставил себя в положение, когда оказывался все менее способным к царствованию как исполнению роли. Да, она была ему внутренне не близкой, обременительной, от нее он с облегчением отвлекался в кругу семьи. Не просто отдыхал, а именно отвлекался. Но связь с Распутиным — это уже другое, гораздо худшее и неподобающее государю во всех отношениях. По существу эта связь была несовместима с исполнением роли императора, даже если исполнение было пустым и формальным. Уже потому, что, вступая в отношения со «старцем», Николай Александрович и его царственная супруга как будто уходили в подполье. Они не только не афишировались, а чем дальше, тем больше скрывались, почти конспирировались. Но дело не только в «конспирации», она была внешним обрамлением настоящего глубокого провала в царствовании Николая II. Свою роль государя он длительное время разыгрывал все-таки по своему разумению, как он ее видел и понимал. Однако настали времена, когда свое разумение государь начал уступать Распутину. А это было уже не разумение, а подчиненность пьяному куражу или убогим расчетам пройдохи, вдруг оказавшегося даже не у подножия трона, а гораздо ближе к государю и его семейству. Его место не так просто определить. Кем он был? Тайным советником, некоторым подобием духовника, пародией на него? Если бы только это. Пожалуй, в нашем случае можно пойти и дальше, определив Распутина как царского шута, но такого, который не без успеха пытался разыгрывать роль государя.

По этому случаю уместно вспомнить, что шут в его исходной семантике — это не просто тот, кто забавляет царственную особу. Он еще и alter ego царя, его оборотная и теневая сторона. Шут при этом обозначает собой угрожающий царю исход — обнаружить себя мнимым царем, самозванцем. Впрочем, перспектива эта целиком закрывается достойным царствованием, когда царь всем своим образом, повадкой, действием демонстрирует свою полную противоположность шуту. Казус царствования Николая II, увы, существенно иной. Его сближение с Распутиным состоялось на условиях последнего, то есть на почве шутовства. Одним из его выражений было именование «старцем» государя и государыни «папой» и «мамой». Немыслимая разнузданность такого рода сближения собственной персоны-маски с царственными особами, от которой мутит и которую хочется забыть, не должна закрывать от нас невольного попадания Распутиным в такт и ритм происходящего. Он ведь своими «папа» и «мама» вошел, втерся в царское семейство, породнился с ним, сам усыновил себя с согласия своих новых «родителей». И что это было, если не прямое, конечно, еще и поощряемое самозванчество? Его бесконечно поразительное своеобразие состояло в том, что природные государь и государыня сами сказали Распутину: «иди к нам и владей нами» и далее — «будь с нами и вместо нас». Происходящее произошло по линии ранее никем не прочерченной — шута-самозванца царь и царица приняли не то что бы несмотря на все его шутовство, а как раз за это его достоинство. В их глазах низ — мутный, взбаламученный, смрадный — обернулся верхом, а значит, царствование наполнилось тем, что в себя впустили царственные особы.

В очередной раз приходится говорить о том, что в царствовании Николая II круг замкнулся, цикл правления династии Романовых был завершен как по внешним обстоятельствам, так и изнутри самого царствования. Его знаки во многом из самого существенного совпадают со знаками, отмечавшими восхождение на престол первого Романова. Правда, в этом совпадении знаки эти, будучи одними и теми же, несут в себе противоположный смысл. В первую очередь потому, что фигура Михаила Федоровича и Николая Александровича равно соотнесены с реальностью нашего русского самозванчества. Но избирали одного из них в цари Московские и всея Руси как упор самозванчеству, попытку преодоления страшной болезни, готовой вот-вот превратиться в агонию. Надо ли лишний раз говорить, что другой русский царь самозванчеству Распутина вначале попускал, а потом оно захлестнуло его, с ним он смирился и дал на него согласие. И упор вначале и привлечение самозванчества в конце правления Романовых равно удались, то есть состоялись начало и конец династии. Конец, несомненно, стал еще и самоотрицанием. В нем остается обратить внимание на то, что, впустив в свой семейный круг «старца», царь и царица совершили действие убийственное для себя в виду согласия на самозванчество, для человека в здравом уме и трезвой памяти вполне откровенное. И сегодня, посмотрев, даже и не вглядываясь, мельком на фотографии Распутина, нельзя не увидеть в нем лихого человека с темной душой, такого малого, с которым лучше никогда не встречаться. Это, знаете ли, прямо-таки какое-то подобие Пугачева. Пусти такого за стол, и обязательно увидишь его ножищи на столе. Царь и царица пустили. Вряд ли само по себе их породнение с Распутиным погубило всю их семью, а вместе с ней и императорскую Россию. Но со своей стороны для ее погибели они сделали все, что могли. У русского мыслителя Льва Шестова в его книге «Афины и Иерусалим», сочинении «метафизическом», вдруг проскользнула короткая фраза: «Распутин и Ленин — копеечные свечи, а от них сгорела вся Россия». Самое главное в этой фразе сказано очень точно. Распутинское самозванчество предвещало собой, выстилало дорогу другому, большевистскому самозванчеству.

Так или иначе, с Распутиным связан срыв в исполнении Николаем II своей роли императора всероссийского. Однако совсем не лишним будет дополнительно обратиться к тому, какова была эта роль, какой видел ее и как исполнял ее сам актер. Начать нужно с того, что к этой роли в 1894 году, когда внезапно умирает его отец Александр III, Николай Александрович был не готов. Во-первых, ему было всего-то 26 лет, тогда как отцу еще только шел пятидесятый год. И, конечно, за могучей отцовской спиной наследник-цесаревич чувствовал себя спокойно и уютно. Недавно он женился по любви и собирался вступить в командование своим любимым лейб-гвардии гусарским полком, в котором до этого некоторое время командовал эскадроном. И в самом деле, Николаю Александровичу предстояло по-своему очень завидное житие-бытие. Во всяком случае, оно отвечало его душевному складу и человеческим возможностям. Командуя полком, он не просто разыгрывал бы свою роль, совсем без «роли», видимо, не обойтись, а еще и в свои отношения с сослуживцами «вкладывал бы душу». Похоже, есть своя правда в том, что Николай Александрович единственный из российских императоров носил не генеральский, а полковничий мундир. Ближайшим образом это объясняется вполне конкретным обстоятельством: к моменту смерти Александра III его двадцатишестилетний наследник, командуя батальоном Преображенского полка, успел выслужить полагающийся ему по должности полковничий чин. Генеральство Николаю Александровичу светило только в должности командира лейб-гвардии гусарского полка. Этим своим жестом государь выказывал свой пиетет по отношению к отцу и в то же время обозначил себя не только «хозяином России», (каковым в дурную минуту отметился в анкете по переписи населения) императором, а еще и тем, кто находится на воинской службе у своей страны. Жест этот вполне тактичный и не лишен обаяния. Вот только государю быть только гвардейским полковником по своему уровню явно недостаточно. Разумеется, если он не готов свести свое царствование к исполнению роли.

Портрет Николая II, выполненный В.А. Серовым.

Свидетельством тому, что с 1894 по начало 1917 года Российской империей правил именно полковник, свидетельством очень надежным, не из числа тех, которыми можно пренебречь, служит, несомненно, лучший из портретов государя, написанный к тому же «лучшим» русским художником В.А. Серовым. На нем Николай II изображен не в одном из своих парадных мундиров, к тому времени не вполне уместных своей броскостью, а в простой офицерской тужурке, надо признать, идущей государю гораздо более гвардейских одеяний, переживших свой век. Всем своим обликом Николай Александрович похож скорее на просто армейского, а вовсе не гвардейского полковника. В нем никакого блеска, великолепия, аристократизма. Он — русский офицер со всем обаянием, присущим этому человеческому типу. Не ретивый служака, но и не скучающий на службе в ощущении того, что настоящая жизнь проходит мимо. Вне всякого сомнения — это не государь, что-то в нем есть от чеховских героев. Мягкость, деликатность, чуть мечтательная задумчивость. Это тем более правдоподобно, что почти в самый момент написания Серовым царского портрета А.П. Чехов пишет свою лучшую пьесу «Три сестры». В ней как раз представлено не только офицерство артиллерийской бригады, расквартированной в отдаленном губернском городе. Прямо образ Николая II ни на А.И. Вершинина, (которому вначале пьесы 43 года, тогда как государю еще только 33), ни на Н.Л. Тузенбаха, (он некрасив), ни тем более на взвинченного В.В. Соленого не выходит. Другое дело, что представить его в доме сестер Прозоровых легко, он явно вписался бы в атмосферу того бесконечно милого дома. В нем разыгрывает свою жалкую роль, по контрасту с другими его обитателями, один только Соленый, и, разумеется, Николай Александрович оказался бы в этом доме со стороны Вершинина и Тузенбаха. С ними бы он с удовольствием мечтал, размышлял, разглагольствовал. Говоря уже явно лишнее, можно надеяться не просто на симпатии, но и на влюбленность в «полковника Романова» кого-либо из сестер Прозоровых. Пора, однако, опомниться и вернуться к тому, что «полковник Романов» еще и российский император, то есть чеховский герой, исполняющий роль государя необъятной державы.

Император Александр III

Сценарий этой роли в представлении Николая II был внятно прописан его царственным отцом, ему и надлежало следовать. В общем-то, он и следовал в течение целых десяти лет. Первый сбой произошел только в 1904 году. Понятно, что им стала, может быть, не прямо безумная, и все же лишняя, ненужная, бездумная со стороны российской власти русско-японская война. Николай II дал на нее согласие, в чем-то даже инициировал ее, исходя из полной уверенности в неодолимой военной мощи империи на Дальнем Востоке. Это представление он унаследовал еще со времен царствования Александра III — царя Миротворца. Но Александр-то на прочность и действенность эту мощь никогда не проверял. Он меньше всего был воинственным государем, похоже, и чутья у него касательно военных возможностей России хватало. Их явно переоценил преемник еще и в виду пиетета перед отцом, уверенности в том, что он оставил сыну могущественную державу. Ее могущество нужно было поддерживать, проверяя его на прочность. В этом в том числе заключалось исполнение Николаем II роли императора, какой он ее видел. И это в ситуации, когда «ролевого поведения» государя не просто было недостаточно, но еще и могло обернуться, точнее, обернулось, катастрофическими последствиями, как чередой катастроф, царствования Николая II. В этом ряду русско-японская война стала первой катастрофой. Строго говоря, никакого расширения сферы влияния и тем более границ России на Дальнем Востоке было не нужно. Здесь она успешно достигла черты исторического максимума. Очень почетного и впечатляющего. В свое время на Востоке, таком далеком, что он уже переходил в дальний Запад, дед Николая II император Александр II отказался от Аляски в пользу США. Этот шаг ничуть не умалил значимости России как великой державы, тем более, будучи подкрепленным блестящей экспедицией в Среднюю Азию и ее присоединением к империи. Но вот ведь, несмотря на то, что и Екатерина II, и Александр I, и Николай I, и Александр II империю расширяли, Александр III границ своей державы не расширял. На их фоне царствование, относительно недолгое, Александра III, можно было рассматривать как паузу в имперской экспансии. Почему Николай II и включил в свою роль, если не прямо стремление, то готовность к новым территориальным приобретениям. И что уже совсем поразительно — обжегшись на Японии, потеряв в результате Портсмутского мира Южный Сахалин, территорию незначительную, и все же потеряв, Николай II никаких корректив в свою императорскую роль не внес.

Достаточно очевидно, что к войне с Германией и Австро-Венгрией он не стремился, опасался ее после русско-японской войны, и все же охота пуще неволи. Это была осторожность и опасливость не от хорошей жизни. Как виделась Николаем хорошая жизнь, свидетельствуют, например, мемуары французского посла в России М. Палеолога, в той их части, где описываются мечтания государя по поводу итогов войны Антанты с Германией и Австро-Венгрией. Их он изложил французскому послу во время аудиенции, данной государем 21 ноября 1914 года. Точность датировки здесь необходима в виду того, что разговор между Николаем II и Палеологом состоялся уже после разгрома армий Рененкампфа и Симонова в Восточной Пруссии. То, что император был готов после этого продолжать войну, естественно. Иного выхода у него не было, да и русская армия пока еще полностью сохраняла свою боеспособность. Тем не менее, настораживает по части адекватности следующее утверждение Николая II:

«Мы должны будем диктовать мир, и я решил продолжать войну, пока германские державы не будут раздавлены»^[5].

Звучат они как-то уж слишком напористо и категорично, с позиции, установившейся в Европе еще 100 лет назад, после наполеоновских войн. Она предполагала сохранение европейского равновесия, которое допускало первенствование одних и уменьшение могущества других великих европейских держав. Но все это в конечном счете не означало разрушения равновесия, а только смещение в нем акцентов. Скажем, возросшая мощь Германии и ее союз с Австро-Венгрией почти автоматически вели к созданию блока трех остальных европейских великих держав — Англии, Франции и России. Ситуация «трое против двоих» как будто восстанавливала равновесие. Николаю II этого мало, он хотел бы по существу уничтожения Австро-Венгрии как государственного образования. Германия же должна была, согласно желанию Николая II, понести очень существенные территориальные потери. Большие даже, чем утвердил Версальский мир.

Может показаться, что на этот раз император вышел за рамки исполнения роли, во всяком случае, внес в нее очень существенные коррективы. Может быть, так оно и есть, поскольку он предполагал нарушить столетнюю российскую имперскую традицию, которая была чужда стремлению к перекройке европейских границ, а скорее предполагала их большую или меньшую устойчивость. Впрочем, изменения в роли, не говоря уже о том, что они мечтательны и вовсе не предполагали продуманных и последовательных идей, еще и вторичны. Неизменным остается двухсотлетнее стремление к расширению границ империи. Вот какими видел их Николай II в ноябре 1914 года:

«…Познань и, может быть, часть Силезии будут необходимы для воссоединения Польши [разумеется, в составе России. — П.С.]. Галиция и северная часть Буковины позволяет России достигнуть своих естественных пределов — Карпат. В Малой Азии я должен буду естественно заняться армянами, нельзя будет, конечно, оставить их под турецким игом, если я буду присоединять Армению, я присоединю ее только по просьбе армян. Если нет — я устрою для них самостоятельное правительство. Наконец, я должен буду обеспечить моей империи свободный выход через проливы»^[6].

Кажется, мы подошли к самому главному и заветному: к Босфору и Дарданеллам. Хотя Николай II и готов признать Константинополь свободным городом, то есть уже не в составе Турции, он предполагает, что земли Восточной Фракии, то есть европейское побережье проливов и Мраморного моря, отойдут к России. Она добьется того, о чем подумывала еще Екатерина II. Николаю II же чудится: вот-вот и императорский проект-мечта осуществится.

Не будем касаться вопроса о том, насколько катастрофически неуместна и неадекватна мечтательность императора с точки зрения военных возможностей России. Она ведь еще начисто игнорирует давно ставшее очевидным: империи не просто противопоказано дальнейшее расширение. Как минимум, с Польшей и Финляндией придется расстаться, пускай они и останутся в сильной зависимости от России. Национализм в Закавказье тоже расцвел пышным цветом. Среди армян не в последнюю очередь. Поэтому захват польских ли земель у Германии или армянских у Турции работал бы на будущие Польшу и Армению, а вовсе не на Россию. И царю стоило бы крепко подумать, прежде чем строить свои воздушные замки в стиле XIX или даже XVIII века. Времена наступали совсем другие, и это были вовсе не времена империй, а скорее послеимперские. Россия, правда, была империей, которая была способна сохранить огромное большинство своих владений. Но, естественно, не в русле традиционной имперской политики, которая единственно внятна для Николая II. Да и то в качестве исполнения роли императора. За ее пределы ему было никогда не выйти не только в силу ограниченности своих возможностей. Даже человек незаурядный не был бы способен открывать империи новые перспективы в ситуации, когда их уже не было в качестве собственно имперских перспектив.

Конечно, вышесказанное Николаем II Палеологу звучит катастрофически неуместно не только в перспективе реальных итогов войны. Даже ее успешное окончание, предполагавшее включение в состав Российской империи Галиции, какая-то форма контроля над Босфором и Дарданеллами, завоевание Константинополя — поставило бы Россию в сложное положение удержания все больших не собственно русских территорий. Для империи и без того становилось все более затруднительным господство в Финляндии и Польше. На очереди по части растущего сепаратизма стоял Кавказ, на этот раз прежде всего его грузинская и армянская составляющие. С этим нужно было что-то делать, преобразуя империю на новых началах. Да, у нее были все шансы остаться целой и неделимой в огромной своей части, но и уступки по линии местного самоуправления, более или менее широкой автономии вплоть до фактической независимости, пускай и с существенными ограничениями, были неизбежны. Вполне возможно, что надвигающиеся сложности с национальными окраинами Николай II хотя бы отчасти сознавал. Такое осознание, тем не менее, не было спасительным ни для него, ни для империи. Уже потому, что назревающие перемены никак не укладывались в исполнение им своей роли. Оно включало в себя по сути «вечное возвращение одного и того же», то есть движение давно проложенными путями.

В 1905 году оно привело к революции. Она была подавлена, но вне зависимости от этого она стала грозным предупреждением. Вдруг обнаружилось недовольство и неповиновение не только в среде крестьян и рабочих, а еще и в святая святых империи — армии и флоте. Обнаружили себя националистические движения и многое другое, в перспективе разрушительное для империи. Императору нужно было что-то делать, царствовать как-то по-иному. Но, скажем, манифест 17 сентября пришлось буквально вырывать из Николая II. Впоследствии он скажет о том, что поддался давлению своего окружения и сожалел о происшедшем. То есть о том, что на некоторое время стало спасительным для империи и самого императора. Себя он мыслил только как самодержца, любое народное представительство было в его глазах от лукавого. Будь он даже выдающимся человеком, на самодержавии Николаю II было не удержаться. Но у нас уже шла речь, что исполнение им роли государя не предполагало сколько-нибудь глубокого проникновения в существо встававших перед государством вопросов и проблем. Для исполнения роли это было не обязательно, но зато и роль в результате все более и более проигрывалась вхолостую.

В том числе и в военной сфере, наиболее близкой государю. Армию в его царствование реформировали и укрепляли только в виду тяжелого поражения в русско-японской войне. И ничего в том реформировании непосредственно за государем не числится. Самое большее, что от него исходило — это согласие на то или иное необходимое преобразование. О том, каким он был верховным главнокомандующим, уже говорилось. Но тогда и встает вопрос: «Так где же тогда Николай II как государь был на месте, в чем исполнение им роли совпадало с тем, что было необходимо и жизнеустроительно?» И тут разверзается «бездна» в царствовании последнего русского императора. Он оказывается был «лишним человеком», не нужным и обременительным для империи, которая в силу своей конструкции не в силах и не вправе заменить его кем бы то ни было. Лишний человек еще и неприкаянный. В своей неприкаянности Николай Александрович, наверное, заслуживает самого настоящего сочувствия. Другое дело, что это сочувствие не может не быть еще и «сочувствием» России, страхом и горечью за нее. Одно здесь переходит в другое, когда они образуют некоторую прискорбную неразрешимость. О ней приходится говорить, так как совершенно не убеждают и легковесно звучат слова в таком духе: вот, дескать, не повезло России с императором, на его место бы человека более сильного, твердого, одаренного. Хотя бы из числа представителей династии Романовых. Пустой это разговор для тех, кто понимает: Россия и ее царь были связаны неразрывно, у них была одна и та же судьба, они были одним и тем же. В одном случае сведенным до точечности вот этого человека, в другом — образующим необозримое пространство вокруг точки, разорвать эту связь можно было только взрывом погибельным, что для царя, что для России. Собственно, таким и стал происшедший взрыв.

Журнал «Начало» №31, 2015 г.

^[1] Отец Георгий Щавельский. Из «Воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота» // Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 120–122.

^[2] Пушкин А.С. Дневник 1833–1835 гг. // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 8. М., 1958. С. 47.

^[3] Отец Георгий Шавельский. Из воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота. С. 132.

^[4] Там же. С. 153–154.

^[5] М. Палеолог. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 126.

^[6] Там же. С. 129.

М.И. Кутузов

Слава М.И. Кутузова такова, что он входит в число очень немногих ее избранников. Помимо особ государей и великих русских писателей, пожалуй, никто из живших в XIX веке не известен и не прославлен наравне с Кутузовым. Если взять, скажем, предшествующий век, то еще большая слава досталась А.В. Суворову. Но зато вровень Кутузову в XVIII веке для сколько-нибудь образованной публики по критерию известности и славы нет никого помимо тех же государей. Не исключая даже А.Д. Меньшикова и Г.А. Потемкина. В этом случае вопрос о том, откуда такая вознесенность главы, не кажется мне совершенно праздным. Он правомерен хотя бы ввиду того, что до конца остается непроясненным: обязан ли Кутузов своей славой прежде всего событиям, в которых ему пришлось играть главенствующую роль, как минимум, пребывать в этой роли, или все же преимущественно своим доблестям, добродетелям, талантам и тому, как ему удалось их развернуть? В отношении Суворова, например, такого вопроса не возникает вовсе. Он лишен смысла ввиду того, что слишком очевидно: Суворов — великий полководец благодаря своим качествам и тому, как он их развернул в соответствующих обстоятельствах.

О том, что с Кутузовым не все так просто и однозначно, свидетельствует, в частности, невозможность причисления его к великим русским полководцам. Для этого у нас действительно нет достаточных оснований. Бородинской битвы Кутузов не выиграл, сражение при Аустерлице проиграл вчистую, сколько бы вину за это ни возлагали на легкомысленное вмешательство в военные действия против Наполеона Франца I и Александра I. Главнокомандующим в любом случае оставался Кутузов. Ну, а других крупных сражений, где Кутузов командовал бы одной из противостоящих армий, разбил неприятеля и проявил себя выдающимся полководцем, по существу, не было. Несомненно, он должен быть отнесен к числу крупных российский дипломатов и вообще государственных деятелей. Возражать против этого бессмысленно, но точно так же было бы сильным преувеличением утверждать, что Кутузов в этом отношении был фигурой исключительной, оставляющей далеко позади себя других видных государственных деятелей и дипломатов XVIII и XIX вв. Вроде бы в таком случае остается заподозрить одно: слава Кутузова иллюзорна и мы, прославляющие его, пребываем в заблуждении.

На самом деле до сих пор незадействованным остается еще один ход. Почему бы не предположить, что Кутузов сыграл выдающуюся роль в истории России, понятное дело, в 1812 году не благодаря полководческим, дипломатическим или — не знаю, как это точнее назвать — организационно административным действиям, а потому, что действовал с попаданием в такт и ритм вершащейся истории или даже сумел ее определенным образом направить и ритмизировать, слиться с ней и вместе с тем быть ее движущей силой. Для этого, конечно, нужно было быть в чем-то полководцем, в чем-то дипломатом, в чем-то организатором. Но к этому необходимой была еще некоторая добавка. Определить ее в достаточной мере конкретно — дело не легкое. С риском непопадания или неточности, пожалуй, скажу так: Кутузов был наделен какой-то особенной чувствительностью. У него был необыкновенный нюх на свершающееся в России, когда в ее пределы вторгся Наполеон. Кутузов скорее понимал и ощущал то, что происходит в ней, чем предугадывал то, как надо действовать в складывающейся обстановке. В отношении действий он бывал нерешителен, апатичен, временами едва ли не безответственен. Не это, однако, в конечном счете определяло руководство Кутузовым российской армии. Его тонкое понимание сути происходящего не позволяло слишком противоречить более или менее очевидному. Известно, что Наполеон назвал Кутузова Седым Лисом. Вряд ли это была безупречно точная квалификация. В ней, однако, важно не столько то, что Лис в своем противостоянии Наполеону обнаруживал хитрость и хитроумие, сколько невозможность для Наполеона переиграть (перехитрить) Кутузова. На поле боя последний бесконечно уступал первому. В целом же ведущейся игры они были достойными противниками. Правда, по занятии Москвы почти все козыри оказались в руках Кутузова. Однако это было далеко не всякому ясно. У русского же фельдмаршала на этот счет сомнений не было. Самым насущным для него стало не растерять козыри, что было не так уж просто в виду магии побед Наполеона и самого его имени, неотрывного от выигрыша любой партии. В общем и целом козыри Кутузов не растерял, партию с Наполеоном выиграл. В этом отношении он оказался достойным быть в центре событий, безусловно, значимости всемирно-исторической. Поскольку же это именно так, то хвала и слава им вполне заслужены. С единственной, может быть, оговоркой, ничуть не отменяющей и не ставящей под вопрос только что сказанное. С точки зрения хвалы и славы Кутузову «повезло» оказаться в нужное время в нужном месте. Сам он ситуации не создавал, ее возникновение не подталкивал. Если бы не она, оставаться бы ему в тени. Кутузов все-таки герой одного события, пускай и грандиозного, одного подвига и в этом отношении ни в какое сравнение с тем же Суворовым не идет. Но, с другой стороны, как это забыть, опустить, пройти мимо того, кто играл центральную роль в событиях «вечной памяти двенадцатого года».

Согласно сравнительно недавно уточненным данным, Михаил Илларионович Кутузов родился в 1747 году. Обратить внимание читателя на эту дату я хочу вовсе не для того, чтобы с нее начать изложение биографии Кутузова. Нас в настоящем случае касается обстоятельство, которое слишком часто не замечается биографами выдающихся государственных деятелей. Обыкновенно они рассматриваются как люди того времени, когда они находились в центре исторических событий, накладывали на них отпечаток своей личности. Между тем случалось это нередко тогда, когда они достигали весьма почтенного возраста. Примером из числа самых ярких здесь может служить князь А.С. Горчаков. В российской истории он отмечен как государственный канцлер и министр иностранных дел времен царствования Александра II. Но точно так же нам хорошо известно, что Горчаков вместе с А.С. Пушкиным был царскосельским лицеистом первого выпуска. Стало быть, они были современниками. На самом деле это не совсем так, поскольку по-настоящему время Горчакова настало только через 20 лет после смерти Пушкина. Как государственный деятель он не был современником своего великого однокашника, что вовсе не исключало реальности самой по себе несомненной, хотя мы о ней и склонны забывать: Горчаков был представителем того же поколения, что и Пушкин, хотя его деятельность развернулась тогда, когда это поколение давно уже не задавало тон в культуре и государственной жизни.

Приблизительно то же самое произошло с Кутузовым. Он начал службу в российской армии в 1761 году, 14 лет отроду. В год смерти Екатерины II (1796) Кутузову было 49 лет. В этом возрасте многие из его сверстников покидали службу и доживали свой век в Москве или своем поместье, навсегда оставаясь представителями века Екатерины. Или другой пример: Кутузов был приблизительно одного возраста с князем Безбородко. Князем он становится уже при Павле I, при нем же умирает (в 1799 году), но как государственный деятель, безусловно, принадлежит екатерининскому царствованию. Положение же Кутузова было таково, как если бы Безбородко вдруг прожил гораздо дольше, чем это имело место в действительности, и стал крупнейшим государственным деятелем и дипломатом царствования Александра I. Будучи современником Безбородко и Потемкина, Кутузов достиг их степеней уже совсем в другую эпоху. Для нас это простейшее обстоятельство затемнено до такой степени, что нам невозможно представить себе Кутузова в облике генерала екатерининских времен. Его портреты, написанные в XVIII веке, сохранились, но практически неизвестны просвещенной публике. Для нее Кутузов — это пухлый седовласый старец в мундире начала XIX века. Более того, на самом деле в нас бессознательно живет представление о том, что Михаил Илларионович никогда другим и не был. Во всяком случае, в кутузовы он вышел старцем. И странно читать свидетельства XVIII века, где Кутузов предстает стройным, подвижным и ловким, когда ничто в нем не предвещало преждевременное, он умер всего-то 65 лет отроду, старение.

М.И. Кутузов

Рано проявившийся облик и образ Кутузова-старца мне невольно хочется приписать его исторической роли человека екатерининского века, которому довелось сыграть свою главную роль в век александров. В нем он, как и ранее, оказался к месту и ко времени, и все же с явно выраженными знаками своей иноприродности. На это, в частности, указывает то, что в нашем представлении с деятельностью Кутузова в 1812 году связываются такие его качества, как осмотрительность, осторожность и неторопливость, уклончивость, хитроумие, прозорливость, скрытность. Словом, Кутузов — это мудрый старец, если хотите, матерый зверь в окружении нетерпеливых щенков-генералов, рвущихся схватиться с неприятелем и не очень склонных заранее рассчитывать свои силы. Сам по себе этот образ может быть и вполне соответствует действительности, но, конечно же, не Кутузову как человеку на протяжении всего его жизненного пути и даже ему как военачальнику и государственному деятелю. И не только потому, что был же Кутузов когда-то молод, полон сил, в нем тоже давал о себе знать «щенок», которому еще предстояло заматереть. В Кутузове как-то не просматривается той же цельности и однородности, которая, например, так явно выражена в Суворове. Он маленький, сухонький, бесконечно подвижный, резкий, иногда почти до конвульсивности, в движениях, весь отдавший себя с самого начала и до самого конца воинской службе, находился как бы и вне возраста. Возраст разве что нюансировал образ Суворова. У Кутузова же, кажется, дело вовсе не в нюансах. Я не знаю, существовало ли на протяжении его жизненного пути несколько кутузовых, но в том, что его образ неторопливо разворачивался, раскрываясь все новыми гранями, пока, наконец, не стал образом «мудрого старца», сомневаться не приходится.

Начинал свою карьеру Кутузов в относительно очень благоприятных условиях. Его отец Илларион Матвеевич к этому времени дослужился до чина полковника по инженерной части. Чин этот не из самых высоких и, пребывая в нем, можно было легко затеряться среди сотен других полковников. Однако Кутузов-старший в момент зачисления двенадцатилетнего Михаила в Соединенную Артиллерийскую и Инженерную школу занимал достаточно заметную должность в инженерном ведомстве. Поэтому, числясь в военно-учебном заведении, Кутузов мог посещать его, проживая у родителей. Он был не только своекоштным учащимся Соединенной Артиллерийской и Инженерной школы, но еще и занимался по индивидуальному плану. Успехи его в учебе были примерные, и уже в начале 1761 года, то есть 14 лет от роду, Кутузов производится в прапорщики. При всех своих незаурядных успехах и способностях, конечно, вплоть до производства в офицеры он рос в тепличных условиях. Они сохранялись для Кутузова до середины 1762 года, поскольку по выпуске из военно-учебного заведения он служил вначале в инженерном ведомстве, а затем флигель-адьютантом при Санкт-Петербургском и Ревельском губернаторе генерал-фельдмаршале принце Гольштейн-Бекском. Последняя должность была капитанская, и поэтому с нее он назначается прямо капитаном и командиром роты в Астраханский полк. Полк квартировался неподалеку от Санкт-Петербурга и не был рядовым полком. Стать в нем в свои неполные 15 лет капитаном означало перспективу блестящей карьеры.

Действительно блестящей карьеры, между тем, у Кутузова не сложилось. При том, что и служа в Астраханском полку и позднее он оставался на виду и даже стал известен императрице, в капитанском чине Кутузов проходил до сентября 1770 года, то есть чуть более 8 лет. Правда, произведен он был сразу в премьер-майоры, минуя секунд-майорский чин, и было Кутузову к тому времени 27 лет. В конечном итоге, получить в таком возрасте премьер-майора не так уж плохо, даже учитывая наличие некоторых связей в высоких кругах у отца и других родственников. Неплохо, но не более. И это при том, что Кутузов явно принадлежал к числу тех молодых офицеров екатерининского царствования, кто стремился не просто сделать карьеру, а еще и отличиться на полях сражений. Жизнь в походах и сражениях явно не тяготила а, напротив, привлекала Кутузова. Как военачальник он начинался впрямую противоположность своим поздним обыкновениям. Похоже, Кутузов был весь энергия, неуемность, предприимчивость, желание не просто добиться признания, а не в меньшей мере еще и испытать себя.

Вроде бы, при его уме, храбрости, энергии Кутузов должен был пойти вверх гораздо быстрее, чем это произошло на самом деле. Тем более что, кажется, никем из современников, оставивших о нем какие-либо сведения, в высокомерии, резкости, подчеркнутой независимости он замечен не был. Остается предположить, что было в молодом Кутузове нечто настораживавшее начальство, если не отчуждавшее от Кутузова, то все же и не вызывавшее к нему особых симпатий. Из общего ряда он явно выбивался. Причем не просто как лучший в числе однопорядковых, а как человек не совсем того же самого ряда. За счет чего же это происходило? Я полагаю, за счет редкого ума, настоящей образованности, того, что был очень не прост и неуловим в своем человеческом естестве. Скажем, безусловно великий Суворов мог позволять себе свои знаменитые чудачества. Но старик чудил в пользу создаваемого им собственного образа великой и непостижимой в своем величии личности. Ничего такого никогда себе не позволял и не мог позволить Кутузов. Ему было не сложиться в определенный образ, не подхлестнуть себя в сторону его складывания, если бы даже подобное желание у него возникало. Для этого Кутузов был чрезмерно широк, многообразен, ускользающ, в том числе и для собственного взгляда. О Кутузове вполне справедливо было бы сказать, что он являлся одним из умнейших людей своего времени. А эта квалификация не просто лестная, она еще и двусмысленна, так как умный по преимуществу человек слишком умен для самовыявления в определившемся и устойчивом образе даже таком странном и сбивающем с толку, как у Суворова. Мне представляется, что «безобразность», точнее же будет сказать, недоопределенность образа стала одним из препятствий для блистательного восхождения Кутузова по лестнице чинов, почестей, богатства и славы.

Впрочем, карьера Кутузова не блестящая только если сопоставлять ее с очень небольшой чередой самых стремительных и головокружительных восхождений, как правило, фаворитов Екатерины или тех, кто исходно имел родство и связи при дворе несравненно более значимые, чем у него. Все же он в 44 года генерал-поручик, кавалер орденов св. Александра Невского, св. Владимира 2-й степени, св. Георгия 2-й степени, св. Анны 1-й степени. А это, знаете, шитый золотом генеральский камзол с четырьмя звездами и лентами. В самом же конце екатерининского царствования Кутузов еще и владелец пожалованных ему императрицей более чем 4500 душ во вновь присоединенной Волыни. У него две очень солидные должности: главного директора Сухопутного кадетского корпуса и командующего войсками в российской Финляндии. Это позволяет Кутузову постоянно проживать в Петербурге, быть на виду и рассчитывать на дальнейшее продвижение по службе. В год смерти Екатерины II Кутузов если и не вельможа в полном смысле слова, то все же очень близок к вельможеству и с перспективой окончательно утвердиться в нем. Но это по столичным меркам, в провинции же Кутузов был бы самым настоящим вельможей.

Почти вельможество Кутузова, между тем, заслужено неустанными трудами на военном, прежде всего, но еще и на дипломатическом поприще. У него, как и у любой другой персоны, достигшей высокого положения в государстве, есть свои покровители-милостивцы, есть недоброжелатели, но в целом Кутузов добился признания, его жизнь состоялась, если даже не все расчеты оправдались, амбиции удовлетворены. Самое главное, что он мог бы записать себе в актив — это то, что он попал в число очень немногих сановников империи, кого российские императорские особы рассматривают в качестве своей опоры; тех, кому всегда можно доверить исполнение первостепенно важных государственных обязанностей равно на военной и дипломатической службе. Я заговорил об императорских особах ввиду того, что сказанное одинаково относилось и к Екатерине II, и к Павлу I, и к Александру I. Если же вести речь об успехах тех, кто поднялся на высокие ступени воинской службы при Екатерине, в последующие царствования их, как правило, не было. По существу, Кутузов по этому пункту составил единственное исключение. Во всяком случае, от генерал-фельдмаршалов Каменского, Прозоровского, Гудовича при Александре I особого толку уже не было, так же как и от более обширного ряда екатерининских генерал-аншефов и генерал-поручиков, не вышедших в генерал-фельдмаршалы. Вряд ли дело здесь в одном возрасте. Важнее то, что все это были люди екатерининского века, екатерининские орлы, чья орлиность в последующие царствования сходила на нет.

Император Александр I

Кутузов тоже был одним из екатерининских орлов, при Александре I он оставался представителем минувшего века, так и не ставшим вполне своим в новом веке. И тем не менее, здесь он пришелся ко двору, был нужен и сам имел охоту быть с веком наравне. Уже само по себе это обстоятельство свидетельствует в пользу необыкновенной одаренности и человеческой незаурядности Кутузова. Широким человеком был Михаил Илларионович, пожалуй, из тех натур, которые, прямо по Достоевскому, хотелось бы в чем-то сузить. Я полагаю, читатель разделит это мое дерзновенное поползновение, обратившись к рассмотрению эпизода из биографии Кутузова, когда он принял под свое начало Сухопутный кадетский корпус (эпизод изложен в «Записках» выпускника корпуса С.Н. Глинки).

Начальствовать над корпусом Кутузову пришлось после смерти своего предшественника, генерал-поручика, графа Ф.Е. Ангальта. Кадеты его очень любили, и было за что. Федор Евстафьевич был человеком просвещенным, необыкновенно заботливым в отношении своих подопечных, так что им было с кем сравнивать своего нового командира, пускай он и составил себе репутацию видного военачальника и, как совсем недавно оказалось, еще и умелого дипломата. Со своей стороны, Кутузов не мог не знать, какой популярностью и любовью пользовался граф Ангальт у кадетов, точно так же как и то, что незадолго до кончины он потерял благоволение императрицы. Вполне заурядного нового начальника корпуса оба эти обстоятельства сами собой толкали бы к жесту, который можно обозначить и как «наведение порядка», и как «новая метла по-новому метет». В этом «по-новому» было бы очень кстати обозначить и дистанцию по отношению к бывшему начальнику, свое отличие от того, кто вызвал неудовольствие императрицы, и заодно утвердить себя в глазах кадетов не как «второго Ангальта», второго же значит худшего, а как делающего заявку на свое первенствование, на новое «царствование», когда прежние времена и прежнего «царя» лучше забыть.

Первое впечатление от чтения соответствующих фрагментов «Записок» Глинки таково, что Кутузов при своем появлении в Сухопутном кадетском корпусе действовал в соответствии с обычным сценарием, да еще и обозначил его при первой встрече с кадетами с особой резкостью. Глинка, будучи кадетом, увлеченным словесностью и уже попробовавшим свои силы в стихотворных опытах, решился подойти к новому начальнику, когда перед ним в торжественном зале выстроился весь корпус, и произнес, обращаясь к нему, речь, которую он и приводит в своих «Записках», так же как и реакцию на нее Кутузова:

«Ваше высокопревосходительство! В лице графа Ангальта мы лишились нашего истинного отца, но мы надеемся, что и вы с отеческим чувством примете нас к своему сердцу. Душа и мысль графа Ангальта жила для нас, и благодарность запечатлела в душах наших любовь его к нам. На полях битв слава увенчала вас лаврами, а здесь любовь ваша к нам будет одушевлять нас такой же признательностью, какую питаем мы к прежнему нашему отцу». Когда я кончил, Кутузов, окинув нас грозным взглядом, возразил:

— Граф Ангальт обходился с вами, как с детьми, а я буду обходиться с вами, как с солдатами.

Мертвое молчание было единственным на это ответом. Он понял, что мы догадались, что слова его были посторонним внушением»^[1].

С.Н. Глинка

Со стороны совсем еще юного Глинки в обращении к Кутузову прозвучал призыв к возобновлению прежней ангальтовской идиллии. В другой ситуации у Кутузова наверняка хватило бы ума и великодушия, чтобы оценить речь кадета и с самого первого своего шага в Сухопутном кадетском корпусе завоевать популярность у учащихся. Но вот ведь, были для него вещи поважнее популярности и любви будущих офицеров. Конечно, в первую очередь в этом случае нужно говорить о карьере Кутузова, его положении в свете, реалиях для него незыблемых. Кутузов, однако, не был бы самим собой, если бы у него все сводилось к этому. Конечно, он понимал кадет, их любовь к графу Ангальту, желание видеть в нем нового Ангальта и в другой ситуации ничего не имел бы против этого. Как человек умный, одаренный, житейски опытный, завоевавший себе славу воина и дипломата, он сумел бы и графа Ангальта почтить, и себя утвердить в собственном достоинстве, отличиться в начальствовании корпусом, как он отличился прежде на поле боя или возглавляя посольство в Стамбул. Но шел 1794 год, императрица была напугана французской революцией, просветительский пафос в ней угасал, она становилась осторожной и опасливой по части всякого рода вольнодумства. Граф Ангальт ей в этом подыгрывать не стал, откуда и охлаждение к нему Екатерины II. По этому же пути Кутузов идти не захотел. Он знал, что от него ждала императрица как бравого вояки и вместе с тем умного и проницательного человека. Обмануть ее ожиданий Кутузов не мог. Правда, и в слепые исполнители желаний Екатерины II Кутузов не годился. Их он исполнял, даже и предугадывал, когда, например, предложил императрице сделать ускоренный выпуск старшего курса кадет из корпуса. Понятно, что в них более всего подозревалась зараженность либеральным духом. Но было в начальствовании корпусом у Кутузова и другое. Оно проявилось уже при первой встрече со своими новыми подчиненными.

Вроде бы своим ответом на речь Глинки Кутузов срезал его, а заодно и всех кадет как только можно резко и грубо. Однако самой резкостью и грубостью он сумел дать понять, что говорит не от себя и не по своей воле, а исполняя «постороннее внушение». Кадеты не могли не понимать, что исходит оно от самой императрицы. Безоговорочная готовность Кутузова следовать «внушению», разумеется, не сблизила его с кадетами. По этому поводу Глинка замечает: «Он жил в стенах корпуса, но не с нами»^[2]. Понятно, в противоположность обожаемому графу Ангальту. И все-таки полной противоположности не было. Кутузов вовсе не был таким человеком, которого бы удовлетворила жесткая дисциплина и слепое повиновение кадетов. Он прекрасно понимал, что не этим держится хорошо обученный кадетский корпус, да и отношение к нему учащихся Кутузову не было безразлично. В конечном счете, он сумел отыграть свою резкость при первом знакомстве с кадетами. Сделал он это не торопясь, только после того, как в угоду императрице состоялся досрочный выпуск из корпуса, и сделал мастерски и патетически, как того и требовал момент прощания с новопроизведенными офицерами.

«Мы составили круг, — пишет Глинка, —

Кутузов вошел в него и сказал: «Господа, вы не полюбили меня за то, что я сказал вам, что буду обходиться с вами, как солдатами. Но знаете ли вы, что такое солдат? Я получил и чины, и ленты, и раны; но лучшей наградой почитаю то, когда обо мне говорят: он настоящий русский солдат. Господа, где бы вы ни были, вы всегда найдете во мне человека, искренне желающего вам счастья, и который совершенно награжден за любовь к вам вашей славой, вашей честью, вашей любовью к отечеству»^[3].

Нечего и говорить, что в момент прощания Кутузов завоевал сердца тех, кого первоначально так оттолкнул от себя. Нет сомнений, что и командиром и начальником Сухопутного корпуса он был дельным, и учение, воинская наука, вообще образование были для Кутузова родной стихией. Лучшего начальника корпуса после кончины графа Ангальта и пожелать было бы невозможно. Вот только эта сервильность, эта выделка в духе века, который в глазах кадетов, которым предстояло военное поприще уже в XIX веке, уходил в прошлое, становился странным, чуждым и неприемлемым. По существу, еще в корпусе, еще в царствование Екатерины II Кутузов попадает в положение, которое в полноте обозначится при Александре I, положение представителя века минувшего в веке нынешнем, вполне вписывающегося в современность, хотя и не вполне современного. Пока еще развернувшееся в будущем обозначается предварительно и в намеке. Кутузову ведь пока еще нет 50 лет, он в расцвете сил, с оправданными видами на дальнейшую карьеру. Кажется, все в порядке и на своем месте. А уж как Михаил Илларионович обхождение знал, как он «ввиду общества действовал своим лицом, кланялся и уклонялся, выжидал и не упускал выжданного, оттерпливался и после сумрачных дней выходил блистательнее»^[4].

Говорит же это о нем не бесстрастный наблюдатель, а все тот же С.Н. Глинка, человек другого поколения, другой повадки и обыкновений, чем Кутузов. Последний поступил в свою Соединенную Артиллерийскую и Инженерную школу еще при Елизавете Петровне, Глинке же предстоит жить во время, мало общего имеющее уже и с веком Екатерины II. Во всяком случае, это будет время, для которого вельможество и фаворитизм совершенно не характерны и чужды как глубокая архаика. Кутузову же с ними приходится считаться, для него это незыблемые данности и естественный порядок вещей, как бы к нему ни относиться.

По прибытии же из Стамбула отношение к этому порядку Кутузова было таково, что он счел за благо для себя всячески угождать последнему екатерининскому фавориту Платону Зубову. Человеку заурядному, едва ли не ничтожному, до курьеза и неприличия молодого по сравнению с Екатериной. До этого Кутузову не было никакого дела. Дело его касалось своей карьеры и преуспеяния. А теперь о том, как это обстоятельство сказалось на отношении к своему начальнику кадет Сухопутного корпуса. Описывая экзамен по всемирной истории для учащихся выпускного курса, на котором присутствовал Кутузов, Глинка так заканчивает свое описание:

«ударило восемь часов; Кутузов вышел. Мы все пошли за ним. Каждый вечер Кутузов ездил к тогдашнему временщику. Слуга сказал, куда ехать, а мы закричали:

— Подлец, хват Зубова»^[5].

Получить «подлеца» из уст кадет за так далеко заходящее низкопоклонство, разве не означало это навсегда уронить себя в их глазах? И не просто ввиду низости своего поведения, а — что как минимум не менее важно — еще и за его чуждость для нового поколения. Кутузов, как мы в этом могли убедиться, вышел даже из такого как будто безнадежно проигрышного положения, утвердил-таки себя в глазах кадет. Точнее же будет сказать, удержался на самой грани уважения и почитания, за которой прямо начиналось презрительное недоумение. Кажется, оно прямо подступает к Глинке, когда ему довелось тоже очутиться в приемной Зубова в Зимнем дворце. Он попал туда, подталкиваемый «милостивцем нашего семейства» Л.А. Нарышкиным, так как незадолго до этого написал оду в честь Екатерины II. И «милостивец» настоял, чтобы Глинка непременно передал ее императрице через фаворита. Делать было нечего, и Глинка отправился в Зимний дворец.

«Тут нечаянно оглянувшись, я увидел М.И. Кутузова, который стоял недалеко от дверей, — свидетельствует Глинка. — В то время от князя вышел камердинер с подносом и пустой шоколадной чашкой в руках. Кутузов поспешно подошел к нему и спросил по-французски: «Скоро ли выйдет князь?» — «Часа через два», — отвечал с важностью камердинер. А Кутузов, не отступавший от стен Очакова, ни от стен Измаила, смиренно стал на прежнее место. Досада закипела в моем юном сердце; я подошел к Петрову и сказал: «Я не стану больше ждать!». Оторопев от этих слов, Петров спросил: «А что же я доложу Льву Александровичу?» — «Что вам угодно, — отвечал я, — Кутузов, Герой Мачинский и Измаильский, здесь ждет и не дождется, а я что такое? И я ушел»^[6].

Очевидно, в зубовской приемной Кутузов был своим среди своих, он знал, чего ему можно ожидать от фаворита, на что надеяться. Глинка же оказался чужим в среде своих, от Зубова юноше ничего было не нужно, он попросту не существовал для него. И это во времена, когда фаворитизм утвердился в России, казалось бы, навсегда и как нечто естественное и само собой разумеющееся. Оказывается, так было для Кутузова и иже с ним, а вовсе не для поколения, к которому принадлежал Глинка. Принять такого Кутузова он был не в силах. Наверное, это прекрасно понимал и сам Кутузов. И вряд ли всецело не согласился с Глинкой и другими кадетами в их нежелании знать никаких зубовых. С его-то умом и широтой понять и принять как себя, так и других было вполне естественно. У каждого своя правда: себе в оправдание Кутузов всегда мог сказать, что он собственной кровью, талантом, энергией добивался высокого положения. Находясь же в нем или стремясь еще выше, Кутузов вовсе не предполагал пользоваться благами и почестями и только. Вся его жизнь складывалась так, что ничто само к нему не шло в руки. Каждый раз нужны были труды и подвиги, напряжение ума и воли. А если так, то почему бы себе не позволить некоторые издержки по части безукоризненного следования требованиям чести?

Совершенно не удивительно, что при его уме и чутье Кутузов благополучно пережил царствование Павла I. Конечно, при этом царе решительно никто не мог рассчитывать на неизменно ровное к себе отношение. Не мог и Кутузов. Но общий итог его карьеры при Павле I явно в пользу Кутузова. Он занимал на всем коротком, правда, протяжении царствования Павла I высокие военные и военно-административные посты, выполнял ответственные и очень престижные отдельные поручения императора, был произведен в полные генералы, стал кавалером ордена Иоанна Иерусалимского большого креста и высшего из российских орденов св. Андрея Первозванного. Наконец, Кутузов вошел в число высших военных чинов империи, из которых государи выбирают главнокомандующих. Вельможей, в полноте вельможества, правда, Кутузов так и не стал, но лишь потому, что при Павле I фигура вельможи была поставлена под вопрос, отошла на задний план и начала стремительно изживать себя. Вряд ли можно сомневаться в том, что, как и почти все лица его положения, Кутузов воспринимал смерть Павла I с облегчением. При нем удержаться на плаву было очень не просто любому, вне зависимости от ума, хитрости, заслуг, связей, острой надобности в этом человеке. Худо-бедно Кутузов удержался. Удивительным, однако, было другое — неровность отношения к Кутузову «кроткого» императора Александра I.

Если же быть более точным, то Александр мог возвышать Кутузова, мог отодвигать его в тень, едва ли не подвергать опале, и все это с устойчивой отчужденностью и неприязнью к Кутузову. Чем-то он очень не пришелся молодому императору, несмотря на свою обходительность, предупредительность и готовность к услугам. На то, что исходно такого отчуждения и неприязни не было, указывает назначение Кутузова на место смещенного П.А. Паллена военным генерал-губернатором Санкт-Петербурга. И это при сохранении за ним должности инспектора Финляндской инспекции, далее же Кутузову было поручено еще и управление гражданскими делами двух губерний — Санкт-Петербургской и Выборгской. Но уже в августе 1802 года как будто грянул гром среди ясного неба. Кутузов отстраняется от генерал-губернаторства, управления гражданскими делами двух губерний и даже от должности инспектора Финляндской инспекции. В один момент Кутузов потерял все. Официально он увольнялся от всех дел на год по болезни, в действительности же оставался не у дел до середины 1805 года. Такого еще с Кутузовым не случалось на всем протяжении его карьеры. Были заминки, служебные неудачи, но ни одна из них не носила характера катастрофы.

С.В. Герасимов «М.И. Кутузов — начальник Санкт-Петербургского ополчения» (фрагмент).

Упущения по службе, которые действительно имели место в бытность Кутузова генерал-губернатором Санкт-Петербурга сами по себе мало что объясняют в произошедшем. В любом случае, они не были так велики, чтобы лишить заслуженного и даже прославленного генерала и сановника сразу всех постов и не предложить ему ничего взамен. Попытаться объяснить внезапную опалу тем, что Кутузов, как представитель века Екатерины, уже в силу одного этого быстро стал для Александра I неприемлемым, у нас не получится. Ведь назначается на место Кутузова генерал-фельдмаршал Каменский. Тот, кто был значительно старше, чем Кутузов, и заведомо несравненно меньше подходил к исполнению генерал-губернаторской должности. Кто-кто, а уж Каменский был человеком екатерининского времени, все, впрочем, достаточно скромные достоинства которого в качестве военачальника и администратора остались в прошлом. Чтобы не превысить меру своей осведомленности касательно отношений Александра I и Кутузова, остается сказать: здесь давала о себе знать какая-то личная, может быть, глубоко запрятанная неприязнь императора к Кутузову. Таковой и тени не было ни у Екатерины II, ни у Павла I.

В этом как раз и состоит парадокс карьеры Кутузова: она достигла своей вершины менее всего благодаря благоволению императора. В лучшем случае, Александр призывал его на высокие посты в империи по нужде, когда выбора особенно не было, или же прямо вопреки своему желанию, когда приходилось считаться с обстоятельствами. Собственно, таких призваний было три, и они всем хорошо известны. В 1805 году в качестве главнокомандующего армией, которая, согласно плану, утвержденному императором, должна была, достигнув австрийских пределов, действовать под началом эрц-герцога К.-И. Фердинанда. Это было назначение трудное, заведомо не сулившее легких лавров. Скорее была угроза потерять былую репутацию, как это, между прочим, произошло двумя годами позднее с тем же генерал-фельдмаршалом Каменским. Потерял ли свою репутацию полководца в 1805 году под Аустерлицем Кутузов? Несомненно, она пошатнулась, но не более. Отчасти в виду всем известного несогласия Кутузова с тем, что под Аустерлицем самое место дать сражение Наполеону. В конце концов, в этой ситуации Кутузов действовал двусмысленно и уклончиво. На военном совете высказал свое мнение и подчинился решению большинства, сознавая катастрофичность его исполнения. Умыть руки — это, конечно, не самая большая доблесть, и вины она с Кутузова не снимала, разве что облегчала ее. Несравненно более в пользу Кутузова говорит отступление его армии после капитуляции армии Макка в Ульме. То, что совершил Кутузов в положении почти безнадежном, свидетельствует в его пользу, может быть, гораздо более, чем если бы он выиграл обычное сражение. После такого отступления даже Аустерлиц не мог зачеркнуть репутации и славы Кутузова как одного из виднейших российских военачальников.

Второе призвание Кутузова Александром на должность главнокомандующего — это, разумеется, назначение его главнокомандующим Молдавской армией императорским рескриптом от 7 марта 1811 года. Между прочим, в этом рескрипте говорилось:

«По случаю болезни генерала от инфантерии графа Каменского — 2-го, увольняя его до излечения, назначаем вас Главнокомандующим Молдавской армии. Нам весьма приятно возложением сего звания открыть вам новый путь к отличиям и славе…»

Характер этого рескрипта таков, как будто Александр I процедил свое назначение сквозь зубы, с полной неохотой. Она достаточно явно обнаруживается в ссылке императора на болезнь графа Каменского. Именно она, а не заслуги и таланты определяют назначение Кутузова. Фраза Александра выстроена так, что ее при желании можно понять и так, будто бы Кутузову предлагается командовать Молдавской армией лишь до излечения предшественника. А ведь на самом деле должность, на которую был назначен Кутузов, очень незавидная. Война с Турцией и в 1811 году шла уже пять лет без ясной перспективы на ее успешное окончание. На посту главнокомандующего за это время побывали и генерал от кавалерии И.И. Михельсон, и генерал-фельдмаршал князь А.А. Прозоровский, и генерал от инфантерии князь П.И. Багратион, и генерал от инфантерии Н.М. Каменский. Решающего успеха в войне равно не добились и «екатерининские орлы», и следующее поколение даровитых российских военачальников. Отчасти это было связано с непомерными задачами, которые ставил перед Молдавской армией император. Но это только усугубило тяжесть той ноши, которую взвалил на Кутузова Александр I. Сам новый и уже пятый кряду главнокомандующий это прекрасно понимал. И его понимание отразилось как в частной, так и в официальной переписке. Так, в письме к дочери Е.М. Тизенгаузен мы читаем:

«Лизочка, мой друг, и с детьми, здравствуй!.. я, вероятно, буду назначен командующим армией в Турции. Уверяю тебя, что это меня вовсе не радует, наоборот, сильно огорчает, клянусь тебе. В мои годы расстаться с своими знакомыми, привычками и покоем! Но ты помолишься за меня Богу, утешишь меня и поддержишь. Боже тебя благослови»^[7].

М.Б. Барклай-де-Толли

Вряд ли отношение Кутузова к назначению в любом случае еще и почетному было так же однозначно, как оно представлено в письме к дочери Елизавете Михайловне. Тут, что называется, и хочется и колется. Но «колется», пожалуй, больше даже для такого честолюбивого, всю свою жизнь стремившегося наверх человека, каким всегда был Кутузов. Теперь ему без малого 64 года, возраст если и не прямо для получения почетной отставки, то хотя бы для спокойного высокого поста в Санкт-Петербурге. Впрочем, и занимаемая им должность Литовского военного губернатора была достаточно высокой и не связанной с особым беспокойством. Командовать же молдавской армией — это опять все ставить на карту. От этого Кутузов не удержался еще и потому, что прекрасно сознавал: откажись он от должности главнокомандующего Молдавской армией, его карьера на том окончательно завершится. Возможно, и литовское генерал-губернаторство ему вскоре придется покинуть. Но и приняв окончательное решение, Кутузов не удержался от оговорок касательно своего назначения в письме к тогдашнему военному министру М.Б. Барклаю-де-Толли. Оно написано за 6 дней до рескрипта Александра I о назначении нового главнокомандующего Молдавской армией. В нем мы читаем:

«В летах менее престарелых был бы я более полезным; случаи дали мне познание той земли и неприятеля; желаю, чтобы мои силы телесные при исполнении обязанностей моих достаточно соответствовали главнейшему моему чувствованию, то есть приверженности к лицу государя, ныне над нами царствующего»^[8].

Что эти строки, если не оговорка и предупреждение: не такое уж это для Кутузова счастье принять почетную должность главнокомандующего. Принятие ее есть прежде всего исполнение своего долга, вопреки собственным тягостям и обременениям. Кутузов, кажется, заведомо переводит свое назначение в план наиболее приемлемый для него. Он не только предупреждает о своем понимании происшедшего, а еще и упреждает холодный тон и двусмысленность рескрипта Александра I. Кстати говоря, возможно, еще и тем, что Александра называет «государем, ныне над нами царствующим». В формальном отношении все здесь безупречно. Но Кутузову в это время около 64 лет, а Александру 33 года. И, конечно, для первого из них последний всего лишь «ныне над нами царствующий», он один из, были и другие.

Так Кутузов обставляет свое командование Молдавской армией, по существу же — руководство русско-турецкой войной, не только военное, но, как вскоре окажется, еще и дипломатическое. Мы помним, что затяжная шестилетняя война с Турцией была выиграна и по военной, и по дипломатической линии. За 6 лет руководил ею далеко не один Кутузов, а выиграл именно он. По чистоте и безусловности осуществленного это был самый значительный успех Кутузова за всю его карьеру. В русско-турецкой войне, как нигде и никогда еще, Кутузов проявил себя выдающимся русским полководцем и государственным деятелем. Знаменитое утверждение Клаузевица о том, что война есть продолжение политики другими средствами, вообще говоря, как универсальное по характеру суждение, вряд ли справедливо. Сколько в мировой истории было войн, никакого отношения к политике исходно не имевших, сколько раз политика, как могла, продолжала войны, направляла и подменяла их. Но применительно к деятельности Кутузова в 1811 году сказанное Клаузевицем вполне применимо. Противостояние Турции, борьбу с ней он с самого начала рассматривал шире, чем только как войну. Ее он видел как главное, но далеко не единственное орудие выгодного для России мира. А это заведомо предполагало подчинение военных действий политическим расчетам и действиям. Настолько, что он отказался от полного уничтожения армии великого визиря Ахмет-паши, высадившейся на левом берегу Дуная, попавшей в ловушку и полностью блокированной русскими войсками. Штурм турецкого лагеря и его полная капитуляция стали бы одной из самых славных побед русских войск над турецкими. Это сражение, несомненно, стало бы в ряд выигранных П.А. Румянцевым сражений при Кагуле и Ларге, так же как победой А.В. Суворова при Рымнике. Но сами по себе блистательные победы Румянцева и Суворова мира с Турцией не принесли. Дорога к нему шла через другие битвы и усилия дипломатов. Кутузов же сделал блокаду турецкой армии в лагере при Слабодзее прямой дорогой к миру при условии отторжения от Оттоманской державы Бессарабии.

Для достижения такого результата Кутузову, именно ему, главнокомандующему Молдавской армией, пришлось разыграть долговременную и сложнейшую дипломатическую партию. Одним из козырей в которой стала готовность русского главнокомандующего делать вид, что капитулировавшие по сути остатки армии Ахмет-паши пребывают у русских на левом берегу Дуная едва ли не как гости, заботу о которых хозяева берут на себя. То, что турки пошли на заключение такого выгодного для России мира, выглядело для современников, да выглядит и сейчас, почти как чудо. Наверное, что-то от редкой удачи в нем для Кутузова было. Однако нет сомнений, что он тщательно, последовательно и виртуозно готовил это чудо. В переговорах с турками старый генерал был в своей стихии, может быть, даже более, чем в сражениях. Партию он разыграл сложнейшую и обыграл в ней не только турок, а не в меньшей степени и французских дипломатов, у которых, казалось бы, козырей в руках было больше, чем у Кутузова. Одному и тому же лицу перевести одержанные им военные победы в другую — дипломатическую — сферу, и то и другое при собственном непосредственном участии, а значит, безусловно выиграть войну во всех отношениях, такое у нас в России числится только за Кутузовым. Во всяком случае, в такой же чистоте принципа. Здесь Кутузов несравненен, здесь ему нет равных. Он действительно был единственным крупным русским полководцем, кто обладал в равной степени даром полководца и способностями государственного мужа. За исключением, пожалуй, одного только Потемкина, даже превосходившего его своей разносторонностью. Разносторонностью, но не собственно дипломатическим искусством. В нем и Потемкину сравнения с Кутузовым не выдержать.

Вскорости после заключения Бухарестского мира между Россией и Турцией 16 (28) мая 1812 года Кутузов был возведен в «княжеское Всероссийской империи достоинство», и это всего лишь через несколько месяцев после пожалования графского титула за фактическую капитуляцию армии Ахмет-паши. Получилось так, разумеется, невольно, что император пожаловал Кутузову один титул за другим в прямом соответствии с соотносительным достоинством каждого из его деяний. Непросто было заманить в ловушку турецкую армию и по существу уничтожить ее, но еще сложнее превратить военную победу, пускай и самую внушительную, в прямой путь к жизненно необходимому для России миру.

К моменту получения княжеского титула, шестидесятипятилетний Кутузов достиг всего, что в его положении можно было желать, и как военачальник, и сановник империи. Да, он не стал еще генерал-фельдмаршалом и не получил знак ордена св. Георгия 1-й степени. Но зато княжеского достоинства не было даже у П.А. Румянцева, не говоря уже о множестве других генерал-фельдмаршалах. Вообще, жалование в князья было великой редкостью. Жалованные князья были наперечет. Так же как и те, кто удостоился ношения портрета императорской особы, что обыкновенно увенчивало самую блестящую карьеру. Но вот, оказывается, триумф, закрепленный Бухарестским миром, победой над Турцией, оказался преддверием еще большего вознесения кутузовской главы.

Хорошо известно, что со стороны Александра I назначение Кутузова главнокомандующим всеми армиями, противостоящими Наполеону, было вынужденным. На этот раз и в такой стране, как Россия, решающую роль в назначении сыграло общественное мнение. Оно склонялось в пользу Кутузова, несмотря на Аустерлиц и последующее его неучастие в войне с наполеоновской Францией. Объяснить это можно двумя обстоятельствами. Во-первых, блистательным успехом в войне с Турцией. На фоне Тильзитского мира и вынужденного примирения с Францией, действия Кутузова на Дунае выглядели особенно контрастно и обнадеживающе. Ну и, разумеется, в пользу Кутузова действовало то обстоятельство, что русская армия отступала под натиском неприятеля, и конца ее отступлению пока не было видно. Более чем естественно, что в таком положении все шишки сыпались на главнокомандующего М.Б. Барклая-де-Толли. Поминали ему и его немецкое происхождение, хотя действуй он более успешно против Наполеона, вряд ли кого-то особо волновало, немец ли Барклай-де-Толли или свой, коренной русский. Кутузов был именно этим самым коренным. Осознанно или бессознательно, в нем видели эдакого общерусского отца, мудрого старца, от которого ожидали не столько воинских подвигов в борьбе неравных сил, сколько мудрой распорядительности, способности взять ситуацию в свои руки. Александр Павлович, как «ангел», для этой роли явно не годился. Его дело было европейская дипломатия и европейские войны, а тут дело дошло до угрозы самому существованию России. Предотвратить же ее мог лишь царь-батюшка, который в силу своего мудрого отцовства не даст пропасть. Поскольку же царя-батюшки не находилось, Кутузов выступил его заместителем. С его назначением очень многие облегченно вздохнули еще до наступления каких-либо изменений к лучшему. Когда же они долго не наступали, и положение настолько ухудшилось, что русская армия вынуждена была сдать неприятелю Москву, даже и это сошло Кутузову с рук.

Выбор в его пользу был сделан не как один среди других возможных, а как единственно возможный. Поэтому оставалось уповать на Бога и Кутузова как последнюю надежду. В этом отношении Кутузов, несомненно, попал в ситуацию максимально благоприятную для него. От него ждали успехов, если же таковые не наступали, то явно под знаком того, что даже он не всесилен, хотя и делает для отражения неприятеля все, что только возможно. И сам Кутузов после назначения его главнокомандующим действующей армией испытал душевный подъем. Несмотря на то, что теперь на него возлагалось бремя еще более тяжкое, чем командование Молдавской армией, а оставил он ее совсем недавно, в письмах Кутузова, как официальных, так и к родным, и следа нет прежних оговорок и ссылок на почтенный возраст. «Я, слава Богу, здоров, мой друг, и питаю много надежды. Дух в армии чрезвычайный, хороших генералов весьма много…»^[9] — отмечает Кутузов в письме к жене от 19 января 1812 года. А вот его слова в письме к дочери А.М. Хитровой, писанном в тот же день: «Я твердо верю, что с помощью Бога, который меня никогда не оставлял, поправлю дела к чести России. Я чувствую себя довольно сносно и полон надежды»^[10].

Несколько повторяя сказанное, скажу так: после назначения Кутузова главнокомандующим от него требовалось не совершать совсем уж грубых ошибок и не доводить дело до катастрофы, все остальное ему прощалось или оставалось незамеченным. Правда, это если речь вести о так называемом «общественном мнении» в его господствующей тенденции. Иначе смотрели на действия Кутузова в качестве главнокомандующего в военной среде. Принятое почти всеми его назначение не остановило последующую критику, раздражение, недоумение действиями Кутузова. Чем далее, тем более они покрывались становившимся с каждым днем очевиднее успешным для России ходом войны с наполеоновской Францией. И все же, в конечном счете, роль Кутузова в Отечественной войне 1812 года осталась двусмысленной. Он и выиграл войну, и вместе с тем его выигрыш не был победой в сражениях, где один из полководцев проявил свои преимущества перед другим. Признавая победу одной из сторон над другой, остается заключить, что великого полководца победил полководец несравненно более скромного дарования. В результате каких именно действий — вопрос, который нам остается рассмотреть, начав разговор с того, была ли первым таким действием Бородинская битва?

То, что Бородино избрал для долгожданного сражения с наполеоновской армией сам Кутузов — в этом не может быть никаких сомнений. Впрочем, точно так же и в непременной необходимости решительной битвы, предотвратить которую было невозможно, этого никто в русской армии не понял бы и не принял даже от Кутузова. Далее же начинаются вещи удивительные. Я имею в виду характер участия главнокомандующего русской армии в битве при Бородине. Кажется, на этот счет на сегодняшний день не может быть никаких сомнений — оно свелось к самому минимуму и совершенно не соответствовало роли главнокомандующего. Он предоставил свободу действий командующим армиями Барклаю-де-Толли и Багратиону. В частности, ранение Багратиона потому и имело такие тяжелые последствия для сражения, что его армия некоторое время оставалась без командования. Если какое-то подобие общего руководства русскими войсками на Бородинском поле и осуществлялось, то исходило оно от Барклая-де-Толли. Вопрос о том, кто из них, он или Кутузов, был лучшим главнокомандующим в Отечественной войне, спорный. В общем виде он вряд ли разрешим, но в том, что в сражении при Бородине лучше бы руководить не Кутузову, а Барклаю-де-Толли, можно не сомневаться. Барклай был опытным, мужественным, ответственным военачальником. Конечно, не ему было меряться достоинством полководца с Наполеоном. Но достойно противостоять ему в Бородинской битве было Барклаю-де-Толли вполне по силам. Противостоял же Наполеону в битве при Прейсиш-Эйлау Беннигсен, и не без успеха. Бородино же — случай совсем особый.

В этом сражении стойкость русских солдат была поразительна, но, увы, она была совершенно несоразмерна действиям, принимаемым высшим командованием. В лице Кутузова оно неизбежно было бы не вровень полководческому гению Наполеона. И все же как-то противостоять Наполеону Кутузов был бы способен, создавая со своей стороны в ходе битвы ему осложнения и этим ослабляя нагрузку на солдат. Реально же битва, благодаря бездействию Кутузова, сложилась так, что, несколько превосходя наполеоновскую по численности, русская армия сплошь и рядом сражалась с превосходящими силами противника. Такого эффекта Наполеон достигал за счет маневрирования. Только он, а вовсе не русское командование, решал, где наносить удар и сосредоточить превосходящие силы. Все Бородинское сражение русское командование почти исключительно отбивало натиск французской армии. Командование не дерзало сосредоточивать превосходящие силы в нужный момент и в нужном направлении. Где-то войска бездействовали, обстреливаемые французской артиллерией, а где-то отбивали атаки в разы превосходящих их по численности французских войск. Вот и возникал эффект поочередного испытания частей русской армии на прочность. Она его выдерживала, несла страшные потери, хотя и сама была в состоянии устроить соответствующее испытание наполеоновским войскам. В общем-то, такой характер сражения был задан бездействием Кутузова. А ведь это генерал, за которым некогда числилось и очень деятельное руководство войсками. В том числе в совсем еще недавней русско-турецкой войне.

Император Наполеон Бонапарт

В поисках ответа на вопрос о том, почему в столкновении с Наполеоном так резко переменился Кутузов, наверное, нужно учитывать Аустерлицкий разгром и последующие неудачи русской армии. Он не дерзал противопоставить наполеоновским замыслам свои собственные планы, заведомо исходя из того, что они будут перечеркнуты действиями Наполеона. Оставалось выстоять под натиском французов, каждый раз противопоставляя их активности свою реакцию, что обеспечивало и численный перевес, и преимущество в артиллерии армии несколько меньшей, чем у противника. В итоге Бородинская битва стала тем редким, а для такого масштабного сражения, может быть, и исключительным случаем, когда одна армия, по существу, без единого командования противостояла другой и, несмотря на усилия руководимых великим полководцем войск, не была разгромлена. В известном смысле разгрома удалось избежать, несмотря на то, что во главе русских войск стоял Кутузов, в конечном счете, победитель Наполеона. Попробуйте найти больший парадокс и несообразность в истории войн!

Каким полководцем был в Бородинской битве Кутузов, очень красноречиво свидетельствуют его письма прямо с поля сражения и несколько позднее, направленные военному губернатору Москвы графу Ф.В. Ростопчину. При том, что они давно и хорошо известны, почему-то эти письма не мешали многим историкам утверждать, что у Кутузова изначально был некий план борьбы с наполеоновской армией, который он шаг за шагом осуществлял, пока вражеская армия не была сокрушена. Вначале обратимся к письму, написанному сразу же после окончания битвы. В нем есть строки: «Милостивый государь мой Федор Васильевич! Сего дня было весьма жаркое и кровопролитное сражение. С помощью Божиею русское войско не уступило в нем ни шагу, хотя неприятель и в весьма превосходных силах действовал против него. Завтра, надеюсь я, возлагая мое упование на Бога и на московскую святыню, с новыми силами с ним сразиться»^[11]. Такой оптимизм по поводу происшедшего сражения мог выказать только тот, кто находился в стороне от битвы и не имел общего представления о происходящем. Собственно, так оно и было. В отличие от Наполеона, Кутузов в ходе битвы не перемещался, получая сведения о ней из вторых рук и особенно не вмешиваясь в происходящее. Главнокомандующий выжидал, чем закончится дело, и узнал об этом в необходимой полноте сведений далеко не тотчас после окончания битвы. Видимо, на него успокоительно и обнадеживающе подействовал дух несломленного войска, сквозивший в донесениях, поступавших от военачальников и адъютантов. Самое главное, по крайней мере, в перспективе продолжения войны, Кутузов с его чуткостью схватил верно — армия не чувствовала себя побежденной и была готова сражаться далее. Из этого, однако, вовсе не следовала целесообразность продолжения битвы и наличие реальных шансов ее выиграть. На этот счет главнокомандующий принял желаемое за действительное. Ближайшие часы все расставили по своим местам. О продолжении сражения не могло идти речи, и Кутузов отправляет на следующий день два письма графу Ростопчину совсем в другом роде, чем предшествующее. Приведу фрагмент одного из них:

«Милостивый государь мой граф Федор Васильевич!

После кровопролитнейшего сражения, вчерашнего числа происходившего, в котором войска наши потерпели, естественно, великую потерю, сообразную их мужеству, намерение мое, хотя баталия и совершенно выиграна, для нанесения сильного почувствования неприятеля состоит в том, чтобы, притянув к себе столько способов, сколько можно только получить, у Москвы выдержать решительную, может быть, битву противу, конечно, несколько уже пораженных сил его»^[12].

Привести эти строки из письма Кутузова имело смысл уже ввиду их стилистики. Это нагромождение придаточных предложений, это тяжеловесное велеречие — они, конечно, неспроста. Ими блокируется признание преувеличенной оценки итогов Бородинской битвы. А главное — неясности ближайшего будущего. То, что предстоит еще одна и решающая битва с французской армией, как-то затуманивается кутузовскими словесами. Похоже, он выжидает и пока не знает, на что решиться. Поток событий захватил Кутузова, несет его, и ему остается выжидать, к чему все это приведет.

Проходит еще три дня, наступает день 30 августа, и Кутузов отправляет Ростопчину письмо, в котором читаем:

«Войски мои, несмотря на кровопролитное бывшее 26-го числа сражение, остались в таком почтенном числе, что не только в силах противиться неприятелю, но даже ожидать и поверженности над оным. Но между тем неприятельский корпус находится ныне на Звенигородской дороге. Неужели не найдет он гроб свой от дружины Московской, когда б осмелился он посягнуть на столицу московскую на сей дороге, куда отступит и Винценгероде»^[13].

Вроде бы Кутузов продолжает бодриться и хорохориться. Однако это все более попытка хорошей мины при плохой игре. Дела у Кутузова и его армии явно идут плохо. Бородинская битва не остановила захватчиков, проблематично и новое сражение. Настолько, что Кутузов не выдерживает и срывается совсем уже в фальшивый тон, вполне под стать безответственной ростопчинской болтовне. Вдруг он делает ставку на московское ополчение там, где ничего поделать не может регулярная армия, «остающаяся в таком почтенном числе». Конечно, главнокомандующий ломает комедию, надо же что-то сказать там, где правда и трезвость ничего утешительного в себе не несут. Положение Москвы час от часу все более критическое, таков подтекст кутузовского письма. Он становится текстом прямого высказывания еще через два дня, то есть 1 сентября, когда Кутузов пишет Ростопчину: «Неприятель, отделив колонны свои на Звенигород и Боровск, и невыгодное здешнее местоположение принуждают меня с горестию Москву оставить»^[14]. Теперь никаких красот, никакого велеречия. Одна только сухая и пустая отговорка, от нее Кутузов не удержался, и констатация неумолимо надвигающейся катастрофы.

Покамест новый главнокомандующий ни в чем таком себя не проявил, что действительно оправдало бы его назначение вместо честно выполнявшего свой долг и не допустившего пагубных просчетов предшественника. Более того, мы подошли к тому моменту, который стал самым тяжелым во всем пути Кутузова как главнокомандующего, а скорее всего, и во всей кутузовской биографии. Я имею в виду даже и не собственно оставление Москвы 14 сентября (Кутузов его переживал как великое несчастье в том числе и для него самого), а гибель десятков тысяч раненых, брошенных в Можайске и в Москве. Для их спасения, как это сегодня стало очевидным, Кутузовым не было предпринято ничего. Объяснять случившееся душевной черствостью, жестокостью, цинизмом и т.п. Кутузова вряд ли имеет смысл. Слабости и пороки, насколько об этом сегодня можно судить, лежат в другой плоскости. Остается на самом деле предположить одно — Кутузов под натиском Наполеона совсем потерял голову. Опять-таки, предположить, что Барклай-де-Толли, останься он главнокомандующим, отнесся бы к раненым при Бородине так же, как и Кутузов, у нас нет оснований. Да, Барклай непосредственно руководил эвакуацией Москвы, так что какая-то доля ответственности и вины падает и на него. Но решения принимал не он, оставаясь исполнителем распоряжений бездействующего главнокомандующего, который один только обязан был предусмотреть эвакуацию раненых. Когда же за дело взялся Барклай-де-Толли эвакуировать их, было уже поздно.

Итак, в промежутке между прибытием в действующую армию (18 августа) и оставлением Москвы (14 сентября) Кутузов в качестве главнокомандующего совершенно не оправдал возлагавшихся на него надежд. Его руководство войсками нимало не улучшило положения русской армии, а скорее сделало худшим, чем когда бы то ни было ранее. И это на фоне того, что за свое бездействие в Бородинской битве, соответствующим образом преподнесенное Александру I, Кутузов был пожалован в генерал-фельдмаршалы и награжден крупной денежной суммой. Это был самый большой успех в кутузовской карьере на всем ее протяжении, другое дело, что он совершенно не соответствовал действиям Кутузова как главнокомандующего. Здесь добился небывалого успеха опытный и хитроумный царедворец, а не полководец и не спаситель России, каким его хотели видеть армия и народ.

Впервые Кутузов оправдал свое пребывание в действующей армии в качестве главнокомандующего только осуществив свой знаменитый «тарутинский маневр», когда отступающая армия сумела незаметно для французов перейти с рязанской на калужскую дорогу и расположиться лагерем у села Тарутино. Этим маневром русская армия сильно укрепила свои позиции и сделала гораздо более уязвимым положение французской армии. То, как он был осуществлен, единодушно вызывало одобрение у военных специалистов и историков, ему отдал должное даже Наполеон. Сама идея тарутинского маневра вряд ли принадлежала Кутузову, его заслуга в том, что он решился на переход с Рязанской на Калужскую дорогу. Сам переход был осуществлен блестяще, так что происшедшее французы осознали только через 9 дней. В пользу Кутузова говорит и то, как он расположил и укрепил тарутинский лагерь. Наконец, армия ощутила уверенную руку настоящего полководца. Но дальше наступили недели бездействия Кутузова. Он как будто впал в спячку. В Тарутинском сражении 18 октября главнокомандующий не принял никакого участия — им руководил Беннигсен. Многие свидетели происходившего утверждают, что Кутузов даже препятствовал Беннигсену в преследовании корпуса Мюрата, грозившего ему разгромом. Правда ли, что фельдмаршал не хотел допустить, чтобы лавры победителя увенчали Беннигсен, да или нет, в любом случае бездействие Кутузова едва ли может быть оправдано какими-либо глубокомысленными соображениями. Впрочем, сражение при Тарутине было выиграно, хотя и на самом минимуме, так как корпусу Мюрата удалось отступить с относительно небольшими потерями.

Если в тарутинском сражении Кутузов по существу не участвовал, то этого уже нельзя сказать о битве при Малоярославце. Традиционно оно считается поворотным в Отечественной войне, так как вынудило Наполеона к отступлению по Старой Смоленской дороге, а не через Калугу, как предполагал Наполеон. В известном смысле, происшедшее под Малоярославцем и в самом городе повторило Бородинскую битву. И в этом случае после ожесточенной схватки, когда Малоярославец многократно переходил из рук в руки, русская армия оставила город неприятелю и отступала по приказанию главнокомандующего на несколько километров от поля боя. Правда, на этот раз и речи не могло идти об обозначившемся перевесе французов над русскими. Последние сохраняли преимущество в численности войск и артиллерийских орудий и были вполне готовы к наступательным действиям. Кутузов на это не решился в очередной раз. Он предпочел оборонительную позицию. Перелом же в войне непосредственно состоял в том, что теперь и Наполеон счел за благо не наступать на русские позиции. Оба войска разошлись в разные стороны. В этом, безусловно, состоял выигрыш русской стороны и Кутузова. Кутузов был побежден Наполеоном по формальным признакам, проиграв ему еще одно сражение. Поражение было очень незначительным даже и формально, так как не могло идти речи не то чтобы о сокрушении, а хотя бы о незначительном ослаблении русского войска по сравнению с французским. Это, конечно, так, но Малоярославец остался-таки за французами, и на риск еще раз штурмовать его Кутузов не пошел. Для дальнейшего хода войны это никакого значения не имело. Значимым стало то, что после Малоярославца движение наполеоновской армии стало отступательным, а это действительно перелом в войне не в пользу победителей, а в пользу как будто побежденных при Малоярославце. Такая победа вполне в духе Кутузова. Он и в последней войне с Турцией брал не эффектным разгромом противника наголову, а совокупным эффектом своих действий, когда уступка противнику оборачивалась ловушкой и конечным поражением. Наш же случай в особенности примечателен тем, что победить Наполеона непосредственно в сражении Кутузов был решительно не в состоянии. И вот случилось так, что без этого можно обойтись, что конечную победу можно составить из цепи действий самих по себе не победоносных, а неопределенных по ближайшему результату, и даже поражений, когда они мало что меняют в общем раскладе сил.

Сражение, в котором русской армии вовсе не угрожало поражение, состоялось в первых числах октября под Вязьмой. Там у отряда генерала М.А. Милорадовича был хороший шанс разгромить три корпуса наполеоновской армии, и опять, как при Тарутине, Кутузов остался бездеятельным наблюдателем столкновения русских войск с французскими. Его бездеятельность проще всего и правдоподобнее объяснить опасением Кутузова того, чтобы на помощь корпусам Богарне, Понятовского и Даву не пришел сам Наполеон с остальными войсками. Тогда произошло бы второе после Бородинского сражение между русской и французской армиями. Но теперь такого сражения русские войска не ждали с той же напряженностью и нетерпением, как ранее. Всем было очевидно, что и без того чаша весов начала склоняться в пользу России. Это не означало, что русская армия не была готова или не хотела пойти на риск прямого столкновения со всей наполеоновской армией. Не готов и не хотел этого риска в первую очередь Кутузов. Его вполне устраивало преследование противника параллельным маршем, когда по нему непрерывно наносили чувствительные удары партизанские и казачьи отряды. В этом уже не было ничего рискованного, удача становилась практически гарантированной, если ее не отпугнуть слишком резкими и нетерпеливыми действиями.

Как полководец и главнокомандующий всей действующей армией Кутузов не мог не считаться с тем, что от него ожидали генерального сражения с Наполеоном. В противном случае, его роль главнокомандующего становилась странной и сомнительной. Поэтому вначале Кутузов планировал разгром наполеоновских сил возле Смоленска, потом план предусматривал сражение где-нибудь между Днепром, Березиной и Двиною. Ни один из этих планов, как известно, осуществлен не был, полагаю, к большому облегчению Кутузова. Минимально необходимое он осуществил более или менее последовательно, осуществляя свой параллельный марш. Как главнокомандующий он был при деле, да еще таком, как преследование армии отступающего противника. До некоторой степени конец Отечественной войны образовал симметрию ее начальному периоду. Тогда французы преследовали русских, теперь русские французов — приблизительно по той же самой линии, хотя и в обратном направлении. Симметрии, правда, не образовывалось в одном: и в начале, и в конце войны избегали решающего сражения по-прежнему главнокомандующие русской армии. Один из них — Барклай-де-Толли — по суровой и жестокой необходимости, другой — Кутузов — по собственной воле, доброй которую назвать затруднительно. Тем более что все подходящее случаю успешного хода войны Кутузов получил: и генерал-фельдмаршальство, и крупную денежную сумму, и знак ордена св. Георгия I-й степени, награду редчайшую, и еще один портрет государя императора, осыпанный бриллиантами, и почетную прибавку к своей фамилии — Смоленский, а такой прибавки до Кутузова были удостоены только шесть военачальников.

В конечном счете генерального сражения так и не произошло. Бородинская битва осталась единственной в этом роде. Последним же сражением, которое после Малоярославца и Вязьмы могло легко перерасти в генеральное, стала битва под Красным. По своему обычаю, Кутузов и на этот раз не ввел в дело свои главные силы. Поражение под Красным французская армия потерпела, но и сам Наполеон в сражении не участвовал. В оправдание Кутузова можно сказать, что к середине ноября французская армия уже была обречена на гибель. Для ее практически полного уничтожения вполне достаточно было продолжения ее преследования по установившейся методе, чего Кутузов не мог не сознавать, и этого с него было довольно. Для него, но не для русской армии и вообще России. Такая война, как наша Отечественная, должна не только успешно закончиться, но и дать примеры самоотверженности, бесстрашия, героизма, сопряженных с воинским искусством. В конце концов, речь идет о том, чтобы победители с чистой совестью сознавали, что они победили, поскольку были лучшими во всех отношениях или, по крайней мере, ни в чем не уступали побежденным. А это сознание дается победами в сражениях, где каждая из сторон задействует по возможности все свои силы и делает все, чтобы быть более искусной и доблестной. После Бородинской битвы, где русская армия выстояла, несмотря на победу противника, была побеждена, но не разбита, России и российской армии, конечно, нужда была еще и другая битва, где она утвердила бы себя в качестве победительницы. Кутузов ни своей стране, ни своей армии возможности сразиться в такой битве не предоставил. Его армия выиграла войну на особый манер, так что враг теснился, истреблялся, терпел поражение, однако, не был разбит. Тот, для кого единственно важен результат, конечно, этим удовлетворится. Мне же, со своей стороны, придется ему напомнить, что подлинно великое, доблестное, героическое как таковое не зависит от результата, если под ним понимать успех. Он никогда не лишний, к нему должно стремиться, но не любой ценой. И тем более не пытаясь эту цену всегда и обязательно сводить к минимуму. Как полководец Отечественной войны Кутузов отличился как раз этим. Он действовал в меру своих по сравнению с Наполеоном очень скромных полководческих возможностей. В этом его оправдание. Другое дело — русская армия.

Касательно нашей армии нельзя не признать, что она была достойна лучшего полководца, чем Кутузов. Полководец в нашем случае оказался не вровень своей армии, был не в состоянии выявить в ней, несомненно, заложенное и просившееся наружу. Вряд ли можно утверждать, что из-за спины Кутузова можно разглядеть тех военачальников, кто был бы во всех отношениях достойным и соответствующим моменту главнокомандующим. Последующие события 1813–1814 гг. это показали. Среди русских генералов были военачальники вполне на уровне наполеоновских маршалов. Между тем, достаточно очевидно, что последние проявляли себя во всем блеске, как правило, под командованием своего императора, сникая, когда были предоставлены самим себе. Наши генералы, Н.Н. Раевский, М.А. Милорадович, А.П. Ермолов и ряд других не сникали, но главнокомандующего, соответствующего своему званию, им очень не хватало. Пускай и не вровень Наполеону, и все же не такого опасливого, впадающего в бездействие политика и дипломата, которым оставался по преимуществу всю Отечественную войну Кутузов. Его руководства действующей армией было достаточно, чтобы Россия вышла победительницей в войне, и в этом отношении Кутузов-главнокомандующий был на своем месте. Выигранные же сражения — это уже не про него. Неразрешимость ситуации, однако, состояла в том, что Великая война 1812 года, будучи выигранной, по неотменимым законам мифа должна была включать в себя еще и миф о победителе как полководце. Поэтому Кутузов был обречен на его восприятие под знаком этой роли, хотя реально он сыграл другую роль.

То, что дело обстояло именно таким образом, становится совершенно очевидным при обращении к свидетельствам тех, кто мог непосредственно наблюдать характер руководства Кутузовым русской армией, так же как и испытавших на себе последствия такого руководства военачальников. Попробуйте найти в их письмах, дневниках, мемуарах описания распорядительного, искусного, предусмотрительного, мужественного руководства Кутузовым войсками и в особенности собственно боевыми действиями. Нет их, по существу, совсем нет. Кто-то из писавших о Кутузове относился к нему с симпатией, кто-то отстраненно-нейтрально, а кто-то с негодованием и презрением, но, в общем-то, это не влияло на характер их свидетельств о Кутузове-полководце. Тут, чтобы восхвалить его, пришлось бы высасывать историю из пальца. На это охотников, кажется, не находилось.

Между тем, многомудрого и хитроумного старца в Кутузове признавали многие. На армию, ее руководство успокоительно действовала уверенность в том, что обвести Кутузова противнику не удастся. Не только дипломатическими действиями Наполеона, но и в противостоянии двух армий. Никому и в голову не могло прийти, что Кутузов и Наполеон полководцы равного достоинства или хотя бы соизмеримы, однако по части уклончивости, способности не попасться в ловушку, выждать наиболее благоприятные для русской армии обстоятельства в Кутузове его соратники видели достойного соперника Наполеону. Потом же это представление выразится в известной басне И.А. Крылова «Волк на псарне». И оно, разумеется, по способу своего бытования мифологично, что само по себе еще не делает его фантазией или иллюзией. Если в нем и было что-то иллюзорное, то лишь как преувеличение и передержки, не отменяющие истинности целого.

Р.Т. Вильсон

В Кутузове 1812 года то и поражает более всего, что ему не только была поручена государем, а потом и приписана общим мнением роль великого полководца великой войны, но он еще с ней и справился. Разумеется, не своими действиями военачальника, тем более не сражениями, а чем-то трудноуловимым для достаточно внятной формулировки. В плане приближения к ней, пожалуй, можно сказать, что Кутузов руководил войсками таким образом, что все огромное недовольство его руководством ни у кого и никогда не переходило в действительное желание перемены главнокомандующего. Ни у подчиненных генералов, ни у государя императора. Касательно восприятия последним Кутузова особенно красноречивое свидетельство предъявил потомству Р.Т. Вильсон, английский генерал, находившийся в ставке главнокомандующего в 1812 году. В частности, в своей книге, посвященной событиям 1812 года, он приводит следующие, обращенные к нему слова Александра I:

«Мне известно, что маршал не исполнил ничего из того, что должен был сделать. Он избегал, насколько сие оказывалось в его силах, любых действий противу неприятеля. Все его успехи были вынуждены внешнею силою. Он разыгрывает прежние свои турецкие фокусы, но московское дворянство стоит за него и желает, дабы он вел нацию к славному завершению сей войны. Посему я должен (здесь Император умолк) наградить этого человека орденом св. Георгия, хотя тем самым нарушу его статут, ибо это есть высочайшее отличие империи… К сожалению, выбора нет — надобно подчиниться вынужденной необходимости…»^[15]

Конечно, доверять взвешенности и справедливости оценки Александром I деятельности Кутузова можно менее, чем чьей-либо другой. Не то чтобы он во всем и совсем несправедлив. Скорее, император довел до последнего предела крайности того, в чем Кутузов был не без греха. И тем более знаменательно, что Александр относится к превознесению Кутузова как к реальности, изменить которую он не в силах. Даже после окончания Отечественной войны Кутузов остается главнокомандующим. Он неуязвим даже с монаршего верха и тем более снизу. Как бы кто ни относился к Кутузову, он непреложная данность в своем статусе главнокомандующего и победоносного полководца-спасителя Отечества. Сам Александр не сумел взять этой роли на себя, Кутузов взял и удержался в ней вопреки всем своим слабостям, а порой и несостоятельности. Для России и русской армии он был свой, плоть от плоти и кость от кости. Самой этой армией в ее персональном выражении. Победила армия — значит, ее полководец тоже победитель. Последний производен от первой. В наибольшей чистоте эта линия выявилась в Бородинской битве. Если в ней русская армия выстояла, то Кутузов здесь особенно ни при чем, в качестве того, кто руководил битвой. Но ведь выстояла вместе с Кутузовым, а значит, срослась с ним, свою стойкость и мужество распространила на него. Когда же наполеоновская армия вышла из Москвы и началось ее преследование русской армией, Кутузов тоже был с ней, был ею самой. Русская армия уничтожила наполеоновскую армию, значит, уничтожил ее Кутузов. Не столько армия, благодаря Кутузову, сколько Кутузов благодаря армии, точнее же будет сказать, Кутузов, поскольку армия. Они воплотили себя друг в друге, так как Кутузову досталась великолепная армия, он же пришелся ей по душе. Смирилась ли она с ним, породнилась ли, испытывая к нему более теплые и глубокие чувства — вопрос открытый. В любом случае, это не Кутузов с армией, а армия с Кутузовым стали победителями Наполеона на поле боя, где он вел свою армию и определял ее воинский дух.

В этом отношении, то есть как полководцы, Наполеон и Кутузов никогда соперниками не были. Их соперничество состояло в другом, в том, кто кого обведет в дипломатической игре, в той мере, в какой она имела место во время Отечественной войны. Очевидно, что она была третьестепенной. Исход войны решала уже не дипломатия, сама по себе она была ни на что не способна, поскольку ее отверг Наполеон. Когда же он оказался по занятии Москвы в тяжелом положении, ему пришлось прибегнуть к дипломатическим ухищрениям. И на этом поле он встретил достойного противника, который легко обыграл Наполеона, правда, еще и потому, что в руках у Кутузова к тому времени были все козыри. Он их не растерял, а пустил в дело с безупречной точностью, затянув вопрос переговоров о мире и тем задержав до критического срока оставление Наполеоном Москвы, что так катастрофично отразилось на положении французской армии. Едва ли не в этом наибольший вклад Кутузова в победу над Наполеоном.

М.И. Кутузов

Возвращаясь же к деятельности-бездействию Кутузова как полководца в Отечественной войне, остается отметить, что, несмотря на сближенность в национальной мифологии его фигуры с фигурой Суворова, они являют полную противоположность друг другу. И противоположность эта явно не делает чести Кутузову. Своим руководством русской армией он продемонстрировал исключительность Суворова-полководца в русской военной истории. Суворовские быстрота и натиск, идущие от военачальника и задающие тон действиям его армии, заканчиваются вместе с ним. А Кутузов умирает всего-то через 12 лет после Суворова, и его полководческие обыкновения оказываются гораздо ближе вековым привычкам русских военачальников, чем его старшему современнику. Когда Кутузов, при взятии Измаила руководил одной из шести штурмующих колонн, он действовал вполне в духе своего военачальника, был генералом суворовской школы. Суворовскую школу Кутузов прошел, но полководцем в духе Суворова так и не стал. Разумеется, это ему не укор, а обозначение его полководческих возможностей. Если что не совсем приятно поражает в его карьере полководца, так это непомерность превознесения сравнительно скромной фигуры. Оно тем более тягостно, что при более пристальном вглядывании в Кутузова 1812 года его фигура грозит оказаться дутой. Уж очень велик и резок разброс между установившимся статусом и рангом Кутузова и той конкретикой его действий, которая вполне доступна обозрению, сбивая с толку тех, кто привык видеть в нем великого полководца и спасителя Отечества.

В действительности удержаться на своем пьедестале Кутузов может лишь при условии, если на него смотреть глазами Л.Н. Толстого как автора «Войны и мира». Напомню, что у него Кутузов — это тот, чья главная заслуга в мудром невмешательстве в стихийный поток истории. Он не препятствует ее органике и подчиненности своим ритмам, этим сливается с историей и становится ее выражением. Утверждать, что такой взгляд на Кутузова совершенно неправомерен, я не берусь. Моя корректива к картине, созданной Толстым, состоит разве что в том, что такой Кутузов может быть и мудр, и уместен в ситуации 1812 года, но, принимая его именно таким, придется определять ему место не в ряду Суворова, Румянцева, Скобелева, не там, где наши великие полководцы. Каков же этот ряд, подлежит дополнительному уточнению и квалификации.

Журнал «Начало» №25, 2012 г.

^[1] С.Н. Глинка / Золотой век Екатерины Великой. М., 1996. С. 116.

^[2] Там же. С. 120.

^[3] Там же. С. 123.

^[4] Там же. С. 120.

^[5] Там же. С. 122.

^[6] Там же. С. 135.

^[7] М.И. Кутузов. Письма. Записки. М., 1989. С. 224–225.

^[8] Там же. С. 225.

^[9] Там же. С. 309.

^[10] Там же. С. 310.

^[11] Там же. С. 325.

^[12] Там же. С. 327.

^[13] Там же. С. 339.

^[14] Там же. С. 340.

^[15] Вильсон Р.Т. Повествование о событиях, во время вторжения Наполеона Бонапарта в Россию и при отступлении французской армии в 1812 году. М., 2008. С. 278.

Бажанов П.Н. Портрет адмирала
Ф. Ф. Ушакова. 1912.
Военно-Морской музей
(Санкт-Петербург).

Адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков! При этом имени трепетали сердца мечтающих о море мальчишек и почтительно склонялись опаленные сединой головы ветеранов военно-морского флота России и многих других стран. Но теперь мы уже (славен Бог во святых Своих!) не сможем написать просто «адмирал Ушаков», а должны — и это великая радость! — называть его: святой праведный воин Феодор Ушаков, адмирал флота Российского.

Есть, по-видимому, люди, просветленные свыше, которых почитают все, независимо от национальности, вероисповедания и политических взглядов. Это, например, великомученик Георгий, святитель Николай, святой благоверный князь Александр Невский. Думается, что к этому ряду можно отнести и св. воина Феодора. Прославление русского адмирала замечательно еще и тем, что, кажется, впервые в истории святости прославлен моряк, военный флотоводец. Стало быть, военные моряки России и всего православного мира обрели своего небесного покровителя, защитника и предстателя. В земной своей жизни это был истинный, любящий, верный сын России. Могли меняться цари, начальники, но верность его, беззаветное служение чести и славе Отчизны, любящее сердце пребывали неизменны. Верим, таким взошел он в Царствие Небесное, таким и предстоит Пресвятой Троице, озаренный невечерним светом.

Неудивительно, что на тему, посвященную жизни и деятельности Ф.Ф. Ушакова написано большое количество работ, как в дореволюционный период, так и в советский. За последнее время, после причисления Ф.Ф. Ушакова к лику Святых, появился целый ряд новых работ, неопубликованные ранее документы. Появилась возможность разобраться с целым рядом спорных вопросов и неточностей.

Так, например, вопрос о дате и месте рождения в разных источниках освещается по-разному. В сборнике документов под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова^[1] указано, что Ф.Ф. Ушаков родился в 1744 г.^[2] При этом в примечании к этой дате дается пояснение: «В архивах не удалось найти документов, устанавливающих точную дату рождения Ф.Ф. Ушакова. Она отсутствует и в трудах более ранних его биографов — А. Висоватова и Р. Скаловского. Приведенная здесь дата (1744 г.) дается на основании текста указа от 17 января 1807 г. об отставке Ф.Ф. Ушакова, где говорится, что в момент отставки ему уже исполнилось 62 года»^[3]. Объяснение не очень убедительное, учитывая, что упомянутый биограф Р. Скаловский в своей книге «Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова» указывает, что на момент поступления в Морской Шляхетный Кадетский Корпус 15 февраля 761 г. Ф.Ф. Ушакову исполнилось 16 лет»^[4]. Далее Р.К. Скаловский еще раз уточняет: «…и в 1766 г. Мая 1-го произведен в Мичмана, будучи 21 года от роду»^[5]. Нетрудно подсчитать, что в таком случае год рождения Ф.Ф.Ушакова —1745-ый.

Такая же путаница касается и места рождения адмирала. Так, в популярной ныне у значительной части молодежи электронной Википедии указывается: «Фёдор Ушаков родился 13 (24) февраля 1745 в сельце Бурнаково (Рыбинский район Ярославской области)»^[6]. Обращаясь же к более авторитетным источникам, уже указанным выше, видим, что появление на свет Ф.Ф. Ушакова произошло в деревне Алексеевка Темниковского уезда Тамбовской губернии^[7]. Путаница эта связана как с современными названиями указанных мест, так и с тем фактом, что к моменту рождения Ф.Ф. Ушакова у его родителей на руках не было жалованной грамоты, которая доказывала бы подлинность дворянства. Лишь в 1798 году Ф.Ф. Ушаков начал процедуру оформления дворянства и герба, которая была завершена лишь в 1804 году. Именно там мы встречаем «сельцо Бурнаково с тремя деревнями»^[8].

В книге Р.К. Скаловского дается следующее описание и изображение герба Ушаковых: «В щите, имеющем горностаевую вершину, изображена Княжеская шапка; в нижней пространной части, в голубом и золотом полях, находится дерево дуб о двух кронах (вершинах), сквозь которые видны проходящия в левую сторону две серебряные стрелы. Щит увенчан дворянским шлемом и короною; по сторонам щита поставлены два воина, держащие в руках по одному копью. Заимствовано из подлиннаго документа».

Обращает на себя внимание емкая и выразительная фраза в конце описания: «Заимствовано изъ подлиннаго документа».

Тем удивительнее было встретить другой герб Ушаковых. Многочисленные расхождения бросаются в глаза. Остается только удивляться, чем руководствовался автор при занесении данного герба в книгу^[9].

Детство и юность Ф.Ф. Ушакова

Не вызывает сомнения тот факт, что Ф.Ф. Ушаков родился «от недостаточных родителей, оставивших ему в наследство 19 ревизских душ»^[10], т.е. в мелкопоместной дворянской семье. До 16-летнего возраста Федор провел жизнь в деревне своего отца, при этом «строгая нравственность и высокие религиозные чувства, возбужденные примерами его семейства, отличавшегося особенною правдивостию и набожностию, глубоко запечатлелись в его сердце и сохранились на всю последующую жизнь».^[11]

Отец адмирала, Федор Игнатьевич Ушаков (1710–1781), был дворянином, не имевшим, как и его ближайшие родственники, отношения к морской службе. Он, как и очень многие дворяне в послепетровское время, служил в гвардии, но после рождения третьего сына, будущего адмирала, был уволен со службы с пожалованием сержантского чина лейб-гвардии Преображенского полка. В этом чине обыкновенно из гвардейских переходили в армейские полки, получая при этом офицерский чин, тем ускоряя свое движение по служебной лестнице. У Федора Игнатьевича, как мы видим, она закончилась в самом начале. Замечательным родственником адмирала был его родной дядя, преподобный Феодор Санаксарский (в миру Иван Игнатьевич Ушаков, 1718–1791). Он родился и вырос в том же сельце Бурнаково, отсюда в юности ушёл служить в лейб-гвардии Преображенский полк, затем, с позволения императрицы Елизаветы Петровны, был уволен от службы и ушёл в Александро-Невский монастырь, где принял монашеский постриг в 1748 году. В 1764 году он стал настоятелем Санаксарского монастыря.

Ф.Ф. Ушаков отличался врождённым бесстрашием характера и по некоторым свидетельствам, «со старостой деревни своей он хаживал на медведя»^[12].

Эта духовная и физическая крепость очень пригодятся молодому Федору Ушакову при поступлении в Морской Шляхетный Кадетский Корпус в 1761 году. Все дело в том, что в этот период в Корпусе, несомненно, можно было получить необходимые познания в морском деле, но при этом каждый юноша был предоставлен совершеннейшему произволу вне классного времени; при этом «мышцы были в постоянном упражнении для водворения прав сильного над слабейшим; дурные наклонности одного прививались к другому»^[13].

Примечательным является тот факт, что 10 апреля 1764 г. Ф. Ушаков был назначен капралом, он же унтер-офицер, он же младший сержант. На такие должности выдвигались физически и нравственно крепкие курсанты, чтобы держать дисциплину в подразделении. При этом молодой капрал выглядел далеко не богатырем. «Рост — 164 сантиметра, плечи узкие. Головной убор сегодня соответствовал бы 54-му размеру, размер обуви — 38»^[14]. Если довериться приведенным фактам, они означают лишь одно: у Ф.Ф. Ушакова был твердый характер, сильная воля. Об этом же свидетельствует то, что из 59 выпускников 1766 года в списке Ф.Ф. Ушаков был четвертым, согласно успехам в обучении.

Первые 10 лет службы

Перед нами скупые, но емкие строки о первых годах службы Ф.Ф. Ушакова:

1767 год. На пинке «Наргин» под командованием капитан-лейтенанта П.И. Глотова вернулся из Архангельска в Кронштадт, совершив перед этим плавание вокруг Скандинавии^[15].

1768 год. На корабле «Три иерарха» под командой капитана 1 ранга С.К. Грейга находился в практическом плавании по Финскому заливу от Кронштадта до о. Гогланд. Затем откомандирован на Дон под команду контр-адмирала А.Н. Сенявина для службы в Азовско-Донской флотилии.

1769 г. На праме^[16] № 5 под командой капитан-лейтенанта И.С. Апраксина плавал по реке Дон. В составе эскадры капитана 1 ранга П.И. Пущина плавал на том же праме против устья Дона от Новопавловска до села Мамон. Произведен в лейтенанты.

1770 год. Командуя прамом № 5, плавал от села Мамон вверх по Дону до Новопавловска. На праме «Дефеб» под командой флота капитан-лейтенанта Шмакова занимал позицию у устья реки Кутюрмы, прикрывая устье от турок.

1771 г. Командуя 4-мя транспортными судами, доставлял лес рекой Дон в Таганрогский порт для постройки фрегата «Первый».

На фрегате «Первый» под командой флота капитан-лейтенанта Иосифа Кузьмищева в составе эскадры капитана А.Л. Тишевского участвовал в проводке фрегата от Новохоперской крепости реками Хопер и Дон до Азовского моря.

1772 год. Руководил спасением припасов и материалов с затонувших на реке Дон транспортов и подъемом этих транспортов, за что получил благодарность.

Командуя палубным ботом^[17] «Курьер», вместе с фрегатом «Первый» плавал от Таганрога до Кафы (Феодосия) и далее до Балаклавской бухты.

Командуя ботом «Курьер», занимал брандвахтенный пост у Керчи.

1773 год. Командуя ботом «Курьер», плавал из Кафы Азовским морем до Таганрогского порта. Назначен командиром «новоизобретенного»^[18] 16 пушечного корабля «Морея».

Назначен командиром «новоизобретенного» 16-ти пушечного корабля «Модон», на котором совершил переход из Балаклавы в Таганрог.

1774 год. Командуя кораблем «Модон», в составе эскадры крейсировал в Черном море у берегов Крыма, заходил в Керчь и через Азовское море в Таганрогский порт. Будучи командиром этого же корабля, находился в Балаклавской гавани на случай защиты крепости от ожидавшегося турецкого десанта.

1775 год. Переведен из Азовской флотилии в Санкт-Петербургскую корабельную команду. Произведен в капитан-лейтенанты.

1776 год. Назначен на фрегат «Северный Орел» для участия в экспедиции в Средиземное море и Архипелаг по проводке через проливы в Черное море трех фрегатов под торговыми флагами. На фрегате «Северный Орел» под командой капитана 2 ранга Т.Г. Козлянинова совершил переход из Кронштадта в Средиземное море по маршруту Копенгаген — Английский канал — Атлантический океан — Гибралтарский пролив — порт Магон — Ливорно. По прибытии в Ливорно назначен командиром фрегата «Св. Павел». Командуя фрегатом «Св. Павел», совершил переход Средиземным морем из Ливорно в Мессину и далее в порт Мандра на о. Лонго в Архипелаге^[19].

Служба на кораблях в течение первых десяти лет явилась для Ушакова большой практической школой. Плавая на суднах разного типа, будущий адмирал прошел все ступени роста настоящего «морского волка», при этом не получив ни одного взыскания, лишь благодарности. Одновременно молодой Ушаков изучал боевой опыт русской эскадры в Средиземном море, особенно опыт сражения при Чесме (1770 г.), когда полностью был уничтожен турецкий флот. Ознакомился он и с блестящими действиями Балтийского флота в период Семилетней войны. По возвращении из Средиземного моря Ф.Ф. Ушаков стал организатором и душой создававшегося Черноморского флота. Он был в числе первых воспитателей и руководителей черноморцев, а впоследствии их боевым адмиралом, одержавшим ряд блистательных побед над флотом противника.

Взаимоотношения Ф.Ф. Ушакова с подчиненными

Среди немногочисленных (10 шт.) опубликованных документов, касающихся командования Ф.Ф. Ушаковым отдельными кораблями (1774–1783 гг., до перевода на Черноморский флот), бросается в глаза один необычный — от 20 мая 1781 г. Привожу текст без сокращений.

Рапорт Ф.Ф. Ушакова контр-адмиралу Я.Ф. Сухотину
с просьбой о списании с корабля «Виктор»
писарей Негодяева и Агапеича
за пьянство и непригодность к канцелярской работе

20 мая 1781г.,
на Кронштадтском рейде, на якоре

Порученного мне корабля «Виктора» писарь Никифор Негодяев, находившийся сего мая с 12 дня в самовольной отлучке, вчерашний день в Кронштадте пойман и содержится ныне под караулом на корабле, а как оной писарь Негодяев, так же и другой, находящийся ныне при корабле ж, Василий Агапеич, усмотрены в должности своей весьма неисправны, нерасторопны и нерачительны и пишут худо, а при том от пьянства без определенного за ними караула и ничего исправить не могут, почему к исправлению писарской должности и неспособны, а посему за неимением потребного числа знающих исправление оной должности людей, в письменных делах по кораблю имеется великая остановка и замедление, так что при всем моем всегдашнем старании и исправлении самим мною письменных дел, оныя еще к исполнению находятся в великом множестве и уповаю к депутатскому смотру без прибавки писарей, и справиться не могут, ибо отделяясь я от оных, по скорому приуготовлению в приведении в порядок во всем должностям письменных же дел немалое время занимать оными. О чем, сим донеся вашему превосходительству, представить честь имею, не соблаговолено ли будет помянутых писарей Негодяева и Агапеича снять с корабля, определить на оной других и на все оное имею ожидать резолюции вашего превосходительства.

Капитан 2 ранга Федор Ушаков^[20]

Такое негативное отношение к пьянству среди личного состава прослеживается в период всей деятельности Ф. Ушакова. Так, находясь в должности командующего Черноморским корабельным флотом, Ф.Ф. Ушаков, 4 ноября 1792 г. издает «Приказ о принятии мер против пьянства личного состава флота».

Подобные приказы будут появляться и далее: например, 9 ноября 1794 г. «…о наказании подпоручика Часова за пьянство и небрежное отношение к службе».^[21]

Герасимов М.М.
Реконструкция облика
Ф.Ф. Ушакова по черепу.
1944.

Это, однако, не означает чрезмерной строгости и придирчивости. Так, например, Ф.Ф. Ушаков не считал пьянством ежедневное принятие матросами так называемой «адмиральской чарки» (120 г. водки). В приказе от 25 июня 1797 г. он признает «полезное к соблюдению здоровья служителей положенную им по закону порцию горячего вина», но предлагает изменить время приема на вечернее, вместо обеденного (максимум жары)^[22].

Разумеется, не только проблема с пьянством волновала будущего адмирала, его забота о здоровье защитников Отечества всегда стояла на трех китах, а именно: условия, или, как сейчас принято говорить, качество жизни, постоянное обучение (то есть достижение высокого профессионализма) и высокая нравственность, духовность^[23]. Ф.Ф. Ушаков писал:

«Военная служба более всех других сопряжена с тяжкими трудами, чрезвычайными усилиями и пожертвованиями. Я изображаю себе защитника Отечества, неустрашимого, искусного и равнодушного во бранях, неутомимого в трудах, мудрого в советах и начертаниях, неусыпного в рачении о пользе общей, преисполненного верности к Отечеству, усердия к службе, честности и правдолюбия, руководствуемого всегда правилами добродетели и старающегося о покорении малейших человеческих слабостей, пекущегося о благе войск своих как отец и подающего им пример соединения нравственных и гражданских добродетелей с военными доблестями.

Все качества достойного военного человека кратко изъяснить можно следующими словами: военные достоинства; просвещение; нравственность. В сем действительно заключаются все добродетели, коими отличать себя может воин и кои между собою теснейшею связью соединены»^[24].

Широкому кругу людей, интересующихся жизнью и деятельностью Ф.Ф. Ушакова, хорошо известен факт его успешных мероприятий по борьбе с чумой. Документы по этой теме опубликованы, написаны исторические романы, сняты кинофильмы. Сам Федор Федорович получил за эти мероприятия не только благодарности от командира Херсонского порта генерал-майора А.П. Муромцева, командующего флотской дивизией капитана 1 ранга М.И. Войновича, но и пожалование Екатериной II 1 ноября 1785 г. ордена Владимира 4-й степени.

Констатируя все эти факты, мы не всегда задумываемся, — почему именно Ф.Ф. Ушакову удалось справиться с такой страшной эпидемией? Несомненно, что дело не в везении, и не в разовой акции, направленной на достижение конкретной цели. Дело в системе. Здоровью своих подчиненных Ф.Ф. Ушаков уделял повседневное и очень пристальное внимание, доказательством чему служат документы, содержащихся в «Материалах для истории русского флота…».

Подобных документов, касающихся устройства госпиталей, снабжения медикаментами, организации и качества питания военнослужащих, огромное множество — их (документы) можно найти, пожалуй, во всех сборниках, изданных как в дореволюционной, так и в советской и постсоветской России.

Вместе с заботой о здоровье, постоянной боевой подготовкой Ф. Ф. Ушаков постоянно уделял внимание поощрению своих подчиненных, как моральном, так и выражающемся в денежном виде. Необходимо отметить, что в вопросе о поощрении своих подчиненных Ушаков проявляет присущую ему во всем точность, скрупулезность и внимание ко всем мелочам. В доказательство приведу еще два документа:

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Г.А. Потемкину
с представлением к награждению командира корабля «Св. Владимир»
капитана 2 ранга А. Обольянинова, отличившегося в Керченском сражении

13 июля 1790 г.

В представленном мною вашей светлости от 10 дня сего месяца рапорте об отличившихся храбростью, искусством и рвением во время бывшего 8 числа сего ж месяца против Еникольского пролива сражения нашего флота с неприятельским и одержанной победе, командующий корабля «Св. Владимира» флота господин капитан 2 ранга Обольянинов по скорости переписки рапорта ошибкою писаря пропущен. А как он, господин Обольянинов, во время бою отличил себя искусством, храбростью и расторопностью в исполнении должности, сходно с прочими, посему, извиняясь в рассуждении экстренно скорого отправления сего рапорта в неосмотрительности, рекомендуя его, господина Обольянинова, в милостивое вашей светлости покровительство рассмотрение того дела и уважения с прочими представить честь имею.

Контр-адмирал и кавалер Федор Ушаков^[25]

Письмо Ф. Ф. Ушакова Г. А. Потемкину
с просьбой о выдаче денежной награды участникам сражения в Керченском проливе

7 августа 1790 г.
Севастопольский рейд

Надеюсь на милости вашей светлости, осмеливаюсь всепокорнейше просить к поощрению служащих на Севастопольском флоте за ревностную службу одержанной ныне над неприятелем довольно знатной победы, не угодно ли будет оказать милость вашей светлости при сем благоприятном случае штаб- и обер-офицерам определить получать годовые порционные деньги, как уже ваша светлость и намерены были при случае оказать сию милость, рядовых же и нижних чинов служителей прошу, если возможно, наградить выдачею каждому порублю или по два деньгами, что я и завсегда почитать буду за отменную к себе милость вашей светлости. Сия сумма денег, считаю, не весьма велика, а благодарность заслуживающих оную будет превосходна и усугубит рвение к службе и доверенность ко мне всех подчиненных. Ибо я во время бою поощрял на своем корабле людей, обещал им, когда одержим победу, исходатайствовать милость вашей светлости. При сем же вашей светлости донесть честь имею, что ныне присланы из Херсона на выдачу жалования всей команде деньги червонцами и ефимками, полагая червонец по три рубли по семидесяти копеек, а ефимку по одному рублю по семидесяти копеек, здесь же их не берут инако как со великим убытком, сие всех служителей при малом получении их жалованья весьма печалит, хотя они говорить и не осмелятся, но я желал бы чем-нибудь их успокоить, а сие средство ожидаю от милости вашей светлости.

P.S. Если угодно оказать милость вашей светлости, один раз и навсегда определить получать порционных денег обер-офицерам в месяц по двенадцати, штаб-офицерам до капитанских чинов по осьмнадцати, флотским капитанам по тридцати рублей, сие послужит в отличное награждение [от] вашей светлости^[26].

В представленных документах мы видим заботу о каждом члене команды, а также прекрасную осведомленность об истинном курсе «червонцев» и «ефимок», и попытку (успешную) решить эту проблему. Подобных документов великое множество^[27].

В отношении нарушителей дисциплины, преступников, как рядовых, так и младшего и старшего офицерского состава, действия адмирала Ушакова заслуживают особого рассмотрения. В данном случае речь пойдет не о пьянстве (см. выше), но о более серьезных проступках и преступлениях. Приведем несколько документов для примера:

Из Приказа Ф.Ф. Ушакова о непристойном для чести офицера поведении лейтенанта Шестакова и мерах для его исправления

27 июня 1790 г.

Многократно доходила до меня просьба от господина командующего корабля «Петра Апостола» на лейтенанта Шестакова, который дурным своим, непристойным чести офицера, поведением наносит великие беспокойства, и хотя по приказанию моему был штрафован, но и затем от оных не воздерживается, ныне ж по желанию его, господина Шестакова, определяю для кампании на корабль «Георгий». Рекомендую господину командующему оного принять и иметь за ним присмотр, стараясь в поведении его поправить. Господину ж Шестакову рекомендую во оном приложить свое старание и впредь оказать себя исправным и заслужить хорошую рекомендацию, а в противном случае останется сам причиною своего несчастия, если оно с ним последует. Надеюсь, что сие подтверждение послужит ему в пользу.

Федор Ушаков^[28]

Мы видим, что Федор Федорович дает возможность лейтенанту Шестакову исправиться, переводя его на другой корабль, при этом обязывает нового командира Шестакова осуществлять строгий контроль за поведением лейтенанта. Аналогичный случай мы можем увидеть и в отношении капитан-лейтенанта Лале^[29].

Ордер Ф.Ф. Ушакова
капитану 2 ранга Баранову с выражением неудовольствия ему
и капитан-лейтенанту Бырдину
за неточное и медленное выполнение приказаний

4 сентября 1790 г.

Я три раза посылал к Вам шлюпку с моим приказанием, чтоб вы были с фрегатом своим близко фрегата «Федота Мученика», но вы стали на якорь от оного далеко и между корсарами; засим письменно приказываю быть безотлучно близко оного фрегата, извольте к нему подойти ближе и все сбережение оного полагаю на ваше попечение, ибо там пленных турок больше, нежели наших людей, надобно быть одному подле фрегата, другому подле корабля, к пленному же кораблю послал я еще для вспоможения корабль «Георгий»; скажите Бырдину, что я недоволен его нерасторопностью, он всех задержал, долго снимался с якоря. ^[30]

В данном документе мы видим не только «нерасторопность» капитана 2 ранга Бырдина, но прекрасное понимание боевой ситуации: корабль с пленными турками нельзя оставлять без должного присмотра.

Для поддержания дисциплины и боеготовности среди личного состава Ушакову приходилось применять и более строгие меры:

Из Приказа Ф.Ф. Ушакова о наказании
за дезертирство, пьянство и воровство
и об удовлетворении личного состава флота денежным содержанием
из сумм флота, заимообразно отпускаемых из Казначейства

4 октября 1792 г.

Явившегося из бегов корабля «Рождество Христово» клерка унтер-офицерского чина Ивана Батагова за самовольную от команды отлучку, за пьянство, в котором он обращается весьма часто, и дурное поведение, написал я в матросы во 2 статью и рекомендую к воздержанию впредь от таковых продерзностей наказать его при команде по рассмотрению.

• 2

Пойманного из бегов, находящегося на Глубокой пристани штурманского ученика Герасима Федорова во исполнение присланного ко мне из Черноморского Адмиралтейского правления от 18 числа сентября указа, ежели и подлинно он так объявляет, имел там от командира притеснение для чего ближе, в Херсоне, явясь к команде, не принес жалобы, а отлучился далее и если бы не был пойман, конечно б,’и поныне старался б укрываться. Рекомендую господину примьер-майору Говорову наказать его жестоко при разводе фрунта и определяю его на корабль «Сошествие Святого Духа» в комплект, куда приняв, внесть в список и довольствовать, чем следует.

• 3

Явившегося из бегов корабля «Богородица Казанская» писаря Ивана Шершнева и пойманного каторжного невольника Ивана Михайлова рекомендую первого за пьянство и 5 дневную от команды отлучку наказать при команде по рассмотрению, а невольника господину примьер-майору Говорову наказать при собрании прочих нещадно кошками и, освободя из-под караула, отослать, куда надлежит.

• 4

По рапорту господина командующего корабля «Рождества Христова» матроса 1 статьи Абрама Петрова за утрату самовольно всего казенного мундира, кроме тулупа парусинного, за пьянство и воровство и весьма худое поведение, написал я во 2 статью и рекомендую наказать его при команде шпицрутенами! чрез 1000 человек один раз и из-под караула освободить, вместо ж утраченного мундира выдать ему из имеющегося при команде оставшего после умерших, а за прежний, что следует, взыскать из его жалованья, о чем дать знать и конторе Севастопольского порта.

• 5

Известно мне, что за неполучением давнее время денежного жалованья служители при командах терпят в пропитании себя крайнюю нужду, так что на покупку к заготовлению в зимнее время капусты и прочего в наличии денег у себя не имеют, почему данным от меня сего числа правящему казначейскую должность господину капитану Попову ордером велено отпустить заимообразно на большие корабли по 200, на малые по 150, на фрегаты большие по 100, на малые по 80, на два аката и на судно «Полоцк» по 40, во второй черноморский батальон 300 рубл., которые при отпуске в команды жалованья должны быть возвращены в подлежащую сумму. Рекомендую господам командующим приказать из здешнего казначейства оные деньги принять с расписками и употребить на покупку служителям надобностей, а при отпуске жалованья в казначейство возвратить.

Вопрос об эффективном обучении личного состава на протяжении всей службы Ф.Ф. Ушакова достаточно хорошо изучен, поэтому нет необходимости приводить в данной работе огромный перечень документов по этому вопросу. Достаточно вспомнить о том, что регулярные тренировки личного состава по обучению артиллерийской стрельбе, постановке парусов, обмене сигналами во время боя и на рейде и т.д. и т.п. вошли в четкую систему. Результатом пристальной заботы о здоровье, как физическом, так и нравственном, матросов и офицеров, строгого контроля над дисциплиной, постоянной боевой подготовки стала высокая боеспособность Черноморского флота, постоянная боевая готовность и победы в морских сражениях.

Взаимоотношения Ф.Ф. Ушакова с высокопоставленными морскими чиновниками, прямыми и косвенными руководителями

Адмирал Фёдор Ушаков.
Портрет из Темниковскго музея.
Начало XIX века.

Становление Ф.Ф. Ушакова как знаменитого адмирала проходило в екатерининскую эпоху, эпоху фаворитов, придворных интриг и завистников. Сам Федор Федорович был крайне далек от «придворных страстей». Он предпочитал им конкретную работу по созданию Черноморского флота, обучение личного состава, ведение боевых действий. Тем не менее, ему пришлось столкнуться с целым рядом случаев интриг, наветов, жалоб, как со стороны морских чиновников, так и прямого руководства. Как действовал Ф.Ф. Ушаков в этих случаях? Что или кто помог ему выйти победителем? Попробуем разобраться в этом вопросе, приведя в пример несколько сложных ситуаций.

Д.Н. Сенявин (сын вице-адмирала Н.И.Сенявина) с августа 1790 г. был назначен командовать кораблем «Навархия Вознесение Господне» вопреки желанию Ушакова. (По мнению Ушакова тот был слишком молод (27 лет), а у Федора Федоровича были более достойные и старшие кандидаты). Тем не менее, назначение состоялось, и Д.Н. Сенявин поступил в прямое подчинение Ф.Ф. Ушакову. Однако, состоя в звании генерал-адъютанта (т.е. личного адъютанта) Потемкина и пользуясь его особым расположением, Сенявин, видимо, рассчитывал на покровительство «светлейшего» и нередко в служебных взаимоотношениях с Ушаковым выходил за пределы допускаемого дисциплиной. Столкновения между начальником, не допускавшим умаления своего престижа, и молодым самолюбивым подчиненным (см. документы № 449–451,454–456)^[31] угрожали принять недопустимые размеры. Только решительное, по жалобе Ушакова, вмешательство Потемкина положило конец конфликту и поставило (не без мер дисциплинарного воздействия) Сенявина на свое место. Арестованному Сенявину было предложено или принести извинения начальнику и решительно изменить свое поведение, или быть разжалованным в матросы по суду (подробнее см. документ № 514)^[32]. Со своей стороны Ушаков сделал все, чтобы достичь примирения с Сенявиным. Своим ходатайством о Сенявине Ушаков устранил угрозу суда. Примирение состоялось. Правда, после смерти Потемкина недоразумения еще возникали. Однако ко времени Ионической кампании каких-либо осложнений в отношениях между адмиралом и «строптивым» капитаном не наблюдалось. Сенявин, поняв Ушакова и оценив его как флотоводца, сделался его лучшим учеником.

Еще более серьезный конфликт произошел у Ф.Ф. Ушакова с командующим Черноморским флотом графом М.И. Войновичем в период с 1788 по 1789 гг.

В сражении 3 июля 1788 г. у о. Фидониси особенно отличился авангард флота под командованием Ф.Ф. Ушакова. Распоряжения Ушакова были смелы и решительны, в то время как Войнович бездействовал и вел себя вяло. После сражения в ответ на рапорты Ф.Ф. Ушакова Войнович, как сообщает Р. Скаловский, ответил дерзким письмом, которое вывело Ушакова из терпения, и он написал письмо Г.А. Потемкину о несправедливом отношении к нему со стороны Войновича^[33]. Любопытно, что за это сражение и Войнович и Ушаков получили ордена св. Георгия (третьей и четвертой степени соответственно), однако впоследствии Потемкин указывал М.И. Войновичу на бездеятельность во время боя^[34], а затем ордером от января 1789 г. сместил Войновича с должности командующего корабельной эскадрой и назначил на эту должность Ф.Ф. Ушакова^[35].

За этими конфликтами мы видим фигуру Г.А. Потемкина, который вне всяких сомнений, покровительствовал Ушакову. Первые подобные документы мы можем наблюдать с 1787 г. (после победы над чумой) и вплоть до смерти Г.А. Потемкина. Потемкин очень ревниво следил за действиями Ушакова, и в этом плане интересны документы, связанные с еще одним выдающимся именем в военно-морском флоте России — Н.С. Мордвиновым. В марте 1788 г. Потемкин направил Ушакова в Лиманскую эскадру, которой в тот период командовал Н.С. Мордвинов, но последний отправил Ф.Ф. Ушакова в Севастополь, чем вызвал сильный гнев со стороны Потемкина. Впоследствии конфликт между Мордвиновым и Ушаковым периодически будет возобновляться (даже при Павле I), а в 1790 мы видим письмо следующего содержания:

Письмо Г.А. Потемкина Ф.Ф. Ушакову
с советом не беспокоиться по поводу происков и интриг
недоброжелательных к нему лиц

2 ноября 1790 г.

Из письма вашего от 28 минувшего октября примечаю я вашу заботу в рассуждении недоброхотов ваших. Вы беспокоитесь о сем напрасно, довольно будучи уверены, что я люблю отдавать справедливость. Никто у меня, конечно, ни белого очернить, ни черного обелить не в состоянии и приобретение всякого от меня добра и уважения зависит единственно от прямых заслуг. Служите с усердием и ревностию и будьте впрочем спокойны. Сие вам советует пребывающий с почтением^[36].

Однако после смерти Г.А. Потемкина, (скончался 5 октября 1791 г.) покровителя не стало, о чем Ф.Ф. Ушаков пишет письмо В.С. Попову (приближенный как Г.А. Потемкина, так и Екатерины II.) Ушаков сожалеет, что В.С. Попов не отвечает на его письма и заканчивает так: «Я довольно уже чувствую, предвидя сколь много я потерял, лишившись истинного моего покровителя и милостивца»^[37].

Положение было, по-видимому, очень серьезным, т.к. 19 ноября 1791 г. Ушаков решается написать письмо лично Екатерине II.

Взаимоотношения с августейшими особами

Из этого документа видно, что Ф.Ф. Ушаков, выражая благодарность Екатерине II за оказанные милости (награждение орденом Александра Невского), тем не менее, обеспокоен лишением покровительства Г.А. Потемкина и просит в случае необходимости не оставить его без покровительства. Автору не удалось найти никакого ответа на это письмо, однако в начале 1793 года он призван был императрицею в Петербург. Екатерина II пожелала видеть героя, стяжавшего такую громкую славу, и «встретила в нем человека прямодушного, скромного, мало знакомого с требованиями светской жизни». За заслуги перед престолом и отечеством Екатерина II поднесла ему в дар необыкновенной красоты золотой складень-крест с мощами святых угодников. В том же году Феодору Ушакову был пожалован чин вице-адмирала^[38].

Анализ последующих документов показал, что Екатерина II напрямую с Ф.Ф. Ушаковым не общалась, а отдавала приказы, распоряжения, награждала, через председателя Черноморского адмиралтейского правления Мордвинова Н.С.

В целом же можно с уверенностью сказать, что при Екатерине II Ф.Ф. Ушаков сделал блестящую, абсолютно заслуженную карьеру (дошел от мичмана (14 ранг) до чина вице-адмирала, что соответствовало 3 рангу в знаменитой «Табели о рангах», при Павле I он поднимется еще на одну ступень). Именно при Екатерине II Ф.Ф. Ушаков получит шесть из девяти присвоенных ему орденов (при Павле I еще три). Каждому ордену полагались ежегодные пенсии от 100 до 700 руб. Кроме того, Екатерина II жаловала Ушакову земли в разных губерниях Российской империи и к ним крестьянские души (по выявленным документам не менее 700). В этом плане очень примечательно письмо Екатерины II Г.А. Потемкину от 16 сентября 1790 г. Выдержка из этого письма очень красноречиво говорит о том, почему Екатерина II так поступала: «Я всегда отменным оком взирала на все флотские вообще дела; успехи же оного меня всегда более обрадовали, нежели самые сухопутные, понеже к сим исстари Россия привыкла, а о морских ее подвигах лишь в мое царствование прямо слышно стало, и до дней оного морская часть почиталась слабейшею; Черноморский же флот есть наше заведение собственное, следственно сердцу близко. Контр-адмиралу Ушакову посылаю по твоей просьбе орден Св. Георгия второй степени и даю ему 500 душ в Белоруссии за его храбрые и отличные дела…»^[39].

Необходимо отметить, что жалованные земли, свое жалованье и ежегодные пенсии за награды Ф.Ф. Ушаков использовал не для своих личных нужд, но для нужд флота Российского и Отечества, о чем речь пойдет ниже.

После смерти Екатерины II в ноябре 1796 г. Ф.Ф. Ушаков снова оказывается в сложном положении. Столкновения с Н.С. Мордвиновым продолжались, ведь последний был прямым начальником Ушакова в тот период. Поэтому неудивительно, что Ф.Ф. Ушаков обращается напрямую к новому императору Павлу I. Приводим текст его письма без сокращений.

Прошение Ф.Ф. Ушакова Павлу I о разрешении прибыть в С.-Петербург

5 января 1797 г.

Высочайшие милости и благоволения в.и.в., в бытность мою в С.-Петербурге оказанные, подали смелость всеподданнейше просить монаршего благоволения и покровительства. Встречавшиеся обстоятельства состояния моего истощили душевную крепость, долговременное терпение и уныние ослабили мое здоровье; при всем том подкрепляем надеждою, светом истины, служение мое продолжаю безпрерывно с усердием, ревностию и неусыпным рачением, чужд всякого интереса в не позволительностях. Благополучие мое почитаю в пользе службы и безпредельной истинной преданности в.и.в., не стараюсь быть красноречивым ни на письме, ни в словах, исполняю все должное самым делом, по мере доверенности дел, мне поручаемых, даже и то, что только зависит от моей возможности, в случаях неимения или недостатков казенных вещей и собственным моим малым иждивением; ничего полезного и возможного я не упускаю, все, что сие время мною исполнено, сии дела справедливость мою в том оправдают и если осмелюсь льстить себя надеждою, употребляя в свою пользу скромность и молчаливость мою, хитростно стараются объяснять меня не соответственно моему состоянию. Желание их по видимостям замечать можно, частию удачно, но последствия могут меня оправдать совершенно, в чем я несомненную надежду полагаю на высочайшую милость, прозорливость и покровительство в.и.в.; кроме верной, ревностной и усердной моей службы не имею я никакого покровительства; удостойте, великий государь, чадолюбивый отец отечества, верноподанного и усерднейшего слугу принять в милостивое свое покровительство, осмеливаюсь всеподданнейше просить: дозвольте мне на самое малейшее время быть в С.-Петербурге, пасть пред освященными стопами в.и.в. и объяснить чувствительную мою истинную преданность. Сего одного счастливого случая я ищу и желаю, а притом, состоя под начальством председательствующего в Черноморском правлении, именуюсь командующим корабельного флота Черноморского, ежегодно служу на море и по долговременной в здешних местах моей бытности все обстоятельства состояния во всех подробностях флота, мне вверенного, здешнего моря и подробности ж сил противных почитаю мне известнее, по оным имею я также некоторые надобности лично донесть в.и.в. Удостойте, всемилостивейший государь, на всеподданнейшее прошение мое высочайшим повелением; в надежде сих щедрот припадаю к освященным стопам.^[40]

Предполагаемый портрет
Ф.Ф. Ушакова из монастыря Пресвятой Богородицы Высокой на о. Корфу.
Предположительно рубеж
XVIII-XIX вв.
Фото И.В. Ашурбейли, 2015 г.

Реакция Павла I на это письмо была весьма своеобразной, но логичной — уже 20 января 1797 г. он направляет контр-адмирала П.К. Карцова для инспекции Черноморских портов. В этот период Ушаков готовит Черноморский флот на случай возможной войны с Турцией, занимается боевой подготовкой личного состава, выходит в море для практического плавания, проводит испытания кораблей нового типа. Примечательно, что о всех своих действиях Ф.Ф. Ушаков докладывает напрямую Павлу I, параллельно в Черноморское адмиралтейское правление и, изредка, Н.С. Мордвинову. Распоряжения же Ушаков получает чаще всего непосредственно от Павла I, реже от адмиралтейского правления (которому в свою очередь повелевал Павел I) и практически никогда от Н.С. Мордвинова. Что касается расположения Павла I к Ушакову, то об этом очень красноречиво говорят факты: В 1798–1800 гг. — он назначен командующим российскими военно-морскими силами в Средиземном море. Задачей Ф.Ф. Ушакова была поддержка на море действий войск антифранцузской коалиции. В 1798 г. Ф.Ф. Ушакову пожалованы Алмазные знаки Ордена Святого Александра Невского, а также крест Святого Иоанна Иерусалимского. В 1799 г. Ушакову присвоен чин адмирала, что соответствовало уже 2 рангу (т.е. до высшего ранга оставалась только одна ступень). Ф.Ф. Ушакову в тот период было 54 года, и он вполне бы мог еще служить и служить России. Однако царствование Павла I, как известно, было недолгим, 11 марта 1801 г. он пал жертвой дворцового переворота. К власти пришел Александр I.

Известно, что именно в период царствования Александра I Ф.Ф. Ушаков ушел в отставку. Почему это произошло, предполагается рассмотреть в следующей статье.

Журнал «Начало» №24, 2011 г.

^[1] Стыров В.Д. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков, в 3-х томах, М., 1951-1956 гг.

^[2] Материалы для истории русского флота. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков // Под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова. В3-хтт. М., 1951–1956 гг. Т. 1. С. 1.

^[3] Там же.

^[4] Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 6.

^[5] Там же. С. 8.

^[6] http://ru.wikipedia.org/wiki.

^[7] Материалы для истории русского флота. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков // Под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова. Т. 1. С. 1; Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 4.

^[8] Овчинников В.Д. В служении Отечеству (Адмирал Ф.Ф. Ушаков: неизвестные страницы жизни). Ярославль, 1993. С. 74.

^[9] См. И.В. Борисов (Ильин). Родовые гербы России. М., 1997.

^[10] Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 5.

^[11] Там же. С. 6.

^[12] Там же.

^[13] Веселаго Ф.Ф. Очерки истории Морского Кадетского корпуса с приложением списка воспитанников за 100 лет. СПб., 1852. С. 87.

^[14] Автору не удалось обнаружить в документах физические параметры Ф.Ф. Ушакова, поэтому информация взята с Владимирского портала. http://www.guardvladimir.ru/index.php

^[15] Пинк или пинка (от англ. pink) — двух- или трёхмачтовое парусное судно с косыми латинскими или прямыми парусами. Использовался с XVII века флотами морских держав для разведки и крейсерских операций. Водоизмещение от 50 до 200 тонн. Вооружались пинки гладкоствольной артиллерией калибра 4–8 фунтов (до 20 пушек). В военных флотах не получили широкого применения и даже в роли разведывательных и лёгких транспортных судов уступали таким типам кораблей, как шлюп, флейт и яхта. Всего за 18 в. для Балтийского флота России было построено чуть более 30 пинков.

^[16] Прам — плоскодонное артиллерийское парусное судно ХVIII в. Вооружение от 18 до 38 пушек, применялось для действий на мелководье, у берегов и в реках против крепостей и береговых укреплений.

^[17] Бот — всякое небольшое одномачтовое судно водоизмещением до 60 т, вооруженное 6–8 пушками малого калибра, служащее для перевозки значительных грузов. Боты бывают палубные для морских плаваний, беспалубные для прибрежного. (brand — огонь, wacht — караул) — корабль, несущий сторожевую службу у входа в гавань или порт.

^[18] Новоизобретенные корабли не походили ни на один из существующих классов кораблей. Приближаясь к типу малого фрегата, они в то же время были рассчитаны на минимальную осадку в 8–9 футов, что давало им возможность после их готовности на донских верфях пройти через мелководье реки Дон в Азовское море, для которого они предназначались.

^[19] Материалы для истории русского флота… Указ. соч. С. 2–3.

^[20] Материалы для истории русского флота. Указ. соч. Т. 1. С. 29.

^[21] Материалы для истории русского флота. Указ. соч. Т. 1. С. 625.

^[22] Там же. Т. 1. С. 678.

^[23] Ушаков И.Б. Святой адмирал Феодор Ушаков о нравственном и физическом здоровье. Указ. соч. С. 8.

^[24] Там же. С. 8–9.

^[25] Там же. С. 233.

^[26] Там же. С. 262-263.

^[27] См. подробнее: Материалы для истории русского флота. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков. // Под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова. Т. 1-3.

^[28] Ушаков И.Б. Святой адмирал Феодор Ушаков о нравственном и физическом здоровье. С. 195.

^[29] Там же. С. 573-574.

^[30] Там же. С. 313-314.

^[31] Там же. С. 466.

^[32] Там же. С. 536.

^[33] Подробнее см. Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 56–76.

^[34] Там же. С. 110.

^[35] Там же. С. 117.

^[36] Там же. С. 405.

^[37] Там же. С. 549.

^[38] www.voskres.ru/podvizhniki/ushakov.htm.

^[39] Материалы для истории русского флота. Указ. Соч. Т. 1. С. 347.

^[40] Там же. Т. 1. С. 640–641.

Я часто удивляюсь, какое стройное, богатое, точное созвучие образуют слово о. Александра и вл. Антония. Они как будто две самые главные ноты одной гаммы, с той, правда, разницей, что в настоящей, музыкальной гамме основу образуют три звука. Здесь же, в соответствии со сложившейся традицией христианской церкви, два — два пути, не просто пересекающихся, а постоянно присутствующих друг в друге: монашество и брак. Но мало ли церковных деятелей у нас, и, разумеется, они выбирают брак или монашество, ну, могут еще предпочесть целибат. Конечно, каждый человек и, тем более, каждый церковный деятель (тут уж безусловно), так или иначе, что-то выбирает. Вопрос в том, как выбрать. А еще в том, чтобы этот выбор не помешал, а помог тебе быть или стать христианином. И, на мой взгляд, два названных мной человека потому и несут в своем слове и в своей жизни с такой полнотой дух христианства, что совершили свой выбор с редкой точностью. Причем, дело не в том, что им повезло и они «не промахнулись». Эта точность связана не только с большой одаренностью обоих (избранностью и призванностью), что, вроде бы не их заслуга, но и с их готовностью откликнуться на призыв, с той честностью и ответственностью, с которой они проживали жизнь, совершали поступки. Жизнь обоих была на виду, так что не требуется особых изысканий, чтобы узнать о значимых фактах их биографии, тех или иных поступках. Более всего поражает в этих фактах и поступках деятельное и органичное воплощение того, что звучит в их слове. Это и привлекло мое внимание, побудив поставить их рядом.

Вл. Антоний — монах, и монах настоящий. О. Александр — женатый священник, и все названное — и его семья, и его священство — тоже на редкость настоящее. Интересно, что монашество вл. Антония сложилось так, как единственно честным и возможным представляет себе вообще монашество в современном мире о. Александр: монашество в миру. И это только один из многочисленных примеров, когда некие точки — будь то высказанная мысль или совершенный поступок — оказываются у них общими. Примечателен такой — даже не знаю, трогательности или патетики в нем больше — момент: на ступенях храма о. Александр встретил свою будущую жену; так же, спускаясь в маленькую церковь, находившуюся в подвальчике, встретил вл. Антоний о. Афанасия Нечаева, которого тут же и попросил: «Будьте моим духовным отцом». Удивительно то, что этот порыв совсем еще юного человека не скоропалителен и необдуман, это не столь распространенное в раннем возрасте желание поскорее к кому-нибудь прилепиться и в кого-нибудь влюбиться. Ведь в данном случае выбор совершен безошибочно, раз и навсегда. Такое возможно, видимо, только в случае тонкой, но крепкой, здоровой души. Сам вл. Антоний объясняет все очень просто: сияние вечной жизни, которое, чтобы спастись, надо увидеть на лице хотя бы одного человека (так пишут святые отцы), ему открылось именно в этой встрече. Видимо, что-то подобное просияло и для о. Александра, раз вечером того же дня, когда, в возрасте 19 лет, он встретил Ульяну Сергеевну Осоргину, сказал товарищу: «Сегодня я встретил свою будущую жену». Хочу еще раз подчеркнуть, дело не в том, что «эх, повезло людям». А в их достоинстве, готовности к такому событию. В том достоинстве, которого, по словам Бердяева, так не хватает нам, христианам.^[1] И в данном случае с Бердяевым трудно не согласиться.

Но только не относительно о. Александра и вл. Антония, — это достойные христиане, и равнодостойные, в том смысле, что каждый достоин себя самого, т. е. того, что о них замыслил Бог. Собственно, понятно, что «достойный христианин» и «христианин» наименования равные. О христианстве о. Александра и вл. Антония яснее всего свидетельствует то, что их жизнь и мысль центрируется Христом. Для обоих очевидно, что вокруг Христа строится христианство и Им держится. О. Александр с особенной радостью фиксирует в «Дневниках» один из отзывов на его лекции — они христоцентричны. Ясно, почему он так радуется: услышали, поняли, удалось! Вл. Антоний, отвечая на вопросы, за точку отсчета всегда принимает Христа. Он не способен просто сказать: «это надо делать так», «не делать этак», «это хорошо», «это плохо». Отнесенность к Христу дает направление ответу, собственно, снимает проблему. Это, кстати, формулирует и о. Александр: в каждом поступке, событии должна быть отнесенность, только тогда они реальны и подлинны. И касательно проблем: «проблемы не решаются, а снимаются», — говорит Шмеман. Именно в таком модусе отвечает на вопросы вл. Антоний. Проблема — результат столкновений человеческих интересов, а значит, она не решится, пока не снимется, чем-то высшим, чем этот интерес.

Да и сам о. Александр промысленное в «Дневниках» переводит в действие. Эта мысль — отнесенности к Христу, являясь, очевидно, главной для Шмемана, становится способом жить, его отличительной чертой. Сошлюсь на свой преподавательский опыт. В одном светском, слишком светском петербургском вузе на мою долю выпадает читать курс «Религиоведение». Понятно, что рано или поздно мы со студентами доходим до христианства. Я не могу рассчитывать, что перечисление и выучивание догматов они воспримут с воодушевлением, — ясно, что еще вполне детские и, конечно, вполне секулярные студенческие души к догматике не готовы и погружаться в нее не расположены. Поэтому я решила попробовать отсылать их (для подготовки докладов или отрабатывания пропущенных тем) к беседам Шмемана. Благо они доступны в интернете, небольшие по объему и очень емкие. Надо сказать, что ни разу во время обсуждения этих бесед аудитория не оставалась отчужденной, равнодушной. Всегда это было обращением к смыслу, к самому духу и основанию христианства. Один же эпизод был для меня особенно радостным. Думаю, что порадовался бы и о. Александр, узнай он о нем. Студентка (сидевшая, кстати, на занятиях не на первой парте) должна была изложить мне содержание нескольких бесед и ответить на мои вопросы. В завершение разговора она сказала: «Особенно мне понравилось то, что Шмеман так ведет свою речь, что сам остается в тени. Все время чувствуешь, что не он в центре разговора и не себя он хочет предъявить». Я была в почти счастливом изумлении. Ведь готовила материал она самостоятельно, ни про какую «отнесенность» ни я, ни Шмеман впрямую ей не рассказывали. Значит, ему удалось воплотить в самом себе то, что он считает главным содержанием христианской жизни — христоцентричность, и так, что впервые прочитавший несколько его бесед человек точно почувствовал это и передал.

Владыка Антоний (Блум), митрополит Сурожский

Надо сказать, что вл. Антоний в своих беседах довольно часто рассказывает о своем детстве или просто какой-либо жизненной коллизии. И удивительно: совсем не возникает досадливого чувства, что вот, опять о себе, и опять, сколько можно. Напротив, хочется слушать еще и еще, а может, снова и снова, как хорошую книгу. Видимо, дело в том, что это его «я учился», «я решил стать врачом», «я шел по мосту под обстрелом» так надежно взято в кавычки, что мы в полной безопасности от этого пресловутого «оборота на себя» — то есть вполне чуждо ситуации, когда, что бы человек ни сказал и ни сделал, все в конце концов имеет в виду себя и свое. К слову сказать, эта забота «о не своем» является, видимо, врожденной интуицией русской литературы XIX века. Один из бесчисленных примеров: князь Андрей из всех выступающих на военном совете посочувствовал немецкому генералу Пфулю, несмотря на то, что, как ему казалось, тот говорил глупые, ненужные вещи, объясняя себе это только одним: хоть он и непроходимо глуп и несет чушь, только он печется не о своем, только его волнует ход дела. В беседах вл. Антония безошибочно можно распознать, что его «я» для него только инструмент сказать «о не своем». Таким образом, относя свою жизнь и себя самих к безмерно большему, вл. Антоний и о. Александр отменяют одиночество друг друга, и оба противостоят столь широко распространенному христианству без Христа.

Интересно, кстати, и здесь, в движении к Христу, несовпадение путей (как с выбором брака и монашества) и в то же время их одинаковая направленность, пользуясь выражением Шмемана, «отнесенность» идущих. О. Александр с детства любил само церковное пространство, вл. Антоний, напротив, будучи подростком, очень обрадовался, обнаружив, что, войдя в церковь и вдохнув поглубже, он падает в обморок. Это освободило его от ежегодных посещений церкви в Страстную Пятницу. Только в 15 лет, пережив невероятно яркое, по безусловной уверенности в реальности происходящего, присутствие Христа во время чтения Евангелия, (читал, «чтобы разобраться с этим раз и навсегда и никогда больше не возвращаться»), вл. Антоний становится верующим и затем воцерковляется. Итак, о. Александр через детскую любовь к особому духу церковного пространства пришел ко Христу (здесь важно, что не ошибся, не остановился на умилении благолепием и спокойствием, не ограничился «пространством» и вышел к Личности). Вл. Антоний, пылко полюбив Христа, именно в силу подлинности, глубины, захваченности всего существа этой любовью, не дал ей обернуться мечтательностью и укоренил ее в Церкви. Этот двойной опыт свидетельствует о единстве Церкви и Христа: христианство немыслимо ни вне Христа, ни вне Церкви.

Есть еще один момент, многое собой определяющий: оба — люди, получившие столь необходимую русской душе прививку западной выделки — собранности, ответственности. За их плечами чувствуются те русские европейцы, эмигранты первой волны, которые знают цену и образованию, и данному слову, и личностному выбору, и усилию. Читая их книги, чувствуешь в них русских людей. Они, в свою очередь, тоже считают себя таковыми и мыслят себя призванными служить России. Меня удивило и даже позабавило замечание К.С. Льюиса в одном из его эссе: о том, что неплохо бы поучиться у русских православных тому, как вести себя в церкви. Кто-то сидит, кто-то стоит, пишет Льюис, другой опустился на колени. Еще один распростерся ниц. Я читала и недоумевала: да разве это о нас. Позволить себе сидеть, не опасаясь гнева церковных активисток, могут в нашем храме не просто «немощные», а те, чья немощность видна невооруженным глазом, причем желательно, чтобы она сразу обращала на себя внимание. Лучше, чтобы это был инвалид не ниже второй группы. Критерий непригодности к стоянию, пожалуй, столь же строгий, сколь и для срочной службы в нынешней армии. Пригодны, в общем, все, кроме тех, кто уж совсем не может ходить, ну или сразу задохнется от запаха рыбы, например. Так вот я и дивилась написанному, пока не опомнилась: ведь в России Льюис, кажется, и не был совсем. И уж не единственному ли лондонскому православному приходу послевоенных лет обязаны мы этим его впечатлением? По крайней мере, несомненно, что этот опыт получен не в России. Уточню, на всякий случай, почему для меня важно это замечание Льюиса. Оно свидетельствует уникальность той линии, которую держали «в путь узкий шедшие» вл. Антоний и о. Александр (у них, кстати, был опыт совместного служения литургии, о чем упоминает Шмеман в своих «Дневниках» как о значительном для него событии). Это тот «узкий путь», который не способен вполне уловить ни современный европеец, слишком доверяющий рацио, ни русский неофит с его истовостью. Каким, однако, удачным оказывается опыт соединения этой европейской выделанности с русской «национальной отзывчивостью» и интуицией!

Надо сказать, этот прием — поиска «узкого пути» — часто используется в беседах о. Александра: он обозначает две крайности в подходе к предмету (например, к теме смерти) и демонстрирует, как между этими крайностями намечает «узкий путь» христианство. Неудивительно, конечно, в таком случае (случае узкого пути), что часто христианство отождествляют с одной из крайностей. Неудивительно и то, что сами христиане в эти крайности впадают. Необходимость устоять на «узком пути» исключительно чутко улавливали и воплощали вл. Антоний и о. Александр.

И, конечно, они тосковали по России, ждали с ней встречи. Однако ту ли Россию, которой служил, обретал у нас здесь митрополит Антоний во время своих кратких визитов, для меня, к сожалению, вопрос. Что нашел бы о. Александр, если бы дождался все-таки этой встречи. Не ужаснулся ли бы, не загрустил бы? И я ни в коем случае не хочу сказать, что их любовь к России была мечтательной, а их русскость сомнительной. Наоборот, стоит поблагодарить Запад за то, что он дал им возможность свою русскость сохранить и осуществить, будучи и сам составляющей этой русской души. Речь о том, что мы, живя в нынешней России, утрачиваем или уже утратили не только европейскую выделку, но, вместе с ней, и свою русскость. Эта «иная Россия» дает себя знать в их общении с «нашими», «настоящими» русскими.

Александр Солженицын и
прот. Александр Шмеман

Так, в общении Шмемана с Солженицыным (понятно, далеко не самым «настоящим» русским, прибывшим «от нас») постепенно нарастает недоумевающая интонация, расхождение по поводу, казалось бы, очевидных вещей. Например, неготовность Шмемана принять тотальность солженицынской русской идеи. Здесь-то (в этой идеологеме) и сказываются столь характерные для несчастного русского, разлученного с Европой, неуравновешенность и бестактность мышления, вредоносность и опасность которых мы, кажется, склонны недооценивать. К сожалению, вл. Антонию с «нашей» Россией приходилось сталкиваться плотнее. Безусловно, приходилось и пострадать от нее, и не только в нашумевшей «сурожской смуте», но и в повседневном общении с прихожанами. Похоже, где-то он, случалось, и не узнавал ее, отчасти, видимо, давая ей аванс, примеряя к ней свою, не «нашу» мерку. Вот, например, владыка говорит о том, что человек к человеку не должен применять слово «чужой». И ссылается на монаха Троицкой Лавры, который как будто бы продемонстрировал преодоление этого нашего повсеместного отчуждения друг от друга. «…Я был на приеме в Троицкой лавре, пришло время обеда, я стал искать свое место. И один из монахов мне сказал: «”Владыко, сядьте, где Вам нравится!” Я тогда ему ответил: “Не могу же я сесть на чужое место!” И он на меня посмотрел с изумлением и с какой-то болью и сказал: “Владыко, здесь чужих нет, здесь только свои!”»^[2]. Вл. Антоний комментирует изумленную реплику монаха так: «Миллионы людей сейчас этого не могут слышать, потому что они в глазах, в сердцах других — чужие; никто не хочет сказать другому: ты свой здесь, ты мне родной потому просто, что ты человек и ты мне ближний, потому просто, что у тебя есть нужда, а у меня есть возможность твою нужду облегчить»^[3].

Владыка Антоний, как часто случается в его рассказах, где он — одно из действующих лиц, себя представляет стоящим ниже другого персонажа. И здесь, с присущим ему тактом, он в какой-то (необходимый, чтобы не возникло нужды в комментариях) момент монаха оставляет в тени, возвращаясь к человеку вообще, к себе и к нам. Но знание обычаев «нашей» России заставляет меня заметить, что реплика монаха демонстрирует как раз наличие той ситуации, о которой говорил владыка, и наличие в острой форме. Представляется очень вероятным, к сожалению, что монах имел в виду то же, что так легко случается прочесть во взгляде какой-нибудь свечницы: «чужие здесь не ходят, посторонись или добейся стать своим». Отсюда и боль и изумление: дескать, не понимает человек простых вещей, а еще владыка. Неужели на официальное мероприятие Троицкой Лавры (недаром ведь все-таки владыка Антоний боялся сесть не туда) допустят пройти не «своего»? Совершенно невозможно. Указал-таки место мудрый монах владыке Антонию, только вот какое? Говоря с аудиторией, выстраивая рассуждение, владыка Антоний обычно ориентируется на два уровня возможных отношений, возможной жизни: человеческий из него следует исходить, и сверхчеловеческий, обращенный к Богу к нему следует что есть сил двигаться. Ища себе место и боясь занять «чужое», владыка исходил из человеческого, подразумевающего память о том, что есть не только ты, но и другой, о котором нужно помнить и считаться с ним. Именно «другого» имел в виду владыка под «чужим». И очень может быть, что получив вразумление от монаха, владыке ничего не оставалось, как объяснить его желанием собеседника выйти на более высокий уровень, напомнив о нищих с перекрестий дорог. Конечно, не по последней наивности, а именно по невозможности предположить понижение уровня. Можно ведь просто удержать общение в пространстве человеческого, не прибегая к делению на своих и чужих. Между тем, — не берусь, конечно, с полной уверенностью судить именно об этом монахе, вдруг действительно совсем особая душа, — то, что он сказал, вполне согласуется со столь известным нам стилем. Свой — проходи, чужой — отойди. Так что и авансы вл. Антония (так же, как некоторые обманутые ожидания Шмемана в общении со Солженицыным) связаны с попыткой европейской России встретиться с «нашей» Россией.

Позволю себе привести еще один эпизод. Входя в храм, владыка Антоний, тогда еще, кажется, иеромонах, попытался пропустить вперед старушку, но старушка не позволила так с собой обойтись, объяснив свое неповиновение без церемоний: «даю дорогу кресту, который у тебя, а не тебе». Я не предлагаю умиляться этой маленькой заминке и не хочу искать особой торжественности в словах «у тебя крест». Но, без сомнения, священник и старушка поняли друг друга (не так было у владыки с лаврским монахом). И это было понимание на почве соединения самых простых основ обычной человеческой вежливости и христианских смыслов. Явно, вл. Антонию понравилось, что он теперь смиренно, подчинив себя кресту, пройдет вперед, вместо того, чтобы обычно, по-человечески, пропустить пожилую женщину. И вот еще что: признаюсь, мне трудно вообразить себе такое «препирательство» у нас. Мне все представляется, что священик, не дожидаясь назиданий старушки, пройдет вперед с твердой уверенностью, что так должно, потому что «у него крест». Но не слишком ли тверда уверенность, не возникнет ли ввиду этой твердости отождествления себя с крестом? Вот почему дорога эта заминка у дверей. Она демонстрирует: есть человек, есть священник, есть христианин — все есть. «Твердая уверенность» пробуждает сомнение: все ли есть? Что ускользает?

Конечно, когда я говорю «трудно вообразить такое у нас», вовсе не имею в виду вообще всех священников. Речь идет о доминирующем стиле. Кроме того, кажется, сейчас появляются молодые священники, ищущие этот самый «узкий путь». Но в таком случае, не означает ли это, что напряженное делание, неравнодушное слово о. Александра и вл. Антония, пусть робко и медленно, но отзывается и прорастает сквозь «наше» и «свое» в нас?

В заключение хочу вернуться к тому, о чем говорила вначале: столь часто встречающемуся у нас неприятию о. Александра и вл. Антония. В общем, этот феномен легко поддается объяснению, так что особенно не стоит, наверное, и голову ломать, и задерживаться на нем. Но некоторые акценты поставить все-таки не будет лишним. Ясно, что «надо жить косня» — не только основное правило жизни Московской Руси, но артикулированная национальная особенность-склонность. Зачем спешить, зачем гнаться за новизной, зачем отказываться от старого. Казалось бы, возразить на это очень легко: спешить незачем, а двигаться вперед необходимо, гнаться за новизной не менее нелепо, чем за чем-либо другим, но новое приходит, и его надо быть готовым встретить открыто и вменяемо. Открытость новому обоснована не только Новым Заветом Боговоплощения, но и бесконечностью мира Божия, встретиться с которой можно только «выйдя из себя», преодолев свою ограниченность. Тогда услышишь и увидишь то, что раньше от тебя было закрыто. Без этого христианство немыслимо — кажется, очевидно. Но нет, не всем — что, собственно, тоже очевидно, то есть видно это буквально повсюду и в больших количествах, так что в так называемых образованных кругах складывается традиция эти настороженность и ритуальность называть иронически русским православием. Конечно, с радикалами по этой части говорить бессмысленно: им не только не объяснить, но и от них не добиться толку. Они разве что закроются поплотнее, поугрюмеют и переждут. Слишком хорошо понимают, что говорить можно только со «своими».

Протоиерей Александр Шмеман

Но есть случаи не предельно острые. Один из таких «случаев» дал ответ на мое неотступное вопрошание: «За что?!» То есть за что Шмеману такая немилость со стороны «наших». А за то, сказано было, что он ведет легкомысленные речи: призывает ввести практику причащения без исповеди, отменить индивидуальную исповедь в том виде, в котором она существует сейчас, и вообще… Разъяснявший мне ситуацию, между прочим, будучи вынужден под нажимом прочитать «Дневники» Шмемана, сказал, что это гораздо лучше, чем он думал. А ведь кто знает, может быть, это еще гораздо, гораздо лучше, чем он думает сейчас. Во всяком случае, как, оказывается, продуктивно читать самому, невзирая на уважение к словам авторитетов. Вообще, если непредвзято читать труды о. Александра, то и в голову не придет обвинить его в том, что он «призывает». Идеология, лозунги, призывы чужды и его стилю и его намерениям. Он осмысляет, демонстрирует и свидетельствует — как мыслитель, преподаватель и священник. Шмеман слишком хорошо понимает, что призыв изменить — пустое, что ситуация не только предельно сложна, но и складывалась она издревле, долго и как-то трагически неуклонно, о чем и пишет в своих книгах. Он фиксирует и (самое дерзкое, но и самое нужное) задает ориентир. Так что нет никаких оснований для сетований такого рода: легко ему сидеть и рассуждать, послужил бы на приходе с тысячами прихожан, оглашенных и нехристей, тогда бы говорил. Таким ворчанием, вероятно, обернулся бы перевод пересказанных мной в урезанном и причесанном виде претензий. Последнее я берусь утверждать потому, что, случайно наткнувшись в интернете на форум, где переговаривались по поводу о. Александра Шмемана наши православные разной степени невежества, радикализма и агрессивности, ознакомилась с ситуацией в ее оригинальном, не переведенном варианте. Одна из участниц в своих длинных монологах то и дело ссылалась на духовного отца, приговаривая, что сама судить не может, поскольку знаний у нее немного, зато грехов хоть отбавляй. В частности, она рассказала, как спаслась от большой опасности. Она спросила своего духовника, не почитать ли ей Шмемана, на что он ей внушительно ответил: «Тебе что, Дмитрия Ростовского мало?» Тем она и вразумилась, за что и благодарна. Действительно, не мало — когда еще одолеешь все тома св. Дмитрия Ростовского. Конечно же, не мало, соглашусь и я. Но в том и неуязвимость ответа мудрого наставника, что он ответил в плоскости иной, чем был задан вопрос. Был он не о малости, а о другом. Помнится, он присовокупил еще такое назидание: «Там, где просто, ангелов со сто», — пришедшееся очень по душе его духовной дочери. Мол, нечего умничать вслед за новомодными западными богословами. Но отец Александр как раз то самое «просто»! Он делает не напрасным труд св. Димитрия Ростовского, позволяет словам, далеким от нас, которые сами по себе могут для современного человека звучать, как сказка или как учебник, который обязательно надо прочесть, — позволяет этим словам и для нас быть живыми и к чему-то зовущими.

Самый воинственный и в то же время боязливый участник обсуждения на форуме, зарегистрировавшийся как Многогрешный Василий (вряд ли это исторические ассоциации с братом известного казачьего гетмана, вероятно, простая конгениальность), знает без наставлений духовника, как страшен Шмеман, и никто его не собьет, только еще больше испугает. На Епархиальном съезде молодежи Многогрешный Василий пережил ужасное потрясение, о котором и спешит сообщить участникам форума, предостеречь их. Священник, сидевший рядом с ним, сказал об о. Александре: «Он все правильно пишет. То же и св. Иоанн Златоуст говорил». «Вот это страшно! — восклицает Василий. — Как может священник такое говорить!» Его, конечно, поддержат участники. Частенько в этой среде звучат знакомые слова: «Как это страшно!» И то — ведь еще незабвенная Феклуша-странница из «Грозы» А.Н. Островского извещала жителей Калинова, что «страшные дела творятся на свете, страшные».

А между тем, священник, не пощадивший тогда, на злополучном для Василия съезде его чувств, точно зафиксировал роль, которую играют для современного верующего человека о. Александр и вл. Антоний. Действительно, они говорят то же, что св. Иоанн Златоуст, а еще и св. Афанасий Великий, и даже св. Феофан Затворник (на него часто ссылается вл. Антоний). Но они именно говорят, а не повторяют, говорят, а не растворяются в чужих фразах. Говорят только то, за что могут поручиться своим опытом или мыслью, таким образом делая слова христианского вероучения реальностью для сегодняшнего человека — то есть тем, что вызывает его к жизни, к действию, к настоящему ответу на встающие именно перед ним вопросы, а не проводят общинно-храмовую терапию по созданию душевного комфорта или по уничтожению радости.

Чистое, живое слово всегда было редкостью и всегда требовало сил от того, к кому обращено. Но оно стоит потраченных сил и заслуживает благодарности.

Журнал «Начало» №24, 2011 г.

^[1] См. Н.А. Бердяев. О достоинстве христианства и недостоинстве христиан. Оп.: Париж: YMCA-Press, 1928. 29 с. (Серия «Христианство, атеизм и современность», №1).

^[2] Митрополит Сурожский Антоний. Труды. Москва, «Практика», 2002. С. 459.

^[3] Там же.

Ну вот, скажем, подступаясь к Аввакуму, я спрошу себя, был ли он расколоучитель или еретик? Прямо еретиком Аввакума называли лишь в пылу полемики и обличительства прямые и ожесточенные его противники. Но Русская Православная церковь не заходила так далеко, чтобы в соответствии с соборным определением анафематствовать Аввакума, хотя раскольником его и признавала. Чем далее, тем более Церковь и русский православный человек видели в Аввакуме заблудшую овцу и даже могли косвенно признавать вину обеих сторон в происшедшем Расколе. Поскольку же Аввакум принадлежал стороне проигравшей, слабейшей и страдательной, то в нем, вполне оставаясь православным, легко усмотреть мученика за веру. От такого же признания до утверждения святости Аввакума, кажется, уже один шаг. Его Православная церковь никогда не делала и не сделает, и понятно почему. Но и с позиции вненаходимости усмотреть в нем святого, если даже всецело принимать Аввакума и его жизненный путь, как-то не получается. Святость к нему не приложима без самой сильной и откровенной натяжки. Тут явно нужны другие определения и квалификации. Остается еще «великий русский писатель», может быть, первый по времени в этом ряду. Однако и здесь выходит ничуть не лучше. Во-первых, потому, что в Московской Руси литературы не было, а была словесность, очень существенно отличающаяся от того, что мы понимаем под литературой. И, во-вторых, несмотря на всю его гениальную одаренность, произведения Аввакума всегда создавались в направленности не просто на читателя, а на того, кто был связан с ним общими жизнью и делом или же противостоял ему, опять-таки, жизнью и делом. Но тогда и остаются осторожные и невнятные формулировки: «церковный деятель», «один из вождей старообрядцев» и т.п. Это все, конечно, не разговор по существу, не формулировки, схватывающие его своеобразие, собственно аввакумовское в нем. К нему нам придется подбираться постепенно, без всякой уверенности в достижимости достаточно точной квалификации того, что открывается в Аввакуме.

Для начала я хочу обратить внимание на обстоятельство жизни Аввакума как будто само по себе вполне очевидное. За свою жизнь он нигде по-настоящему не осел, ни с кем не ужился, если, разумеется, не считать заточение в Пустозерске, покинуть который Аввакум был не волен. Началось аввакумовское странничество очень рано. Трудно сказать, в каком году и возрасте в точности, но не менее важно здесь другое — восприятие самим Аввакумом своей жизни как странствия. Так, свое жизнеописание он начинает следующими словами: «Рождение мое в нижегородских пределах, за Нудмою-рекою, в селе Григорове. Отец мой бысть священник Петр, мати Мария, инока Марфа. Потом мати моя овдовела, а я осиротел молод и от своих соплеменник во изгнании быхом»^[1]. Совершенно не обязательно понимать изгнание Аввакума как удаление его с прежнего места жительства, изгнание на языке того времени это еще и гонение. Так или иначе, но Аввакум уже с детства не знал устойчивого существования на своем месте и в своем положении. Ни того, ни другого у Аввакума не было. На это указывает, в частности, и ранняя потеря отца, и иночество матери, и смерть тестя, богатого человека, чье богатство по смерти «вся истощаяся». Даже и не странствуя в буквальном смысле, Аввакум исходно не был укоренен в родной почве. После смерти же его матери он от «изгнания [читай преследования — авт.] переселился во ино место»^[2]. Какими были преследования Аввакума, почему у него не задалось спокойное размеренное житье-бытье с самого начала — об этом нам ничего не известно. Утверждать можно только одно: вряд ли дело было исключительно во внешних обстоятельствах. Нечто и в самом Аввакуме препятствовало тихости и спокойствию, и вокруг себя он вряд ли распространял его. Менее всего Аввакум был человеком корней и почвы, если под ними понимать «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам». Скорее, в нем видится лист на ветру, носимый, разумеется, по нашим русским пространствам, нашими русскими ветрами, как наш русский лист. От корней и почвы Аввакум оторвался, но их же взыскал, их стремился обрести и утвердить для себя и своих присных. Более того, они у него все-таки были, правда, на свой лад, как близкое, свое, родное, на чем, тем не менее, не удержаться. Оттуда сдувает и гонит.

Свою странническую жизнь Аввакум подытожил в таких словах: «Егда аз в попех был, тогда имел у себе деток духовных много, по се время сот с пять или шесть будет. Не почивая, аз грешный, прилежа во церквах, и в домех, и на распутиях, по градам и селам, еще же и во царствующем граде, и во стране Сибирской проповедуя и уча слову Божию, годов будет тому с полтретьятцеть»^[3]. В этом описании «не почивая» для Аввакума означает непрестанное перемещение, странствование, путь. Оправдывает такое странничество проповедничество и научение слову Божию. Иначе это было бы странно для обремененного семьей иерея, а потом и протоиерея. Проповедь же и научение — реалии не такие уж привычные и сами собой разумеющиеся в Московской Руси. Привычней и естественней для священника было богослужение и совершение таинств, что предполагало жизнь в своем приходе, среди своей паствы, с которой хорошо знаком и которая к тебе привыкла. У Аввакума совсем иначе. Перемещаясь по русским пространствам, он обрел огромное число духовных детей. Как это было в обыкновении, они его избирали сами по месту служения, он же раз за разом покидал его, оказывался в новой обстановке в связи с новыми духовными детьми. Такое было возможно не в последнюю очередь за счет проповедничества, а не просто оседания на новом месте и неторопливого знакомства со своими новыми прихожанами. Обратимся, однако, к дальнейшим странствиям Аввакума.

Став священником, Аввакум не удержался в своем приходе ввиду самого ожесточенного противостояния с одним из богатых и влиятельных прихожан. На этот раз он описывает красочно и выразительно те мучения, которым подверг его разгневанный «начальник». С этого момента конфликты, в которые вступал Аввакум, будут обходиться ему очень дорого. Он описывает, как жестоко избивался, как враги покушались на его жизнь, и если он каждый раз оставался жив, то менее всего в соответствии с намерениями аввакумовских недругов. Словом, началась и длилась жизнь, неотрывная от претерпевания самых жестоких страданий. И причиняли их в немалой степени те, кого Аввакум окормлял, кому был духовным пастырем. На бытовом уровне такое положение легко отнести к неуживчивости и строптивости. Пускай так оно и есть, но ведь что-то за неуживчивостью и строптивостью у Аввакума стояло, да и с паствой его, так реагирующей на своего пастыря, явно не все благополучно.

Что касается пастыря, то он в своем служении очевидным образом шел напролом, требовал от паствы благочестия по максимуму, не считаясь с тем, к чему паства привыкла, что стало ее устойчивыми обыкновениями. На самом деле Аввакум столкнулся с проблемой священника, и в особенности приходского, извечной, столетиями она стояла и стоит перед ним по сей день, что у нас, что на Западе. Говоря совсем коротко, она состоит в том, что священник обращается, должен обращаться к своим прихожанам с одним, они же ждут от него несколько другого. Если заострить проблему до последней ее остроты, как она стояла, скажем, перед французским кюре в Средние Века или русским «попом» в Киевской Руси, то ее можно выразить такой формулой: паства хотела бы видеть в священнике едва ли не жреца, а самому ему задано было служение по примеру апостольскому. Результат же бывал обыкновенно серединный и компромиссный. Священник оставался христианином, прихожане христианизировались, но с примесью и прибавкой язычества, и к тому же приобщением к Церкви, вхождением в нее не слишком ко многому обязывающем. Так или иначе, паства ждала, а то и требовала от своего священника ритуального обрамления ее насущных нужд, установления устойчивой связи с сакральной реальностью. Какова же она — это оставалось в значительной степени некоторым смысловым пятном, мало различимым в своих очертаниях. Положим, крестьянская община, она же приход, ждала и требовала от священника посредничества в деле помощи высших сил в случае пагубной для общины засухи. Священнику привычным и вполне каноничным церковно было в таком случае устроить крестный ход с молением Бога о даровании дождя. Вопрос, правда, в том, как воспринимала крестный ход паства, какие смыслы она в него вкладывала. Когда, например, он сопровождался шумом через удары в сколько-нибудь звонкие предметы, то за ним явно проступало древнее магическое представление «подобное вызывает подобное». Или, такой ход тоже возможен, через шум участники «крестного хода» как будто сами становились громом, он нисходил на них с тем, чтобы вскоре небу вторить земле в преддверии обрушивающегося на нее ливня. Это уже не моление, а скорее единение со своим божеством в ритуальном действии. Оно хотя бы не магическое, впрочем, и не христианское. Максимум, что можно сказать по его поводу — это обозначить как поверхностно христианизированное. Совсем этого не понимать не окончательно дремучий священник не мог. Однако ему, чтобы не оторваться от своей паствы, оставалось потихоньку и без особых претензий делать свое дело, тогда как паства была занята своими делами. Это как раз то, чего не принимал и знать не хотел Аввакум. Отсюда его муки и страдания, так же как и странничество.

Изгнанный из своего прихода, Аввакум буквально добрел до Москвы, и здесь ему, что называется, повезло: он познакомился с духовником царя протопопом Стефаном Вонифатьевым, а также с Иваном Нероновым, занимавшим тоже очень высокую должность — настоятеля церкви Казанской Божией Матери на Красной площади. Благодаря таким высоким связям Аввакум возвращается «паки на старое место». Но он, как это позднее будет сказано не в России и совсем по другому случаю, «ничего не понял и ничему не научился». Вроде бы по возвращении в свой приход Аввакуму пора было браться за ум. Храм разорен, его пора восстанавливать, с прихожанами надо как-то мириться. А протопоп? Вот его насущная проблема: «Приидоше в село мое плесовые медведи з бубнами и з домрами, и я, грешник, по Христе ревнуя, изгнал их, и хари изломал, на поле един у многих и медведий двух великих отнял: одного ушиб, и паки ожил, а другова отпустил в поля»^[4]. Хотелось бы мне видеть, вообразить такое я не в состоянии, как это Аввакум в одиночку справился с целой ватагой скоморохов, людей бывалых и ко многому привыкших. Ломающим «хари» и бубны его еще как-то можно себе представить, но каким образом он изловчился и «ушиб» медведя до такой степени, что ему пришлось оживать, — это уже задача для меня неразрешимая. Тут остается примыслить какое-то неистовство, исступление, экстаз. Оказывается, Аввакум не только претерпевал, он еще воительствовал, как он это понимал, за веру православную, обнаруживал себя в качестве власть имеющего. Она, между тем, простиралась не очень далеко, свидетельством чему строки из «Жития», непосредственно следующие за цитированными: «… и за сие меня боярин Василий Петрович Шереметев, едучи в Казань на воеводство в судне, браня много и велел благословить сына своего, бритобратца. Аз же не благословил, видя любодейный образ. И он велел меня в Волгу кинуть и, ругав много, столкал с судна»^[5].

Это называется священник вернулся в свой приход. С таким запалом ему долго было не продержаться, и никто Аввакуму здесь был не помощник. Он ведь не просто не приемлет скоморошество, к тому времени однозначно осужденное Церковью и государством. Аввакум стремится именно низвергнуть его в небытие в точке соприкосновения с ним. Со скоморошеством протопоп борется прямо как с бесовщиной, и медведям от него достается чуть ли не как воплощению нечистой силы. Подобное можно понять в качестве подвига ревнителя благочестия. Но приходскому ли священнику сражаться со скоморохами. Для того есть светские власти православного царства. Они же, как мы в этом убедились, в лице боярина Шереметева, как раз и недовольны расправой со скоморохами. Это мог бы заранее знать и учитывать Аввакум — мог бы, если бы ему было до этого дело. В действительности он в деле со скоморохами ни с кем и ни с чем не посчитался, отстаивал «чистоту принципа», чем отменял привычное течение жизни, делая ее борьбой на стороне Бога с нечистым. В этом своем максимализме и экстремизме Аввакум не знал удержу. Противостать ему означало найти косой на камень. Но это во внутреннем смысле, с точки зрения его решимости и твердости, во внешнем же смысле позиция Аввакума была неизменно провальной. Вот и в нашем случае Аввакуму только что досталось от боярина и воеводы за скоморошество, так он еще и не благословляет боярского сына. Он для него тот же скоморох, так как бреется, тем нарушая древлее благочестие, если не прямо впадая в ересь. Уступить по такому пункту Аввакум не в состоянии, за что и платит купанием в Волге.

Хорош, конечно, и Шереметев, для которого благословение существует как бы само по себе, вне зависимости не только от благословляющего, но и от того, можно ли благословлять по своему личному усмотрению и произволу. Оно для Шереметева сближено с магическим действием, обладает собственной, от себя исходящей силой и субстанцией. Казалось бы, опыт общения с такими шереметевыми у Аввакума ко времени встречи с боярином должен был накопиться богатый, и явно не имела смысла очередная попытка перешибить обух плетью. Аввакум с этим не считался, для него вопрос неизменно стоял в модальности «или-или». Или Бог, или дьявол, третьего не дано, никаких полутонов и компромиссов в духе житейской мудрости. И самое, может быть, примечательное во всем этом — выпадение Аввакума из настоящей христианской традиции пастырского служения, апостольства, отношения к ближнему. Последнее предполагает любовь, а значит, и кротость, смирение. Это вовсе не значит, что ими непременно избежишь мучения и мученичества, что не только благополучно, а еще и благолепно и благочестиво выстроишь жизнь своего прихода, свою и своей паствы. Как раз через кротость и смирение приняли мученическую кончину многие святые, и в их числе св. Борис и Глеб. Но они противостояли «тьме внешней», они свидетельствовали о своей вере тем, кому стояли костью поперек горла, людям одержимым и невменяемым. Аввакум же неизменно вносил в отношения со своей паствой дух разделения, менее всего был готов считаться с чем-то помимо почитаемого им за чистую и непреложную истину. Настроен он был вполне апокалиптически, во всем ему виделся или Бог, или диавол. Конечно, согласно Аввакуму, от нечистого и скоморошество, и бритье бороды, и очень многое из этого же ряда. И все же мы имеем дело с самым настоящим христианским подвижничеством, аскезой, жизнью страстотерпца в готовности всем пожертвовать своей вере. Если же это так — разве перед нами не путь святости, пускай и с неизбежными для человека уклонениями, срывами, падениями? Ничего такого в голову не идет, как бы ни принимать Аввакума, как бы ни восхищаться им. Здесь-то совсем другое, не важно, хорошо оно или плохо, и вовсе не по одному только недостатку смирения и кротости.

Обратим внимание хотя бы на то, чем оборачивается странничество и «изгнанничество» Аввакума, и не в конечном счете, а еще до всякого раскола. Его очень скоро вновь изгоняют из своего прихода. Опять Аввакум «сволокся к Москве». А там принимающие его и снисходительные к нему Стефан Вонифатьев и Иван Неронов, похоже, легко добиваются, чтобы «государь меня велел поставить в Юрьевец-Повольский в протопопы». Несмотря на прежние неудачи, это даже повышение. В Юрьевце, однако, в соответствии с уже устоявшимся сценарием, Аввакум успел прожить «только осмь недель». Детали происшедшего не очень ясны. Со слов же самого новопоставленного протопопа, на месте его пастырского служения произошел настоящий катаклизм. Против Аввакума ополчились «многие сотни человек», «человек с тыщу и с полторы их было», а из них немало тех, кто своего батюшку «среди улицы били батожьем и топтали». На этот раз, видимо, по причине ставших известными воеводе высоких связей протопопа он вызволил, его и доставил домой. А дальше имела место сцена уже прямо-таки эпического размаха: «Люди же ко двору приступают, и по граду молва великая. Наипаче же попы и бабы, которых унимал от блудни, вопят: «Убить вора, блядина сына, да и тело собакам в ров кинем!»^[6].

Всеобщее восстание против проповедника Аввакума (когда он находился в среде вовсе не язычников, а своих православных, в том числе и клириков) предполагает: или протопоп впал в прелесть, или же жители Юрьевца «наипаче же попы и бабы» отвергли Бога и Церковь. Но нет, ничего такого не зафиксировано. Аввакум по проторенной им ранее дорожке «сволокся к Москве», а городок православного Московского царства сразу же утихомирился. К его жителям у государства и церковноначалия претензий не было. Не было, кажется, их и у покровителей Аввакума. Правда, это как посмотреть. То, как он описывает свое прибытие в Москву, заставляет заподозрить некоторое неудовольствие и растерянность в тех, кто посылал Аввакума в Юрьевец: «Пришел к Москве, духовнику показался, — пишет Аввакум. — И он на меня учинился печален: “На што-де церковь соборную покинул”. Опять мне другое горе! Так же царь пришел ночью к духовнику благословитца, меня увидал тут — опять кручина: “На что де город покинул?”^[7]».

Больше ни царь, ни его духовник отправлять Аввакума на приход не решались, благоразумно предвидя, чем это закончится. Таково уж благочестие и ревнительство протопопа, что совмещать его с жизнью приходов Русской Православной Церкви далее было бы слишком рискованно. В жизни прихода или благочиния ему никак не укорениться. По существу все, чего мог добиться своим рвением Аввакум, — это разжечь страсти, накалить ситуацию до предела, самому очутившись на грани гибели. Своим религиозным горением и подвигом он, получается, ничего не разрешал, не реформировал, не создавал новых оснований. Как бы неблагополучна в это время ни была церковная жизнь Московской Руси, как бы она ни оплотнела и ни заскорузла, не Аввакуму было что-то в ней менять. Изначально, пускай и поневоле, он был и оставался «раскольником». Разумеется, не в смысле раскольнических поползновений, а в силу того, что своими действиями вносил смуту и смятение, погружался в них с головой, рискуя утонуть и только. Благие намерения, несомненно, у Аввакума налицо, дорога же ими мостилась вовсе не к общему или собственному благу, а значит, и не в сторону святости, хотя бы в ее обещании и намеке.

Памятник Аввакуму на его родине
в селе Григорово
под Нижним Новгородом

Оставленный ходатайством Неронова и Вонифатьева в Москве, Аввакум, кажется, обрел подходящее ему место. Он проповедовал Слово Божие в Казанской церкви Божией матери, замещая часто отлучавшегося своего духовного отца, которым был протопоп Иван Неронов. Под боком у своих старших друзей и наставников, людей опытных и не таких рьяных, не срывающихся легко в неистовство, как Аввакум, ему как будто было уготовано если не спокойное, то, по крайней мере, не катастрофическое существование, странничество можно было прекратить. Ничего такого не случилось, скорее Аввакум очутился в положении, когда на ловца зверь бежит. Как раз во время его недолгого пребывания в Москве новый патриарх Никон начинает вносить исправления в богослужение. В частности, камнем преткновения для кружка, в который входил Аввакум, стало следующее никоновское нововведение: «”По преданию-де святых отец и апостол не подобает метание творити на колених, но в пояс бы вем класть поклоны, еще же и тремя персты бы есте крестились”. Мы сошедшиеся со отцы задумались, — продолжает Аввакум, — видим яко зима хощет быти: сердце озябло и ноги задрожали»^[8].

Как это можно понять из «Жития», «сердце озябшее и ноги задрожавшие» — это состояние всех, кто входил в кружок боголюбцев. Они были едины в неприятии никоновских исправлений, одинаково видели в них не просто неоправданное новшество, а прямую пагубу Русской Церкви. Но для Аввакума шаг Никона означал поворот на 180 градусов в его борьбе за древлее благочестие в ее самых радикальных формах и крайней непримиримости. Если ранее ему приходилось вразумлять и пытаться направлять на путь истины свою темную и погрязшую в мирском паству, то теперь настал черед противостояния церковноначалию и поддерживающему его царю с окружением. В принципе, как ранее, так и теперь позиция Аввакума оставалась безнадежной в плане достижения им победы над противником. Однако ничто не сломило его в первом случае, ничто не сломит и во втором. Более того, в борьбе с церковноначалием и царской властью положение Аввакума укрепится. Какие бы мучения и гонения он ни претерпевал, со временем за ним будет стоять не тесный кружок покровителей, а все ширящееся движение старообрядцев. Наконец в их лице, хотя уже и находясь в заточении, Аввакум обретет огромную массу ревнителей древлего благочестия, тех, кого он так долго не мог найти, а если и находил, то они были бессильны оказать ему поддержку, образовав вокруг Аввакума достойную паству. Произойдет это, однако, далеко не сразу.

После стремительного разгрома Никоном кружка боголюбцев, Аввакуму предстояло надолго вернуться на свой прежний путь, где его ожидали гонения и мучения под стать прежним (такое оказалось возможным) и еще превосходящие их своей тяжестью и жестокостью. Первоначально, после высылки в Тобольск, под начало архиепископа Симеона, положение Аввакума было хоть как-то терпимо. Разумеется, и здесь дело не могло обойтись совсем без ожесточенного конфликта и прямой угрозы для жизни протопопа. Но это ведь была не первая зима для волка, и он знал, как управиться в этой все же не безопасной для жизни ситуации. Примечательно, что она разрешается едва ли не единственным за всю аввакумовскую жизнь торжеством над противником, торжеством буквальным, со всеми внешними его атрибутами. Надо же было такому случиться — грозный противник Аввакума казачий полковник Петр Бекетов, «исшед из церкви, взбесился, идучи по двору, и пад, шедше, горькою смертию умер». Это действительно была большая удача для протопопа, а заодно и архиепископа. Но вот как они справили свое неожиданное торжество. «Мы же со владыкою приказали ево среди улицы вергнути псам на снедание, да не граждане оплачют ево согрешение. И сами три дни прилежне Божеству ступали об нем, да отпустится ему в день века от Господа… И по трех днех тело его сами честно погребли»^[9].

Нельзя забывать, что не в первый раз каша заварилась не просто ввиду строптивости и неуступчивости Аввакума, он еще и встал на защиту слабого и униженного. Но зато каково и торжество! В нем причудливо совпали самая грубая и примитивная мстительность вполне в духе архаического язычества и христианское милосердие, прощение и заступничество перед Богом. И то, и другое уживалось в душе Аввакума, одно предполагало другое, в чем нам еще предстоит убедиться на новом материале.

Хотя сам Аввакум об этом ничего не говорит, очевидно, что пребывая в Тобольске, он не скрывал своего несогласия с нововведениями патриарха Никона и вряд ли был способен удержаться от антиниконианского проповедничества. Отсюда и дальнейшие репрессии в отношении него. Суровость наказаний того времени хорошо известна. Она не обязательно выражалась в жесточайших пытках, рваных ноздрях, отрезании языка, дыбе. Сильно неугодившее царю или патриарху светское или духовное лицо достаточно было сослать в монастырь, в том числе и с семьей. В монастыре же можно было держать провинившегося в большей или меньшей строгости, а можно было и достаточно быстро заморить цепями, голодом, холодом, жестоким обращением. Это уже в зависимости от вины и навлеченного на себя гнева со стороны властей придержащих. На этом мрачном фоне наложенное на Аввакума наказание все равно поражает. Его велено было отправить из Тобольска на Лену. Потом же оказалось, что и Лена еще не конечный пункт аввакумовского странствия, оно должно было быть продолжено в Дауры, как в XVII веке обозначалось Забайкалье. Сами по себе расстояния, которые предстояло преодолеть Аввакуму, немыслимые. Его путь проходил в почти безлюдной стране с суровым климатом, дремучими лесами, горными хребтами, могучими реками, которые не обойдешь, а с ним странствовала еще и его семья, жена с малыми детьми. Наконец, вспомним, что от Енисейска до Забайкалья Аввакум совершал свой путь в составе отряда Афанасия Пашкова, посланного в Дауры воеводою. Аввакум уверяет: «а с Москвы от Никона ему приказано мучить меня». Не очень понятно, что стояло за этим повелением, держать ли протопопа в строгости или действительно погубить его. Скорее всего, первое. По тем временам, однако, исполнение распоряжения свыше в очень большой степени зависело от того, как его воспримут на месте. Можно было давать некоторые послабления опальному, но точно так же со всем рвением докучать ему и примучивать его. За такую старательность не порицали и не наказывали, в крайнем случае, предлагали поумерить пыл, а вот снисходительность, послабление, милосердие были чреваты начальственным гневом и наказанием. Пашкову ничего такого не угрожало. Он невзлюбил Аввакума всеми силами своей дремучей души. Собственно, все странствование его в Забайкалье и проживание там — это история всяческих козней и мучений со стороны Пашкова.

В отношениях протопопа и воеводы в очередной, не первый и не последний раз, нашла коса на камень. Камнем, как всегда, был Аввакум, а уж «коса» над камнем потрудилась как никогда ранее. В «Житии» он подробно описал одно из истязаний, которому его подверг Пашков. Приведу аввакумовское описание, несколько сократив, с тем чтобы прояснить характер противостояния палача и жертвы. А оно действительно имело место, несмотря на несоизмеримость сил сторон, как мы в этом сейчас убедимся. «…Взяли меня палачи, привели пред него. Он же стоит и дрожит, шпагою подпершись. Начал мне говорить; “Поп ли ты или распоп”. А я отвечаю: “Аз есм Аввакум, протопоп, что тебе дело до меня?”. Он же рыкнул, яко дивий зверь, и ударил меня по щоке и паки по другой, и в голову еще; и збил меня с ног, ухватил у слуги своего гекан^[10] и трижды по спине лежачева зашиб, и, разболокши^[11], по той же спине семьдесят два удара кнутом. Палач бьет, а я говорю: “Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помогай мне!”. Да тож, да тож говорю. Так ему горько, что не говорю: “Пощади!..” Да о середине-той вскричал я: “Полно бить-то!” Так он велел перестать. А я промолвил ему: “За что ты меня бьешь? Ведаешь ли?”. И он паки велел бить по бокам…»^[12].

Вроде бы Аввакум перед лицом Пашкова совершенно беспомощен и на его удары ему отвечать нечем. Только почему-то воевода при виде Аввакума дрожит. Понятно, что не от страха, а от ярости. Она у него вполне звериная и зверская, однако, не только. Дрожь выдает еще и задетость и ущемленность в своих «правах». Ведь он, Пашков, здесь в Сибири во главе своего отряда полный хозяин, никто ему не указ, от его воли зависят жизни и смерти окружающих. А тут протопоп, сосланный за преступление перед царем и патриархом, осмелилися встать на защиту двух бедных вдовиц, кому Пашков не хотел позволить постриг. Ему бы знать свое место и изображать полную покорность тому, в чьих ты руках. Не тут-то было. Аввакум повел себя с Пашковым как бы и на равных. От этого явно у Пашкова в глазах поплыло и мир начал переворачиваться. Он и стал восстанавливать свои «права», а заодно и мир возвращать в надлежащее состояние. Аввакум же, настаивая на своем и во время истязания, упорно не давал возможности сделать это.

Особенно сильное впечатление производит молитва, которой отвечает протопоп на страшные удары кнутом по спине. И молитва ли это. Полагаю, как минимум, не только. Для молитвы слова Аввакума слишком демонстративно обращены вовне, в сторону Пашкова. Пашков ждет мольбы о пощаде, а получает отпор и противостояние, на помощь в котором Аввакум призывает Бога. Бог втягивается им в сведение счетов с противником, в борьбу с ним до победного конца. Этого не мог не почувствовать Пашков, то есть то, что Аввакум не просто просит Бога помочь ему пережить истязания, а еще и одержать верх над Пашковым. Не выдержал-таки строптивый протопоп истязания, смирился было на компромиссной формуле. Воевода и ей-то рад, все же зацепка, чтобы прекратить затянувшуюся пытку. Но ненадолго хватило Аввакума. Как только отступила нестерпимая боль, тут же и нанес ответный удар противнику, которому в свою очередь оставалось возобновить истязание.

А дальше, дальше последовало уже совсем страшное: «Как били, так не больно было с молитвою-тою, а лежа на ум взбрело: “За что ты, Сыне Божий, попустил таково больно убить-то меня? Я веть за вдовы Твои стал! Кто даст судию между мною и Тобою? Когда воровал, и Ты меня так не оскорблял, а ныне не вем, что согрешил!”»^[13]. Кажется, все ясно и однозначно: не получив Бога на свою сторону в борьбе с Пашковым, Аввакум и на Него готов ополчиться, и с Ним не может поладить, поскольку Бог не принимает Аввакума на его условиях. В действительности восстание и богоборчество здесь составило лишь момент отношений с Богом. Аввакум сам назначает ему цену: «Бытто добрый человек, другой фарисей, погибельный сын, з говенною рожею, праведником себя наменил, да со Владыкою, что Иов непорочный, на суд»^[14]. Вот как прошелся по себе прежний богоборец. Оказался он вполне отходчив. Дело, однако, не только в этом. Аввакум на протяжении всего своего «Жития» не раз обнаруживает присущее ему драгоценное качество — способность самоотстраниться, взглянуть на себя со стороны и тем превозмочь свое самолюбие, упрямство, свою так далеко его заводившую исступленность. Этим он каждый раз возвращает себя к жизни, стряхивает с себя коросту пороков и грехов. Насколько же в этой своей способности к самоотстранению, самоиронии Аввакум превосходит своего злейшего врага Никона. Вот уж кто принял себя до конца и безоговорочно всерьез, кто перед самим собой всегда и во всем был прав и тем отличался от своих недругов. Поэтому Никон так и монументален, правда, монументальность его топорная, грубая и беспомощная. Аввакум, наверное, не менее Никона злобился на своих врагов, проклинал их и желал им всяческой погибели. Но он никогда не однороден в своей злобе и мстительности. Это душа несравненно более живая, гибкая, подвижная, открытая, несмотря ни на какую свою упертость. Никон же уперт и только, он принимает себя всерьез в любом положении, любом жесте и душевном движении. Зато и смешон бывает самым откровенным образом, смешон тем более, что с нами нашего смеха разделить не способен. А попробуем посмеяться над Аввакумом, поводов для этого он дает не так уж мало, несмотря на свою мученическую жизнь. Становится смешным не столько он сам, сколько все мы, человеки, и особенно одному смеяться над другим, самому оставаясь в положении вненаходимости, не очень-то получается.

Эскиз памятника протопопу Аввакуму художника
Анатолия Неверова. 2017 г.

Способность Аввакума увидеть себя со стороны, подняться над собой — это, конечно, от свободы, тут ему Никон не чета. Но можно ли на этом основании говорить о большей мягкости, уступчивости, готовности простить, смириться с инаковостью другого у Аввакума по сравнению с Никоном? С уверенностью утверждать подобное, пожалуй, я бы не рискнул, прямым свидетельством чему многолетнее противостояние протопопа и воеводы. Прекратить его было не по возможности что одного, что другого. Вот, казалось бы, наступил момент полного и окончательного примирения, когда Аввакум исцелил занемогшего сына Пашкова. История эта, надо сказать, жутковатая, потому как протопоп довел ее до крайнего напряжения и кризиса, чреватого возможностью гибели младенца. Причиной тому стало обращение матери к «шептуну-мужику», так как в момент болезни Аввакума не «прилучилося дома». Разумеется, мать согрешила по любым христианским меркам и канонам, но и каков во всей этой истории Аввакум. Когда ребенок «пущи занемог» и даже «на кончену пришел», он ничего не нашел лучшего, как передать матери: «Коли баба лиха, живи же себе одна!»^[15]. И ведь не уступил бы Аввакум, так и спровадил младенца на тот свет, не покайся жена Пашкова. После ее покаяния молитвами протопопа младенец исцеляется. Тут уже и сам Афанасий Пашков не устоял: «И он поклонился низенько мне, — свидетельствует Аввакум, — а сам говорит: “Господь тебе воздаст. Спаси Бог, что отечески творишь, не помнишь нашева зла”. И в тот день пищи довольно прислал»^[16].

То, что состоявшееся примирение не стало окончательным, мы узнаем тут же. На этот раз зачинщиком распри, прямым и откровенным, стал именно Аввакум. Причем уже и не скажешь о его благих намерениях, куда бы ни выстилалась ими дорога. Какие же это благие намерения, если протопоп вознамерился погубить целую экспедицию в составе 73 человек. Разумеется, ревнуя о вере. Ревность же его вызвало то обстоятельство, что Пашков, направляя казачий отряд в «Мунгальское царство воевать» во главе со своим сыном Еремеем, не выдержал «и заставил иноземца шаманить, сиречь гадать, удастся ли им поход и з добычею ли будут домой». После того как шаман поведал, что «с победою великою и з богатством большим будете назад»^[17], Аввакум и возревновал. Прямо-таки впал в одержимость самого сомнительного и соблазнительного свойства. Сам он называет себя в этом состоянии «окаянным», и было с чего, потому как «во хлевине своей с воплем Бога молил, да невозвратится вспять ни един, да не сбудется пророчество дьявольское». Как-то не получается, что Аввакум ревновал исключительно о вере. По крайней мере, не о ней одной, а еще и о своих преимуществах перед шаманом. Как будто столкнулись два жреца, представляющие различных богов и одному из них во что бы то ни стало нужно доказать, что его божество сильнее. Люди же, какие бы они ни были, а свои единоверцы, здесь как будто ни при чем. Не до них Аввакуму есть дело, а до шамана с его «бесами». И ничего поделать с собой он не мог, хотя и сознавал свою одержимость. «Жаль мне их, — пишет Аввакум. — Видит душа моя, что им побитым быть, а сам-таки молю погибели наших. Иные, приходя ко мне, прощаются, а я говорю им: “Погибнете там!”»^[18]. Протопопу бы добавить «Моими молитвами о своей пастве». Но хотя добавлять не стал, воеводе Пашкову и так все стало ясно, когда он проведал, что предстоит казакам и его сыну по приговору Аввакума. Тогда и настала его очередь наносить удар по Аввакуму.

Удар был нанесен в соответствии с прежним обыкновением. Когда же зрелища аввакумовых мук не выдержал сын Афанасия Еремей и встал на защиту своего духовного отца, дело дошло до попытки со стороны отца застрелить своего сына. Когда пищаль Пашкова трижды дала осечку, он, наконец, опомнился и, честное слово, в этом опамятовании воеводу жальче, чем истязаемого протопопа. Воевода все-таки покаялся: «Согрешил, окаянной, пролил невинную кровь! Напрасно протопопа бил, за то меня наказует Бог»^[19]. В этих горестных и беспомощных причитаниях Пашкова, конечно, не все точно. И не совсем неповинную кровь он пролил, и не совсем напрасно избивал Аввакума. А если и напрасно, то в том разве смысле, что с Аввакума все как с гуся вода. На своем он настоит не мытьем, так катаньем. Одержит верх над своим мучителем не только в самих муках и истязаниях, но еще и иначе.

Предсказание-заклятие Аввакума сбылось, никто из казачьего отряда, кроме Еремея, не вернулся, и у Афанасия уже не было никаких сил для расправы над своим противником. Когда же во время встречи отца с сыном Аввакум пришел «поклонитися им», «Пашков же возвел очи свои на меня, вздохня, говорит: “Так-то ты делаешь! Людей-тех столько погубил!” А Еремей мне говорит: “Батюшка, поди, государь, домой! Молчи для Христа!” Я и пошел»^[20]. Вряд ли, пишучи эти строки, Аввакум вполне сознавал, что в своем непреклонном противостоянии Пашкову оказался ниже своего духовного чада Еремея. Тому была вполне очевидна вся бесплодность и неразрешимость вражды протопопа и воеводы. Он, а вовсе не Аввакум, сумел вовремя погасить едва не начавшее раздуваться пламя нового столкновения с его обычными последствиями. Да, Пашков к тому времени уже сломлен или, по крайней мере, надломлен, но на очередной удар еще мог быть способен, его и предотвратил Еремей.

Однако отдадим должное и Аввакуму, когда он подводит итог своим отношениям с Пашковым: «Десять лет он меня мучил или я ево, — не знаю, Бог разберет»^[21]. Это, знаете, уже прозрение, трезвое и ясное понимание своего человеческого недостоинства, а может быть, и своей несостоятельности как пастыря. Когда Аввакум писал эти строки, трезвым ему быть было легче хотя бы потому, что его отношения с Пашковым давно закончились полной победой протопопа над воеводой.

По прибытии в Москву Аввакум обратился к царю Алексею Михайловичу с челобитной, к которой приложил записку специально посвященную жестокости и непотребствам Пашкова. И сама челобитная, и записка к ней оставляют тяжелое впечатление, и не столько сами по себе, сколько тем, что за ними воспоследовало. Но вначале фрагмент из челобитной: «…молю тебе государе, о воеводе, который был с нами в Даурах, Афанасий Пашков, — спаси ево душю, яко же ты, государь, веси. А время ему и пострищись, даже впредь не губит, на воеводствах живучи, християнства. Ей, государь, не помнит Бога: или поп, наш брат, или инок — все равно губит и мучит, огнем жжет и погубляет. Токмо, государь, за мою досаду не вели ему мстить! И паки тебе, государю, припадея, глаголю слезы от очию моею испущая: не вели ему мстити!»^[22]. В ней Аввакум прибегает к приему не им придуманному и впервые испытанному. Это старо как мир, когда тому, от кого зависит жизнь и смерть обвиняемого, вначале выкладывают творимые им мерзости, предлагают тяжелое наказание за них, а затем еще и просят снисхождения к нему. Этот прием привычно квалифицируется как иезуитский. В какой мере он имеет отношение к реальным членам ордена иезуитов — вопрос открытый.

В расхожем же смысле слова в свой челобитной Аввакум предстает вполне состоявшимся «иезуитом». Он ведь заведомо добивался от Алексея Михайловича исхода для Афанасия Пашкова крайне нежелательного. Когда светских лиц царским повелением постригали в монахи, всегда это воспринималось в качестве суровой кары. Выйдет ли из новопостриженного монах, и тем более достойный носить этот сан, предугадать никогда нельзя. А то, что ставится крест на его карьере, что он лишается преимуществ богатства и почета, разрывает тесные семейные связи — очевидно. Коротко говоря, постриг по царскому изволению — это опала. Ее и требовал от царя протопоп. Но, как мы видим, Аввакум обставил постриг как радение о спасении погибающей души Пашкова. Неужели он был настолько прост, жил в таком неколебимом согласии со всем, приходившим ему на ум и предпринимавшимся им, что всерьез воспринимал свой последний удар, наносимый Пашкову, как благодеяние пекущегося о нем человека? В нечто подобное поверить невозможно, вчитываясь хотя бы в эти строки из «Жития»:

«Постриг я ево и поскимил, к Москве приехав: царь мне ево головой выдал. Давал мне на Москве и денег много, да я не взял: “Мне, реку, спасение твое тощ^[23] надобно, а не деньги; постригись, реку, так и Бог простит”. Видит беду неминучюю, прислал ко мне со слезами. — Я к нему на двор пришел, и он пал предо мною, говорит: “Волен Бог да ты и со мною”. Я, простя ево, с чернецами с грозовскими постриг ево и поскимил, а Бог ему же еще трудов прибавил. Рука и нога у него же отсохли в Чюдове, из кельи не исходит, да любо мне сильно, что ево Бог царствию небесному сподобил»^[24]. На этот раз Аввакум выступает в роли уже не только «иезуита», а еще и инквизитора. По сути, он добивается казни Афанасия Пашкова. Царь его протопопу «выдал», так почему бы и не казнить злодея? Очень даже есть за что. Но вот ведь как хочется Аввакуму полную невинность соблюсти, выдать нужду за добродетель. И выдает, ломясь напролом, впадая в ни с чем не считающуюся благость, становясь совершенно непрошибаемым. Конечно, всегда можно истолковать свалившееся на человека несчастие как знак Божией милости. Когда-то умученный до последней крайности, Аввакум, преодолев искушение богоборчества, заключил: «Его же любит Бог, того и наказует»^[25]. Говорилось это, однако, Аввакумом о самом себе. Это он сам принял свои страдания как знак Божией любви. С Пашковым же дело совсем-совсем другое. Страдает именно он, так ему же самому, если хватит на это душевных сил, стойкости, веры, и принять бы свое несчастье под знаком Божией любви к своему творению. Взгляд со стороны здесь ничего не решает, он неуместен и не имеет права на существование. Аввакуму в пору бы ужаснуться положению Пашкова, вымолить у Бога исцеление своего противника. Ничего такого протопопу в голову не приходит. Почему и не избежать подозрения: да уж не мстит ли Аввакум Пашкову? Или, в лучшем случае, не перемешаны ли в аввакумовской душе сострадание и любовь с непреодоленной мстительностью?

Так или иначе, но победил протопоп воеводу, расправился с ним, отыгрался за все свои действительно неимоверные мучения. Расправился в рамках возможного и допустимого. А это заставляет задуматься по поводу страданий Аввакума в таком духе: не потому ли он претерпевал свои мучения, что не в состоянии был сам умучить своих врагов? Полагаю, однако, что в этом случае я крепко хватил через край. Обыкновенно ему были нужны не мучения повергнутого противника, а победа над ним. Пашков же годами изводил Аввакума и доводил его до последней крайности. Не смог, в конечном счете, он подняться над своим обидами и незаслуженными страданиями, отплатил обидчику и мучителю той же самой монетой. Хуже всего здесь то, что Аввакуму недостаточной показалась действительная, настоящая победа над Пашковым, когда он сломил или, по крайней мере, надломил его изнутри своей физической немощи. Даже эта победа была сомнительна, если мерить ее меркой христианского подвига и святости. Они ведь устремлены не к тому, чтобы один человек обнаружил свое превосходство над другим человеком. Подобное заведомо исключается в пользу того, что победа совершается над грехом, если хотите, бесом, а не человеком. Когда же все-таки над ним, то это обязательно и в первую очередь победа над собой. Ее добивается праведник от грешника, а это означает вполне определенную вещь — в борьбе и противостоянии нет победителей и побежденных. Сказанное вполне очевидно на уровне общих формулировок. Увы, к противостоянию Аввакума и Пашкова они не приложимы. Я бы не сказал, что они одним миром мазаны. Пашков действительно был человеком темным, дремучим, самым заскорузлым московитом, какого только можно себе представить. Такой же спеси, такого же послушного следования своему нраву, такой же невменяемости, когда для нрава возникли препятствия, за Аввакумом не водилось. Бессмысленно возводить на него напраслину по этой части. Его человеческая слабина в другом. Она в неразличенности воли и упрямства, упорства и упертости, сопротивления греху, борьбы с ним и противостояния грешнику. Последний легко становился личным противником и врагом Аввакума, в том числе и благодаря ему самому. И тогда Аввакум получал сполна, и не обязательно от одного Пашкова. Похоже, таких пашковых на его жизненном пути встречалось множество. Аввакум не мог преодолеть ненависти к ним (хотя и делал шаги в эту сторону), соответственно, порождая ненависть и множа ненавидящих его.

По этой части вполне допустимо сближение Аввакума с его заклятым врагом Никоном. Оба они из числа ненавидящих или всецело неприемлющих своих противников. Аввакум, правда, старается еще и любить их, не всегда и не всех, но старается. В нем живет вполне чуждое Никону ощущение своих человеческих слабостей, сквозной греховности своей природы. Постоянные обращения к этому у него не декларации, не общие места, а на самом деле пережитое и живущее в душе. Оно, правда, не превозмогает неприятие, ненависть, мстительность, а скорее осложняет их, делая душевную жизнь внутренне разнородной. Во всяком случае, душа Аввакума мне представляется, что бы в ней ни было намешано, не такой закосневшей, как у Никона, она несравненно богаче на душевные движения. Аввакум менее прикреплен к себе и совпадает с собой. Попросту говоря, Никон проще Аввакума, скучней, безнадежней. В особенности это обнаруживается тогда, когда Никон надолго завис в странном положении патриарха, оставившего патриаршество и вместе с тем не готового отказаться от своего сана. Сколько энергии потратил Никон на то, чтобы обосновать и утвердить свое право по-прежнему числиться патриархом. Никакого отношения эта его деятельность не имела к насущным нуждам Церкви, все сводилось к личным претензиям, самолюбию, драгоценной персоне самого патриарха. Во всем этом скука, тягомотина, фарс. Аввакум же при всех своих упрямстве, упертости, личных счетах никогда не сводил ситуацию к этим моментам. Даже на грани и за гранью ужаса кромешного, накладывая заклятье на экспедицию в «Монгальское царство», он не только уязвлен невольной победой шамана над ним. Аввакум еще и искореняет махровое язычество, пускай на ветхозаветный манер. И, кроме того, он знает, что грешит, хотя бы отчасти признает это, хотя и не может ничего с собой поделать. Конечно, Аввакум здесь совсем не Никон. Впрочем, далее у нас разговор об ином, как раз об упертости и упрямстве Аввакума, его неизменной готовности настаивать на своем по возвращении в Москву из своей сибирской преисподней.

Протопоп Аввакум.
Икона работы И.И. Михайлова.
Сер. ХХ в. Вильнюс.

Да что там по возвращении! Еще пребывая в Сибири, Аввакум «и взад и вперед едучи, по градам и по селам, и в пустых местах слово Божие проповедовал, не обинуяся, обличал никониянскую ересь…»^[26]. Надо отдать должное царю Алексею Михайловичу, ему хватило терпения и снисходительности несмотря ни на что вернуть Аввакума в Москву. Разумеется, у него были свои виды и надежды на то, что обласканный Аввакум, наконец, уймется. Не только не унялся, а, напротив, развернулся во всю мощь и, ходя по московским церквам, «народы учил, обличая их злобесовное и прелестное мудрствование»^[27]. Никакой возможности как-то примириться с царем и церковноначалием Аввакум не давал. Его устроило бы одно — полное отречение от связанных с Никоном нововведений, неважно каких. Ведь это как надо было довести своих, готовых к примирению противников, чтобы услышать из их уст: «Долго ли тебе мучить нас? Соединись с нами!»^[28]. Именно так — это Аввакум замучил своих гонителей и преследователей, несмотря на то, что претерпевал от них страшные муки. Я бы сказал так: они замучились об него, пока подвергали Аввакума всяческим долголетним преследованиям. Никакого выбора он им не оставил, кроме как продолжить эти преследования. В особенности это касается Алексея Михайловича. Я не знаю, в какой мере можно доверять неоднократным уверениям Аввакума о неизменном сочувствии ему царя. Скорее всего, он форсирует действительно происходившее, но вряд ли предается чистому вымыслу. Когда Алексей Михайлович, по Аввакуму, просит заочно благословения у него, уже опального и подвергающегося суровым наказаниям, для меня достоверность этого остается проблематичной.

Правдоподобней обращение царя к расстриженному уже протопопу: «Пожалуй-де, послушай меня: соединись со вселенскими, хотя чем небольшим!»^[29]. Нашел царь, кого просить. Да Аввакума уступками в таком роде можно только разжечь и сделать еще непреклонней. Алексей Михайлович таки просит, умучен он Аввакумом, не дает тот ему душевного покоя, вынуждая применять к опальному самые жестокие меры. Несомненно, их царю хотелось бы избежать, и вряд ли просто по соображениям чисто утилитарным, в нежелании провоцировать сторонников старого обряда на полную непримиримость с Церковью. Руководствуясь только этими соображениями, Аввакума давно уже можно было замучить до смерти. Не этого хотелось бы Алексею Михайловичу, а все-таки твердого сознания своей правоты в церковных делах, которого ему как раз не дает и никогда не даст Аввакум.

Конечно, он уперся, возможно, в чем-то он сам себе не рад. Но в целом его житие-бытие в опале и особенно в Пустозерске далеко не сводится к упертости и тем более фанатизму. Странное (скорее всего, на первый взгляд) дело: по мере возрастания ожесточенности противостояния между церковными властями и насмерть стоящими за старый обряд Аввакум не цепенеет в своем неприятии «никониянской ереси» и даже не уходит всецело в борьбу с ее обличениями, укорами и проклятиями — его взор как-то естественно размыкается в сторону ближних. Ими для него, разумеется, являются соратники в отстаивании старой веры. Вроде бы все ясно, они для Аввакума свои в противоположность чужим «никониянам». Но, с другой стороны, свои, да еще по общему, всего тебя захватывающему делу, как бы сливаются с тобой почти до неразличимости. У Аввакума же происходит совсем по-другому. Свое собственное «Житие» он инкрустирует крошечными «житиями» священника Лазаря, старца Епифания, дьякона Феодора. В отношении их весь Аввакум — это теплота, задушевность, сочувствие. С ними он составляет одну семью, с ними Аввакум не только неутолимый «протестант» и «раскольник», а еще и живая душа, человек, живущий в общении и любви. В очень существенном отношении здесь он церковен. Обязательно должно отметить еще и такой момент: после заключения Аввакума в Пустозерске и по мере пребывания там в нем усиливается покаянное настроение. Теперь он в гораздо большей степени, чем раньше, склонен замечать и отмечать в себе греховные порывы и действия. Одному из своих грехов, его последствиям и их изживанию Аввакум даже посвящает в своем «Житии» целую вставную новеллу. В ней он как-то особенно деловито и вместе с тем выразительно описывает, к каким страшным последствиям привело искушение, в которое впал Аввакум, променяв подаренную ему Стефаном Вонифатьевым книгу Ефрема Сирина на лошадь. Аввакумовский рассказ действительно очень красочен, правда, он и брат его Евфимий изображены в нем скорее простодушными недотепами, чем совершившими серьезное прегрешение по злой воле. Но вот как завершает свою «новеллу» Аввакум: «Отвсюду воняю — и душею и телом. Хорошо мне жить с собаками и со свиньями в конурах, так же и оне воняют. Да псы и свиньи по естеству, а я чрез естество от грех воняю, яко пес мертвой, повержен на улице града. Спаси Бог властей тех, что землею меня закрыли! Себе уже воняю, злая дела творяща, да иных не соблажняю. Ей, добро так»^[30].

Самоуничижение у писателей Древней Руси во многом носило ритуальный характер, входило в этикет, ему следовали те, кто обхождение знает. Но как-то совсем не ритуально и не этикетно звучит аввакумово покаяние. Оно и слишком чувственно конкретно для этого, и очень грубо, и далеко уходит от простого признания своего недостоинства. Шутка сказать, Аввакум готов благословить своих преследователей за то, что они заточили его в срубе, закопанном в землю. Конечно, когда говорится такое, никакой это не этикет. Но еще менее уступка «властям», признание их правоты в споре с Аввакумом и иже с ним по делам веры. На этот счет у него никогда не будет ни малейшей уступки. Что же тогда он имеет в виду своим самоотрицанием? Полагаю, все-таки бездну своей греховности, может быть, в том числе и в деле защиты старой веры. Именно ее защиты и укрепления, а вовсе не исповедания. Слишком далеко заходящая логика обличения Аввакумом самого себя, видимо, состоит в следующем: даже такие, отступившие от правоверия власти, заточив в темнице Аввакума, справедливы, поскольку он насквозь и бесконечно греховен. Они обуздывают аввакумову греховность, хотя вовсе и не к этому стремятся. В конце концов, самое главное здесь состоит в том, что Аввакум предался такому сильному и глубокому самоуничижению, для выражения которого все средства хороши.

Самоуничижение и борьба за старую веру со своими противниками — это для Аввакума не пересекающиеся реальности. Именно так, за веру и с ее противниками. Последние же в своей жестоковыйности и человеческом существе, согласно Аввакуму, не однородны, и в этой неоднородности их можно даже развести по противоположным полюсам. Может, это сказано мной слишком сильно, и все же среди его противников на одном полюсе находился царь Алексей Михайлович, а на другом патриарх Никон. Последнего Аввакум не принимал и отвергал абсолютно. Касательно же царя скорее можно говорить о подобии любви-вражды. В некотором принятии Аввакума, тяготении к нему Алексея Михайловича мы уже имели возможность убедиться. Теперь же об ответных приятии и тяготении.

Они в Аввакуме поддерживаются воспоминанием о некогда существовавшем расположении царя к протопопу и его семейству. Навсегда запомнилось Аввакуму, как приласкал его сына Алексей Михайлович в бытность его священником церкви Казанской Божией Матери. Уже в Пустозерске, претерпев многое от царя, Аввакум записал в своем «Житии» как раз после рассказа о царской ласке: «Ино су и сие нам надобе не забывать ныне, не от царя нам мука сия, но грех ради наших, от Бога дьяволу попущено озлобити нас, да же ускусяся ныне вечного искушения уйдем»^[31]. Перед этим же рассказом у него можно прочитать: «Я и ныне, грешный, елико могу, молюся о нем»^[32]. Нужно учитывать, что эти и им подобные слова Аввакум записывает в тексте, не предназначенном для государя и его присных, они адресованы непосредственно Епифанию, а далее единоверцам. Была, значит, между Аввакумом и Алексеем Михайловичем связь взаимной приязни, дружества, не внеположенного любви. Сохранялась она и в близости и в отдалении, и в борьбе и в жестоком преследовании Аввакума. Последнее, конечно, не могло не наложить отпечатка на отношение Аввакума к царю. Так, в первой его челобитной, направленной Алексею Михайловичу вскоре после возвращения из сибирской ссылки, когда царь и его окружение еще рассчитывали как-то поладить с опальным протопопом, читаем: «Вем, яко скорбно тебе, государю, от жизни нашей. Государь-свет, православный царь! Не сладко и нам, егда ребра наши ломают и, подвязав, нас кнутом мучат и томят на морозе гладом. А все церкви ради Божия стражем. Изволишь, государь, с долготерпением послушать, и я тебе, свету, о своих бедах и напастех возвещу немного»^[33].

Несмотря на свою десятилетнюю ссылку и мучения, претерпевая которые выжил разве что чудом, покамест Аввакум Алексея Михайловича ни в чем не упрекает. Все обрушившиеся на него несчастья, так же как и поруху в Церкви и стране он относит к патриарху Никону. К тому времени прошло уже шесть лет, как Никон оставил патриаршество и обвинения в его адрес были вполне безопасны. Но приведенные аввакумовские слова, тем не менее, не есть одна только дипломатия. В них сквозит восприятие государя как лица в известном смысле стоящего над схваткой между «никониянами» и сторонниками старой веры. Слово «докука» Аввакум часто применяет, говоря о своих обращениях к Богу. Бог высоко, забот о своем творении у него много, а тут еще какой-то протопоп. Нечто подобное имеет место и в отношении к царю. Ему приходится докучать в ощущении своей малости и недостоинства, просить царя о долготерпении как о милости. Такие уступки со стороны такого человека, каким был Аввакум, вряд ли могли состояться, не испытывай он симпатии к Алексею Михайловичу, ощущения живой человеческой связи с ним.

Первое послание не отдалило царя от протопопа, связь между ними продолжалась, хотя позиции в споре о вере и обряде все более расходились. Совсем другим духом проникнута «пятая» челобитная Аввакума царю Алексею Михайловичу, писанная им в 1669 году. К этому времени он давно расстрижен и живет в своей страшной пустозерской темнице. Это уже речь к царю, когда страдалец Аввакум «из глубины воззвах»: «И ныне последнее тебе плачевное моление приношу, из темницы, яко из гроба тебе глаголю: помилуй единородную душу свою и вниде паки в первое свое благочестие, в нем же ты порожден еси с прежде бывшими тебе благочестивыми цари, родители твоими и прародители; и с нами богомольцы своими, во единой святой церкви ты освещен еси…»^[34]. Приведенный фрагмент из самого начала челобитной. Пока еще это призыв к отпавшему сыну вернуться в единство матери-Церкви. Призыв подданного к тому, кто все еще царь для него. Может быть, не только подданного, но и священника к своему нерадивому или заблудшему чаду. И то и другое в отношении царя очень рискованно не только с точки зрения личных отношений, но и в контексте установившихся в Московской Руси форм и формул, выражающих собой отношения светской и духовной власти. В соответствии с ними царю вполне пристало подчеркивать свое почтение духовным лицам, просить у них благословения, искать совета, руководства, утешения в духовных делах, демонстрировать, что ты, царь, тоже раб Божий. Во всем этом, однако, инициатором и зачинателем лучше быть самому государю. Ему пристало самоумаляться. Умалять же его духовному лицу, даже и патриарху, не говоря уже о простом священнике, рискованно именно с точки зрения формы и нормы. Когда царь умаляется добровольно, в собственном благочестии — это одно, когда его умаляют — несколько иное. Последнее невольно ставит под вопрос, пускай в намеке, царственность царя, а значит, и благополучие его царствования и царства. С этим лучше поосторожней, тут подходишь к опасной грани.

«Протопоп Аввакум».
Школа или худ. центр Поволжья.
Конец XVII — начало XVIII вв.
Дерево, левкас, темпера, 14.5×12 см.
Государственный исторический музей (Россия, Москва)

Между тем, эту грань Аввакум решительно и безоглядно переступает, угрожая Алексею Михайловичу Христовым судом: «…там будет и тебе тошно, — заявляет Аввакум, — да тогда не пособишь себе ни мало. Здесь ты нам праведного суда со отступниками не дал, и ты тамо отвещати будеши сам всем нам. Все в тебе, царю, дело затворися и о тебе едином стоит. Жаль нам твоея царской души и всему дому твоего, зело болезную о тебе, да пособить не можем ти, понеж сам ты пользы ко спасению своему не хощешь»^[35]. Начиналась челобитная пускай рискованным, но молением, продолжилась она угрозой вечных мук после Страшного суда и даже констатацией того, что царь — пропащая душа. Если же это так, то давайте договаривать за Аввакума: Алексей Михайлович уже никакой не царь всея Руси. Таковой только и может быть православным благочестивым царем. В противном случае он попрал свое царское достоинство и от него остается отречься. Впрочем, договаривать этого и нет непременной надобности. Об этом сам Аввакум сказал в словах несравненной силы и выразительности. Их не принято вводить в тот контекст, который для нас в настоящем случае единственно важен, что вовсе не доказывает его отсутствия или несущественности. Приведу это обращение Аввакума к Алексею Михайловичу с целью дополнительно вникнуть в его смысл, а не только отдать должное Аввакуму-писателю.

«Видишь ли, самодержавие? Ты владеешь на свободе одною русской землею, а мне Сын Божий покорил за темничное сидение и небо и землю; ты, от здешнего своего царства в вечный свой дом пошедше, только возьмешь гроб и саван, аз же, присуждением великим, не сподоблюся савана и гроба, но как кости мои псами и птицами небесными растерзаны будут и по земле влачены; так добро и любезно мне на земле лежати и светом одеянну и небом прикрыту быти; небо мое, земля моя, свет мой и вся тварь Бог мне дал…»^[36].

В этих словах Аввакум рассказал, точнее, развернул картину, где представлены два царя, две царственности и два царства. Они противоположны и несовместимы. Алексей Михайлович — царь свободный, Аввакум находится в «темничном сидении». У одного царство преходящее, от него останутся «гроб и саван», другому Бог его дал до скончания века. Один русской землей владеет, другой — небом и землей. Но не совсем это точно — «владеет». Земля Аввакуму ложе, свет — его одеяния, небо — покрывало. Он, у кого не будет ни гроба, ни савана, и не нуждается в них. Из предельного попрания и унижения Аввакум выйдет в такую полноту жизни, где мир, весь свет станет ему даже и не жилищем, а его продолжением, обстоянием и обрамлением. У него возникает некоторое подобие всеединства, где Аввакум стяжка всего сущего. Он всему причастен и ему все причастно. Во всем тварном мире Аввакум царствует, и он его царь в качестве некоторого подобия божества, я не знаю, индийского Пуруши, Имира великана или Зевса орфических теогоний.

Какое-то подобие действительно есть, но им лучше не злоупотреблять. Оно относительно и пределы его легко обнаружимы. Давайте все-таки принимать во внимание самое очевидное и до смерти Аввакума не отменимое — он пребывает в земляном своем срубе. Его видениями сруб преодолевается и все же остается во внешней данности. Аввакум отменяет его внутренне, своим освобождением от его тяжести. Он выходит на первозданную свободу из самой глубины мучений. Свобода Аввакума от обратного. От противопоставленности адскому «микрокосму» макрокосма всего тварного мира. И потом, ведь это Сын Божий «покорил за темничное сидение и небо и землю» Аввакуму. Через свое «всеединство» как стяжку мира он пребывает еще и в Боге, от Него все исходит, Им созидается. Несколько ранее приведенного фрагмента Аввакумом сказано: «Бог вместил в меня небо и землю, и всю тварь»^[37]. А это означает, что Он наделил Аввакума царственным достоинством, более того, достоинством самого Бога, сделал одно из своих творений богом по благодати. До такой царственности, выходящей к обожению, Алексею Михайловичу бесконечно далеко, не ему равняться с Аввакумом, последним из подданных московского царя.

Головокружительная высота, на которой Аввакум расстается с Алексеем Михайловичем как царем, не отменяет окончательно всякую связь между ними. Оба они рабы Божии, и он сам, и «Михайлович» — так неоднократно именует Аввакум царя в челобитной. Это не похлопывание по плечу того, кому ты обязан повиновением и почитанием, не фамильярность зарвавшегося подданного, это выражение живого ощущения того, что оба мы люди и человеки, творения Божии. Многое их связывало некогда, и связь эта, перестав быть по существу связью царя и подданного, не прекратилась вовсе. Отношения между Аввакумом и Алексеем Михайловичем еще будут продолжены, в них покамест не поставлены точки над i. Их предстоит поставить уже после смерти. Этим настроением проникнуты последние слова из челобитной 1669 года: «По сем, государь, мир ти и паки благословение, аще снабдиши о нем же молю твою царскую душу; аще ли же ни, буди воля твоя якож хощеши. Не хотелося было мне в тебе некрепкодушия тово: веть то всяко будем вместе, не ныне, ино тамо увидимся, Бог изволит»^[38].

Начинал Аввакум свою челобитную увещеванием относительно умеренным, затем перешел к увещеванию-угрозе, еще далее распрощался с Алексеем Михайловичем как царем, закончил же послание на ноте примирительно-равнодушной. Пусть будет, как оно будет, это уже не от них зависит. Нам с царем предстоит суд Божий. А о нем что скажешь, об этом суде ведает один только Бог. Это уже разговор на равных, его ведет «царь» с царем. Правда, в перспективе того срока, когда уже ни царей земных, ни их земных подданных не будет, останутся две души, предстоящие своему Богу.

Высота, которой достиг Аввакум в своей челобитной, поражает, от нее захватывает дух, но было бы большой неточностью и искажением перспективы остановиться на этой высоте. На ней Аввакум не всегда удерживался и уж точно не удержался в другой своей челобитной, написанной после смерти Алексея Михайловича и обращенной на этот раз к новому царю, Федору Алексеевичу, скорее всего в 1676 году, том же, в котором скончался Алексей Михайлович. С юным царем Федором Аввакума не связывали и не могли связывать в силу его возраста никакие личные отношения. Своим посланием он с ним знакомится, предъявляет царю себя. И надо сказать, делает это мастерски, со вкусом и в духе старинного церковного велеречия. Выстраивается оно неторопливо и последовательно несколькими сменяющими один другого периодами в полном благолепии. Поначалу Аввакума совсем не узнаешь, если успел заранее познакомиться с его «Житием». Ну, какой это, в самом деле, Аввакум — в этом торжественном и пышном зачине: «Благого и преблагого и всеблагого Бога нашего благодатному устроению, блаженному и преблаженному и всеблаженному нашему свет-светилу, русскому царю и великому князю Феодору Алексеевичу»^[39]. А если и Аввакум, то как будто переродившийся. Какую он создает прекрасную риторическую фигуру! Вначале им славится благость Божия. Она так велика и всеобъемлюща, что, выразив ее одним словом, Аввакум как бы не удерживается и переходит к другому усиленному и далее третьему слову. Благость Божия является под его пером благодатью, изливаемой на русского царя, отчего Феодор Алексеевич становится будто бы отражением благости Божией. Если Бог благ, то царь блажен, если Он преблагой, то царь преблаженный, всеблагости же Бога прямо соответствует царское всеоблаженство.

Возвеличив так Феодора Алексеевича в его сопряженности с Богом, увидев его как своего рода зеркальное отражение Божественной благости, а значит, в соответствии с византийской традицией икону Христа, Аввакум подготовил свою реакцию простого смертного на царское величие: «Не смею нарещися богомолец твой, но яко некий изверг и непричастен ничем твоим, издалеча вопию яко мытарь… милостив буди ми, Господи…»^[40]. Обращаясь к Алексею Михайловичу, Аввакум мог называть себя его богомольцем, теперь же не дерзает ни на что подобное. Согласно этикету, который он установил для себя, это было бы слишком дерзновенным. Но нет, не подумайте, читатель, что Аввакум уже не тот, не прежний, он просто на время облачился в великолепные ризы и сбросит их, придет время, очутившись в своем прежнем непритязательном одеянии. Намек на это содержится уже в следующем аввакумовском пассаже: «Помилуй мя, странного, устранишагося грехами Бога и человек, помилуй мя, Алексеевич, дитятко красное, церковное! Тобою хощет мир просветитися…»^[41]. Я прерываю Аввакума буквально на полуслове, потому что дальше пойдет все то же велеречие в прежнем духе с противопоставленностью царской благости аввакумовым несчастьям и убожеству. Пока же обратим внимание на это «Алексеевич, дитятко красное, церковное». Вот и царь Федор попал в Алексеевичи, как некогда царь Алексей в Михайловичи. Не выдержал на мгновение Аввакум взятую им на себя этикетность и велеречие, пробился через него к близости и задушевности с новым царем. Но не просто Аввакум вдруг стал прост и семейственен в отношении Федора Алексеевича. Он еще и залюбовался им, как взрослый человек может залюбоваться ребенком. Вроде бы «дитятко красное» соотнесено Аввакумом с Церковью, однако как дитятко ведь, а не как один из детей матери-Церкви. Таковы все русские православные люди. А уже среди них можно выделить и собственно дитятей. Особое «дитятко красное» — это царь. Аввакум им и любуется, его ласкает и милует своим именованием. В соотнесенности с прежним и последующим плетением словес это странно и разрушительно для целого обращения к царю, подрывает как минимум взятую Аввакумом интонацию. Она как бы не совсем его. Она суть политес первого знакомства, за которым должен последовать другой характер отношений с царем.

Медленно, но неуклонно Аввакум подходит сам и подводит царя к тому, ради чего и затевалась его челобитная: «Аще не ты по Господе Бозе, кто нам поможет? Столпи поколебашася наветом сатаны, патриарх изнемогоша, святители падоша и все священство, ели живо — Бог весть! — али и умроша. Увы, погибе благословенный от земли и несть исправляющего в человецех! Спаси, спаси их, Господи, ими же веси судьбами! Излей на них вино и масло, дав разум приидут!»^[42]

Священнопротопоп Аввакум.
Иконописный образ работы
И.Е. Валетова.

Началось осуждение современного состояния Церкви, низвергнутой нововведениями в предыдущее царствование. Это приговор самого общего плана, скорее даже плач и стенание, ничего не разъясняющий и ни к чему конкретному не призывающий, в лучшем случае — способный заразить своим апокалиптическим настроем. Трудно понять, зачем Аввакуму понадобилось такое излияние? Если же в нем не искать особой цели, то ситуация может проясниться. Тогда останется предположить, что Аввакум стремится, нет, не заразить даже, а просто поделиться с Федором Алексеевичем своим душевным состоянием. У него жалоба, которая рвется из груди, он жаждет быть услышанным, с точностью не отдавая себе отчета, зачем. Аввакуму явно невмоготу. На велеречие и церковную риторику он еще собрал себя, направить же ее в определенное русло не в его силах.

Оно у Аввакума появляется тогда, когда он отбрасывает высокий стиль. Происходит это резко и внезапно. Так резко и внезапно, что предшествовавшая аввакумовская речь задним числом начинает отдавать юродством. По крайней мере, эффект от нее напоминает тот же, что достигался юродивыми. В доказательство сказанному мне остается продолжить цитирование челобитной строками, непосредственно следующими за уже приведенными: «А что, государь-царь, — внезапно восклицает Аввакум, — как бы ты мне дал волю, я бы их, что Илия пророк, всех перепластал во един час. Не осквернил бы рук своих, но и освятил, чаю. Да воевода бы мне крепкий, умный — князь Юрья Алексеевич Долгорукой! Перво бы Никона, собаку, и рассекли начетверо, а потом бы и никониян. Князь Юрья Алексеевич, не согрешим, небось, но и венцы победныя приимем!»^[43]. Только что Аввакум пожалел погибающих никониан, как бы втянул царя в свое соболезнование и печалование, и вдруг как обухом по царской голове. Нет на самом деле у Аввакума никакой жалости, сострадания, любви, а есть ничем неутолимая, тяжелая, мертвенная ненависть. Она оформляется им в ориентации на ветхозаветный образец, но это у него не стилизация, не высокий стиль, а собственный непосредственный душевный выплеск, и происходит он в обратном направлении по сравнению с юродством. Если юродивый совершает действия или произносит слова, как «похаб», а потом за его похабством вдруг обнаруживается некоторый оглушительный удар благочестия, то у Аввакума благочестием прикрывается как раз «похабство».

Зачем он на него решился, какой от него толк (не забудем, это первое ознакомительное челобитие), в презумпции рациональности аввакумова замысла действительно понять невозможно. Аввакумовское же иррацио заведомо совершенно провально, оно не могло не оттолкнуть юного царя. На глубинном уровне своей душевной жизни Аввакум, похоже, уже ни на что не рассчитывал и не надеялся. Он, скажем так, объяснялся в ненависти с «никониянами», а косвенно и с их царем. Его Аввакум еще и шантажирует, заявляя: «Бог судит между мною и царем Алексеем. В муках он сидит, слышал я от Спаса, то ему за свою правду»^[44]. Это угроза и предупреждение Федору Алексеевичу, предложение ему сдаться на условиях Аввакума, повторюсь, в действительности вполне безнадежное, но оно еще и поступает из пустозерской дали, где Аввакум в своем земляном срубе сам себе царь. У этого царя ни страха, ни надежды в отношении земных властей. Так и положено царям, к какому бы минимуму ни было сведено их царство.

Оно, правда, у Аввакума двусоставно. Прежде всего, его составляет сам Аввакум со своей неустрашимостью и несломленностью, готовностью до конца, «до самыя до смерти» пройти избранным жизненным путем, нимало не сворачивая с него. Но аввакумово царство — это еще и его братья по старой вере. В нем Аввакум царствует своими посланиями, письмами, поучениями, беседами, толкованиями священных текстов, то есть в качестве расколоучителя. В этой своей явленности он представляет собой некоторую загадку той истовостью и тем неистовством, с которыми отстаивает старую веру в ее обрядовых формах или словесных формулах, самих по себе очень мало значительных и практически ничего не меняющих в вероучении. Совсем уж комическое впечатление производит то, какую бесконечную важность придает Аввакум церковной атрибутике, какому-нибудь клобуку или посоху.

Можно по этому поводу вполне резонно отмечать, что Аввакум смешивал догмат, атрибут и обряд. Что ему было присуще архаическое представление о незыблемости ритуального действия, малейшее изменение в котором чревато самыми пагубными последствиями, а таким ритуальным действием для него оставалась религиозная жизнь. Тогда Аввакум предстает как представитель низового крестьянского в своей основе Православия. Но ведь он был еще и человеком тонких душевных движений, способным увидеть в самом серьезном его смешную сторону. В своем религиозном рвении — бездну греховности, в своих врагах — таких же человеков, как он сам, и т.д. И вот такому человеку далась всякого рода церковная буквалистика, сама по себе не имеющая значения, она представлялась ему бесконечно важной для спасения души. В результате Аввакум начиняет свои бесконечные умствования двоеперстием и троеперстием, и всем таким прочим под знаком недопустимости изменения «благолепоты церковныя». Для того, кто прочитал аввакумовское «Житие», оценил его язык, образность, свободу, обращение к этим умствованиям — сущее наказание. Однако это ведь все тот же Аввакум, по-прежнему увлеченный, решающий для себя жизненно важные задачи — почему-то именно таким образом и на таком пути.

Понять этот путь, как мне представляется, можно лишь, если принять первичность для Аввакума борьбы за возрождение Церкви и настоящего церковного благочестия. Оно же было в его глазах именно «древлим благочестием» и другим быть не могло. Аввакум накрепко усвоил святость Писания и Предания, необходимость сохранения преемства в церковной жизни, в конечном счете идущую от них. Разбираться в том, насколько это преемство соблюдалось в каждом конкретном случае — это было вне его интеллектуальных возможностей. Другое дело — насмерть стоять на том, что принимаешь за истину. Последнее было как раз очень близко Аввакуму, было им самим. Но тогда почему бы в качестве истины ему было не принять исправления, вносимые в богослужение патриархом Никоном. Он ведь тоже апеллировал к чистоте первоначальных установлений? Если я сошлюсь на грекофилию патриарха, его уверенность в том, что просвещенные греки лучше осведомлены в вероучении и богослужении, тогда как для Аввакума Православие и Русское Православие совпадали, этого для понимания происходящего будет недостаточно.

Решающую роль в отвержении Аввакумом реформ Никона сыграло то, как они проводились. У него «сердце озябло и ноги задрожали» от того, что Никон никак не посчитался с близкими Аввакуму боголюбцами, указал им спущенными сверху нововведениями их более чем скромное и подчиненное место. Это обстоятельство, конечно, нужно принимать в расчет. Но я бы обратил внимание на более существенный момент: путь, которым шли боголюбцы и не в последнюю очередь Аввакум, предполагал реформирование церковной жизни собственными усилиями, своим религиозным подвигом. Какие мучения претерпевал Аввакум, борясь за «древлее благочестие» еще до всякого раскола, хорошо известно. Никон же вводил свои исправления декретом, мучеником за веру он никогда не был. Для него восстанавливать «древлее благочестие» означало царствовать в своей патриархии, указывать, казнить, миловать, особенно ни с кем не считаясь, в полной уверенности в своих несравненных достоинствах и избранности. Этого боголюбцы, и прежде всего Аввакум, принять не могли. Согласно последнему, Никон был «одним из нас», вдруг вознесшимся над всеми и знать не захотевшим прежних связей и отношений. Разумеется, такое обидно, вызывает отторжение и противодействие.

Никакой религиозный подвиг, борение и горение, если принимать Никона, теперь не нужны. Нужно только, всячески покорствуя, следовать за новым патриархом. А это было ничем не лучше, чем потакать своей заблудшей и заскорузлой пастве, которая Аввакума с таким ожесточением преследовала. Ей Аввакум ни на какие уступки никогда не шел, тем более он не мог ни в чем уступить Никону и иже с ним. От него истины исходить не могло по определению. Тем более, что Аввакум основательно потрудился на ниве возвращения того «древлего благочестия», которое Никоном подверглось сомнению и подлежало исправлению.

Для Аввакума вопрос стоял о возобновлении того, что в качестве древней традиции оставалось вечной истиной. Исправлять нужно было не ее, а отношение к ней. Аввакум очень хорошо почувствовал, что исправлением книг и, соответственно, обрядов Никон утверждает себя, невиданную высоту и исключительность своего патриаршества, а потом все остальное. Это уже само по себе бросало тень на нововведения, что вовсе не означало ненадобности их опровержения соответствующими аргументами. Сами по себе эти аргументы представляют интерес в качестве свидетельства самого простодушного отождествления Аввакумом жеста и словесной формулировки. Для него жест так же нагружен смыслом, как и слово. Более того, жест допускает вполне однозначное истолкование. Он прикреплен к слову намертво, имеет такой же глубокий смысл, продолжает собой слово или продолжается в слове. В определенном отношении это справедливо к осенению себя крестным знамением. Оно, скажем, не менее важно, чем молитва «Господи, помилуй», продолжает и выражает ее. Но тут же возникает вопрос о возможности крестного знамения без молитвы, вообще вне словесного, даже если это внутренняя речь. В этом случае знамение зависает в неопределенности того, с чем в данном случае обращается человек к Богу. Этого не происходит только в сочетании осенения крестом и молитвы. Может оно выражать собой еще и благоговение, когда, например, крестятся при виде храма, входе в него или обращенности к иконе. Но и тогда крестное знамение продолжено во вне, разомкнуто к смыслам, без соотнесенности с которыми остается недовершенным в своей смысловой основе.

У Аввакума и старообрядцев, если взять шире, то и вообще в Русской Церкви XVII века жест крестного знамения важен как таковой. Он содержит в себе целую церковную доктрину. Здесь важно не осенение себя крестом само по себе, а строго обязательная конкретика осенения, и в первую очередь то, как складываются персты. Складываются же они, демонстрируя триединство Бога и богочеловеческую природу Иисуса Христа. Не так сложи персты — и все рухнет, ты превратишься из православного в еретика, самого злостного и закоренелого. Как же правильно складывать персты и что примысливать к сложению их, так или иначе, — это уже позиции двух непримиримых противников, патриаршей церкви и старообрядцев. В споре о характере перстосложения и его обосновании обе стороны друг друга стоили, их доктрины были одинакового интеллектуального достоинства. В этом отношении Аввакум вполне вписывается в общую всем линию. Чтобы почувствовать у него свое, рвущееся из души и обнаруживающее ее, нужно прислушаться к аввакумовской интонации, как минимум не менее важной у Аввакума, чем собственно доктрина. Позволяет это сделать обращение к «Списку писем страдальческих священнопротопопа Аввакума», обнаруженных относительно недавно. В частности, в них можно прочитать следующий пассаж: «А той зломудренный Никон патриарх образ приим истинного пастыря и претворився в естество волчее, на своя же овцы обратися, хотяша их погубити и прелсти овец стадо. Знающи же глас истинного пастыря, познали прелесть и лукавство, исполнь татьского гласа, и знаем яко чуждь есть правые веры Христовы и истинного крестного знамения учением богопротивным. И тем сатана сотвори хотения своя и послушающими и прельщенными от него»^[45]. Непосредственная связь троеперстия с Никоном, как она проговаривается Аввакумом, — это связь по типу «подобное привлекает подобное». «Зломудренный» Никон, естественно, утверждает «учение» богопротивное». Для нас же в этой истории по-настоящему важно само сопряжение троеперстия с Никоном. Оно исходило от ставшего для Аввакума совершенно неприемлемым человека и уже по одному этому не могло быть принято. Я задаюсь вопросом: а мог ли Никон утвердить какие-либо исправления в книгах и обрядах, тем манером, как он это делал, и не вызвать протеста со стороны Аввакума? Нечто подобное слишком трудно себе представить. «То как» неизбежно заслонило бы для него «что». За «как» стоял тот, кто знать не хотел ни боголюбцев вообще, ни Аввакума в частности. А раз так, то и Аввакум знать не хотел Никона. В конечном счете, он стал для Аввакума только что не зверем из бездны. У такого «зверя» и крестное знамение соответствующее. Вряд ли Аввакум согласился бы на его принятие, если бы Никон счел возможным советоваться по этому поводу, но такая резкость неприятия, но непримиримость противостояния были бы не обязательным. А на эту последнюю резкость стоит обратить внимание. Она у Аввакума вылилась в один и тот же ход, воспроизводимый от текста к тексту. Вот вариант этого хода среди прочих: «Отвергли бо никонияне вечную правду церковную и не восхотели знаменатися двумя персты во Христово два естества — бож[с]тво и человечество, по преданию святых отце, но некако странно тремя персты запечатлешася в сокровищи всегубителя, глаголю печатию антихристового, в ней же тайна тайнам — змий, зверь, лжепророк. И о сем свидетельствует Иоанн Богослов во Апокалипсис, толкуя змий — дьявол, зверь — антихрист, лжепророк — учитель лукавый, как Никон отступник или древний Фармос, папа Римский, такой же был вор церковный, что Никон прелагатай…»^[46].

Казалось, почему бы Аввакуму не поспорить с Никоном и никонианами по поводу того, что их двоеперстие как выраженность богочеловечества Христа обоснованней, чем никонианское знаменование троеперстием Пресвятой Троицы. Да, одна сторона в персты, которыми крестятся, вкладывает богочеловечество, а в остальные триединство Бога, тогда как для другой стороны крещение совершается перстами, знаменующими Троицу, тогда как остальные два — естества воплотившегося Бога. Пускай одна из них заблуждается, так и нужно, если не убедить ее, то хотя бы своими аргументами попытаться отвергнуть заблуждения. Но не о заблуждении готов говорить Аввакум, для него с самого начала и до самого конца в Никоновом и никонианском троеперстии обнаруживает себя исключительно злая воля еретика, которого бесполезно вразумлять. Он не просто еретик, а прямо исчадие ада. Никона остается обличать, ни перед чем не останавливаясь в своем обличении, претерпевая любые муки и казни. Ведь Никон замыслил своим троеперстием не менее чем погубить веру христианскую в последнем ее оплоте — Руси. И нет смысла доверять Никону и никонианам в их благочестивых по видимости разъяснениях касательно смысла троеперстия. Никон вложил в них свой потаенный смысл, все остальное — прикрытие и обман. И может ли исходить что-либо иное от такого архипастыря? Ему нельзя доверять ни в чем, а быть бдительным в высшей степени, перетолковывая в настоящем случае злокозненные вымыслы Никона.

Протопоп Аввакум.
Осодоева Туяна, 15 лет. 2016 год.

Вспомним, как долго Аввакум был примирительно настроен в отношении Алексея Михайловича. Вряд ли просто в силу такой зависимости от царя. С Алексеем Михайловичем у Аввакума когда-то возникла некоторая близость и задушевность. Он чувствовал в царе живую душу. С Никоном ничего такого никогда не было и не могло быть. Никон Аввакуму человек вполне чужой, да еще с его самонадеянностью и самопревознесениями. Сойтись им было не на чем. Все толкало к расколу и противостоянию. А если так, то он оформлялся в том числе и доктринально. Тем более, что никоновские нововведения не имели никаких преимуществ перед традиционным и устоявшимся. А это делало их ожесточенную критику и отвержение тем более легкой и убедительной. Превращая мало значащие сами по себе детали церковного обряда в камень преткновения, Аввакум, по существу, не отстаивал его и боголюбцев попытки одухотворить церковную жизнь. Ничего такого от Никона не исходило. Он хотел царствовать и в смысле духовной, и в смысле светской власти со всей непробиваемостью и тяжеловесностью старомосковских обыкновений. Его влекли монументальное строительство, роскошь богослужений, величественность поучений пастве, отдаваемые ему почести и т.п. Жизнь как подвиг служения Богу в готовности претерпевать любые муки и гонения — это то, чем брал Аввакум и что делало его несовместимым с Никоном помимо всяких доктринально оформленных несогласий в обрядах. Они вовремя подвернулись, обострили и довели до предельных выражений то, что и так свершилось бы с неизбежностью.

Журнал «Начало» №24, 2011 г.

^[1] Житие Аввакума // Житие Аввакума и другие его сочинения. М., 1991. С. 31.

^[2] Там же. С. 32.

^[3] Там же. С. 32.

^[4] Там же. С. 34.

^[5] Там же.

^[6] Там же. С. 35.

^[7] Там же. С. 35.

^[8] Там же. С. 36.

^[9] Там же. С. 39.

^[10] Топорик с молоточком на длинной рукоятке, знак начальнического достоинства.

^[11] Раздев.

^[12] Там же. С. 41.

^[13] Там же. С. 41.

^[14] Там же. С. 42.

^[15] Там же. С. 48.

^[16] Там же. С. 48.

^[17] Там же. С. 48.

^[18] Там же. С. 49

^[19] Там же. С. 49.

^[20] Там же. С. 50.

^[21] Там же. С. 52.

^[22] Челобитные царю Алексею Михайловичу. Первая челобитная // Житие Аввакума и другие его сочинения. М., 1991. С. 87.

^[23] Споро.

^[24] Житие Аввакума. С. 46–47.

^[25] Там же. С. 52.

^[26] Там же. С. 53.

^[27] Там же. С. 53.

^[28] Там же. С. 55.

^[29] Там же. С. 62.

^[30] Там же. С. 62.

^[31] Там же. С. 62.

^[32] Там же. С. 62.

^[33] Челобитные царю Алексею Михайловичу. Первая челобитная. С. 84.

^[34] Там же. С. 93.

^[35] Там же. С. 94.

^[36] Там же. С. 97.

^[37] Там же. С. 93.

^[38] Там же. С. 98.

^[39] Челобитная царю Федору Алексеевичу // Житие Аввакума и другие его сочинения. С. 98.

^[40] Там же. С. 98.

^[41] Там же. С. 98.

^[42] Там же. С. 99.

^[43] Там же. С. 99.

^[44] Там же. С. 99.

^[45] Список 1 писем страдальческих священнопротопопа Аввакума // Памятники старообрядческой письменности. СПб., 2000. С. 310.

^[46] Там же. С. 310–311.

Васнецова В.М.
«Царь Иван Васильевич Грозный».
1897 г. Холст, масло.
Третьяковская галерея (Москва).

Ну, а Ивана Грозного с Петром Великим, напротив, сравнить всегда поучительно. Только (Боже нас упаси от этого) не в стремлении обнаружить некоторые циклы в русской истории или ее вечное теперь как некоторую неизменную линию, пролегающую через все историческое бытие Руси-России. Куда более уместным и конструктивным представляется разведение этих двух государей по своим углам, их контрастная противопоставленность. Разумеется, интерес при этом представляет не она сама по себе, а то, как происходила, чем закончилась и что породила каждая из двух культурных катастроф России. А то, что происходило в царствование Ивана Грозного и Петра Великого равно может быть обозначено как катастрофа. Но вот ведь оказывается, что есть катастрофы и катастрофы. Наверное, лучше бы их в русских пределах не было, в любом из возможных вариантов. Но коли уж они имели место, нужна какая-то их если не классификация, то квалификация уж точно. Последняя же возможна лишь на основе сопоставления каждой из катастроф с каждой другой. Те же из них, о которых у нас пойдет речь, неотрывны от двух царственных особ. Ими они были вызваны, направлялись и непосредственно осуществлялись, а стало быть, разговор о государях Иване Грозном и Петре Великом, об их царствованиях и станет в нашем случае совмещением индивидуально-биографического с эпохально-историческим.

Общность биографий двух государей легко бросается в глаза уже при обращении к первым годам их жизни. И тот, и другой потеряли отца в самом раннем детстве, почти в младенчестве. Для обоих «безотцовщина» рано обернулась неустроением в державе. Правда, для Петра после смерти старшего брата Федора Алексеевича, тогда как для Ивана сразу по смерти отца — великого князя Московского и Всея Руси Василия Ивановича, еще при жизни матери — Елены Глинской. Далее мы видим раннее возмужание, когда шестнадцатилетний Иван Васильевич решается на принятие царского сана. Петр Алексеевич в этом же возрасте отстраняет от власти правительницу и сестру царевну Софью Алексеевну и сам становится реальным самодержцем.

Оба они, кто-то в большей степени под влиянием советников, кто-то в меньшей, рано осознают необходимость решения двух настоятельно заявляющих о себе внешнеполитических задач. Для Ивана Грозного это была в первую очередь задача сокрушения остатков Золотой Орды — Казанского и Астраханского ханств. Если последнее, находясь в устье Волги, создавало некоторые препятствия для русской торговли с Персией и другими южноазиатскими странами, то несравненно более мощное Казанское ханство оставалось непосредственной угрозой внутрирусской стабильности ввиду всегда готовых разразиться опустошительных набегов татарской конницы. Непосредственно она постоянно угрожала Нижнему Новгороду и Рязани, но и до Москвы от казанских пределов было не так далеко. Этот «восточный вопрос» Иван Грозный в конце концов решил успешным штурмом Казани, после чего Астрахань была обречена на поглощение Московской державой.

Совсем иначе закончилась попытка разрешения «западного вопроса», предполагавшая разгром одряхлевшего и архаичного к середине XVI века Ливонского ордена и присоединение большей части его земель к России. По видимости, в этом случае Иван IV стал «слишком медленным предтечей слишком медленной весны». Весна наступила только в начале XVIII века в царствование Петра Великого, покамест же имела место первая проба сил. В действительности, однако, такая логика совсем не работает. Хотя бы потому, что Петр в войне со Швецией за все ту же Ливонию не просто модернизировал свою армию, он еще сумел создать антишведскую коалицию. Конечно, его союзники, король Речи Посполитой, он же курфюрст Саксонии, и король Дании оказались союзниками слабыми и ненадежными, особенно первый из них — Август Сильный, чья сила относилась исключительно к несокрушимому здоровью, физической мощи и, соответственно, способности испытать многочисленные и разнообразные удовольствия. Тем не менее, участие Польши-Саксонии и Дании в антишведской коалиции сыграло свою роль — ее наличие привело к рассосредоточению сил Карла XII, что позволило России, в частности, оправиться от нарвского поражения.

П.П. Соколо-Скаля «Взятие Иваном Грозным крепости Кокенгаузен. 1577 год».
1943 год.

В полную противоположность Петру Великому, Иван Грозный не только выступил против Ливонского ордена в одиночку, это как раз для России было не страшно. Плохо было то, что, в конце концов, русский царь сумел восстановить против себя всех соседей, в результате он столкнулся с противодействием его завоевательным планам со стороны польско-литовского государства, Швеции и Дании. Силы оказались слишком неравны, и Ливонскую войну Иван Грозный проиграл вчистую, не только не получив приобретений за счет слабого и дряхлеющего соседа, но еще и потеряв некоторые русские земли в районе Прибалтики, уступленные им Швеции. Конечно, не «слишком медленная весна» привела к поражению России в Ливонской войне и даже не сами по себе относительно низкие боевые качества русского войска по сравнению с поляками и особенно шведами, а, в первую очередь, несостоятельность русского царя на военном и дипломатическом поприще. Действуй он более искусно и, стремясь к осуществлению возможного, несомненно, Московская Русь получила бы некоторое приращение за счет Ливонии наряду с Польшей-Литвой, Швецией и Данией.

А.Е. Коцебу «Штурм крепости Нотебург.
11 октября 1702 года».
1846 г.

Несколько напоминает, отдаленно и по чисто формальным признакам, неудачу Ивана Грозного на Балтике конечное поражение Петра Великого в войнах с Османской Турцией. Так что вроде бы можно сказать: одному из государей удалось на западе то, что другому на востоке, так же как и наоборот, неудаче на востоке Петра противостоит удача Ивана. Повторюсь, все это сопряжение чисто формальное, так как Петр Великий в войне с Турцией и ее союзником и вассалом Крымским ханством столкнулся с ситуацией для него крайне неблагоприятной. Османская держава все еще оставалась могущественной и, что не менее важно, столкновение с ней для России было возможным не иначе, чем в местностях, крайне неблагоприятных для регулярной армии, где зато как рыба в воде чувствовала себя стремительная татарская конница.

Воевал Петр Великий со Швецией и Турцией в разгар грандиозных преобразований, превращения Московской Руси в Петербургскую Россию. За Иваном же Грозным если что и числится по этой части, то преобразование великого княжества Московского в Московское царство. Звучит последнее почти так же внушительно и патетически, как и первое. Но, увы, на этот раз мы имеем дело с реалиями вообще несопоставимыми, поскольку преобразование Петра Великого — это грандиозный переворот, титаническое по замаху и осуществлению деяние. Московское же царство внутри Московского великого княжества длительное время вызревало и великий князь Иван стал царем Московским и Всея Руси всего лишь поставив точку над «i», завершив то, что было исторически необходимо и даже неизбежно.

Если уж всерьез говорить о каких-то преобразованиях Ивана Грозного, то, разумеется, об Опричнине. Это действительно был переворот. Только, знаете, существенно в ином смысле, чем тот, который числится за Петром. Его я бы обозначил как переворот вверх дном. И это не будет пустой игрой в слова, потому что своей Опричниной царь Иван Московскую Русь не столько преобразовывал, сколько лишал ее всякого образа. Она становилась безобразной и безобразной за счет того, что, разделив царство на земщину и Опричнину, себя царь поставил во главе Опричнины, той части Руси, которая всеми силами отрицала и попирала земщину, то есть по существу русскую землю. По существу, Опричнина стала антимиром Московской Руси. В ее создании действовала логика оборотничества, переворачивания, выворачивания наизнанку. Опричнина стала некоторым подобием «черной мессы», в том отношении, что, будучи антирусью, она воспроизводила себя как чистое отрицание Руси, изживание за счет паразитирования на ней, выжимания из нее всех соков.

Попробуем в очередной раз задаться вопросом: создавался ли Опричниной какой-то новый, пускай жестокий, страшный, но порядок, лад, строй? Ответ на него вряд ли может быть утвердительным. Задержись Опричнина подольше, хотя бы до конца царствования Ивана Грозного, и распад Руси мог бы зайти так далеко, что возврат к жизни и смыслу стал бы не просто очень трудным и болезненным, а, скорее всего, проблематичным. Слишком большие увечья были бы нанесены Опричниной земщине, и сама бы она разложилась в своем скотстве, непотребстве, инфернальности, если хотите, до чего-то близкого смердящему трупу.

М. Горелик «Народ просит Ивана IV
отменить опричнину».

В конечном счете, Иван Грозный Опричнину упраздняет сам, но не потому ли, что иначе она бы отменила Московскую Русь вместе со своим страшным и непотребным «царем-Иродом»? Насколько по этому пункту Опричнина далека от петровских преобразований, пояснять нет никакого смысла. Последние обернулись новой Россией и стали необратимыми, несмотря на то, что Петру наследовали незадачливые преемники. А это и есть свидетельство в корне различного характера двух катастроф. Катастрофа Опричнины после ее отмены и смерти Ивана IV изживалась долго и как тяжелая болезнь — у нее будет еще и страшный рецидив Смутного времени, когда опять историческое бытие Московской Руси окажется под вопросом. Петровские же преобразования — это реальность не просто необратимая: они задали инерцию движения в сторону их углубления, главное же — уже свершенное требовало своего разворачивания даже и по направлениям, непосредственно Петром Великим не подразумевавшимся. Скажем, в петровское царствование в России менялось что угодно, только не по части свободы. Последняя как была в Московской Руси, так и оставалась в начале XVIII века реальностью давно в русской культуре изжитой. И все-таки Россия, какой она стала после Петра, могла удержаться в достигнутом, у нее открывались дальнейшие перспективы не иначе, чем при условии превращения дворянского сословия в сословие свободных людей. А теперь сравним петровскую Россию с опричной Русью. Последняя была страной прогрессирующего холопства, угодничества перед выше стоящим и самого наглого и свирепого подавления нижестоящих. Свободы Опричнина не предполагала ни в каком отношении и ни в какой самой отдаленной исторической перспективе.

Н.Н. Ге. «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». 1871 г.

Демонстрацию несовместимости переворотов по Петру и Ивану можно было бы продолжить и далее, так же как и коренного различия между деяниями каждого из государей, их образов и личностей, но эту линию придется все-таки прервать, сосредоточившись на сходстве внутри различий. Некоторые из них уж очень бросаются в глаза и как будто далеко, слишком далеко заходят. Обращу внимание в первую очередь на крайнюю, временами представляющуюся немыслимой жестокость каждого из государей. Тут ведь с позиции того, что перед нами действительно христианские государи-помазанники Божии, особенно важна не жестокость как таковая, а то, по поводу чего мне остается сказать — это самое откровенное палачество, дух убийства и убийцы, проникавший в самое нутро Ивана Грозного и Петра Великого. Свидетельств сказанному предостаточно.

Напомню хотя бы многочисленные казни, совершавшиеся не просто по повелению московского царя, а в его присутствии и при самом пристальном интересе к происходящему. Иван Грозный к тому же и приговаривал к смерти внезапно, здесь и теперь, очевидным образом испытывая особое удовольствие от происходящего. Можно вспомнить и пытки, наблюдать за которыми царь Иван тоже не чурался. Так ведь и был он маньяком и садистом — скажете вы. Возразить мне на это будет особенно нечего. Тут все ясно, как простая гамма, во всяком случае, на уровне фиксации ивановых чудовищных злодейств.

Но вот мы обращаемся к Петру Великому. И встречаемся с фактурой не менее чудовищной, чем в случае с Иваном Грозным. В том числе и с такой, когда Петр заходил, пожалуй, дальше Ивана. Взять хотя бы те же самые казни на Красной площади. По части их массовости тут один государь с другим могли бы еще поспорить. Но только, бесспорно, вперед вырывается именно Петр в качестве того, кто сам рубил головы стрельцов на плахах, заполнивших Красную площадь. Стрелецких голов, слетевших с плеч под ударом петровского топора, были десятки. Как к этому отнестись, до конца не знаю, но, как минимум, несомненно одно — Петр в стрелецких казнях мог выступать как неумолимо строгий Судия, но быть палачом — исполнителем своего судебного приговора ему было негоже. Как палач он повергал в прах свой царский сан, отрекался от своей царственности, не меньше. Сам голов своих подданных, кажется, не рубил при всем своем окаянстве даже Иван Грозный. Но можно ли тогда сказать, что Петр был еще более жесток, чем его предшественник, а значит, от его правления исходил дух небытия не меньше, чем от Иванова царствования?

В попытке ответить на этот вопрос мы неизбежно вступаем на очень зыбкую почву относительных оценок того, что нельзя не отвергать с ужасом и отвращением, не ища никому никаких оправданий или смягчающих вину обстоятельств. Да, то, что Петр Великий бывал еще и палачом — это ужас кромешный. И в этой точке он вполне сходится с Иваном Грозным. Но ведь не только палач первый российский император, а еще и преобразователь и устроитель новой России. А это обстоятельство предполагает именно выпадение Петра в жестокость, пускай и самую последнюю и беспощадную. Она овладевала им как вихрь, все сокрушающий и переворачивающий. Вихрь рождался в петровской душе, становился одержимостью и буйством. Жестокость, устремленность к разрушению, попранию и извращению всего и вся не подтачивала душу Петра непрерывно, временами давая выбросы творимого им кромешного ужаса. У него была именно одержимость, когда она покидала Петра, он был способен на великодушие, понимание ближнего, любовь к нему. Этому сохранилось множество свидетельств.

М. Клодт «Иван Грозный и тени его жертв»,
конец XIX века.

Иное, совсем иное представляет собой казус Ивана Грозного. Он был весь, насквозь и необратимо отравлен ядом подозрительности, злобы, мстительности. Наверное, Иван был способен к привязанности, не чужд чувствительности. Но любил ли он когда-либо кого-нибудь? В этом мы вправе усомниться. Привязанность ослабевала и изживала себя, и вчерашнего любимца и избранника Иван Грозный с легкостью мог послать на казнь. Чувствительность легко переходила в разочарование, раздражительность, гнев. Царь Иван находился в заколдованном кругу своих душевных метаний, где, в конце концов, торжествовали зло и греховность, выхода из этого круга не было. Пожалуй, рискну и на такое утверждение — Иван Грозный, не знаю, с какого периода в точности, непрерывно пребывал в аду. В нем были свои страхи, горести, но были и удовольствия, запретные и не очень. К Петру Великому, к счастью, сказанное никакого отношения не имеет. Если при жизни он и побывал в аду, то это было фрагментарное пребывание в преддверии ада. Как целое же его жизнь — это именно жизнь, а не умирание извратившей свой путь души, как у Ивана Грозного. Жизнь, а значит, действие, деяние, творчество, подвиг.

Наконец, следует обратить внимание и на такое сходство между двумя государями, как их приверженность игровому началу, «скоморошеству», травестии, «карнавалу». Словом, такого рода веселию, где происходит переворачивание мира, повержение его в бурный поток становления. И Петр, и Иван были до такого охочи и равно знали в нем толк. С этим обстоятельством приходится считаться, оно нуждается в истолковании. Поскольку нас касается не более, чем сопоставление обеих персон, нам можно ограничиться указанием на то, что «карнавал» в духе Ивана Грозного — это буйство и бесовское кружение, которое готово было втянуть в себя всю Русь, растворить ее в себе, повергая царство в ничто. Свидетельством этому хотя бы действия опричников. Их омерзительные церемонии и пиры переходили в попрание и раздирание на части своей страны теми, кто стремился поживиться ею со всей алчностью, пожить и погулять всласть на чужой счет. Скажу еще и так: у Ивана Грозного «карнавал» был первичен и длил себя в жизнь страны и державы. Никакого отношения к петровой карнавальности это не имело.

Современники иностранцы неоднократно, иногда не без иронии, отмечали готовность Петра Великого устраивать роскошные празднества даже по незначительному поводу. Скажем, возьмут русские войска какую-нибудь небольшую крепость или одержат победу над незначительным отрядом шведов — и вот тебе празднество на весь Петербург, в котором непосредственно задействованы тысячи людей. Пускай так, и Петр был здесь не без греха. Но учтем и другое — празднование оставалось вторичным по отношению к его поводу. Оно довершало собой реальное историческое событие, а не подменяло его, не становилось жизнью-подменой и переворачиванием смыслов. Это как раз грех Ивана Грозного, а вовсе не Петра Великого.

Поль Деларош.
«Портрет Петра I».
1838 г.

Если даже со своими имперскими праздниками, не говоря уже о каком-нибудь всепьянейшем соборе или кощунственных процессиях Петр перебарщивал, это не разрушало, а, в крайнем случае, осложняло созидаемое Петром. Созидание Российской империи все равно происходило. Оно действительно было катастрофичным, несло в себе очень внятный момент разрушения устоявшегося. Историческое бытие Московской Руси сменилось становлением. Оно же не предполагает ничего незыблемо устойчивого. Все растет, тянется, трансформируется, преобразуется, как будто подспудная стихия вырвалась наружу. А это уже «карнавал» самой жизни. Он близок Петру не столько в противостоянии старому и устоявшемуся, отменяя его, сколько в обращенности к вершащемуся на глазах и к будущему. Тем самым происходившее не имеет смысла сводить к переиначиванию. В последнем как таковом таятся две потенции — дух гибели, ухода в небытие или маятниковый ритм выхода в «карнавал» и оргию с последующим возвращением к старому. Иван Грозный со всем своим шутовством, с Опричниной в том числе, балансировал где-то на грани одного и другого. Петр Великий здесь ни при чем. И ничего не меняет то, что он видел некоторое сходство между собой и Иваном Грозным. Оба резко выделялись из ряда российских государей, в чем же именно, это Петр мог и не очень понимать. Попросту трудно предположить, что он был достаточно осведомлен о царствовании Ивана Грозного, во всей его реальности. Такого рода знание не предполагалось давать наследнику российского престола. Договаривая же до конца, нужно признать, что историческое знание и историческое образование в Московской Руси не могло не быть насквозь пронизано стандартными формулами, общими местами, самым настоящим мифологизированием. Так что на самом деле о сходстве и различиях между Петром Великим и Иваном Грозным лучше судить нам. Наш суд будет более беспристрастным и способен не смешивать историческое величие с по-своему грандиозным и все-таки историческим буйством и непотребством.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

Для протопопа Аввакума борьба с Никоном и с никонианами — это святая борьба, и через эту борьбу обнаруживается святость самого борца. Но сделаем уточнение и поставим святость Аввакума под вопрос. Та ли это святость? И имеет ли она отношение к Святой Руси или протопоп Аввакум утратил святость, которая непосредственно сливается с национальным делом Руси? Что такое святость, как мы можем понять, как уловить, как правильно определить ее существо? Вот вопрос, на который пытается ответить человек, и в большинстве случаев этот вопрос обращен к самому себе, потому что ответ на него не получишь от другого. Только пропустив через себя, через недра своего сознания, тот или иной поступок, действие того или иного человека, мы можем сказать: да, этот человек приблизился к святости, к Богу. Окончательная инстанция — это Господь Бог. Мы видим только проявление чудес после смерти и канонизируем того или иного человека. Случается, что и при жизни по молитвам иноков происходят чудеса, по молитвам простого человека они тоже возможны. «По вере да будет вам» — слова Господа Бога (Мф. 9, 29). Но это еще не говорит о том, что тот или иной верующий человек святой. Вернемся к протопопу Аввакуму, а через него к святости Руси! За что человек страдал, выбрав свой жизненный путь?

Как нам известно, толчком к расколу русской Православной Церкви послужило начатое патриархом Никоном при поддержке со стороны царя Алексея Михайловича изменение церковных книг и обрядов. Патриарх Никон решил изменить и исправить обряды и книги по греческому образцу, который признавался нормой. Вроде бы все правильно, Русь — преемница греков. Византия в лице патриарха всегда утверждала митрополитов всея Руси. Патриаршество на Руси установилось совсем незадолго до раскола. Следовательно, во всех вопросах, в том числе и в обрядах церковной жизни, мы придерживались греков и вроде бы ничего не должно было произойти существенного после их правки. Тем более, что все происходило, как нам известно, при полной поддержке царя Алексея Михайловича. Теперь вспомним, кто такой Царь.

Строев В. (?) «Патриарх Никон с клиром». Сер. XIX в.
В кн.: Бриллиантов И. Ферапонтов Белозерский ныне упраздненный монастырь. СПб., 1899. С. 122.

Царь, в первую очередь, помазанник Божий, и власть ему дана Богом. Царь — фигура сакральная и непререкаемая ни в чем. Второе: Царь — батюшка для всех своих подданных, подданные же его — детушки. Царь в ответе за всех своих детушек перед Богом. Далее, фигура патриарха Никона. Никон — патриарх, и он тоже помазанник и он тоже является сакральной фигурой. Он глава Церкви, и значит, должен контролировать все, что происходит в Церкви. Он тоже обладает властью, данной ему Богом. При всем этом не надо забывать и такой факт: Русская Церковь была несогласна с Константинопольским патриархом в связи с принятием греками Флорентийской унии 1439 года. Для Русской православной церкви было неприемлемо соединение с католическим миром, несмотря ни на какой авторитет Константинопольского патриарха. Это и сыграло решающую роль для Русской Православной Церкви, впоследствии определило ее роль в истории Церкви и культуры. Что не помешало Русской церкви вступить в конфликт с греками. В ней, судя по дошедшим до нас свидетельствам, возникло представление о преимуществах русского православного благочестия перед греками. В начале же XVI в. Московская Русь уже вполне созрела для того, что бы заявить о себе как о третьем Риме, пришедшем на смену второму Риму — Константинополю. ^[2]

Падение Константинополя воспринималось русским православием как наказание Божие за грехи имперские и церковные. Русь в то время, наоборот, крепла и становилась на ноги, несмотря на внутренние междоусобицы. Православная церковь была уверена в своем благочестии, несмотря ни на междоусобную войну между князьями, ни на Ордынское иго, страшную смуту и т.д. Русь выстояла, она удержала свое благочестие, вера вжилась так глубоко в каждого православного, что, казалось, может рухнуть все, но только не православие! Православные к тому времени из поколения в поколение жили по единым канонам — церковным правилам, по единым обрядам для всех. Церковь занимала доминирующее место в жизни. Основная масса населения Руси — это крестьяне, христиане с устоявшимися для них законами и жизненными принципами. Разумеется, ни о каком Третьем Риме они не подозревали, и объяснять все это крестьянину было бессмысленно. Конечно, протопоп Аввакум знал о планах царя Алексея Михайловича и патриарха Никона. Алексей Михайлович хотел овладеть Константинополем и править им, но быть царем не только Константинополем, но и всей Руси. Патриарха Никона предполагалось поставить главенствующим над всеми. Константинополь тогда вновь становится центром православного мира. Москва же отходила на второй план. И какой же тогда она Третий Рим? Положение о Москве становилось весьма сомнительным. Таким образом, все основы рушились. Понимал ли это протопоп Аввакум или нет, мы можем только догадываться, об этом он впрямую нигде не писал. Но очевидно, что и для его сторонников начавшиеся перемены были неприемлемы. Катастрофа Аввакуму чудилась уже в исправлении книг и обрядов, которые для него и старообрядцев — святыня. Поэтому он прямо называет Никона дьяволом и все его реформы, согласно Аввакуму — дело дьявольское.

Царь Алексей Михайлович.
Польская гравюра. 1664 год

Царя Алексея Михайловича Аввакум ни в чем не обвинял: для него царь — это священная особа, он от Бога, помазанник, — это мы без сомнения можем сказать, читая его челобитные царю. Вот фрагмент одного из этих посланий царю Алексею Михайловичу: «От высочайшая устроенному десницы благочестивому государю, царю — свету Алексею Михайловичу, всея Великия и Малыя и Белыя России самодержцу, радоватися — грешник протопоп Аввакум Петров, припадая глаголю тебе, свету, надежде нашей.

Государь наш свет! Что ти возлагаю, яко от гроба восстав, от дальниго заключения. От радости великия обливаяся многими слезами? Свое ли, смертное житие возвещу тебе, свету?»^[3]

Читая другие челобитные, мы видим, что для протопопа Аввакума царь — всероссийский отец. Он свет, он благочестив, как и вся Русь, он и надежда, он и любовь, а Аввакум — грешник, просто детенок Аввакум Петров. В челобитных мы наблюдаем, что это дитя как бы жалуется своему Отцу, ведь кто еще может заступиться, как не Отец. Жалуется он не только на свою судьбу, но и на то, что происходит в церкви.

В послании царю из Пустозерска читаем: «Государь-царь, державный свет! — протопоп Аввакум, не стужаю ти много, но токмо глаголю ти — радоватися и здравствовати о Христе хощу, и благоволит душа моя, да благословит ти Господь, и света мою государыню-царицу, и детушек ваших, и всех твоих да благословит их дух и душа моя во веки».^[4] Из этой челобитной мы так и не можем понять то, что происходит с Аввакумом и с его семьей, происходящее он воспринимает как должное, готов страдать и страдает до самой смерти во имя Церкви и Господа нашего Иисуса Христа.

Читая «Житие» Аввакума понимаешь, что, по меркам Московской Руси, автор был достаточно просвещенным. Тогда вообще с образованием на Руси было неблагополучно, и основная масса русских людей была неграмотна: они не имели возможности учиться по разным причинам. В частности, не было образовательных учреждений, за исключением монастырей или школ при церкви. Большинство православных Священное Писание и Священное Предание знали только из проповедей, от священников или монахов, да и то, если у них самих была возможность изучать эти книги.

Между тем, протопоп Аввакум, видимо, читал и Писание, и труды св. Отцов, но при этом ему оставалась недоступной их догматическая сторона, — в этом вся проблема. Бесспорно, в вере старообрядцы были крепки, но в образовании — слабы. Причина раскола нам известна: исправление книг и обрядов. С исправлениями, точнее, с изменениями, понятно — книги и обряды священны для христиан. Но особый разговор о том, за что так держались при изменении обрядов, за что и до сих пор держатся старообрядцы. Вот как комментирует это явление П.А. Сапронов: «Таинства Церковью строго оговорены. Таковыми, в частности, являются причастие и крещение. При их совершении одни действия обязательны. Другие же неуместны или невозможны. Скажем, при крещении предполагается обязательным соприкосновение крестимого человека с водой. Оно в православной традиции длительное время было погружение в купель. Со временем погружение перестало быть строго обязательным и наряду с ним допустимым стало опрыскивание водой. Ничего в существе таинства крещения это не изменило. Но только не для старообрядцев, они крепко держались за погружение в купель. Именно потому, что смысл для них не просто воплотим в действиях, но и совпадает с ними. Для старообрядцев над смыслом превалирует действие. Оно задает смысл, который намертво прикреплен к действию. Но не наоборот».^[5]

Кто такие старообрядцы? Точнее, какой слой населения они представляют? Это конечно, нижний слой, крестьяне, живущие по всей территории Руси. Естественно, ни о какой широкой распространенности грамоты здесь и речи быть не может, значит, во главе крестьян должны быть вожди-священники, которых они беспрекословно слушают. Таким вождем старообрядцев и стал протопоп Аввакум. Он и сам выходец из крестьян, со своей мужицкой натурой. В полном соответствии этой натуре в дальнейшем он себя и проявил. Он свой среди своих, он прост и умен, и даже где-то хитер в посланиях к Царю, он непреклонен, он мученик, страдалец за истину, он ревнитель Православия, которое укоренилось неизменным с Киевских времен, он безграничен в самоотдаче. Сейчас я не буду разбирать его ошибки, которых немало, подчеркну только, что самое существенное в них — догматические искажения: для Аввакума действия превалируют над смыслом, а не наоборот. Исходно же — смысл определяет действия.

Для протопопа Аввакума Русь — Храм Святой — дом не только Пресвятой Богородицы, но и Бога. В нем все должно быть гармонично и строго канонично. Русь — это сосредоточение Духа Святого, объединяющего весь народ. Русь свята — так понимает ее протопоп Аввакум. И вдруг там, где гармония, где Дух Святой, где души людей объединены духом. А значит, каждый человек — это Храм Божий, душа — его алтарь, который соединяет человека с Градом Божиим и с Господом Иисусом Христом. В каждом человеке происходит таинство, каждый человек приносит себя в жертву во имя Христа, только каждый по-разному, и все это закрепляется Духом Святым! И вот в эту духовную гармонию врывается патриарх Никон. Для протопопа Аввакума становится естественным, что в лице патриарха Никона обнаруживает себя дьявол, который хочет уничтожить всю духовную гармонию. Бесконечными убийствами, издевательствами, насилиями сопровождается исправление книг, обрядов, и все благодаря злой воле и действиям патриарха.

Митрополит Филипп отказывается благословить царя Ивана Грозного.
Гравюра по картине В.В. Пукирева. 1875

По контрасту с действиями Никона на ум приходит то, как действовал митрополит Филипп в царствование Ивана Грозного. Всем хорошо известно, что в государстве Московском в царствование Ивана Грозного произошло разделение на земщину и опричнину. Земщина становится для царя чужой землей, где преобладает хаос, себя же с опричниной он считает неким подобием космоса. Внутри себя Русь раскололась. И самое страшное, что царь Иван Васильевич теперь не воспринимает подданных своими детьми, забыв и о своем отцовстве, и о том, что он в ответе перед Богом за каждую душу. При этом подданные его — все люди, живущие в Московском государстве, — наоборот принимают Царя и все, что происходит в государстве Московском, таким, как есть. Для них царь — это, прежде всего, Батюшка Царь, они его детушки. Что бы ни происходило в государстве, подданные претерпевают как должное. Царь Иван Васильевич для них помазанник Божий, он сакральная фигура. И должен заботиться как о своем государстве, так и о людях, живущих в нем. Реально мы видим совершенно другую картину: убийства, грабежи, насилие, — все это сопровождается немыслимыми пытками и издевательствами. И вот в этом хаосе, в темноте, вопреки воле государя, как свет во тьме, встает в противостоянии вершащемуся святитель митрополит Филипп.

В марте 1568 г. митрополит публично при всех в Успенском соборе обратился к Ивану Васильевичу с обличением в несправедливых жестокостях. И хоть гнев царя был велик, но митрополит Филипп уже твердо встал на путь воина Христова и в один из ближайших воскресных дней в том же Успенском соборе снова разразился обличениями против царя: «В сем виде, в сем одеянии странном, не узнаю царя православного! Не узнаю его и в делах государственных. Кому поревновал ты, приняв сей образ и изменив свое благолетие? Государь, убойся суда Божия: на других ты закон налагаешь, а сам нарушаешь его. У татар и язычников есть правда: на одной Руси нет ее. Во всем мире можно встречать милосердие, а на Руси нет сострадания даже к невинным и правым. Мы здесь приносим бескровную жертву за спасение мира, а за алтарем без вины проливается кровь христианская.

Ты сам просишь у Бога прощения в грехах своих, прощай же и других, погрешающих перед тобою».^[6] Бог дал Руси в тот момент игумена Филиппа, впоследствии митрополита Филиппа, мученика Христова, отдавшего свою жизнь во имя спасения веры православной, ее святости, именно в таком проявлении, в каком она должна быть. В ней средоточие не только всего народа, но и проявление Церкви Христовой. Митрополит Филипп добровольно приносит себя в жертву во имя спасения души царя Ивана Васильевича и всех грешников неразумных. «Я не о тех скорблю, которые невинно предаются смерти, как мученики. Я о тебе скорблю, пекусь о твоем спасении»^[7], — говорит митрополит Филипп.

Первое столетие монгольского завоевания было не только разгромом государственной и культурной жизни Древней Руси: оно заглушило надолго и ее духовную жизнь. Религиозная реакция на катастрофу, конечно, сказалось в русском обществе. Проповедники видели в ужасах татарщины казнь за грехи. Около столетия Русская Церковь не знает новых святых иноков — преподобных. Единственная канонизируемая Церковью в это время форма святости — это святость общественного подвига, княжеская, отчасти святительская.

Новое подвижничество, которое мы видим со второй четверти XIV века, существенно отличается от прежнего древнерусского. Взяв на себя труднейший подвиг, и притом необходимо связанный с созерцательной молитвой, оно поднимает духовную жизнь на новую высоту, еще не достигнутую на Руси. Главою и учителем нового подвижничества как пустынножительного иночества был, бесспорно, преподобный Сергий Радонежский. Величайший из святых Древней Руси. Помимо своей воли святой Сергий становится игуменом монастыря. Не без сожаления встречает первых своих учеников, которых не могли отпугнуть труды сурового жития. «Аз бо, господне и братиа, — говорит он им, — хотел есмь един жити в пустыни сей и токо скончатися на месте сем. Аще лисице извольщу Богови еже быти на месте сем монастырю и множащей братии, да будет воля Господня»^[8] — говорит Сергий Радонежский в «Житии…».

Фрагмент мраморного барельефа с Храма Христа Спасителя «Благословение преподобным Сергием Радонежским князя Дмитрия Донского на битву с Мамаем».
Донской монастырь (Москва)

Создание монастыря в дальнейшем повлияло на судьбу преподобного Сергия. Служение Церкви и развитие монастыря совмещаются преподобным. Преподобный имел видения: с ним говорили горние силы — на языке огня и света. Этим видениям были причастны и некоторые из учеников святого — те, которые составляли мистическую группу вокруг него: Симион, Исаакий и Михей. От мистики до политики огромный шаг, но преподобный Сергий сделал его, как сделал шаг от отшельничества к общежитию, отдавая свое духовное благо братьям своим и русской земле. Вмешательство преподобного Сергия в судьбу молодого государства московского, благословение им национального дела, было, конечно, одним из оснований, почему Москва, а вслед за нею и вся Русь, чтила в преподобном Сергии своего небесного покровителя. В сознании московских людей XVI века он занял место рядом с Борисом и Глебом, национальными заступниками Руси. Незабываемый факт нашей истории — благословение прп. Сергием Дмитрия Донского на битву с Мамаем.

«Без всякого сомнения, господине, со дерзновением пойди противу свирепства их, никакоже ужасайтеся, всяко поможет ти Бог».^[9] На Куликовом поле оборона христианства сливалась с национальным делом Руси и политическом делом Москвы. Преподобным Сергием было дано благословение Москве — собирательнице государства русского. Преподобный Сергий предстает нам гармоническим выразителем русского идеала святости. Мистик и политик, отшельник и киновит совместились в нем благодатно и полно. Я неслучайно остановил свое внимание на митрополите Филиппе и святом Сергии Радонежском. Они, без сомнения, святые, они своей жизнью в Церкви достигли высоты святости, эти два инока были собирателями, строителями церкви Христовой, защитниками веры и земли русской. Их жизненный путь, который они выбрали, а он у каждого свой, завершается, в святости!

То же, что произошло с протопопом Аввакумом, — это трагедия. Протопоп Аввакум по призванию святой, но святым он не стал. Слишком много ошибок он делает на своем жизненном пути. Из-за раскола много людей пострадало безвинно, многие шли на самопожертвование, самоубийство, самосожжение. Ради чего? Или кого? Старообрядцы, конечно, скажут: во имя Церкви, за Христа, но так ли это? Обвинить протопопа Аввакума во всем тоже нельзя, и только один Господь Бог может помиловать или покарать. Но одно ясно: протопоп Аввакум со своей мужицкой заскорузлостью, со своим упрямством, даже, можно сказать, фанатизмом удалялся от святости. В его жизни мы не наблюдаем ни смирения, к чему призывает вера и Церковь, ни, тем более, осуществления им национального дела Руси.

Памятник Аввакуму на его родине в селе Григорово под Нижним Новгородом. 1991

Старообрядцы, во главе с их вождем протопопом Аввакумом, можно сказать, разжигают огонь раскола, они своими действиями провоцируют патриарха Никона и никониан на жесткие меры с вытекающими последствиями, а потом сами их же и обвиняют в содеянном. Не удаление ли это от святости? А вот как Аввакум называет патриарха Никона и никониан: «Оне жо, бедные, мудрствуют трема персты крестица, большой, и указательный и великосредний слогают в Троицу, а не ведано в какую, большой в ту, что в Апокалипсисе пишет Иван Богослов — змий, зверь лживый пророк. Толкование: змий — дьявол, а лживый пророк — учитель ложный, папа или патриарх, а зверь — царь лукавой любя и лесть, и неправду».^[10]

В этом осуждении протопоп Аввакум как будто сам одержим дьяволом, он метит не просто в патриарха Никона и никониан. А и в самого Царя Алексея Михайловича. Где же тут святость? Можно твердо сказать, что сказанное Аввакумом с нею не совместимо. Митрополит Филипп обличал Ивана Васильевича за его злодеяния, но при этом молился о спасении его грешной души. Протопоп Аввакум — явная противоположность митрополиту Филиппу и Сергию Радонежскому. Молящимся за Никона его не представить. Это крестьянин, который своим словом предъявляет себя крестьянином по преимуществу. Ко всему Аввакум прикладывает свою крестьянскую мерку. А крестьянин, как нам известно, это дитя, ребенок, и ребенок никак не может достичь завершенности, полноты без обращения к барину и царю. Так Аввакум и пребывает в неизменности своих крестьянских реалий, отождествляя их с православностью и в них усматривая святость жизни.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

^[1] А.Н. Толстой. Собр. соч. М., 1961. Т. 10. С. 263–264.

^[2] Сапронов П.А. Русская культура IX—XX вв. Опыт осмысления. СПб, «Паритет», 2005. С. 402.

^[3] Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и другие его сочинения. СПб., Издательство Группа «Азбука-классика», 2010. С. 185.

^[4] Житие протопопа Аввакума, им самим написанное и другие его сочинения. СПб., Издательство Группа «Азбука-классика», 2010. С. 196.

^[5] П.А. Сапронов. Русская культура IX—XX вв. Опыт осмысления. СПб., 2005. С. 407.

^[6] А.В. Карташов. Очерки по истории русской церкви. Т. 1. С. 446.

^[7] Там же.

^[8] Г. Федотов. Святые древней Руси. М., 2007. С. 167.

^[9] Там же. С. 177.

^[10] «Житие» Аввакума и другие его сочинения. М., 1991. С. 80.

Дитерсон B. «Парсуна Святейший Никон, Патриарх всея Руси» (конец 1650-х — начало 1660-х гг.).
В кн.: Речменский А. Собрание памятников церковной старины в ознаменование трёхсотлетия царствования Дома Романовых. М., 1913.

Человек, о котором пойдет речь в настоящем очерке, принадлежит к числу самых известных в русской истории. Совсем не слышать о Никоне или не представлять себе, кто он такой, даже и сегодня означает крайнюю степень невежества и дремучести. Впрочем, за известностью могут стоять реалии очень разные. Когда известен, знаменит, прославлен великий или хотя бы выдающийся исторический деятель — это одно, когда же известность идет от причастности к великим или выдающимся событиям и тем более от высокого сана, должности, общественного положения — совсем другое. О патриархе Московском и Всея Руси Никоне нельзя сказать ни одного, ни другого. Наверное, он был человеком незаурядным и к тому же оказался в центре важнейших событий для русской Православной Церкви, так же как и Руси-России в целом. Однако незаурядность патриарха Никона такого свойства, что она не позволяет говорить о его величии как исторического деятеля, о нем как выдающемся историческом деятеле. Конечно, своей известностью Никон обязан далеко не только пребыванием в эпицентре одного из ключевых событий русской истории. Он вызывает интерес еще и сам по себе. Его фигура производит впечатление. Вот только чем, если не величием, не грандиозностью деяний, не масштабом личности, ее особенной глубиной или своеобычностью? Попытка ответить на этот вопрос понуждает меня к осторожности. К тому, скажем, чтобы высказать не столь уж обязывающее и само по себе недостаточно определенное суждение: патриарх Никон был фигурой колоритной, в своем обаянии, действиях, поступках очень выразительной и «физиогномичной». Это, знаете, как некто, изображенный на картине большого художника. Он и не больно-то хорош собой, и ничего такого «возвышенного» в нем нет, а вот ведь, глаз от его фигуры и образа не оторвать. Настолько он завораживает, что нам и дела нет до квалификации по шкалам красоты ли, истины, добра, личностного масштаба, какой хотите еще. Образ Никона, каким он дошел до нас из XVII века, именно из такого ряда. В него хочется вглядываться такого, каков он есть, и только потом всплескивать руками в негодовании, сочувствии, главным же образом недоумении. Никон — это своего рода художественное произведение. В таком качестве он состоялся и удался по самому строгому критерию. Вглядываешься в него, опять-таки, как в картину, портрет большого мастера. Он так хорош, им любуешься, не различая того, вызывает ли у тебя восхищение то, как создан портрет, или предъявленное на нем изображение. Восхищение это, правда, особого рода. Оно вовсе не исключает неприятия того, кто изображен, вне пределов художественного произведения или, предположим, полного равнодушия к нему как реальному человеку, а не произведению искусства. Конечно, патриарх Никон только «произведением искусства» не был. О чем тут спорить. Но жизнь его складывалась так характерно и фундаментально, что ничего тут не поделаешь. Этим он впечатляет, этим влечет к себе и, стало быть, под этим углом зрения на него можно и нужно смотреть. Если, конечно, твоему проникновенному взгляду не открывается существовавшее на личностной глубине Никона, где он не просто патриарх и видный деятель, запечатлевший себя в русской истории, а тот, кого создал Бог как вот этого человека, и к чьей вот этости можно прикоснуться как к тайне, открытой одному Богу.

Приступая к рассмотрению образа патриарха Никона, за «точку отсчета», некоторый «критерий», я возьму образ Сергия Радонежского. Если кому-то такой ход покажется не просто неожиданным, а еще и слишком рискованным, скорее уводящим от интересующей нас персоны, чем приближающей к нему, ну, что же, реакция такая очень понятна. Чтобы смягчить ее, попробую пояснить, в чем смысл намеченного сопоставления. Сергий Радонежский — великий русский святой, патриарха же Никона даже его сторонники и те, кто ему симпатизировали, со святостью никогда не сопрягали. Никоновский путь был другим, и понятно, что мерка к Никону должна прилагаться другая, имманентная тому, чем он был и как себя выразил. Приложи к нему мерку святости, — и рассмотрение его образа легко может стать сплошным укором. Укор этот, между тем, вовсе не непреложно обязателен. Почему бы, к примеру, отталкиваясь от святости св. Сергия, не попытаться увидеть в патриархе Никоне нечто иное, вовсе не обязательно противоположное св. Сергию, несовместимое с ним, враждебное ему, а, значит, пагубное и заслуживающее безоговорочного осуждения. Между путем святости и греха пролегает множество других путей. Один из них был никоновским. Понять же его без всякого сопряжения с другими невозможно, так, может быть, резкость контраста между Никоном и св. Сергием Радонежским именно в силу своей резкости откроет нам нечто из самого существенного в образе патриарха Никона.

Вполне достоверно, что будущий патриарх родился в простой крестьянской семье. С такой же степенью достоверности сказать, что он был мордвин, вряд ли возможно. В любом случае крестьянский сын Никита Минин возвысился из самых низов до вершины, какая только мыслима для простолюдина. Это во времена Петра Великого можно было шагнуть из простолюдинов в вельможи и приближенные царя. Московская Русь ничего такого не ведала. Путь на самый верх здесь не исключен только по церковной линии. Впрочем, для простолюдина и он оставался редчайшим исключением. То, что Никита-Никон его прошел, разумеется, говорит в пользу его способностей и дарований. Но еще и ставит вопрос о том, преодолел ли патриарх, а если преодолел, то в какой степени, свою исходную крестьянскость? Покамест ограничимся его постановкой, держа этот вопрос в уме с тем, чтобы вернуться к нему, когда приспеет срок. Это тем более необходимо будет сделать, поскольку «наверх» Никон выбился далеко не сразу. В его жизненном пути не было той предзаданности, о которой часто говорится в житиях святых, и «Житие Сергия Радонежского» здесь не исключение. Достаточно очевидно, агиографический жанр требует предзаданности и нередко спрямляет путь будущего святого или же, напротив, повествует о резком переломе в его жизни. От этого, однако, предзаданность вовсе не становится фикцией, за ней стоит избранничество и действие Божественной благодати. Чего в биографии Никона как раз не просматривается, так же, впрочем, как и перелома. Сказанному не противоречит ранняя приобщенность Никиты Минина к монастырской жизни. Но трактовать ее как тяготение к подвигам монашеской святости у нас нет оснований. Монастырь открывал для крестьянского сына перспективу приобщения к церковной учености. Привлекательность благолепной монастырской жизни тоже могла сыграть и наверняка сыграла в жизни Никиты свою роль. О его непреложном желании уйти в монахи, между тем, никаких сведений до нас не дошло. В прямую противоположность св. Сергию Никита, по настоянию своих родителей, женился. Правда, жениться для него не означало готовность стать мирянином. С женой он уходит из дома и поселяется возле сельской церкви, где не было священника. Через некоторое время Никита Минин был поставлен во священники. Служение его в сельской церкви нижегородского края не было долгим. Вместе с женой молодой священник переселяется в Москву. Что при этом двигало им, остается неясным. Во всяком случае, в поступке Никиты ощутимо какое-то беспокойство, поиски. Его вовсе не манило «тихое безмолвное житие» обычного священника в русской глубинке, что вовсе не означает стремление к церковной карьере, близости к царскому или патриаршему двору и т.п. Вряд ли нечто подобное было реально для провинциального священника без связей. Очевидно, что ничем в Москве Никон не проявился, никак не выдвинулся и не стал заметен. Переезд его в Москву отдает каким-то тупиком и неразрешенностью.

Из него Никон выходит очередным резким поворотом. Прожив с женой несколько лет, по понятиям того времени крайне неудачно, так как у супругов рождались дети, умиравшие в младенчестве, он решает принять постриг. И не просто уходит в монахи, а отправляется на Соловецкие острова. Это были крайние пределы Московского царства, но и место «древлего благочестия» с его одним из главных русских монастырей. То, что Никон поселился не в самом монастыре, а в скиту острова Анзер, только подчеркивает радикальность происшедшего поворота. Никон упорно ищет своего пути, пока речи не может идти о его обретении и, пускай трудном, шествии по нему. Это дальше далекого от того, как прожил свою жизнь св. Сергий Радонежский. У него поражает не просто избранничество и предзаданность жизненного пути, монашеского еще до всякого пострижения, а то, что св. Сергий всю жизнь искал уединения, анахоретства в лесной глуши и безлюдии, люди — и монахи, и миряне — сами шли к отшельнику. Не по его воле, хотя и благодаря ему, вокруг св. Сергия возникала и организовывалась жизнь, не только монашеская и монастырская, но и мирская. Избранное им место становилось точкой притяжения. Самого св. Сергия никуда «по горизонтали» не тянуло и не влекло. Место, которое он избрал, освящалось его присутствием, становилось святым местом, которое, как мы помним, пусто не бывает. Никон же как раз и искал святое место.

Остров Анзер мог ему представляться таковым, так как на нем подвизался подвижник Елеазар в основанном им скиту. Скит был не велик, в нем пребывало двенадцать монахов, между прочим, по подобию первоначального Троицкого монастыря, основанного св. Сергием Радонежским. Как и он, преп. Елеазар отличался подвижничеством и аскетическими подвигами. И порядки в скиту он установил очень сходные с теми, которые в своем монастыре ввел св. Сергий Радонежский. Так что Никон нашел в Анзерском скиту «древлее благочестие» и мог подвизаться там в подвигах монашеского служения. Если нечто подобное и происходило, то недолго и не стало окончательным выбором Никона, обретением им своего жизненного пути. Пребывание в Анзерском скиту завершилось для него конфликтом с Елеазаром и внезапным оставлением обители. Вполне достоверных сведений по поводу характера конфликта не сохранилось. По косвенным данным и признакам можно заключить, что причиной ухода из скита стали разногласия между Никоном и Елеазаром, не имеющие отношения к основаниям монастырской жизни. Тем более не приходится говорить о прегрешениях Никона по части монашеского служения. Если таковые и были, то касались они непослушания монаха своему настоятелю. Скорее всего, Никон проявил норов и безуспешно старался настоять на своем, после чего и покинул обитель. Поиски своего пути в очередной раз продолжились.

Кожеозерский Богоявленский монастырь

Следующим пристанищем для Никона стал Кожеозерский монастырь, куда он попал после многодневного скитания в безлюдных северных пространствах. Монастырь этот был невелик, небогат и малоизвестен. Если даже Никон о нем что-то слышал, то вряд ли особо стремился туда попасть как в место привлекательное и открывающее для него новые возможности. В Кожеозерском монастыре Никону приходилось начинать свою монашескую жизнь заново. И начинает он ее истово, по полной программе монашеского анахоретства и пустынножительства. Никон попросил у монашеской братии позволения устроить себе келию на острове одного из соседних озер в отдалении от монастыря. Казалось бы, тут и начаться подвигам благочестия и подвижничества, которые и стали бы призванием полного сил и религиозного горения Никона. У нас нет никаких оснований сомневаться в том, что в своей уединенной келии Никон был образцовым монахом-анахоретом. Он явно выбивался из среднего уровня и привлекал к себе внимание как братии, так и мирян. Но ни о каком подобии или близости к св. Сергию Радонежскому даже и в это время применительно к Никону говорить нет никакого смысла. Своим монашеским служением Никон явно обнаружил свое преимущество перед остальными монахами. Оно было признано ими, и после смерти в 1642 году (через три года после появления Никона в Кожеозерском монастыре) настоятеля Ионы он занимает его место. Наверное, это была по заслугам и достоинствам честь. Анахоретство, однако, в этом случае становится не то чтобы сомнительным. Но оно приобрело характер не более чем ступени к возвышению Никона не на лествице христианских добродетелей, не на пути к Богу, а в самом земном смысле, поскольку с Кожеозерского монастыря началась блестящая церковная карьера вчерашнего анахорета и подвижника. Сосредоточим на этом внимание. В 1642 году Никон был поставлен в Новгороде, куда он для этого отправился в игумены небольшого монастыря, каких в Московской Руси было сотни, а в 1652 году он уже патриарх Московский и всея Руси.

Настоятелем Кожеозерского монастыря Никон стал в тридцать семь лет. Нельзя сказать, чтобы это было очень раннее восхождение, хотя для настоятеля он был относительно молод. Монашеству же Никона было всего-то несколько лет, а в Кожеозерском монастыре он подвизался не более трех лет. Приняв в расчет эти уточнения, можно сказать, что игуменом монастыря становится совсем еще молодой монах, вряд ли во всей своей полноте приобщенный к опыту пустынножительства. У нас нет никаких сведений о том, что сам Никон сознавал, что на монашеском пути он сделал только первые шаги и ему еще предстоит длительное восхождение к вершинам монашеского служения. Игуменство Никон принимает без колебаний. Об этом свидетельствует хотя бы не близкое его путешествие в Новгород со своего дальнего севера, где он был поставлен в игумены Новгородским митрополитом. Такая напористость и целеустремленность по-своему очень красноречива. Как минимум, она служит свидетельством тому, что анахоретство, уединенные монашеские подвиги — это вовсе не стихия Никона. Он был человек публичный, ему нужно было быть на виду, устроять жизнь вокруг себя и, разумеется, властвовать. Хотя мы и не располагаем сведениями о том, как происходило избрание Никона братией в игумены, но одна деталь его поставления многое объясняет по рассматриваемому пункту. Апологетически настроенный по отношению к Никону его иподьякон Иван Корнилович Шушарин в своем сочинении «Известия о рождении и воспитании и житии святейшего Никона, патриарха Московского и всея Руси» свидетельствует о том, что «при вступлении в должность Никон сделал вклад в монастырь, двадцать рублев, да он же дал ризы нутняные, брусничный цвет оплечье бархат черный подложены крашенный червчатью за пять рублев»^[1]. Такой жест со стороны новопоставленного игумена возможен был только при наличии богатого и влиятельного покровителя. Им Никон успел обзавестись, несмотря на свои аскетические подвиги.

Речь у нас вовсе не о том, что Никон заведомо был «карьеристом», что им двигала неуемная воля к власти. Несомненно, он был еще и необыкновенно деятельным устроителем монастырей, а впоследствии еще и епархиальной и общерусской церковной жизни. Но таковым же в гораздо большей степени был и св. Сергий Радонежский. Правда, если Никон со временем станет еще и реформатором, то за св. Сергием числится реальность более глубокая и значимая, чем реформы. Он обновлял церковную жизнь из самой глубины своего монашеского подвига, животворил Русскую Православную Церковь своей святостью. Никону подобные реалии были исходно, может быть, и не вовсе чужды, однако, его устроительные усилия быстро и естественно для Никона становились откровенным начальствованием и водительством, не соотносимыми непрерывно с устроением своей собственной души. В своем восхождении к вершинам церковной иерархии он как-то быстро и естественно стал опираться на помощь и покровительство как церковной иерархии, так и мирян высокого общественного положения. Здесь он вряд ли был разборчив и щепетилен. Тем, от кого Никон в своем восхождении зависел, он предъявлял свой монашески-аскетический капитал, а потом и капитал своего игуменства и обменивал его на очередное вознесение главы. Вовсе не обязательно подобное происходило как расчетливое действие, преследующее вполне определенную цель.

Первоначальным капиталом для Никона стало не только его истовое анахоретство, но и устроение им Кожеозерского монастыря. Можно не сомневаться в том, что игумен держал братию в строгости, следя за ее благочестием, и сам был примером суровой аскезы. Но это не отменяет того, что возвысился и расцвел Кожеозерский монастырь вовсе не монашескими подвигами и благочестием братии. За свое четырехлетнее игуменство Никон успел добиться для монастыря очень существенных льгот, преимуществ, приращения владений и имущества. Попросту говоря, при Никоне далекий северный монастырь начал стремительно богатеть. В монастырской истории, и в русских пределах, и на Западе часто случалось, что внешнее преуспеяние монастыря влекло за собой внутреннее неустроение, падение монашеской дисциплины, приверженность земным благам и т.д. С деятельностью Никона в Кожеозерском монастыре ничего такого не связано. И не только потому, что игуменство его было недолгим. Можно не сомневаться: оставаясь настоятелем, Никон никакого «падения нравов» в своем монастыре не попустил бы. Слабость его была совсем другого рода. В своей устроительной деятельности и, соответственно, собственном возвышении Никон готов был идти на очень далеко заходящие компромиссы с миром. Собственно, это было для него даже не компромиссом, а естественной повадкой, тем, на что он шел с легкостью и без колебаний.

Уже первым своим шагом наверх по лестнице церковной иерархии Никон был обязан лицу очень сомнительному. Им был в миру Борис Васильевич Львов, в монашестве принявший имя Боголепа. Боголеп происходил из ничем не примечательной семьи провинциального дворянства, но брат его Григорий Васильевич сделал в Москве карьеру для провинциального дворянина блестящую. На ее вершине он стал думным дьяком. Понятно, какими связями и влиянием обладал Григорий Васильевич, а вслед за ним и старец Боголеп. Только с его благорасположенностью к Никону можно связать скорое игуменство последнего и те льготы и пожалования Кожеозерскому монастырю, которые вскорости последовали. Оно бы и ничего, да только монах Боголеп не то что не отличался благочестием, а, напротив, вел жизнь соблазнительную, далекую не только от монашеского канона, но неприемлемую и для сколько-нибудь блюдущего себя мирянина. Обвинения в адрес Боголепа со стороны братии простирались вплоть до вещей ужасных. Братия свидетельствовала о пренебрежении старца св. Причастием и склонностью к содомии. Такой объявился у Никона покровитель. Конечно, выбирать их ему не приходилось. Другое дело, что Никону они были нужны. Обращенности на себя и к Богу, когда все остальное приложится, ему было недостаточно. С 1639 года Никон был и всегда оставался монахом, строго блюдущим устав, по крайней мере, в его внешнем выражении. Но его деятельность немыслима была вне обращенности к миру. Его Никон хотел бы направлять, водительствовать им, прежде всего же ему для своего возвышения необходимы были мирская помощь и покровительство.

Достаточно рано, уже в 1646 году, эти помощь и покровительство постепенно начали исходить от верховного подателя мирских благ — царя Московского и всея Руси, совсем еще юного Алексея Михайловича. Следующий шаг в возвышении Никона после игуменства в Кожеозерском монастыре — поставление в архимандриты большого и богатого Спасского монастыря на новое, совершенное патриархом Иосифом явно с одобрения государя. Решающее значение в дальнейшем его продвижении сыграли члены кружка ревнителей благочестия. Им явно импонировала фигура Никона, его стремления к устроению церковной жизни и искоренению всякого рода непотребств, с которым смирились церковные иерархи, не исключая патриарха Иосифа. Никон производил самое благоприятное впечатление и на царя Алексея Михайловича, и на ревнителей благочестия, и на загостившегося в русских пределах иерусалимского патриарха Паисия. В нем они видели церковного деятеля, от которого многое можно ожидать для блага церкви и государства. Никон, говоря современным языком, был перспективной фигурой. Вот только не перепутаем перспективность с тем, в чем будущий патриарх успел себя проявить. В этом отношении заслуги его были скромные и вполне заурядные, хотя как будто в будущем он обещал несравненно большее.

Вполне внятным свидетельством сказанному стало пребывание Никона на новгородском митрополичьем престоле, втором по значению в Русской Церкви после патриаршего. Поставлен в митрополиты Никон был в 1649 году, что вполне укладывалось в устоявшийся ритм его восхождения наверх церковной иерархии. Повторим уже сказанное: три года анахоретства (с 1639 по 1642 годы), четыре года игуменства (с 1642 по 1646 годы), три года архимандритства в Спасском монастыре (с 1646 по 1649 годы) и, наконец, три года пребывания митрополитом в Новгороде (1649-1652). Как будто какая-то неведомая сила вела Никона к патриаршеству. Не знаю, уместно ли о ней говорить, но Никон явно попал в некий такт и ритм, надолго пришелся к месту и ко времени для многих влиятельных церковных и светских лиц Московской Руси, не исключая ее государя. Их вполне устраивало быстрое и устойчивое восхождение Никона. До поры до времени он успешно пребывал в позиции золотой середины, когда был благочестив и деятелен и вместе с тем оставался в пределах привычных представлений об образцовом игумене, архимандрите, митрополите. Никаких особенных, из ряда вон шагов от Никона в этот период никто не ожидал. В глазах царского окружения, боголюбцев, царя Никон был хорош, как он есть. На его не вполне удачные действия они закрывали глаза. Перспективность же фигуры Никона состояла в уместности и оправданности занятия им все более высоких должностей в Русской Православной Церкви.

Комашко В.А. «Портрет Патриарха Никона».
Конец XIX — начало XX в.
В кн.: Фальковский В.Н. Кончина Патриарха Никона. Киев, 1913. Отдельный лист.

Некоторый интерес для характеристики Никонова выдвижения в патриархи представляет его служение в качестве Новгородского митрополита. Сказать, что оно было вполне успешным, вряд ли будет оправданным. Да, Никон был деятелен, решителен, последователен в своих действиях, проведении той линии, которую считал правильной. И что же, каковы итоги его трехлетнего пребывания в Новгороде? Никон развернул строительные работы, к чему у него, очевидно, была склонность и страсть. Воздвиг себе «новую крестовую палату». Неподалеку от Новгорода построил храм во имя Пресвятой Богородицы Одигитрии, там же разместился и митрополичий двор. Занялся Никон и ремонтом городских стен. Все это было в порядке вещей и подтверждало установившуюся репутацию нового архиерея. Поползновения же Никона переделать убранство Софийского собора вызвали недовольство и сопротивление новгородцев. С этим ничего не вышло. В целом Никон вряд ли пришелся ко двору в Новгороде. Об этом свидетельствуют не только жалобы, поступавшие царю из Новгорода на суровый нрав и жестокость нового митрополита, а прежде всего неспособность его остановить разразившийся в Новгороде в 1650 году бунт или хотя бы сыграть роль миротворца. Не думаю, что это можно поставить Никону в укор как архиерею, слишком накалены были в городе страсти, слишком широко распространилось недовольство существующими порядками. Да, это именно так, но это же свидетельствует о том, что Никон не был незаурядным пастырем и устроителем жизни в своей епархии. Архиерей, как и многие другие. Конечно, деятельный и решительный не в пример многим другим архиереям. Однако его деятельность и решительность сами по себе нейтральны. Да, можно быть «тишайшим» архиереем, можно и «грозным», вопрос только в том, что несет в себе «тихость» или «грозность». У Никона, похоже, ничего особенно примечательного и свидетельствующего о нем как выдающемся церковном деятеле.

Действительно выдаваться и заявлять себя необыкновенными поступками, жестами, словами Никон начал только после поставления его в патриархи. Точнее же будет сказать, в момент самого поставления. Оно стало представлением, разыгранным со вкусом к драматическому напряжению и сценическим эффектам. В нем сам Никон являет себя настоящим «произведением искусства». На свой лад им можно залюбоваться, на время отодвинув в сторону критерии истины, добра и красоты. Залюбоваться по-своему великолепно осуществленной данностью, заявляющей себя с такой силой и яростью, что обо всем остальном забываешь. На время же — ввиду того, что судить и оценивать происходящее все равно приходится, от этого никуда не уйти.

Чин поставления патриарха, при том что предполагал некоторые непременные моменты, никогда не был очерчен во всей своей определенности и однозначности. В нашем случае особое внимание нужно обратить на то, как разворачивалось действие уже после того, как священный собор назвал митрополита Новгородского Никона патриархом. С этим актом, по существу, избрание можно считать свершившимся. Но это вовсе не означает, что на этом вся процедура завершается. Она включает в себя еще и согласие того, кто вновь избран в патриархи, принять сан и посвящение в него архиереями. Очень древний, глубоко архаический этикет предполагал возможность и желательность двукратного отказа избранника от предлагаемой чести и принятие ее только в третий раз под действием «умоления» будущей паствы. С одной стороны, будущий патриарх демонстрировал свое недостоинство и смирение перед грандиозностью предлагаемого ему сана. С другой же стороны, «умоляющие» видели в будущем патриархе не просто достойного, а наилучшего избранника. Между прочим, в этом обычае как таковом нет ничего собственно христианского, так же как и церковного, он точно так же и мирской. О последнем ближайшим образом свидетельствует, скажем, избрание Бориса Федоровича Годунова Земским собором на царство в 1598 году. Оно осуществлялось в том же трехдольном ритме, с теми же непременными «умолениями». Случай Никона на этом фоне примечателен тем, что сами «умоления» были продолжительны и в третий раз приняли прямо-таки экстатический характер, когда все умолявшие, не исключая самого царя, пали ниц перед Никоном. Это было его полным триумфом. Его Никон закрепил своим известным обращением к пастве: «Если вам угодно, чтобы я был у вас патриархом, дайте мне ваше слово и произнесите обет в этой соборной церкви…, что будете содержать евангельские догматы и соблюдать правила св. апостолов и св. отцов и законы благочестивых царей. Если обещаетесь слушаться и меня как вашего главного архипастыря и отца во всем, что буду возвещать вам о догматах Божиих и о правилах, в таком случае по вашему желанию и прошению не стану более отрекаться от великого архиерейства»^[2].

В этом безоговорочно принятом священным Собором и царем обращении по-настоящему важен не столько его характер, казалось бы, ко многому обязывающий клир и мирян. Свои обязательства царю, а вслед ему и клиру было не сложно дезавуировать: все-таки реальная власть царя ни в какое сравнение с властью патриарха не шла. По-настоящему важен и интересен здесь замах и претензии нового патриарха. Он видит себя далеко не только первым из архиереев Русской Церкви, а прежде всего единственным в своем роде и вознесенным над всеми. Если в настоящем случае я сравню то, как видел себя Никон, с реальным положением римских пап, то их сближение, конечно, будет натяжкой. И все-таки Никон стремился сделать шаг в том направлении, где вырисовывалась перспектива статуса и власти патриарха, сходная со статусом и властью римского первосвященника.

Впрочем, непосредственно в своем видении себя как патриарха Никон, конечно же, ориентировался на образ православного царя. Священство для него сопрягалось с царством и обязательно предполагало его. Никон как будто хотел, чтобы в Московской Руси сосуществовали два царя — светский и духовный. Правда, я совсем не уверен, что это двоецарствие Никон промысливал как таковое, в качестве принципа устроения Московской Руси. В этом вопросе он был менее всего доктринером. Кажется вполне правдоподобным, что в качестве одного из двух царей Никон видел именно себя и именно в отношении Алексея Михайловича. По возрасту патриарх вполне годился царю в отцы, что только укрепляло царские претензии Никона. И хуже всего для последнего было то, что некоторое время их вольно или невольно терпел и даже поощрял Алексей Михайлович. Похоже, в лице Никона он действительно обрел подобие и заместителя отца, и не только духовного. Никону же трудно было не искушаться прецедентом предшествующего царствования, когда патриарх являлся настоящим отцом государя и в этом своем качестве первенствовал над сыном в делах правления, а не только духовного водительства. Патриарх Филарет был исключением в силу своего ближайшего родства с Михаилом Федоровичем, еще одним исключением хотел стать патриарх Никон. На этот раз в силу своих исключительных достоинств как подвижника и пастыря.

Достоинства эти, хотя они и были реальностью, явно преувеличивались государем, ревнителями благочестия и, видимо, достаточно широкими кругами клира и мирян. Сам же Никон был в них убежден неколебимо, представление о своем несравненном достоинстве раз и навсегда стало им самим. И действительно, похоже, было от чего закружиться голове того, кто из крестьян пробился в сельские священники, что само по себе очень немало, а потом, уже «земную жизнь пройдя до половины», совершил такое стремительное восхождение по лестнице церковной иерархии. Карьера Никона была незаурядна, и сам он был незаурядным человеком. Беда только в том, что первая воспринималась им не как испытание, а как знак, подтверждающий собственную незаурядность.

Возвращаясь к процедуре и действу введения Никона в сан патриарха, отмечу, что его можно рассматривать как некоторого рода невольную пародию на поставление св. Сергия в игумены основанной им обители. Как свидетельствует об этом его житие, св. Сергий тоже неоднократно отказывался удовлетворить настоятельные просьбы и мольбы монастырской братии стать ее игуменом. Они имели место неоднократно и вовсе не сводились к трехдольному ритму общепринятого ритуала. От игуменства св. Сергий отказывался долго и упорно, менее всего следуя стандартным формулам и жестам. Перелом в позиции св. Сергия наступил, «ибо одержало в нем верх его сердечное братолюбие и его усердие и старательность — и он, наконец, внял их мольбам. И пообещал он исполнить просьбу их, и повиноваться воле их — вернее сказать, воле Божьей. И… сказал им со смирением душевным: «Отцы и братья! Я наперекор вам ничего говорить не буду, воле Господней предавшись: ведь Бог знает сердца и помыслы. Пойдем в город к епископу»^[3]». В городе же Переяславле епископ Афанасий, «когда же преподобный Сергий отказывался и о своем недостоинстве говорил…, отвечал ему: «Возлюбленный! Всем обладаешь ты, а послушания нет у тебя». Отец наш Сергий поклонился и ответил: «Как Богу угодно, так пусть и будет; благословен Господь навеки!». И все сказали: «Аминь!»»^[4].

«Житие Сергия Радонежского» написано Епифанием Премудрым еще, что называется, по живым следам, однако подверглось переработке Пахомием Лагофетом в середине XV века, в таком виде оно и дошло до нас. Поэтому ручаться за буквальную точность описания в «Житии» того, как происходило поставление св. Сергия в игумены, нельзя. В чем, однако, можно быть уверенным, так это в том, что «Житием» сохранен дух происходившего. Кротость и смирение, лишенные всякой нарочитости и форсированности у св. Сергия убеждают. Они безупречны и ни в чем не погрешают против православного канона, оставаясь при этом живым душевным движением. И как оно далеко от того, что происходило во время поставления Никона в патриархи. В отличие от позиции и полную противоположность повадке последнего, св. Сергий Радонежский совершенно чужд тому, чтобы ставить какие бы то ни было условия своего игуменства. Для него игуменство — это послушание Богу, исполнение его воли. Никакой властности в игуменстве св. Сергий не видит. Власть над братией для св. Сергия тождественна служению ей со всей возможной кротостью и смирением. Представить себе, что братия падает перед св. Сергием ниц, умоляя принять игуменство, решительно невозможно, и если и возможно, то разве что с ответным самоумалением в том же самом жесте. Впрочем, в ситуации обители, созданной св. Сергием, нечто подобное даже и взаимному коленопреклонению было бы слишком торжественно, нарочито, несовместимо с той простотой и непритязательностью, которые неотъемлемы от всей жизни святого и так чужды обстановке вокруг избрания в патриархи Никона.

А.Д. Кившенко. Фрагмент картины «Церковный Собор 1654 года. Начало раскола». 1880. Бумага, акварель, 33 х 44 см. Центральный военно-морской музей, (Санкт-Петербург)

С его именем прочно связана тема раскола в Русской Православной Церкви. Она, в частности, формулируется как противостояние никониан и старообрядцев. В таком случае никониане как будто становятся тождественными православным, тогда как старообрядцы — раскольникам. По существу, против этого не возразишь, разве что остается уточнить: лучше все-таки православных никонианами не называть, да и раскольникам больше подходит именование старообрядцами, оно осторожней и выдержанней. Поскольку нас касается фигура патриарха Никона, то по поводу православных остается сказать, что они стали «никонианами», скажем так, не от хорошей жизни. Обязаны они этому неуклюжим, напролом действиям патриарха в отношении будущих старообрядцев. Оставаясь православным, Никон в известной степени сам вызвал Раскол. Потому его фигура в истории Русской Церкви двусмысленна. Он остается патриархом в ряду других патриархов, но его никак не сделать знаменем православия в его борьбе с Расколом. Если Никон один из виновников раскола, то не так уж важно, на какой стороне он оказался, важнее его несостоятельность в роли предстоятеля Русской Православной Церкви. В конце концов, нужно иметь в виду, что его отвергли не только будущие старообрядцы, но и сама Церковь. Конечно, в последнем случае можно сослаться на то, что Никон потерпел поражение прежде всего в противостоянии Алексею Михайловичу, а не церковной иерархии, священству и монашеству. Но тогда нельзя закрывать глаза и на другое — патриарх в решающие моменты противостояния царю никакой ощутимой поддержки от духовенства не получил. Он оставил патриарший стол ко всеобщему облегчению, не оправдав по существу ничьих надежд, безусловно поддерживаемый и почитаемый очень немногими лицами из своего ближайшего окружения. Что же привело Никона к такому печальному итогу? Попробуем уточнить некоторые моменты в этой основательно разработанной историками теме и начнем с конфликта между патриархом Никоном и царем Алексеем Михайловичем.

В этом конфликте очень значительную роль сыграло честолюбие Никона, его стремление не только уравняться с царем, но и первенствовать над ним. Самое удивительное во всем этом то, что Никон претендовал на первенство именно в качестве патриарха, всячески выдвигая на передний план и подчеркивая несравненное достоинство патриаршего сана. Удивительное хотя бы потому, что минимальная трезвость должна была легко подсказать Никону самое простое и очевидное: все рычаги власти в Московской Руси находились в руках царя. Исключительно от его благорасположения зависело патриаршее могущество, блеск и великолепие его патриаршества. Царь мог ставить патриарха выше себя и неоднократно делал это в том или ином отношении. Но точно так же Алексей Михайлович мог этого не делать, а, напротив, умалить патриаршее достоинство до его относительно очень скромной роли не то что в царстве, а даже и в Церкви. Обратимся, однако, вначале к тому, как возвеличивал Алексей Михайлович Никона, поскольку в нем был источник несравненного патриаршего величия, с тем, чтобы обратиться затем к главному — как «величался» сам патриарх.

В патриархе Никоне царь Алексей Михайлович первоначально видел компенсацию своей молодости и неопытности. Никон к этому располагал и возрастом, уже достаточно солидным и вместе с тем далеким от подступающих и наступающих признаков старения и дряхлости, и внушительностью, мощью даже всей своей фигуры, и уверенной повадкой право и власть имеющего, и несомненным, широковещательно демонстрируемым благочестием. Вообще говоря, естественная и устойчивая модель взаимоотношений царя и патриарха в такой ситуации должна была бы состоять в том, чтобы так далеко заходящее самоумаление царя восполнялось со стороны патриарха осторожным, но непременным отказом от собственного возвеличивания. Тут был бы уместен жест самоумаления в ответ на самоумаление. Если Никона распирали властные амбиции, то он, несмотря ни на что, мог бы успешно их реализовывать вовсе не как пастырь, пасущий свою овцу, отец, всячески опекающий сына, а через служение царю в качестве одного из подданных. Модель такого рода властвования и в 1652 году уже была хорошо проработана на Западе, во Франции. Разумеется, я имею в виду прежде всего правление кардинала Ришелье при короле Людовике XIII, отчасти же и кардинала Мазарини при регентше Анне Австрийской и малолетнем Людовике ХIV.

Кардинал Ришелье, скажем, почитался королем как один из иерархов Церкви. Но кардиналу никогда бы не пришло в голову стремиться к власти с акцентом на том, что он духовное лицо. Кардинальство давало ему высокое общественное положение, на основе которого можно было претендовать на близость к государю и правление от его имени. Но точно так же такого рода претензии могли осуществляться чисто светским лицом из числа французской знати. Как, например, маршалом д’Анкром в начале царствования Людовика XIII. Попробуй Ришелье акцентировать свое кардинальство, правя Францией, и оно стало бы отдавать теократическими поползновениями. Они же очень быстро и с неизбежностью привели бы к крушению Ришелье. Гораздо быстрее, чем патриарха Никона. Хотя остается удивляться тому, как долго он продержался в своей роли «великого государя», «отца» и наставника царя Алексея Михайловича. Конечно, это стало возможным прежде всего в виду душевного настроя последнего, готовности многое сносить и претерпевать, вообще говоря, для царской особы неприемлемого. По сути, своим долготерпением Алексей Михайлович не только длил пребывание Никона в качестве «великого государя», но и порождал его в этом качестве.

О порождении имеет смысл говорить, поскольку Алексей Михайлович всячески возвеличивал Никона еще до его патриаршества, когда он был митрополитом Новгородским. Одним из наглядных свидетельств этому может служить письмо, отправленное царем Никону с извещением о смерти патриарха Иосифа. В этом небольшом письме, посвященном событию чрезвычайно важному, почти половина текста посвящена величанию и восхвалению Никона. Вот этот текст в некотором сокращении: «О крепкий воине и страдальче Царя Небесного, о возлюбленный мой любимче и содружбиче, святый владыко, моли за мя, грешного, да не покрое мя тимение глубины грехов моих твоих ради молитв святых. И надеяся на твое непорочное и безлобивое и святое житие.

Пишу сие светлосияющему в архиереях, аки солнцу светящему по всей вселенной, тако и тебе, сияющу по всему нашему государству благими нравы и дела добрыми, великому господину и богомольцу нашему, преосвященному и пресветлому митрополиту Никону Новгородцкому и Великолукцкому, собинному нашему другу душевному и телесному. Спрашиваем о твоем святительском спасении, как тебя, света душевного нашего, Бог сохраняет? А про нас изволиши ведати: мы по милости Божии и по вашему святительскому благословению, как истины царь християнский наречеся, а по своим злым мерским делам не достоин и во псы, не только в цари. Да еще и грешен. А нарицаюся ево же светов, раб от кого создан»^[5].

В письме Алексея Михайловича сполна представлены стандартные формулы, уместные в обращении мирянина к духовному лицу и, в особенности, к церковному иерарху. Они ничего бы не говорили об особенной вознесенности Новгородского митрополита в глазах царя Московского и всея Руси, если бы не их множество, доходящее до чрезмерности. Но формулы эти к тому же перебиваются задушевной интонацией. Для Алексея Михайловича Никон еще и «собинный друг наш душевный и телесный», «возлюбленный мой любимче и содружбиче». Такими словами царь ставит митрополита в необычное положение приближенности к царской особе, демонстрирует привязанность царя к митрополиту. Но это привязанность не на равных, в ней Алексеем Михайловичем обозначается самый резкий контраст между достоинством одного из «друзей» и недостоинством другого. Он тоже мог быть вполне этикетным, таковым он и является, но только отчасти. Все-таки записать себя недостойным и «во псы, не токмо в цари» — в этом есть не просто чрезмерность, но и какой-то порыв самоуничижения. Он явно выглядит следствием безусловного восхищения Никоном, безудержного, не знающего границ почитания царем митрополита. Подобным отношением Алексея Михайловича к Никону, остается заключить нам, он порождал Никона, заведомо определяя его место и роль в Церкви и Московском царстве, последующую стилистику поведения патриарха. Пока же, до избрания в патриархи, Никон вел себя достаточно сдержанно и осторожно. Его письменные обращения к царю в свою очередь могли содержать этикетное самоумаление, противопоставленное возвеличиванию и чествованию адресата. Как, например, в письме к Алексею Михайловичу, написанному вскоре после получения цитированного нами царского письма. Начинает Никон так:

«По Божию смотрению в избранных паче инех верховному в царех царю государю и великому князю Алексею Михайловичу всея Руси многонаказанной от Бога за грехи, в мирских бедах богомолец твой смиренный Никон митрополит, Бога молю и вместо дароношения с подобным поклонением честному твоему царствию доброе извещение…»^[6]. Письма Никона, более смиренного по отношению к царю, мне обнаружить не удалось. Но и в нем смирение относительно умеренное, «многонаказанность от Бога за грехи» — это все-таки не «не достоин и во псы». Меру этикетности в своем самоумалении, противопоставляемом вознесению главы Алексея Михайловича, Никон не нарушает. Да и возносится она не так высоко, как его собственная была вознесена царем в предшествующем письме. Симметрии взаимного «обмена любезностями» между царем и патриархом не выстраивается. А это обещает будущую исключительность положения патриарха и в Церкви, и в Московском царстве, а в конечном счете и неизбежное патриаршее крушение. На самом деле для Никона вопрос должен был стоять так: или отвести, хотя бы частично, его безудержное восхваление Алексеем Михайловичем, или быть готовым к печальным для себя последствиям близости с царем. Никон, как мы знаем, не сделал первого и не считался с возможностью второго.

«Святейший Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович».
В кн.: Покровский Н.В. Сийский иконописный подлинник. Т.III // Памятники древней письменности. СПб., 1897. Вып. CXXII. Л.1841, табл. XLIII. №136.

Это совершенно непреложный факт, что новый патриарх стремился в «цари». Патриаршество для него было не просто сродни царствованию, а прямо царствованием духовного лица. Прежде всего над духовенством и монашеством, по возможности же и над Московской Русью. Хорошо известно тяготение Никона к церемониалу и всяческой обставленности своей жизни по подобию того, как жили русские цари. Так, Никон давал торжественные, многочасовые обеды, когда он восседал во главе стола, что само по себе вполне естественно. Но патриарх еще и через своих стольников по прямому подобию царям передавал ломти хлеба тем, кому оказывал особую честь. Чествуемые должны были в ответ низко кланяться в благодарении. В итоге это уже не была совместная трапеза, когда ее участники совместно вкушали то, что Бог послал. Посылал хлеб насущный патриарх, он был источником и подателем благ, то есть выступал в роли вполне естественной для царя, однако трудно совместимой с царственностью патриарха. Что патриарх тоже царственная особа, в этом сомнений быть не может. Другое дело — характер его царственности. Она такого рода, что в ней обязательно должен быть особенно акцентирован момент производности царственности патриарха от царственности Бога. Патриарх служит Богу и предстоит Ему за свою паству и от ее лица. Отсвет царственности на нем неотрывен от самоумаления и выявляется в нем. Царь же может себе позволить большее, чем патриарх, в плане довления себе, величия и неприступности.

Можно вспомнить и любовь Никона к монументальному строительству. Но не только храмов и монастырей, а непременно еще и своих палат, вначале митрополичьих, а затем и патриарших. В созидаемом и устрояемом им монастыре Никон видел некое подобие града. Вроде бы в подобие Граду Божию, но с непременностью особого, отчетливо выделенного собственного пребывания в нем, как главы Русской Церкви. Совершенно в духе Никона было сосредоточиться на строительстве монастыря, который получает название Нового Иерусалима. Он должен был стать русским монастырем по преимуществу и в то же время патриаршей резиденцией, неотрывной от Никона и его имени.

Особая статья — неизменная приверженность патриарха к необыкновенно продолжительным и пышным богослужениям. Сомневаться не приходится — в этом выражалось его искреннее и глубокое благочестие. Но на свой лад, да и не только оно. В частности, Никон часто привлекал к патриаршему богослужению множество клириков. Иногда многие десятки. В принципе, в этих богослужениях возможен был акцент на сослужении. Тем более, если в них участвовали архиереи, вплоть до патриарха Антиохийского. Но и в последнем случае богослужение выстраивалось таким образом, что Никон внятно возглавлял службу, первенствуя над другими священниками и архиереями, среди которых Антиохийский патриарх не был исключением. Богослужение, литургия в любом случае оставались самими собой, и в то же время они оказывались совместимыми с царствованием в богослужении патриарха Никона. «Царствование» его не прерывалось и не претерпевало никакого ущерба и в присутствии самого царя. На этот счет поразительное свидетельство оставил архидиакон Павел Алеппский, присутствовавший на богослужении в кремлевском Успенском соборе во время проводов Алексея Михайловича на театр военных действий в Речи Посполитой. В завершение богослужения «патриарх Никон встал перед царем и возвысил свой голос, призывая благословение божие на царя, в прекрасном выступлении с примерами и изречениями, взятыми у древних… все молча и внимательно слушали его слова, особливо царь, который стоял, сложив руки крестом и опустив голову смиренно и безмолвно, как бедняк и раб перед своим господином. Какое это великое чудо мы видели! Царь стоит с непокрытой головой, а патриарх в митре. О люди! Тот стоял, сложив руки крестом, а этот с жаром ораторствовал и жестикулировал перед ним: тот — с опущенной головой, в молчании, а тот, проповедуя, склонял к нему свою голову в митре; у того голос пониженный и тихий, а у этого толстый и громкий; тот — как будто невольник, а этот — словно господин. Какое зрелище для нас! Бог свидетель, что у нас сердце болело за царя. Что это за чрезвычайное смирение»^[7].

Свое восприятие обращения патриарха к царю Павел Алепский выстраивает на контрастах. С одной стороны, в них он видит соотнесенность господина и раба, того, кто направляет и повелевает, с тем, кто всячески выражает свою готовность к повиновению. Эта сторона поражает и даже потрясает свидетеля с далекого Востока. Он даже говорит о чуде. Можно заподозрить, что Павел толком не знает, как отнестись к происходящему. Вроде бы, для этого есть основания. Однако в целом отношение все-таки проясняется и для нас, читателей, и для самого архидиакона из Антиохии. Об этом можно говорить, так как кротость и тихость противопоставлены «жару» и голосу «толстому и громкому». Православная традиция вполне однозначно предпочитает первое последнему, как бы она ни ценила в определенных ситуациях риторическое громкозвучие. А как отнестись к словам Павла о том, что «у нас сердце болело за царя»? Болеть-то оно могло от жалости к тому, кто сверх всякой меры самоуничижается. До прямого осуждения происходящего Павел Алепский не доходит, оно читается между строк, но без труда и вполне определенно. Что-то неподобающее или не вполне уместное происходит в Успенском соборе благодаря действиям патриарха Никона и бесконечной уступчивости царя Алексея Михайловича. В соборе один царь, если судить по тому, как обставил богослужение и последующий церемониал Никон.

И на этот раз мне не удержаться от того, чтобы не сопоставить образ действий патриарха Никона с тем, как в сходной ситуации действовал св. Сергий Радонежский. Ему тоже пришлось провожать своего государя, и был этим государем великий князь Дмитрий Иванович, собравшийся со своим войском биться с Ордой. В «Житии св. Сергия Радонежского» так повествуется об этом событии: князь Дмитрий Иванович «пришел к святому Сергию, потому что великую веру имел в старца, и спросил его, прикажет ли святой ему против безбожных выступить: ведь он знал, что Сергий — муж добродетельный и даром пророческим обладает. Святой же, когда услышал об этом от великого князя, благословил его, молитвой вооружил и сказал: «Следует тебе, господин, заботиться о порученном тебе Богом славном христианском стаде. Иди против безбожных, и если Бог поможет тебе, ты победишь и невредимым в свое отечество с великой честью вернешься…»^[8].

Эти слова св. Сергия могут показаться странными и какими-то чрезмерно осторожными хотя бы потому, как ничего они не обещают и не гарантируют Дмитрию Ивановичу и его войску. В своей сослагательности они самоочевидны. Но при дальнейшем чтении «Жития» вскоре обнаруживается, что святой, видимо, подвергал испытанию решимость князя, его стойкость в предстоящем великом деле. Когда же войско вплотную соприкоснулось с «безбожниками», св. Сергий через гонца укрепляет своим словом дух Дмитрия Ивановича, теперь это слово с другими акцентами, чем прежде: «Без всякого сомнения, господин, смело выступай против свирепости их, нисколько не устрашаясь, — обязательно поможет тебе Бог»^[9]. «Сослагательное наклонение» сменилось утвердительным, оно же суть пророчество святого.

Как все скупо и просто во встрече св. Сергия с Дмитрием Ивановичем. По сравнению с происходящим в Успенском соборе это «прекрасная нищета». В ней ничего лишнего, все сведено к самому минимуму, но как далеко до этой встречи что патриарху Никону, что царю Алексею Михайловичу. Дмитрий Иванович тоже проявляет смирение в обращенности к св. Сергию. Явно не такое же аффектированное и подчеркнутое, и, тем не менее, оно полное и безоговорочное. Но главное даже не в этом, а в том, что св. Сергий, отвечая на вопрос великого князя, очень внятно отходит в тень и «встречает» вопрошающего с Богом. Сам он не берется судить о предстоящем и тем самым отказывается от «царствования» над Дмитрием Ивановичем и, далее, его войском. Самоумалению последнего св. Сергий отвечает собственным умалением. В итоге оба «царя», каждый по-своему уступают свою царственность Богу. И только потом, перед самой битвой, своим пророчеством св. Сергий как будто возвышается над Дмитрием Ивановичем. Впрочем, возвышение ли это, если он опять соотносит Дмитрия Ивановича напрямую с Богом. На Куликовом поле будут пребывать только русские, татары и помощь Божия правой стороне. Сам св. Сергий здесь как бы и ни при чем.

После такой простоты и ясности наряду с безупречной точностью понимания своего места в мире Божием с трудом и неохотно возвращаешься к грандиозности, пышности, избыточной декорированности мира патриарха Никона и царя Алексея Михайловича. Спрос в этом мире, однако, в первую очередь с архипастыря. В нем царь видит духовного отца и водителя. Свое водительство патриарх не отвергает, но предложить ему царю нечего, кроме пышного ритуала, включающего в себя словесные красоты по поводу предстоящего события. Да, в Успенском соборе Кремля Никон царствовал, но царствование его было демонстрацией и манифестацией, до того, чему оно было посвящено, царствование не проникало. Это был церемониал, замкнутый на себя и самодостаточный, а значит, и «царствование» Никона было не чуждо эфемерности.

Строев В. (?) «Патриарх Никон с клиром». Сер. XIX в.
В кн.: Бриллиантов И. Ферапонтов Белозерский ныне упраздненный монастырь. СПб., 1899. С. 122.

В Успенском соборе патриарх Никон пребывал в своей стихии, она же была такова, что предполагала его пристрастие ко всякого рода церковной атрибутике и не в последнюю очередь к торжественным роскошным облачениям. Оно было необыкновенным и по тем временам, когда к роскоши и пышности был особый вкус, когда, например, икона без золотого или хотя бы без серебряного оклада казалась недостойным образом своего первообраза. Своего рода окладами становились для Никона и его облачения тогда, когда он хотел предстать перед церковным народом во всем своем величии и великолепии. Понятно, что происходило это по большим церковным праздникам. Павел Алеппский, наблюдатель заинтересованный и знающий, особое внимание обратил на патриаршие саккосы. Один из них окончательно поразил архидиакона, о чем он и поведал в своих записках следующее:

«Затем все вошли в алтарь. Никон снял свой саккос, который очень трудно было носить вследствие его тяжести. Он сделал его недавно из чисто золотой парчи темно-орехового цвета. Аршин ее стоит более 50 динаров (рублей). Кругом подола, рукавов и боков на этом саккосе шла кайма шириной в четыре пальца из крупного жемчуга величиной с горох вперемежку с кистями и драгоценными каменьями. Такое же украшение было и на груди саккоса в виде епитрахили сверху донизу. Никон предложил нам поднять его, и мы не смогли этого сделать. Рассказывают, что в нем пуд жемчуга… Говорят, этот саккос обошелся в 30000 динаров. У Никона не один такой саккос, но более ста, перешедших к нему с древнейшего времени, и он заказывает еще новые и новые…»^[10].

Совершенно непомерный и невероятный вес саккоса явно указывает, что он был создан исключительно для Никона и под Никона как человека атлетического сложения и необыкновенной крепости. Представить такой саккос, носимый человеком без атлетических достоинств и преклонного возраста, как это бывало с другими патриархами, решительно невозможно. В саккосе Никон утверждал, прежде всего, себя и только потом Церковь. И надо сказать, вполне простодушно, с явным подозрением насчет того, что чем больше роскоши, тем лучше, она же мерялась им едва ли не на вес. Конечно, это простолюдин, выбившийся в «цари» из самых низов, дает о себе знать в Никоне. До поры до времени еще и своей «царственностью» он производил впечатление на Алексея Михайловича, подавлял его, вовлекая в свой церковно-царственный церемониал. Никон этого долго не замечал, а если и заметил, то, кажется, ничего не мог с собой поделать. Он явно ощущал за собой превосходство над Алексеем Михайловичем, как будто не сознавая того, что обязан им не одним своим преимуществам, а еще и благорасположению царя. Оно явно представлялось Никону совершенно естественным следствием его несравненных достоинств, которые просто не могли не получить должного признания.

Свою полную зависимость от благорасположения царя Никон пытался уравновесить позицией, в соответствии с которой это он оказал честь царю, согласившись на патриаршество, дав себя умолить принять сан. Отсюда такая продолжительная и грандиозно обставленная процедура умоления. Ею Никон на свой лад демонстрировал, что это не он обязан патриаршеством царской милости, а скорее оказал царю милость, согласившись быть поставленным в патриархи. Напомнить об этом, возобновить исходную ситуацию умоления были призваны последующие демонстрации своей готовности оставить место патриарха. Первая из них, через три года патриаршества, благополучно сошла с рук Никону. Его «отставка» не была принята царем. Следующая же демонстрация стала роковой для патриаршества Никона. Он создал такую ситуацию умоления, когда в числе умоляющих царя уже не было, и Никону ничего не оставалось, кроме как снять с себя патриарший сан. Обстоятельства происшедшего хорошо известны. Подробно излагать их нет смысла, но на некоторые детали обратить внимание стоит.

В самый канун оставления патриаршества, а было это 10 июля 1658 года, в день праздника Ризы Господней, Никон служит вечерню и заутреню в Казанском соборе. Обыкновенно на этой службе присутствовал царь со своим ближайшим окружением. На этот раз Алексей Михайлович пропустил как вечерню, так и заутреню. Он уже некоторое время перестал принимать приглашения Никона на богослужение. Однако на этот раз царь прислал к патриарху князя Юрия Ромодановского с пояснением своего отсутствия на службе. «Ты пренебрег царское величество, — сказал Ромодановский от имени государя, — и пишешься великим государем, а у нас один великий государь — царь». Никон отвечал: «Я называюсь великим государем не собою — так повелел называться и писаться мне его царское величество; на это мы имеем свидетельство — грамота, писанная его царскою рукою». Князь Юрий продолжал: «Царское величество почтил тебя как отца и пастыря, но ты не уразумел. И ныне царское величество повелел сказать тебе, чтобы впредь ты не писался и не назывался великим государем и почитать тебя впредь не будет»^[11].

Как это следует из приведенного свидетельства, конфликт между царем и патриархом разразился на почве власти и соотносительного достоинства каждой из персон. Царя, наконец, глубоко задел ставший привычным для патриарха самый сильный и настоятельный акцент на достоинстве своего сана и, соответственно, его носителя. Ситуация «двоецарствия» перестала быть приемлемой для Алексея Михайловича. В этом вопросе через своего посланника он самым решительным образом поставил точки над i, — царь должен быть только один. Собственно, Алексею Михайловичу достаточно было заявить об этом — и проблема немедленно решалась. Никону ничего не оставалось, как смириться с царским решением. Ни о какой последующей борьбе не могло быть и речи. Для нее у Никона не было никаких ресурсов. Он не только был вознесен Алексеем Михайловичем на высоту царственности, но и удерживался на ней исключительно его волей. Это очень важно не упустить из вида: в лице патриарха Никона никакого возрастания роли Церкви в жизни страны и государства не произошло. За ним не стояло никакой мощной и сплоченной корпорации, добивавшейся и добившейся большей власти и влияния. Их добивался и получил Никон и исключительно для себя. Конечно, в годы его патриаршества множество вопросов из относящихся к Церкви перешло в его ведение, хотя до того контролировалось царской властью. Но в этом лучше не искать изменения положения Русской Церкви по отношению к государству. Изменения действительно произошли и связаны они были с изменением статута именно вот этого патриарха. С Никона они начались, Никоном и закончились.

Ведь патриаршая власть Никона резко возросла не только в государстве, а еще и в Церкви. Он и для нее стал «царем», каковыми не были прежние патриархи, не исключая даже патриарха Филарета. Во всяком случае, за ним не числятся такие же демонстрации своего безусловного первенствования над клиром, монашеством, церковными иерархами. Сколько угодно можно искать за возвышением Никона и его властными вожделениями силы круги, слои, на которые он опирался и чьи интересы выражал. Поиски так и останутся бесплодными. В своем «царствовании» Никон представлял, прежде всего, если не исключительно, самого себя.

Достаточно убедительным свидетельством сказанному может служить реакция Русской Церкви на оставление Никоном патриаршества. Точнее же будет сказать, отсутствие этой реакции. Кто-то, а таких было немало, после ухода Никона вздохнул с облегчением, кто-то (немногие) пожалел о происшедшем. Неизбежной была и некоторая тревога и растерянность. Все-таки Церкви без патриарха нельзя, а новый патриарх длительное время так и не появлялся. О какой-либо оппозиции, стоявшей за Никоном в его конфликте с Алексеем Михайловичем, тем не менее, лучше не говорить. Не было ее, даже вполне незначительной. Был и оставался лишь сам Никон — упертый и своенравный человек, создавший в Русской Церкви ситуацию по-своему беспрецедентную и ни с чем не сообразную, когда он и оставил патриаршество, и вместе с тем продолжал оставаться патрирхом. Началось оно с умоления Никона занять высокий пост в церковной иерархии, заканчивалось же тем, что умолить его отказаться от патриаршего сана было невозможно.

Новый Иерусалим. Храм Воскресения.
Почтовая открытка. Нач. XX века

И добро бы, за этой странной позицией стояло что-либо кроме болезненного самолюбия и честолюбия. Так нет, не стояло. Там, у себя в Новоиерусалимском монастыре, после оставления Москвы у Никона было достаточно времени, чтобы доктринально оформить свою позицию, связать добровольный отказ от патриаршества с чем-то существенным и, главное, выходящим за рамки своих личных обстоятельств. Ничего такого не произошло. В центре внимания Никона оставался он сам, его статус и положение в Церкви. Постоянный мотив, который звучал в это время в посланиях и речах бывшего патриарха, а ныне не очень ясно, кого, в своей основе один и тот же. Вот одна из его вариаций: «я оставил святительский престол на Москве своею волею и Московским не зовусь и никогда зваться не буду, но патриаршества я не оставил, и данная мне благодать Св. Духа от меня не отнята»^[12]. Как понять эти слова Никона, промыслить их в полной ясности и понятности? Похоже, что никак. Патриарх вообще, патриарх как таковой, не Московский, Константинопольский и т.д. — это слишком странно и осмыслению не поддается. Никон явно произносит слова, за которыми мысли не просматривается. В такое положение он себя поставил, что оно неуловимо и нефиксируемо, и могло быть следствием только одного — до конца, всерьез и вполне однозначно отказаться от патриаршества Никон был не в силах. На это у него не было воли, настолько он сросся со своим патриаршеством. За него он был готов стоять до конца. Насколько эта позиция отличается от позиции старообрядцев, и насколько не в пользу Никона. Своими неуклюжими действиями он в сильной степени способствовал расколу в Русской Православной Церкви, совершая жестокие гонения на будущих вождей старообрядчества, которые насмерть стояли за то, что считали истинами веры и церковной жизни. А за что стоял Никон, когда пришел его черед и он оказался проигравшей стороной? Троеперстие, например, ему отстаивать не приходилось. Его враги на него не посягали. Но тогда и остается сам Никон в своем патриаршестве, как он его понимал и чего в нем вожделел. Если он и стоял насмерть, то исключительно за самого себя. В стоянии Никона было одно событие, которое мне представляется кульминацией его самоутверждения. Как я это понимаю, им стало не величание себя великим государем наряду с царем и не введение в Служебник, изданный в 1655 году, применительно к себе и Алексею Михайловичу формулы «богоизбранная и богомудрая двоица», или, скажем, не принимаемые Никоном крайние формы самоумаления царя во время богослужения, а его неудачная попытка вернуться в Москву на патриаршество.

Состоялась она в ночь с 17-го на 18-е декабря 1664 года, то есть более, чем через шесть лет после оставления Никоном Москвы. Это был отчаянный шаг с целью перехватить ситуацию, когда Никон, успешно проехав со своей свитой несколько охраняемых московских ворот, появился в Успенском соборе. То, что затем произошло — таково, что не знаю, как его и назвать. Это театральное действо самой высокой пробы по напору и темпераменту актеров, по стремительности и напряженности действия, сокрушающего все препятствия в едином порыве. Итак, в северных дверях внезапно появляется процессия. Вначале идут люди в «служилом платье», затем старцы-монахи, за старцами несли крест и, наконец, шествовал сам Никон с посохом в руках. Никон сразу же занимает патриаршее место, берет в руки святыню — посох святителя Петра — и начинает руководить богослужением. Самое же поразительное происходит тогда, когда Никон посылает за находившимся в храме местоблюстителем патриаршего престола Ростовским митрополитом Ионой, с тем чтобы тот подошел под благословение к нему — патрирху. И Иона подчиняется приказанию Никона, за ним под благословение подходит клир и присутствовавшие в Успенском соборе миряне. Натиск Никона и иже с ним удался, первое сражение они выиграли. Но в действительности оно не было главным и ничего не решило потому, что, в конечном счете, ситуацию определял царь, а вовсе не местоблюститель патриаршего престола. Извещенный митрополитом Ионой о появлении Никона в Успенском соборе и на патриаршем месте, царь отреагировал через своих посланцев резко и однозначно: «Поезжай опять в свой монастырь». Казалось бы, очевидно так, что далее некуда: натиск Никона не удался, попытка вернуть себе патриаршество провалилась. Остается возвращаться к себе в Новоиерусалимскую обитель. Утопающий Никон, однако, вопреки всему хватается за соломинку, и так, что не знаешь — смеяться, плакать или пребывать в окончательном недоумении. А как же иначе, если Никона хватает еще и на то, чтобы обусловить свое оставление Успенского собора и Москвы прочтением государем написанного ему Никоном письма. Письмо же содержит в себе подробное описание видения, в котором удалившемуся в пустынь для поста и молитвы Никону была явлена как «малый сон» через усопших святителей и священников воля Божия: «взыди на стол свой и паси словесные Христовы овцы», после чего в видении Никон и взошел на свое патриаршее место.

Ничего в отношении царя к Никону письмо с описанием видения не изменило. Ему было подтверждено повеление срочно отправиться в свой монастырь. Но по-настоящему интересно, разумеется, не это, а то, как решился Никон на такой спектакль, как его хватило на увещевание Алексея Михайловича своим видением? К таким ходам, может быть, прибегают и от отчаяния, но еще и в великой простоте. Рослый, представительный Никон вдруг ставит себя в положение, если не лицедея, то мало вменяемого по части здравого смысла ребенка. Ему так хочется, так хочется обратно в патриархи, что остается принимать страстно желаемое за действительное и осуществимое. Ни на какую сколько-нибудь изощренную интригу Никон был не способен. Оставалось действовать напролом, самому совершить чудо. С детьми такое бывает: мне, например, в этой связи вспоминается случай из школьного детства, когда в наш третий класс, как ни в чем не бывало, 1 сентября явился оставленный на второй год, то есть во втором классе, мальчик. Вел он себя настолько естественно, как право имеющий, что ему удалось продержаться в третьем классе целую неделю. Увы, потом все встало на свои места в точном соответствии с тем, что произошло с Никоном. Второгодник вернулся в свой «монастырь». С тем, правда, отличием, что возвращение второгодника вполне укладывалось в формулу «все мое ношу с собой». Никон же прихватил из Успенского собора явно ему не принадлежавшее — посох святителя Петра, постоянное местопребывание которого — Успенский собор. Забирая же посох к себе в Новый Иерусалим, Никон как бы уносил с собой патриаршество. Тщетно, потому что после увещеваний и угроз царских посланцев посох пришлось вернуть на место. На что рассчитывал Никон, унося из собора посох, непонятно. Но это с позиций здравого смысла. С позиций же второгодника более или менее очевидно. Она ведь у него та же, что и у страуса, засовывающего голову в песок, потому как этим движением вытесняется крайне нежелательное и неизбежное. Встретить их лицом к лицу ни страусу (лица у него нет), ни второгоднику, ни Никону не по силам. Остается отменять надвигающееся жалким и беспомощным жестом. Все-таки он лучше, чем ничего.

О том, что из себя представлял Никон после своего неудачного, нелепого и постыдного набега на Москву и Успенский собор, в ряду других сохранилось свидетельство, представляющее собой особый интерес. Оно, прежде всего, ценно как взгляд постороннего наблюдателя, чье дело хотя и сторона, но взгляд пристален и цепок. Этим наблюдателем был Николас Витсен — секретарь посольства Нидерландов, бывший в России с осени 1664 года до середины 1665 года. Незадолго до отъезда из Москвы Никола Витсен тайком, на свой страх и риск, надо сказать, немалый, посетил Новый Иерусалим и встречался там с Никоном. О том, как происходила встреча, — фрагмент из дневника Витсена:

«Когда он приблизился, мы все трое очень почтительно били перед ним челом, а встав, предложили ему свои подарки, которые он охотно принял и, рассматривая, очень нас благодарил. На его крыльце стоял белый камень. На него он сел, чтобы беседовать с нами, а мы стояли перед ним под открытым небом с обнаженными головами. Он расспрашивал нас … и о том, как отпускают нашего посла; когда мы ответили: «Плохо», он сказал: «Вот теперь так и идут дела, когда меня там нет и они лишены моих благословений»»^[13].

Опальный то ли патриарх, то ли не совсем, вынужденно замкнулся в своем Новоиерусалимском монастыре. Былое могущество и великолепие давно остались позади. Но смотрите, как характерно и красноречиво. Никон не просто принимает иноземных гостей. Он дает им аудиенцию, сидя на своем троне — камне. Гости же с их челобитием, непокрытыми головами и стоянием пред светлыми очами Никона как будто отдают должное царственной особе. Никон по-прежнему царствует, хотя его «царство» резко сократилось, а обставленность царственности свелась к минимуму. Ничего с собой поделать Никон не может и не хочет. Вне патриаршества, каким он его для себя выстроил, Никону жизнь не в жизнь. Об этом свидетельствуют не только «аудиенция», но и такое, например, наблюдение Витсена касательно Никона: «Когда он шел из своей церкви, его сопровождало много попов и монахов. Каждый, мимо кого он проходил, бил головой о землю до тех пор, пока он не прошел. Многие подавали челобития, то есть прошения; некоторые он велел принять, другие — отклонить»^[14]. Теперь, после оставления патриаршего стола, Никон реально всего лишь настоятель одного из, пускай больших и богатых, монастырей, далее его власть не простирается. Но зато этот монастырь как бы патриархия в миниатюре. Никоново царство скукожилось до монастыря с его владениями, от этого царством быть не перестав. Так Никон выстраивает свою послепатриаршую жизнь. Правда, с некоторыми коррективами не чисто внешнего, а внутреннего характера.

Одна из них имеет такую выраженность: «С тех пор, как он уехал из Москвы, теперь уже 7–8 лет назад, его головы не касались ни гребенка, ни ножницы. Голова у него как у медузы, вся в густых, тяжелых космах, так же и борода»^[15]. Конечно, говоря о медузе, Витсен имеет в виду Медузу Горгону, как ее изображали художники в XVI–XVII веках. С растрепанными, переплетенными волосами-змеями, создающими ужасающий и отвратительный эффект. Ясно, что не на него рассчитывал сам Никон, и не такое впечатление его космы и борода производили на окружающих. Для них нечесаные и не стригущиеся волосы были знаком чрезвычайной аскезы, когда аскет уже совсем не печется о мирском и в первую очередь пренебрегает своим телом как источником соблазна и греха. Так заявляя себя, Никон, кажется, хотел совместить в себе длящуюся царственность с полным оставлением попечения о мире. Насколько ему это удавалось, об этом свидетельствует, в частности, цитированный разговор Никона со своими голландскими гостями. В нем сквозит, не сквозит даже, а безудержно выплескивается, досада на русскую жизнь, и прежде всего на царя и его двор, которые теперь вовсе обходятся без Никона, как будто его никогда и не было. Ему снова бы включиться в дела Церкви и государства на самых первых ролях, отменить оставление патриаршества, сделать бывшее не бывшим. Поскольку же сделать это никак не удается, остается перебирать в памяти собственное «царствование» и ревниво следить за тем, что происходит после того, как оно закончилось. Царства-монастыря Никону, разумеется, мало. На этом минимуме ему никогда не обрести покоя, не подавить в себе одного и того же, неизменно лезущего в голову: «все могло бы быть иначе».

Шварц В.Г. «Патриарх Никон в Новом Иерусалиме». 1867.
В кн.: Три века. Т. I. / Под редакцией В.В. Каллаша. М., 1913. Ил. 19.

Смирись Никон с тем, что его «царство» сократилось до монастыря и его владений, он явно мог спокойно процарствовать в нем весь еще не малый остаток дней. Но смирения в Никоне как раз не было никакого, в результате чего церковный Собор окончательно лишил его патриаршего сана и он был приговорен к ссылке в Ферапонтов монастырь. Теперь о «царствовании» Никона хотя бы на самом минимуме не могло быть и речи. Но как тогда, в каких понятиях осмыслить новое житие-бытие бывшего патриарха? Постепенно в Ферапонтовом монастыре жизнь Никона обустроилась. Он стал некоторым подобием владельца крестьянской усадьбы, в которой всего было вдоволь. Она создавалась в том числе и собственными неустанными трудами Никона. Трудно сказать, сам ли он сводил лес, расчищал землю и сажал на ней хлеб и овощи. Во всяком случае, сельскохозяйственные работы производились под руководством и заботами Никона. Сохранились сведения и о его окормлении крестьян из окрестных сел и деревень. Никон занимался врачеванием, излечивал молитвами от различных заболеваний. Так или иначе, он стал, хотя и очень небольшим, центром притяжения для окружающих людей. Это было уже не царство и царствование, даже в самых скромных масштабах. Тем не менее, Никон по-прежнему оставался властно-устроительной фигурой. Иначе и быть не могло, пока для этого оставались какие-то возможности. Они совсем исчезли только после заточения Никона, впрочем, недолгого, в Кирилло-Белозерский монастырь. Конечно, жизнь в Ферапонтовом монастыре лишний раз свидетельствует о его неординарности, о том, что Никон был прирожденный водитель и устроитель. Признавая это, однако, приходится отмечать и другое. Слабина Никона, прорехи и провалы в его властно-устроительной деятельности неизменно касались никоновой позиции как церковного иерарха, главы Русской Церкви, в конце концов — как духовного лица и монаха.

И в монашестве, и будучи церковным иерархом, Никон неизменно проецировал свое монашество и архипастырство во вне. Они были для него принципами устроения мира и гораздо в меньшей степени самоустроения. Мироустроение сближалось и отождествлялось Никоном с водительством и начальствованием. В нем не было вовсе ничего, а если было, то резко ослаблено, от служения. Именно в служении устроение мира и самоустроение могут и должны совпадать. Такого рода истины оставались для Никона невнятны. Отсюда и проистекает странная и двусмысленная ситуация, в которую поставил себя Никон: он был необычным, заметным, по-своему выдающимся церковным деятелем. Оценить же его деятельность по шкале «негатив-позитив» чрезвычайно сложно. Никон вне подобного рода оценок. Гораздо оправданней смотреть на его фигуру и персону как на своего рода самородка, данность. Никон таков, каков он есть, ему остается удивляться, им озадачиваться, видеть в нем симптом. Пойти же далее означало бы слишком овнешнить свой взгляд, прилагать к Никону мерки, которые существенное в нем не улавливают и не удерживают. Сказанное в полной мере относится к Никону как реформатору, давшему толчок «никонианству», а значит, и Расколу в Русской Православной Церкви.

До сих пор мы обходили эту сторону деятельности Никона, разумеется, не по небрежности, а ввиду того, что ей очень легко придать преувеличенное значение при характеристике именно вот этого человека, без его растворения в том, что он породил вольно или невольно. К Расколу Русскую Церковь Никон вел вовсе не изменениями в обрядах и правкой богослужебных книг как таковыми. Важнее были не эти изменения, а то, как они проводились. В этом случае Никон действовал поспешно и напролом, не считаясь с мнением и реакцией своей паствы. Он и здесь «царствовал», то есть по возможности проявлял себя самодержцем в точном соответствии со светской властью. Скажем, если на неделе, предшествовавшей Великому посту 1653 года патриарх разослал по приходам «память», где было сказано, что «по преданию святых апостол и святых отец не подобает во церкви метания творити по колену, но в пояс бы вам творити поклоны, еще и тремя персты бы есте крестились»^[16], то это чистое «самодержавие», изъявление собственной державной воли. Эту же волю подвигало вовсе не желание досконально разобраться в состоянии богослужения в Русской Церкви и устранить в нем всякого рода неточности и искажения, и только. Несравненно важнее для Никона было самому навести порядок, заявить себя как церковного устроителя. Несомненно, огромную роль в «реформах», проводившихся Никоном, играла его грекофилия, в свою очередь объяснявшаяся стремлением занять первенствующее положение во всей Православной Церкви. Последнее было вполне по-никоновски. Если он так настойчиво, вопреки здравому смыслу утверждал свое первенствование над царем, пускай по необходимости и не вполне открыто, не договаривая до конца, то почему бы Никону было не простирать свое честолюбивые планы и мечтания и в сторону других Православных Церквей. В их осуществление Никон хотел стать «греком», своим среди своих, то есть других патриархов с их патриархиями. Как минимум, вселенские амбиции занимали Никона не менее, чем правка книг и изменения в богослужении. Скорее же всего, последние стали средством для осуществления первых. Собственно, с правками Никон взялся не за свое дело, к нему он был не готов, толком не понимал всю его сложность и запутанность. Распутывание же — не царское дело. Оно поручается царем подходящим для этого подданным, или же царь вместо распутывания разрубает узел. Пойдя по второму пути, узла Никон не разрубил, а скорее наломал дров. Вряд ли со своими «реформами» он ведал, что творил. Ведь это очень характерно и показательно, что Никон к концу своего патриаршества потерял интерес к реформаторству. Несравненно более насущным для «реформатора» стали совсем другие реалии, и прежде всего — нарастающая напряженность в отношениях с царем. Никонианами принявших никоновские нововведения старообрядцы называли если не по недоразумению, то в стремлении прикрепить их к потерявшему патриаршую власть и дискредитировавшей себя персоне. Наверное, со своими «реформами» Никон творил зло и всяческое неустроение в церковной, а значит, и в русской жизни как таковой. Но поистине он не ведал, что творил. В «реформах» Никон так же, в той же стилистике, что и обычно, утверждал и изъявлял себя в качестве патриарха. Патриаршество же его исходно и неизбывно тяготело к монументальности, величавости, к тому, чтобы казнить и миловать, обуздывать и созидать. И во всем этом должна была непосредственно обнаруживать себя державная воля Никона. В ее осуществлении он не терпел никаких препятствий. И как бы при этом Никон ни противоречил себе, ни запутывался в собственных намерениях и действиях, никакого суда над собой он не признавал и признать был не способен. Это касается всей деятельности Никона. А история с правками книг и богослужения — она ничего не меняет в общей картине. Это лишь частный случай душевной сумятицы, присущей Никону. В конечном счете она привела его к тому, что Никон сам пришел к отрицанию своего патриаршества в попытке прочней утвердить его. Худшего врага его «царствованию», чем он сам, у Никона не было. Дороже всего это его свойство обошлось Русской Церкви, когда он взялся «царствовать» там, где речь шла о самом сокровенном и жизненно важном для нее.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

^[1] Цит по: С.В. Лобачев. Патриарх Никон. СПб., 2003. С. 66.

^[2] Цит. по: Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский. История Русской церкви. Кн. 7. Период самостоятельности Русской церкви (1589–1881). Патриаршество в России (1589–1720). М., 1996. С. 19.

^[3]  Житие Сергия Радонежского. Библиотека литературы Древней Руси. Т. 6. XIV — середина XV века. СПб., 2000. С. 319.

^[4]  Там же. С. 321.

^[5] Царь Алексей Михайлович. Письмо Никону о смерти патриарха Иосифа / Московия и Европа. М.. 2000. С. 495–496.

^[6] Цит по: С.Г. Лобачев. Патриарх Никон. М., 2003. С. 361.

^[7] Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алепским. М., 2005. С. 363.

^[8]  Житие св. Сергия Радонежского. С. 373.

^[9]  Там же. С. 373.

^[10] Путешествие Антиохийского патриарха Макария в Россию в половине XVII века, описанное его сыном, архидиаконом Павлом Алепским. С. 397.

^[11] Макарий (Булгаков), митрополит Московский и Коломенский. История Русской церкви. Кн. 7. Период самостоятельности Русской церкви (1589–1881). Патриаршество в России (1589–1720). М., 1996. С. 157.

^[12] Там же. С. 170.

^[13] Витсен Н. Путешествие в Московию, 1664–1665. СПб., 1996. С. 177–178.

^[14] Там же. С. 178.

^[15] Там же. С. 182.

^[16] Цит. по: Зеньковский В.С. Русское старообрядчество. Минск, 2007. С. 212.