Издательство «Спасское дело» опубликовало монографию нашего постоянного автора Андрея Терещука. «За Бога, Родину и Короля: военно-политическая история раннего карлизма» – под таким названием вышла книга, рассказывающая о Первой Карлистской войне в Испании (1833-1840).

Ранее на «Слово Богослова» мы уже публиковали статью, посвященную испанскому карлизму. Оформившееся в XIX веке и сохранившееся в измененном виде до нашего времени, карлистское движение представляло интересы наиболее консервативной части общества. Карлисты выступали против введения конституции и создания парламентской демократии – им казалось, что эти преобразования противоречат испанскому «духу» и угрожают Католической церкви. В 1833 г. карлисты подняли восстание, которое привело к войне, продолжившейся почти семь лет и ставшей крупнейшим конфликтом в Европе между битвой при Ватерлоо (1815) и началом Великой войны (1914).

Монография Андрея Терещука – первая крупная работа на русском языке о карлистском движении. Автор, опирающийся на многочисленные мемуарные свидетельства, опубликованные документы и ранее не известные материалы из Ватиканского архива, показывает предпосылки Первой Карлистской войны, рассказывает об идеологии враждующих сторон, рисует страшную картину братоубийственной резни. Книга будет интересна не только специалистам, но и всем, кто интересуется историей и культурой Испании.

Предлагаем вам ознакомиться с выдержкой из введения к работе Андрея Терещука (ссылки на источники опущены):

«В настоящее время Первая Карлистская война в Испании (1833-1840) находится на периферии российской исторической науки. В общих работах по испанской истории ей обычно уделяется несколько абзацев или в лучшем случае одна-две страницы. Если на тему таких конфликтов, как, например, борьба колоний в Новом Свете за независимость (1808-1826) или Гражданская война в Испании (1936-1939) регулярно публикуются научные статьи и монографии, то противостояние 1833-1840 гг. начало привлекать к себе серьезный интерес отечественных исследователей только в последние 5-10 лет.

Испания XIX в. часто воспринимается в России через призму книги Василия Петровича Боткина «Письма об Испании», впервые опубликованной в 1857 г. Путевые заметки русского путешественника сохраняют актуальность и по сей день и могут служить путеводителем по пиренейской стране в XXI в. Восприятие Первой Карлистской войны в России также во многом основывается на тексте В. П. Боткина. «Война с карлистами тянулась без убеждения, без страсти, без энтузиазма», – писал русский путешественник. Почти сто лет спустя белый эмигрант Антон Прокофьевич Яремчук, участвовавший в Гражданской войне в Испании (1936-1939), рисовал сходную картину: «Познакомились по рассказам с условиями здешней войны. Ведется так, как было приблизительно во времена Карлистских войн прошлого века: воюют летом, зимой война прекращается, перерыв на обед и ужин».

Данное представление о «войне с перерывом на обед и ужин», конечно, не имело ничего общего с действительностью. Скорее, наоборот: далеко не каждый конфликт XIX в. отличался такой ожесточенностью. Например, одна из крупнейших битв Первой Карлистской войны – сражение при Лучане (1836) – проходила в Сочельник в условиях шквального ветра и снега вперемешку с дождем; в течение всей ночи с 24 на 25 декабря солдаты, большинство из которых сражались босиком, неоднократно ходили в штыковые атаки. Другой пример, не вписывающийся в «схему» В. П. Боткина и А. П. Яремчука, – поход приблизительно 3000 карлистов под командованием Мигеля Гомеса («экспедиция Гомеса») через всю Испанию в июне-декабре 1836 г. Чуть менее чем за полгода они преодолели около 6000 километров и пересекли весь Пиренейский полуостров с севера на юг и с юга на север, почти ежедневно участвуя в боях и уходя из-под удара превосходящих сил неприятеля.

Конечно, «убеждения, страсть и энтузиазм» участников войны – это субъективные категории, которые едва ли могут быть предметом научного анализа. Однако и статистические данные свидетельствуют о масштабах противостояния в Испании в 1833-1840 гг. Например, если взять соотношение между числом жертв конфликта и довоенным населением страны, то процент человеческих потерь в Первую Карлистскую войну соответствует демографическим последствиям таких конфликтов, как Гражданская война в США (1861-1865) и Гражданская война в Испании (1936-1939)…

Первая Карлистская война стала гражданским конфликтом нового типа, в котором наблюдалось противостояние революции и контрреволюции. Конечно, подобные столкновения происходили и ранее, однако война в Испании стала гораздо более масштабной, чем типологически близкие ей конфликты в Западной Европе конца XVIII – начала XIX вв. (как, например, в Вандее в 1793-1796 гг.). Впоследствии, особенно в XX в., тип гражданской войны, стороны в которой можно с большей или меньшей долей условности разделить на левых и правых, станет преобладающим; ярким примером подобного противостояния является Гражданская война в России…

Рассматриваемый конфликт оказал определенное влияние на формирование образа Испании в культуре других стран. Расправы с военнопленными и ожесточение противоборствующих сторон во время Первой Карлистской войны, по мнению французского историка Жозефа Переса, привели к распространению в Европе образа «варварской и жестокой, романтической и гордой Испании, в которой примитивные инстинкты, вкус смерти и крови берут верх над чувствами, достойными цивилизованной страны». На самом деле, подобное романтизированное  представление об Испании появилось ранее и успело найти отражение в литературе первой трети XIX в. Например, в 1794-1815 гг. была создана «Рукопись, найденная в Сарагосе» Яна Потоцкого, а в 1832 г. опубликованы «Сказки Альгамбры» Вашингтона Ирвинга. Данное восприятие повлияло на некоторых иностранных участников Первой Карлистской войны, которые в своих воспоминаниях рисовали Испанию как страну контрабандистов и разбойников, «отважных кабальеро» и «прекрасных цыганок», как место, которое уже не относится к Европе. Однако, вне всякого сомнения, жестокость Первой Карлистской войны только укрепила иностранных наблюдателей в убеждении, что за Пиренеями цивилизация заканчивается и начинается «варварское» и экзотическое культурное пространство. В 1845 г., через пять лет после окончания конфликта, Проспер Мериме написал свою знаменитую новеллу «Кармен»; в том же году Испанию посетил Василий Петрович Боткин, опубликовавший впоследствии «Письма об Испании». Оба произведения развивают миф о романтической и непохожей на другие европейские страны Испании. Это представление пройдет через всю европейскую литературу XIX в. и найдет отражение в культуре XX в.…

Изучение карлистского движения в 1830-х гг. оказывается тесно связанным с историей и культурой России. События на Пиренейском полуострове отразились в повести Николая Васильевича Гоголя «Записки сумасшедшего», написанной в 1834 и опубликованной в 1835 г. (цитата в эпиграфе – очень емкое и точное изложение политической программы раннего карлизма). Первая Карлистская война являлась одной из основных проблем европейской международной политики. Российская империя оказывала финансовую помощь карлистам, а представитель дона Карлоса маркиз де Вильяфранка в 1837-1839 гг. жил в Санкт-Петербурге и посещал салон графини Нессельроде. Наконец, Николай I встречался с бароном де лос Вальес – доверенным лицом дона Карлоса и человеком, которого в терминах современной культуры можно бы было назвать «карлистским Джеймсом Бондом». Конечно, испанский вопрос был далеко не первостепенным в русской истории 1830-х гг., но никакая панорама правления Николая I не будет полной без хотя бы краткого упоминания карлистской проблемы…

«Я ненавижу карлистов, стремящихся в конце 19-го века навязать Испании старые лохмотья филипповских времен с св. Германдадой включительно. Но нельзя отказать им, во-первых, в преданности делу безнадежному, которому они служат стойко, а во-вторых, в известной романтичности, окружающей все их действия»,  – отмечал после Третьей Карлистской войны писатель и журналист Василий Иванович Немирович-Данченко. Его слова о «стойкости» и «романтичности», вне всякого сомнения, можно отнести и к раннему карлизму».

Презентация книги в КЦ «Покровские ворота»:

Библиографические данные книги: 

Терещук А. А. За Бога, Родину и Короля: военно-политическая история раннего карлизма. – М.; СПб.; Старая Потловка Пенз. обл.: Издательство «Спасское дело», 2023. – 416 с.

1 часть публикации

В 18:00 начался процесс голосования за кандидатуру нового председателя правительства. Секретарь по очередности вызывал каждого из 350 депутатов, которые вслух объявляли о своем выборе (за / против). Первым голосовал Хосе Гарсия-Маргальо, тогда депутат от UCD, а в 2011-2016 гг. – министр иностранных дел. Вся процедура транслировалась в прямом эфире по телевидению.

В 18:23 в помещение ворвалась группа сотрудников Гражданской гвардии (полиции) во главе с подполковником Антонио Техеро. Техеро поднялся на трибуну с пистолетом в руке и крикнул: “Всем тихо! Всем лечь на пол!”. Путч начался (окончание 1-й части).

Кем был этот подполковник, решивший повернуть вспять историю своей страны?

Антонио Техеро родился 30 апреля 1932 г. в Алаурин-эль-Гранде, на юге Испании. Его старший брат – послушник в ордене госпиталитов (не путать с госпитальерами!) – был убит республиканцами во время Гражданской войны. В 1992 г. он был беатифицирован Римским папой. Антонио избрал для себя другой путь. Он обучался в престижной военной академии в Сарагосе, по окончании которой вступил в Гражданскую гвардию. Его служба в период франкизма протекала спокойно и размеренно, и в 42 года Техеро был произведен в подполковники. После смерти Франко Техеро резко негативно воспринял демократические реформы. На этой почве у него были конфликты с начальством, и он даже несколько раз оказывался под арестом. В 1978 г. Техеро вместе с группой других офицеров принял участие в разработке плана военного переворота. Заговор, названный в прессе «Операция Галактика», был быстро раскрыт, а подполковник провел шесть месяцев в тюрьме. Таким образом, несмотря на сравнительно невысокий чин, к 1981 г. Техеро стал достаточно известной фигурой в Испании.

Антонио Техеро в парламенте 23 февраля 1981 г.

В начале 1980-х гг. идея о необходимости военного переворота активно обсуждалась в Испании. Франкисты, которые не приняли реформ Суареса, открыто рассуждали о возможности смены режима на страницах консервативных газет. Потенциальные путчисты могли ориентироваться на многочисленные примеры военных переворотов в других странах.

Например, в 1958 г. случился переворот во Франции, и к власти пришел генерал де Голль. В 1964 г. армия свергла президента Бразилии в обстановке, напоминавшей Испанию времен Суареса (усиление левых партий, экономический кризис, рост преступности). В 1976 г. в Аргентине власть захватила военная хунта (которая пала вскоре после поражения в известной войне за Мальвинские острова). Наконец, в 1980 г. увенчался успехом переворот в Турции. Несомненно, все эти примеры стояли перед глазами заговорщиков в Испании.

Хотя Техеро отводилась в планах конспираторов ключевая роль, большое значение в планируемом перевороте имели два других высокопоставленных офицера: командующий войск в генеральном капитанстве (военном округе) Валенсия генерал-лейтенант Хайме Миланс дель Бош и замначальника штаба сухопутных войск дивизионный генерал Альфонсо Армада. Оба происходили из высшей испанской аристократии, принимали участие в Гражданской войне в Испании, а во время Второй Мировой служили в «голубой» дивизии. Генерал Армада был одним из учителей будущего короля Хуана Карлоса. Несомненно, факт близкого знакомства между монархом и его бывшим наставником принимался во внимание путчистами.

Генерал-лейтенант Хайме Миланс дель Бош

Отсутствие председателя правительства давало заговорщикам шанс взять власть в свои руки. Голосование в конгрессе депутатов 23 февраля оставалось последним днем, когда они могли попытаться провести переворот, пока правительство лишено своего главы. Находившийся в Мадриде подполковник Техеро во главе верных ему солдат и офицеров Гражданской гвардии должен был помешать голосованию и захватить депутатов парламента. Параллельно армия входила во все крупные города страны, занимала правительственные здания и предотвращала любые попытки оказать вооруженное сопротивление путчистам. В это время генерал Армада убеждал короля сформировать правительство из военных. Получив согласие от монарха, генерал отправлялся в конгресс депутатов, и взятые в заложники парламентарии утверждали его в качестве председателя правительства. Этот простой план должен был привести к установлению в Испании ультраправой военной диктатуры. Король сохранял свое положение главы государства, но политическая обстановка в стране менялась кардинальным образом.

Техеро успешно справился со своей задачей. Бойцы Гражданской гвардии быстро разоружили охрану парламента и взяли под контроль здание. Путчисты объявили, что действуют «именем короля». Техеро вошел в зал заседаний и приказал всем лечь.

Чтобы напугать депутатов, гвардейцы дали в воздух несколько автоматных очередей. Парламентарии бросились на пол. Суарес не стал пригибаться, считая, что это ниже его достоинства. Заслуживает внимания реакция на стрельбу лидера коммунистов Сантьяго Каррильо. Хотя Каррильо понимал, что правые путчисты расстреляли бы его при первой возможности, он продолжил спокойно сидеть, не выпуская изо рта сигарету.

Одновременно с атакой на парламент были подняты по тревоге воинские части в разных регионах страны. Генерал Миланс дель Бош направил бронетехнику в центр Валенсии. Хотя это была попытка настоящего военного переворота, танки не имели боеприпасов и ехали по центру города, останавливаясь на красный свет на перекрестках (!) и аккуратно соблюдая правила дорожного движения.

Танки на улицах Валенсии

Важную роль в планах путчистов играла бронетанковая дивизия «Брунете», расквартированная под Мадридом. Несколько офицеров дивизии отдали приказ о выступлении. Они собирались занять центр столицы. Командиру дивизии генералу Хосе Хусте он заявили, что собираются ввести войска в город по приказу короля. Генерал позвонил в королевскую резиденцию и доложил ошарашенному монарху, что дивизия выступает на Мадрид. Хуан Карлос приказал вернуть солдат в казармы. Хусте смог убедить офицеров, что король не давал санкции на выступление.

Отдав приказ занять Валенсию, Миланс дель Бош начал связываться с другими военными регионами Испании, призывая генералитет присоединиться к путчу. Однако генералы проявили нерешительность. Одни ответили, что выступят только в случае прямого приказа короля. Другие сказали, что будут ждать дальнейшего развития событий. План начал пробуксовывать.

В это время в Мадриде генерал Армада направился в королевский дворец Сарсуэла, расположенный в пригороде столицы. Хуан Карлос узнал о происходящем спустя считанные минуты после захвата парламента. Хотя Армада поддерживал хорошие отношения с королем, Хуан Карлос не стал разговаривать с генералом. Секретарь монарха, генерал-лейтенант Сабино Фернандес, отказался пускать Армаду к королю. Многие считают, что именно решительность секретаря, не позволившего Армаде убедить Хуана Карлоса поддержать путчистов, спасла испанскую демократию. Представляя Сабино Фернандеса как «борца за либеральные ценности», испанские публицисты часто забывают о его предшествующей биографии. Секретарь монарха – бывший фалангист и профессиональный военный – был гораздо ближе по своим взглядам к участникам путча, чем к демократам из парламента. Тем не менее, в решающий момент он сделал все, чтобы предотвратить разговор генерала Армады с королем. Единственное, чего добился Армада в тот день – это возможности обменяться парой слов с королем по телефону.

Кадр из художественного фильма «23 F». Пако Тоус в роли подполковника Техеро

Около 9 вечера стало ясно, что план Армады и Миланса дель Бош не сработал. Однако Техеро продолжал удерживать в заложниках депутатов парламента. Группа офицеров захватила студию Национального радио в Мадриде и запретила выпускать любые новостные передачи. Весь вечер в эфире играли военные марши. В художественном фильме 23-F показано, что звуки военной музыки на главной радиостанции страны вызвали у Техеро неподдельную радость. Он и другие гвардейцы, захватившие парламент, стали выкрикивать «Да здравствует Испания!», в уверенности, что переворот увенчался успехом и что король на их стороне.

В 23:50 в парламент приехал генерал Армада. Не заручившись поддержкой монарха, он действовал на свой страх и риск. Генерал предложил Техеро сформировать правительство из представителей всех партий (включая коммунистов). Техеро с удивлением отклонил это предложение и отказался освобождать заложников.

В 1:00 24 февраля король позвонил Милансу дель Бош и приказал увести войска в казармы. Мятежный генерал подчинился. Жители Валенсии смогли вздохнуть с облегчением.

Наконец, в 1:14 ночи испанское телевидение выпустило обращение короля. Одетый в военную форму Хуан Карлос призывал испанцев сплотиться для защиты конституции. Король осудил действия путчистов и выбил у них почву из-под ног. Выступление Хуана Карлоса стало фактически концом путча.

Король Испании Хуан Карлос обращается к народу в ночь с 23 на 24 февраля

Техеро отказывался сдаться до 10 утра. В конце концов он согласился выпустить из здания депутатов и сложить оружие. Условием капитуляции было освобождение от ответственности нижних чинов Гражданской гвардии, участвовавших в нападении на парламент. Хуан Карлос одобрил эту просьбу. Около полудня 24 февраля заложники были освобождены. Путч окончился неудачей.

В истории 23-F до сих пор остается больше вопросов, чем ответов. Как испанские спецслужбы (CESID) пропустили подготовку мятежа (интересно, что один из офицеров разведки был осужден за участие в путче)? Почему большинство генералов отказались поддерживать пользовавшегося огромным авторитетом в армии Миланса дель Бош? Кто из высшего руководства армии обещал поддержать выступление (сложно представить, чтобы при подготовке путча Армада и Миланс дель Бош не попытались заранее договориться с другими представителями генералитета)? Почему король не стал встречаться со своим старым другом и учителем генералом Армадой? Почему Хуан Карлос обратился к нации с осуждением путчистов только через 7 часов после захвата парламента (ведь он знал о происходящем с самого начала)? Почему участники событий отделались довольно мягкими наказаниями?

Суд признал виновными всего 30 человек. Техеро, Миланс дель Бош и Армада были приговорены к 30 годам тюрьмы – и освободились досрочно, через 15, 9 и 7 лет, соответственно. Остальные получили по 1-3 года или даже обошлись без тюремного заключения. Техеро, сидя в тюрьме, создал ультраправую партию Испанская солидарность, которая приняла участие в парламентских выборах 1982 г. под остроумным слоганом «Войди с Техеро в парламент!». Стоит заметить, что Техеро находился в тюрьме в довольно комфортных условиях. В его распоряжении были целые апартаменты площадью в 65 кв. м., а друзья могли навещать Техеро практически без ограничений.

Заголовок в газете на следующий день. «Государственный переворот провалился»

В связи с 23-F наиболее интересными представляются два вопроса: какую роль в провале путча сыграли США и знал ли король о планируемом перевороте?

На начало 1980-х гг. Соединенным Штатам была выгодна растущая популярность социалистов, которые выступали с проамериканских позиций (в отличие от просоветской Компартии Испании). В то же время приход к власти правых генералов, настроенных против вступления страны в НАТО и скептически относившихся к американской демократии, не сулил США никаких выгод. Незадолго до начала путча американский флот покинул свою базу в Роте и 23-24 февраля находился на учениях в Средиземном море недалеко от Валенсии. Этот факт, конечно, дает пищу для размышлений для любителей конспирологии, хотя до сих пор не было опубликовано ни одного документа, который бы свидетельствовал о вмешательстве США в события 23 февраля 1981 г.

Второй сюжет, на который любят рассуждать как правые, так и левые испанские публицисты – это участие в заговоре короля. Распространена версия, согласно которой Хуан Карлос был истинным руководителем путчистов. Сторонники этой идеи приводят многочисленные аргументы. Техеро и его люди постоянно заявляли, что действуют «именем короля». Хуан Карлос поддерживал хорошие отношения с генералами Армадой и Милансом дель Бош. В течение месяца перед путчем король 11 раз встречался с Армадой. 23 февраля дети монарха внезапно не пошли в школу. Миланс дель Бош ввел танки в центр Валенсии, но, как было выше отмечено, без боеприпасов. Получив прямой приказ короля, генерал увел войска с улиц города. Очень оригинальное предположение выдвинул Амадео Мартинес в книге 23 F. Переворот, которого никогда не было. По его мнению, король возглавил путч 23 февраля, чтобы предотвратить попытку переворота, которую готовили еще более радикальные круги.

Несмотря на все домыслы конспираторов, по официальной версии, Хуан Карлос ничего не знал о готовящемся путче и в ночь с 23 на 24 февраля спас испанскую демократию.

Каковы были последствия путча? События 23 февраля дискредитировали испанских крайних правых, которые более чем на три десятилетия впали в глубокий кризис. 26 февраля 1981 г. председателем правительства стал Леопольдо Кальво Сотело. В следующем году Испания вступила в НАТО, а в конце 1982 г. к власти на следующие 14 лет пришли социалисты.

Генерал Армада после выхода из тюрьмы жил в своем поместье, не занимаясь политикой. Он отрицал, что участвовал в заговоре, и представлял свои действия вечером 23 февраля как попытку договориться с Техеро об освобождении заложников. Армада скончался в 2013 году в возрасте 93 лет.

Генерал Армада в старости

Генерал Миланс дель Бош после выхода из тюрьмы проживал в Мадриде. Он умер в 1997 г., продолжая утверждать вплоть до самой смерти, что 23 февраля вел себя абсолютно правильно. Генерал был погребен в толедском Алькасаре (крепости). Дело в том, что в 1936 г. молодой Миланс дель Бош принял участие в обороне Алькасара в Толедо – одном из самых известных эпизодов Гражданской войны в Испании.

Подполковник Техеро вышел на свободу в 1996 г. В настоящее время он ведет уединенный образ жизни в своем доме в Торре-дель-Мар, на берегу Средиземного моря, недалеко от Малаги. Каждое утро он идет на мессу в церковь, потом обедает в ресторане на берегу моря и практически ни с кем не общается, кроме семьи и близких друзей. Его главное увлечение – живопись. Картины бывшего лидера путчистов, внезапно открывшего в себе талант художника, стоят по несколько тысяч евро. В этом есть своеобразная ирония судьбы: в то время как в Германии один неудавшийся художник стал диктатором, в Испании неудавшийся диктатор решил сделаться художником.

24 сентября 2019 г. 87-летний Техеро впервые после событий 23-F выступил на публике. Подполковник принял участие в торжественном банкете в память о Франсиско Франко в Малаге. Он поприветствовал собравшихся и поднял тост «за женщин, патриотизм и Испанию». 24 октября Техеро присутствовал на эксгумации останков Франсиско Франко. Толпа, протестовавшая против переноса тела каудильо, восторженно приветствовала подполковника.

События 1981 г. продолжают активно обсуждаться в испанской публицистике, особенно в связи с растущей популярностью испанских правых. Показательно, что в 2019 г. именно день 23 февраля, очередная годовщина попытки переворота, стал датой проведения первого конгресса молодой партии Vox. На парламентских выборах в Испании в ноябре 2019 г. ультраправые из Vox заняли 3 место (15 % голосов).

Возможно, с течением времени будут опубликованы документы, которые позволят взглянуть на путч 23 февраля 1981 г. с нового ракурса и раскроют нам истинную подоплеку событий.

Как Испания подошла к 23 февраля 1981 г.?

В 1939 г. победой сторонников генерала Франсиско Франко закончилась Гражданская война. Был ли такой исход конфликта благом или злом – на эту тему до сих пор яростно ломают копья современные испанцы. Для левых он стал трагедией, для правых – спасением страны.

Выиграв Гражданскую войну, Франко не горел желанием ввязываться во Вторую Мировую. Он уклонялся от попыток Гитлера склонить его к участию во всемирном конфликте, уверяя фюрера, что Испания еще не готова. В 1941 г. Франко отправил на Восточный фронт знаменитую «голубую» дивизию. Она была сформирована из добровольцев, которые заявляли о своем желании воевать против большевизма. Впрочем, у многих солдат «голубой» дивизии был и более меркантильный интерес: для жителей полуголодной Испании начала 40-х участие в войне в России давало возможность обеспечить безбедное существование для своих семей.

Отправка дивизии на Восточный фронт позволила Франко уменьшить давление на правительство как изнутри, так и снаружи. Испанцы, считавшие, что их страна должна принять участие в войне на стороне Германии, могли отправиться на берега Волхова. А немцам каудильо теперь отвечал, что Испания помогает делу Третьего Рейха по мере своих скромных сил и возможностей.

После победы стран антигитлеровской коалиции во Второй Мировой войне Испания на несколько лет оказалась в международной изоляции. Военная помощь, которую Франко получал от Гитлера и Муссолини в 1936-1939 гг., компрометировала каудильо в глазах всего мира. Впрочем, изоляция продолжалась сравнительно недолго: с началом Холодной войны резкий антикоммунизм Франко оказался востребован в странах Западного блока. В начале 1950-х гг. Испания восстановила дипломатические отношения практически со всеми демократическими государствами. В 1953 г. страна заключила Мадридские соглашения с США, позволяя разместить на своей территории американские военные базы (хотя в НАТО Франко отказался вступать). В 1959 г. состоялся официальный визит президента Соединенных Штатов Дуайта Эйзенхауэра в Мадрид – событие, которое ознаменовало окончательный выход Испании из международной изоляции.

Президент США Дуайт Эйзенхауэр в Мадриде

1960-е гг. – период расцвета франкистской Испании. Либерализация экономики, крупные инвестиции из-за рубежа, бурное развитие туристической сферы и промышленности – все это привело к росту благосостояния испанцев. По темпам экономического роста Испания вышла на второе место в мире после Японии. В стране образовался многочисленный средний класс. Период 1960-х гг. вошел в историю как «испанское экономическое чудо».

Либерализм в экономике сочетался с консерватизмом в идеологии. В 1960-е гг. ключевые посты в правительстве занимали члены католической организации «Опус Деи». Церковь пользовалась большим влиянием в обществе. Жителям предлагалась единственно возможная, «правильная» версия истории страны. Все СМИ подвергались жесткой цензуре.

Франсиско Франко с супругой, 1960-е годы

Начало 1970-х гг. – это период внутреннего политического кризиса. Выросшая при франкизме молодежь требует перемен. Вдохновляемые «духом 68-го» студенты устраивают антиправительственные демонстрации в крупных городах. В протестах участвуют многие сыновья и дочери представителей политической элиты, что превращало ситуацию в классический конфликт «отцов и детей». Клишированный образ демонстранта того времени – студент, который идет на манифестацию, задерживается полицией, но через несколько часов выходит на свободу благодаря связям отца-чиновника.

Испанский писатель и академик Артуро Перес-Реверте так описывает дух эпохи: «Когда я учился на первом курсе, я принял участие в митинге, потому что галисийка, в которую я был влюблен, оказалась яростной антифранкисткой. Вместе с ней я бросал камни в полицию, а потом провел 11 часов в Главном управлении безопасности, где меня назвали “красным сукиным сыном” и выписали штраф в 5000 песет… Девушка, которая мне нравилась, устроила сбор средств среди студентов на оплату моего штрафа, но я из этих денег не видел ни сентимо, потому что она, видимо, потратила их на покупку бензина для коктейлей Молотова. Так что, я думаю, деньги пошли на благое дело».

Артуро Перес-Реверте в 2015 году

Одновременно со студенческими протестами в Испании появился и терроризм. В 1959 г. была создана баскская леворадикальная организация ETA, которая с середины 1960-х гг. начала заниматься убийствами чиновников и полицейских.

В 1973 г. баскские террористы подорвали в Мадриде машину, в которой ехал председатель правительства адмирал Луис Карреро Бланко. Карреро Бланко был второй человек в стране после Франко. С убийством адмирала связаны многочисленные конспирологические предположения. Например, среди любителей «теорий заговора» распространена версия, что за терактом стояло ЦРУ. Карреро Бланко был противником вступления Испании в НАТО, и американцы решили устранить неудобного им политика руками баскских боевиков. Впрочем, опровергнуть или подтвердить эту идею пока не представляется возможным.

Как бы то ни было, гибель Карреро Бланко оказала огромное влияние на дальнейшую историю Испании. Известный своими крайними правыми взглядами политик, несомненно, препятствовал бы переходу к демократии во второй половине 1970-х гг. Однако теперь, после убийства адмирала и после смерти Франко в 1975 г., путь к реформам был открыт.

Что представляло собой испанское общество на момент кончины каудильо?

При отсутствии в стране парламентской оппозиции и свободных выборов Франко не проводил крупномасштабных репрессий. После смерти главы государства из тюрем были выпущены все политические заключенные, которых оказалось всего около 200 человек. По сравнению с другими диктаторскими режимами XX века, политическая система в Испании в 1939-1975 гг. была довольно умеренной.

Александр Солженицын, посетивший Пиренейский полуостров в 1976 г., в интервью испанскому телевидению говорил о той свободе, которой пользовались испанцы по сравнению с жителями Советского Союза:

 «Ваши прогрессивные круги называют существующий у вас политический режим — диктатурой… Я удивляюсь: знаете ли вы, что такое диктатура, что называют этим словом?…  Я иду по Мадриду, по другим городам, я объехал уже более двенадцати городов, и вижу — в газетных киосках продаются все основные европейские издания. Я глазам своим не верю: если бы у нас, в Советском Союзе, выставили одну такую газету на одну минуту, полиция сразу бы бросилась её срывать…У вас, пусть с некоторыми ограничениями, допускаются забастовки. В нашей стране за 60 лет существования социализма никогда не была разрешена ни одна забастовка».

Александр Солженицын

Писатель, как никто другой знавший, что такое политические репрессии, побывал в Испании в очень интересный момент. За 4 месяца до его визита скончался Франко. Страна продолжала жить, как и при франкизме, но в Испании уже начиналось движение в сторону демократизации. Вскоре после поездки Солженицына это движение станет необратимым.

22 ноября 1975 г., через два дня после смерти диктатора, принц Хуан Карлос принял присягу в кортесах (парламенте) как король Испании. Страна была объявлена монархией еще в 1947 г., однако восшествие на престол короля должно было произойти только после смерти Франко. 37-летний Хуан Карлос стал главой государства и верховным главнокомандующим. Правительство возглавил убежденный франкист Карлос Ариас Наварро. На первый взгляд, в Испании ничего не поменялось.

Ариас Наварро опирался на крайнюю правую часть политической элиты – группу военных и чиновников, известных как «Бункер». В то же время все больше людей в стране требовало демократических реформ. В 1976 г. в Испании начались забастовки и массовые протесты, которые часто выливались в стычки с полицией. Министр внутренних дел Мануэль Фрага сравнивал сложившуюся ситуацию с «революцией в Петрограде в 1917 году».

1 июля король потребовал от Ариаса Наварро подать в отставку, а через два дня назначил главой правительства адвоката Адольфо Суареса. Именно это решение Хуана Карлоса определило дальнейшую судьбу Испании и направило страну по пути демократизации.

До 1976 г. Суарес был типичным представителем франкистской номенклатуры. Сложно сказать, действительно ли он «уверовал в демократию» или просто чувствовал, «откуда дует ветер», но после своего назначения Суарес взял курс на изменение существующего режима.

Адольфо Суарес

Он реформировал парламент и восстановил многопартийную систему. В 1977 г. была легализована компартия. Одним из главных результатов деятельности правительства Суареса стало принятие в 1978 г. новой конституции.

Суарес создал собственное политическое образование – Союз демократического центра (UCD). В союз вошли многие бывшие франкисты. Таким образом, главной движущей силой перехода к демократии в Испании стали политики и чиновники, сделавшие карьеру при Франко.

Возможность проведения свободных выборов и политические изменения в стране не означали, что жизнь испанцев стала благополучной и прекрасной. В начале 1980-х гг. Испания испытывала серьезные экономические проблемы. Набирал обороты баскский терроризм. UCD Суареса столкнулся с сильной оппозицией со стороны Испанской социалистической рабочей партии (PSOE).

К началу 1981 г. Суарес в качестве премьер-министра перестал устраивать абсолютно всех в Испании. Для социалистов из PSOE он был заклятым врагом, «фашистом» и продолжателем дела Франко. В то же время на фоне усиления левых UCD идеологически сильно поправел. Теперь Суарес казался слишком левым для своих соратников по партии.

Оказавшийся в «политическом вакууме» председатель правительства 29 января 1981 г. подал в отставку. В качестве своего преемника он предложил кандидатуру Леопольдо Кальво-Сотело. Это был племянник монархиста Хосе Кальво-Сотело, чье убийство в 1936 г. стало толчком к началу Гражданской войны. Леопольдо, как и Суарес, сделал карьеру при Франко, некоторое время был президентом RENFE – испанских железных дорог. В 1981 г. он был вторым человеком после Суареса в UCD.

Кандидатуру нового председателя должен был утвердить парламент. На вечер 23 февраля в конгрессе депутатов (нижняя палата парламента) было запланировано голосование.

В 17:00 парламентарии начали заседание. Первый час ушел на различные формальности. После начала голосования никто не мог входить или выходить в помещение зала заседаний вплоть до конца процедуры.

В 18:00 начался процесс голосования за кандидатуру нового председателя правительства. Секретарь по очередности вызывал каждого из 350 депутатов, которые вслух объявляли о своем выборе (за / против). Первым голосовал Хосе Гарсия-Маргальо, тогда депутат от UCD, а в 2011-2016 гг. – министр иностранных дел. Вся процедура транслировалась в прямом эфире по телевидению.

В 18:23 в помещение ворвалась группа сотрудников Гражданской гвардии (полиции) во главе с подполковником Антонио Техеро. Техеро поднялся на трибуну с пистолетом в руке и крикнул: “Всем тихо! Всем лечь на пол!”. Путч начался.

2 часть публикации

Путч в прямом эфире

На уровне обыденного восприятия все реформы образования и благотворительности во второй половине XVIII века связывают с именем Екатерины II. Однако на самом деле данное представление является если не далеким от истины, то, во всяком случае, не совсем верным. Изучая историю развития образования и создания воспитательных домов в России, необходимо признать, что наибольшие успехи в этом важном деле были достигнуты отнюдь не в царствование Екатерины Алексеевны, а во время короткого правления ее сына.

2 мая (13-го по Григорианскому календарю) 1797 года Император Павел I издал указ «О принятии главного начальства над воспитательными домами в обеих столицах Императрице Марии Федоровне». С этого момента начинается история Санкт-Петербургского воспитательного дома. Тот факт, что это событие произошло во время правления именно Павла Петровича, неслучаен: любовь сына Екатерины к педагогике и к воспитанию своих подданных могут считаться одними из главных его качеств. Кем же он был, этот монарх, прозванный в Европе «русским Гамлетом» и воспринимавший себя как рыцаря на троне?

Российский государственный педагогический университет — преемник Санкт-Петербургского воспитательного дома

Отец Павла, Император Петр III, провел на русском престоле всего около полугода, после чего был свергнут в результате дворцового переворота. На трон вступила мать Павла, Екатерина II, чье правление, ознаменованное многочисленными военными успехами России, растянулось на долгих 34 года, с 1762 по 1796 гг. Павел, всегда с трепетом относившийся к памяти своего отца, на протяжении всей жизни сохранял с матерью весьма холодные отношения. Являясь наследником престола, большую часть времени он проводил в загородном дворце в Гатчине. Именно здесь будущий монарх смог впервые обратиться к педагогической деятельности, направленной в первую очередь на подготовку своей личной, «гатчинской» армии.

Стоит заметить, что в советской историографии преобразования и нововведения Павла воспринимались, как правило, негативно. Наследник, а впоследствии Император Всероссийский, изображался как самодур и бездарный правитель, слепо копировавший прусские порядки и душивший любые проявления свободы. Исследования современных историков показывают, что подобная оценка далека от действительности. Павел Петрович действительно интересовался опытом прусского государственного устройства и военной системой Фридриха II, ведь во второй половине XVIII века прусская армия справедливо считалась одной из лучших в мире. Ее порядки и организация заимствовались всеми европейскими армиями того времени, и сам А. В. Суворов (к которому, к слову сказать, Павел I относился с большим уважением) высоко ставил достоинства пехоты Фридриха II. Поэтому «пруссачество» Павла было не глупостью или бездарностью, а данью общеевропейской моде.

Подобно Петру Великому, обучавшему свои «потешные полки», Павел Петрович уделял много времени «гатчинским войскам». Распространенное представление о том, что армия Павла не занималась ничем, кроме муштры и парадов, не соответствует действительности. На самом деле, благодаря стараниям наследника престола «гатчинцы» являлись одной из наиболее боеспособных частей в русской армии. Под его руководством солдаты отрабатывали тактику современного боя, проводили полномасштабные учения с ночными марш-бросками, форсированием рек и подготовкой к отражению морского десанта. Умение Павла не просто подбирать грамотных офицеров, но и самому вдаваться в мельчайшие детали подготовки своих подчиненных, сыграли важную роль в успехе его педагогической работы.

«Русский Гамлет» интересовался не только армией и военным делом. Живя под Петербургом и стараясь дистанцироваться от двора своей матери, он с большим энтузиазмом занимался обустройством Гатчины и Павловска. Человек, посетивший в то время владения Павла, решил бы, что попал куда-нибудь в Германию. И дело не только в порядке и чистоте, но и в заимствовании у немцев (в первую очередь, у пруссаков) некоторых внешних атрибутов. Кроме того, именно по личному указу Павла в Гатчине была открыта первая школа.

Памятник Павлу I в Гатчине

После кончины Екатерины II в 1796 году Павел Петрович смог начать проведение своих преобразований уже в масштабах всей страны. Он воспринимал себя не просто как правителя огромной державы, но и как наставника своих подданных. Многие из его указов, вызвавших недовольство среди привыкшего к екатерининской вольнице дворянства, ставили своей целью воспитание жителей Империи. Запрет на ношение круглых шляп может показаться бессмысленным, но его глубинной целью было оградить подданных от опасного влияния французской революции. Этими же мотивами был продиктован запрет на употребление слова «гражданин», которое вызывало ассоциации с событиями во Франции. Повеление офицерам передвигаться по столице верхом, а не в карете, дисциплинировало военных и напоминало им о том, что их первейшая обязанность в армии или в гвардии – это служба России, а отнюдь не пиры и балы. При этом Император, установивший высокую планку для своих подчиненных, сам соответствовал всем своим требованиям и не давал себе никаких поблажек.

Василий Суриков. «Переход Суворова через Альпы». Швейцарский поход А. В. Суворова, осуществленный во время царствования Павла I, стал одной из наиболее выдающихся операций в истории Русской армии

Стоит заметить, что некоторые распоряжения Павла, фигурирующие в научно-популярной литературе в качестве примеров его вспыльчивости и взбалмошности, в действительности являются выдумками. Как пример подобной фальсификации можно вспомнить, например, историю о том, что некий полк в полном составе якобы был отправлен монархом с парада прямиком в Сибирь за плохую маршировку. Другой растиражированной выдумкой о Павле Петровиче является история о его повелении перекрасить все дома в Санкт-Петербурге полосами, как тогда красили шлагбаумы. На самом деле автором этой инициативы был Н. П. Архаров, генерал-губернатор столицы, уволенный в 1797 году в отставку.

Говоря о Павле Петровиче как о воспитателе и педагоге, нельзя не вспомнить историю взаимоотношений правителя России с Мальтийским орденом. Орден Святого Иоанна Иерусалимского возник в 1048 году на Святой земле. Его целью была забота о больных и раненых пилигримах. В XVI веке рыцари ордена, которых также называют госпитальерами, обосновались на Мальте. Их деятельность была сосредоточена на помощи больным и неимущим, однако помимо открытия больниц и странноприимных домов, члены ордена многое сделали для развития образования и науки. В первую очередь госпитальеров интересовала медицина, и в XVI-XVII веках на Мальте появилась прекрасная школа анатомии. Кроме того, исследования членов Мальтийского ордена внесли большой вклад в развитие офтальмологии и фармакологии, а медицинский факультет основанного во время их правления Мальтийского университета стал одним из лучших в Европе. Мирная жизнь рыцарей-госпитальеров была нарушена в 1798 году, когда Наполеон Бонапарт, направлявшийся в Египетскую экспедицию, захватил Мальту. Павел I предоставил членам ордена убежище в России. Благодарные госпитальеры избрали своего защитника Великим магистром ордена.

Современная резиденция Мальтийского ордена, Рим

Для Императора, проникнутого рыцарским духом, это была не просто формальность или повод для расширения геополитического влияния России. Он всерьез воспринимал миссию Мальтийского ордена и старался делать все возможное для ее осуществления. Открытие воспитательных домов, в которых могли обучаться не только дворяне, но и дети из крестьянских семей, было для Павла одним из важнейших аспектов деятельности, ставившей его в один ряд с Великими магистрами средневекового ордена, чья история на тот момент насчитывала семь с половиной веков.

Гибель Павла I от рук заговорщиков в 1801 году поставила крест на многих его преобразованиях. Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что короткое правление Павла Петровича оказало влияние на все российское общество и что великая Победа 1812 года была одержана во многом усилиями «птенцов гнезда Павлова».

Картина «Родина» кисти П. Бруну (1918)

За последние несколько лет в России вырос интерес к имперскому прошлому страны. Ряд общественно-политических деятелей заявили о своих симпатиях к монархической форме правления и высказались о возможности реставрации монархии или отдельных ее атрибутов в России. Регулярно проводятся выставки, посвященные истории Дома Романовых; публикуется большое количество исследований, документов и воспоминаний, связанных с историей Российской империи.

Россия – не единственная страна, в которой ведутся разговоры о возвращении монархии. Жители Бразилии, крупнейшего государства в Латинской Америке, все чаще стали задумываться о восстановлении империи. Коррупционные скандалы, в которые оказались вовлечены 3 последних президента, и массовые антиправительственные демонстрации стали яркими свидетельствами нестабильности в стране и недоверия части бразильского общества к нынешней власти. В такой обстановке сторонники монархии все чаще апеллируют к образу «Бразилии, которую мы потеряли» и предлагают отказаться от республиканской формы правления.

Карнавал в Рио-де-Жанейро

Далеко не каждый сразу вспомнит, что далекая тропическая держава почти семь десятилетий носила название «Бразильская империя». Самая веселая в мiре страна – в бывшей столице которой, как говорил Великий комбинатор, «полтора миллиона человек, и все поголовно в белых штанах», – слабо ассоциируется с таким консервативным и чопорным институтом как монархия. Умопомрачительные карнавалы в Рио-де-Жанейро, великолепные футболисты, прекрасные пляжи и загадочные джунгли Амазонки – вот набор штампов, всплывающих в голове при слове «Бразилия». Тем не менее бразильская монархия, оформившаяся сразу после провозглашения независимости от Португалии, оказалась наиболее жизнеспособной в Новом Свете. Бразильская империя просуществовала 67 лет – дольше, чем любой другой монархический проект в Южной и Центральной Америке. Почему именно жители бывшей португальской колонии, в отличие от своих испаноязычных соседей, предпочли остаться под властью монарха?

Как известно, Бразилия была открыта португальским мореплавателем Педру Алваришем Кабралом в 1500 г. и более чем на три столетия стала колонией Португалии. В 1807 г. наполеоновская Франция оккупировала страну на Пиренейском полуострове, и королевская семья во главе с Принцом-регентом Жуаном (номинально – во главе с правящей Королевой Марией I) была вынуждена переехать в Бразилию, в Рио-де-Жанейро. В 1815 г. Бразилия получила статус объединенного с Португалией и Алгарве королевства, а семью годами позднее Принц Педру, регент королевства Бразилия в отсутствие уехавшего в Португалию Короля Жуана VI, объявил независимость Бразилии и был коронован как Император Педру I. Таким образом, в отличие от остальных стран Латинской Америки, которые были вынуждены отстаивать свою независимость с оружием в руках, в Бразилии отделение от метрополии прошло практически безболезненно. На бразильском троне сохранился представитель той же самой династии, что управляла страной и в колониальный период, а Рио-де-Жанейро, привыкший после наполеоновских войн к статусу столицы, стал главным городом уже отделившейся от Португалии Бразилии.

В 1831 г. Император Педру I отрекся от престола в пользу своего малолетнего сына, коронованного в 1841 г. как Педру II. Педру II правил до 1889 г., когда в результате военного переворота была провозглашена Первая бразильская республика. Императорская семья эмигрировала в Европу, то есть в отличие от России, в Бразилии династия не прервалась. Монархия в латиноамериканской стране была установлена бескровным путем и точно так же оказалась свергнута. При этом на протяжении большей части турбулентного для всей Центральной и Южной Америки XIX века Бразилия оставалась оплотом спокойствия и стабильности. Воспоминания о «старом добром времени» до сих пор живы в сердцах многих бразильцев.

Император Бразилии Педру II

Современные бразильские монархисты выступают за восстановление на троне потомков Педру I. В их дискурсе можно отметить определенную идеализацию политической системы, функционировавшей в стране до 1889 г., которая противопоставляется «нестабильной» республиканской власти. В связи с этим заслуживает внимания рассмотрение некоторых особенностей государственного устройства Бразильской империи.

Официально Бразилия являлась конституционной монархией, хотя Педру I постоянно старался обходить конституцию 1824 г. и неохотно подчинялся требованиям парламентского режима. Тем не менее в период Регентства (1831-1841) выросло значение Генеральной ассамблеи (Assambleia Geral), а требования конституции стали выполняться на практике.

Бразильская конституция определяла форму правления страны как «монархическую, наследственную, конституционную и представительную» (Constituição política do Império do Brasil, статья 3). 4 статья конституции закрепляла права на корону за Педру I и его потомками. Император обладал «сдерживающей властью» («poder moderador»), которая заключалась в защите «независимости, равновесия и гармонии остальных ветвей власти» (статья 98), а сама фигура монарха объявлялась «неприкосновенной и священной» (статья 99), что давало ему широкие полномочия. Император управлял церковными структурами, назначая епископов по своему усмотрению (статья 102.2); утверждал главнокомандующих военно-морскими и сухопутными силами (статья 102.5); осуществлял руководство внешней политикой страны (статья 102.7); мог заключать военные союзы (статья 102.8) и объявлять войну (статья 102.9).

Главой государства и главой правительства являлся Император Бразилии, при этом de facto правительством руководил председатель совета министров. В 1841-1847 гг. этот пост занимал сам монарх, а в дальнейшем он назначал председателя в зависимости от результатов выборов в Палате депутатов. Все законопроекты, принятые парламентским большинством, должны были быть согласованы Императором (статья 63). Монарх мог наложить вето на законопроект, однако в случае, если отклоненный законодательный акт представлялся ему обеими палатами Ассамблеи на согласование еще раз, Император уже не имел права его заблокировать (статья 65). Стоит заметить, что, несмотря на данное ограничение, конституция давала монарху возможность фактически управлять действиями Ассамблеи. Так, например, Император формировал списки сенаторов, участвующих в выборах (статья 101.1); мог распустить Палату депутатов (статья 101.5); именно он ежегодно созывал Генеральную ассамблею (статья 102.1). Единственными реальными ограничениями, накладываемыми на Императора, были требование «хранить Римскую католическую веру, единство и неделимость империи» (статья 103). Кроме того, Император мог покидать территорию страны только с разрешения Ассамблеи; в противном случае он лишался короны (статья 104).

Конституция Бразильской империи

Конституция 1824 г. действовала до 1889 г., до установления в стране республиканского режима. В дальнейшей истории Бразилии было предпринято несколько попыток реставрации монархии вооруженным путем. В частности, именно восстановление империи было одной из целей офицеров военно-морского флота, поднявших мятеж в 1893-1894 гг. (так называемая «Revolta da Armada»). Неприятие республиканского строя стало поводом к Войне Канудос («Guerra de Canudos») в 1896-1897 гг., во время которой социально-экономические причины восстания соединились со старым португальским мистическим учением себастьянизма. Тем не менее надеждам сторонников монархии вернуть власть Императора посредством восстания не суждено было сбыться.

Флаг Бразильской империи

Бразильские монархисты действовали не только вооруженным путем, но и пытались добиться своих целей в рамках законной политической борьбы. Уже в 1890 г. в Рио-де-Жанейро была создана Бразильская монархическая директория (Diretório Monárquico do Brasil), занимавшаяся, в первую очередь, установлением связей между императорской семьей в изгнании и бразильскими монархистами. Позднее, в 1928 г., в Сан-Паулу появилась монархическая организация Бразильское имперское патриановистское действие (Ação Imperial Patrianovista Brasileira, сокращенно — AIPB), возглавляемая Арлинда Вейга дос Сантосом. Как отмечает бразильский исследователь Ф. Казетта, идеологию организации можно охарактеризовать как «крайне правую… заимствующую идеи корпоративизма, и с выраженным антилиберальным направлением»¹. Патриановисты положительно оценивали не только имперский, но и колониальный период в истории Бразилии. На их мировоззрение оказали влияние идеи традиционалистских организаций Французское действие и Лузитанский интегрализм, появившихся во Франции и Португалии в 1898 и в 1914 гг. соответственно. В качестве претендента на трон сторонники Вейги дос Сантоса рассматривали Принца Педру Энрике, главу Васорасской линии императорского дома (Бразильский императорский дом в изгнании разделился на две линии: Васорасскую и Петрополисскую). AIPB существовала до 1964 г., однако исчезла после апрельского переворота и установления в Бразилии военной диктатуры. Военные, пришедшие к власти, запретили все политические движения, кроме двух лояльных к режиму партий. Все монархические организации оказались под запретом, а любой призыв к реставрации монархии мог повлечь за собой тюремное заключение.

В 1993 году, через 8 лет после падения диктатуры в Бразилии, состоялся конституционный референдум, определивший форму правления в стране. Одним из инициаторов проведения голосования выступил Антониу Энрике Бетанкур де Кунья Буэно, депутат из нижней палаты Национального конгресса, известный своими монархическими взглядами. Жителям Бразилии предлагалось выбрать между монархией и республикой. По итогам референдума 10 % бразильцев проголосовали за монархию, а 65 % — за республику. С одной стороны, данный результат для сторонников монархии можно оценивать негативно; с другой, принимая во внимание тот факт, что на протяжении предыдущих трех десятилетий в стране отсутствовали политические партии и движения, которые бы выступали за реставрацию монархии, набранные 10 % голосов являются удовлетворительным для монархистов исходом. Анализируя результаты референдума, можно отметить, что наиболее сильны монархические настроения в штатах Рио-де-Жанейро (13 %), Сан-Паулу (13 %) и Амазонас (12 %). Сан-Паулу – это штат с самым большим населением в Бразилии, а Рио-де-Жанейро занимает по этому показателю 3 место в стране. При этом выходцы из этих двух штатов традиционно играют ключевую роль в политической жизни Бразилии. Наименьший процент проголосовавших за монархию – в штатах Пернамбуку (6 %) и Пиауи (5 %). В Федеральном округе, в котором находится административный центр страны – Бразилиа – за реставрацию монархии проголосовало 9 % населения, т. е. немного менее среднего показателя по стране². Относительно высокий процент проголосовавших за монархию в значимых в экономическом, культурном и политическом отношении штатах Сан-Паулу и Рио-де-Жанейро может свидетельствовать о перспективах развития монархических партий и движений в современной Бразилии.

Флаг Федеративной республики Бразилия

В настоящее время можно отметить целый ряд монархических организаций в Бразилии. Наиболее значимыми среди них являются Партия королевской демократии (Partido da Real Democracia), Бразильская парламентаристская монархическая партия (Partido Monárquico Parlamentarista Brasileiro), Партия монархического движения в Бразилии (Partido do Movimento Monarquista do Brasil), Партия имперского строительства (Partido da Construção Imperial); организация Имперская Бразилия (Brasil Imperial), монархический кружок штата Пара Дон Педру Гаштау (Dom Pedro Gastão), сообщество Парламентская монархия (Monarquia Parlamentar), Бразильский институт монархических исследований (Instituto Brasileiro de Estudos Monárquicos) с филиалами в штатах Минас-Жерайс и Риу-Гранди-ду-Сул, сообщество Монархия (Monarquia), организация Бразильское монархическое движение (Movimento Monárquico Brasileiro) и др.

Идеологическая платформа большинства этих течений сходна и отражена в Манифесте к бразильским монархистам (Manifesto aos monarquistas brasileiros), опубликованном на сайте «Партии королевской демократии» в 2007 г. Манифест выдвигает 6 пунктов монархической программы. Естественно, что первый пункт – обязательное восстановление на троне представителей Брагансского дома. При этом реставрация связывается с переходом к парламентаризму (в настоящее время Бразилия является президентской республикой). Монарх в таком случае будет выступать в качестве верховного «арбитра» и, как и до 1889 г., обладать сдерживающей властью.

Другим важным аспектом монархической программы является предоставление большей автономии штатам Бразилии. По мнению авторов манифеста, современная Бразилия управляется из центра, который не может учитывать все особенности хозяйственно-экономической деятельности регионов. Регионализм манифеста коррелирует с идеологией Федералистского движения 1893-1895 гг., многие из участников которого надеялись на реставрацию монархии, и порывает с традицией AIPB, сторонникам которого была свойственна тяга к централизму. Идея о предоставлении большей автономии регионам также соотносится со взглядами представителей некоторых современных монархических движений в Европе, например, с идеологией испанских карлистов.

Манифест обещает решение некоторых проблем бразильского общества в случае реставрации монархии. Некоторые из этих обещаний характерны для большинства партий всего политического спектра, от крайне левых до крайне правых. Так, например, авторы манифеста пишут о возможности победить коррупцию в случае восстановления монархии. Реального механизма решения данной проблемы не предлагается; коррупция должна исчезнуть в силу действия сдерживающей власти Императора. Другим неопределенным обещанием является снижение налогообложения благодаря уменьшению расходов государства; за счет каких статей бюджета будут снижены налоги не объясняется.

Принц Луис Гастау де Орлеан и Браганса

Последним пунктом программы идет призыв к объединению монархических движений и к развитию их деятельности в правовом поле Бразильской республики. Этот призыв имеет особое значение, если рассматривать его в контексте истории Бразилии. Монархисты пытаются дистанцироваться от сомнительных «традиций» республиканской Бразилии, в которой неоднократно происходили военные перевороты, и от уже упомянутых попыток реставрации монархии вооруженным путем. По мнению сторонников империи, восстановление власти монарха принесет стране мир, стабильность и процветание; путь же к стабильности должен проходить по путям, намеченным законом.

Возможно, ключевой вопрос, от решения которого будут зависеть дальнейшие перспективы бразильских монархистов, – определение кандидатуры будущего монарха. Претендентом сторонников Васорасской линии является Принц Луис Гастау де Орлеан и Браганса, праправнук Императора Педру II и французского Короля Луи-Филиппа, глава Бразильского императорского дома. Принц Луис, которому недавно исполнилось 80 лет, родился во Франции, но в настоящее время проживает в Бразилии. Именно Принц Луис, консерватор и сторонник конституционной монархии, принимающий активное участие в бразильской политической жизни, и его младший брат Принц Бертран являются фигурами, с которыми большинство бразильских монархистов связывают свои надежды на восстановление Империи. В то же время представители Петрополисской линии во главе с Принцем Педру Карлуш де Орлеан и Браганса объявили о своих симпатиях к республиканской форме правления и активного участия в бразильской политике не принимают (что, конечно, не исключает возможности их возвращения в борьбу за гипотетический бразильский престол в будущем).

В Латинской Америке часто отмечаются внезапные изменения во власти и резкие смены политического курса. На фоне постоянных кризисов, сотрясающих регион, проект реставрации монархии в Бразилии не выглядит невероятным. Кто знает, может быть через несколько лет или десятилетий Рио-де-Жанейро вернет свой статус имперской столицы, а во дворце в парке Кинта-да-Боа-Виста снова поселится императорская семья?

Бывшая императорская резиденция, Кинта-де-Боа-Виста, Рио-де-Жанейро

1. Cazetta F. A. Deus, pátria, familia… monarquia: Ação imperial patrionovista e Ação integralista brasileira — choques e consonâncias // Boletim do Tempo Presente, 2013, № 4. P. 1-12.

2. Plebiscito de 1993. URL: http://www.tse.jus.br/eleicoes/plebiscitos-e-referendos/plebiscito-de-1993.

Все эти книги, безусловно, представляют большую ценность. Без них были бы потеряны последние нити, связывающие нас с императором. Однако наличие и доступность этих текстов отнюдь не содействует возрождению образа подлинной русской государственности, осознанию нами серости и убожества того мира, в котором мы сейчас пребываем. Современные авторы, пытающиеся «осмыслить» события, связанные с жизнью и смертью Николая II, безусловно, обращаются к источникам. Но прочтение ими различных дневников и воспоминаний направляет течение их мысли в довольно странном направлении. Среди тех, кто активно обращается к событиям, связанным с жизнью царственных мучеников, можно, в частности, назвать таких авторов, как Татьяна Миронова и Олег Платонов^[1]. Но в изложении и анализе ими известных нам фактов нет ни тени попытки осознать наше сегодняшнее место в истории. Обвинение евреев и масонов во всех грехах укрепляет авторов в ощущении надежности собственного положения. Обеспечивая себе, таким образом, душевный комфорт и чувствуя себя над всеми превознесенными, эти авторы, подобно другим писателям-националистам, лишают себя и своих читателей возможности думать, выдают готовые сценарии, в которых причины и выводы предельно просты и определяются вполне естественным желанием обвинить всех и оправдать себя, свою собственную незыблемую «правду».

Среди немногих серьёзных исследований, посвященных последнему императору, обращают на себя внимание труды А.Н Боханова. Известны такие его книги, как «Николай II», «Последний царь». Этот автор сумел обойтись без конспирологических поисков внешних виновников нашей катастрофы. Его тексты, в отличие от изысканий вышеприведенных авторов, спокойны и взвешены. В них присутствует понимание того, что наша страна в событиях, связанных с убийством императора и с революцией в целом, исказила свой образ настолько, насколько это «не удавалось» еще ни одному государству в истории.

«Много раз различные оправдатели большевиков писали о том, что ничего необычного тогда не произошло и «в других странах» подобное случалось. Вот, например, во Франции. Казнили же короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту. Да, казнили, и это тоже невозможно оправдать. Чужие преступления не могут служить индульгенцией для собственных злодеяний. Но нужно учитывать, что чету Капетингов убили не за то, что это король и королева, а по причине их конспиративных связей и заговорщической деятельности против республиканского строя. К тому же во Франции казнь провели гласно, при свете дня, с обнародованием хоть какого-нибудь приговора. В России же дело обстояло совсем иначе. Николай Александрович борьбой с властью не занимался и смиренно относился к своей участи. А если бы занимался, если бы властям удалось уличить его в чем-то, то не преминули бы с шумом и криком публично лишить его жизни. Сделали же все глубокой ночью в подвале, потом несколько дней ликвидировали тела и хранили эту тайну неколебимо. А на публике лгали и лгали без конца»^[2].

В вышеприведенной цитате мы можем обнаружить трезвость и отсутствие боязни автора взглянуть в лицо тому ужасу, безобразию и подлости, которые были связаны со смертью государя. Здесь отсутствует образ могучей «Святой Руси», которая жива по сей день, помнит своего царя и исступленно грозит кулаком «враждебному Западу». Напротив, автор говорит о том, что европейцы, даже в своих худших проявлениях, не опускались до такого состояния, которого достигли мы. Автор мало говорит о Церкви, однако его причастность к ней вполне ощутима.

Но несмотря на то, что А.Н. Боханов отличается от ряда современных писателей, посвятивших свои труды Николаю II, все же и его книги не свободны от серьезных промахов. Это не только идеализация фигуры последнего монарха, но, увы, и превознесение Распутина.

Что тут скажешь. Безусловно, для нас необходимо почитание Николая II не только в качестве нашего императора, но и как православного святого. Однако идеализация его личности грозит искажением реальных исторических фактов. И если особая осторожность в попытке оценить поступки Николая II вполне допустима и даже обязательна в нашей ситуации, то события, связанные с Григорием Распутиным, не могут находить в нас никакого сочувствия и желания примирения. Отношения с Распутиным, вне всякого сомнения, серьезная «прореха» в биографии императора, которая может отзываться в нас лишь болью и протестом, а не желанием самим радостно прыгнуть в эту же дыру. Вот как пишет Боханов о жизни Распутина незадолго до того, как его убили: «Началась последняя глава жизни этого человека и последняя глава истории монархической России»^[3].

Здесь Боханов отсчитывает события русской истории от фактов жизни Распутина, непосредственно связывая гибель страны с гибелью этого чудовища. Такая связь между судьбой страны и личностью возможна лишь в разговоре о монархе. Когда же подобным влиянием наделяется безграмотный, дремучий мужик-проходимец, это говорит о невосприимчивости ко всякой иерархии, а следовательно, и к тому, каковы были основы монархического государства, какой была Россия до 17-го года. Говоря о своей приверженности к настоящей России, автор, сам того не понимая, проявляет тенденции антигосударственные.

И все же труд Боханова представляет для нас немалую ценность. Многое он улавливает очень точно. Вот еще одно свидетельство сказанному: «Выяснением подробностей, скрупулезным анализом трагического финала занимались различные люди: историки, журналисты, публицисты, юристы, писатели, краеведы, а порой и просто случайные лица, якобы сумевшие «разгадать тайну смерти царя». А тайну его жизни? Смысл его служения России? Это мало кого занимало. Вот кто стрелял в царя, кто стрелял в наследника, из какого оружия, кто сделал первый выстрел, как перевозились трупы, как они расчленялись, сжигались, закапывались, — о том писали и пишут без устали»^[4]. И действительно, единственное, что вызывает сейчас интерес наших современников к фигуре Николая II — так это всякие детективные подробности и загадки, связанные с убийством царской семьи. На книжных полках можно встретить немало книг в этом роде. А чем жили эти люди, какое место они должны занимать в контексте русской истории и в нашей душе? Об этом почти никто не пишет, хотя единичные попытки обращения к событиям жизни императора все же встречаются.

Попробуем рассмотреть еще две книги наших современников, посвященные данной тематике. Это труды П.В. Мультатули «Строго посещает Господь нас гневом своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года» и В.В. Кузнецова «Русская Голгофа».

Начнем с книги П.В. Мультатули. Несомненно, ее автор тоже не равнодушно относится к жизни последнего царя. Но в его работе, так же как у Т. Мироновой и О. Платонова, не чувствуется ни малейшего затруднения в попытке оценить события времени Николая II. Опять-таки совершенная уверенность в том, что «правда» на нашей стороне. А если кто и повинен в нашем падении, то это, конечно, всё тот же «проклятый Запад».

«Идеология, которая пряталась сначала под именем нигилизма, а потом «марксизма», пришла в Россию неслучайно, и она не была чисто русским явлением. Она была отражением общемирового процесса дехристианизации европейского мира»^[5]. Казалось бы, такое простое и даже самоочевидное утверждение. Но это ничуть не мешает ему не только совершенно искажать образ императорской России, которая являлась государством, построенным на европейских основаниях, но и лишать нас всяких перспектив. Ведь если мы будем непрестанно укрепляться в ощущении собственной правоты, то никогда не сможем изменить нашего положения, а также не будем способны осмыслить нашу историю. Мультатули активно критикует другие страны, как будто бы даже не замечая того, что у нас, о чём уже говорилось, все происходило гораздо страшнее.

«Глобальным антихристианским переворотом мирового масштаба явилась Французская революция 1789 года, — утверждает Мультатули. — Именно в ней наиболее ярко проявляется невиданная до тех пор ненависть ко Христу и ко христианской монархии. Французская революция дала жизнь новому типу людей — их можно назвать предтечей антихриста — которые предадут своей идеологии интернациональный характер»^[6]. Данное высказывание о французской революции очень отличается от вышеприведенной цитаты Боханова по этому же поводу. Странно, что, явно причисляя себя к христианам, автор совершенно чужд главным христианским принципам. Создается такое впечатление, что он не видит никой надобности в любви к ближнему и строгости к себе. В его работе мы наблюдаем тенденции совершенно противоположные христианским: превозношение себя и ненависть к ближним. Вряд ли подобные чувства помогут нам разобраться с трагическими событиями нашей истории.

Обратимся, однако, к другому автору — В.В. Кузнецову и его труду «Русская Голгофа»^[7]. В этой книге мы не обнаруживаем такой же «национальной гордости», как в предыдущем труде. Факты, связанные с жизнью Николая II лично задевают автора и пробуждают в нем желание искать в них источник, который мог бы оживотворить нашу сегодняшнюю реальность. Но путь, выбранный Кузнецовым, также не обещает нам разрешения. Безудержная идеализация фигуры Николая II, характерная для его книги, вряд ли может вывести нас на верную дорогу. Здесь мы либо впадем в сентиментальность, либо закрепимся в ощущении собственной жертвенности. Заглавием работы Кузнецова стало название одной из ее глав — «Русская Голгофа». В ней идет речь о последних днях Николая II и его семьи и об их страшной кончине. И, возможно, применительно к этим событиям действительно уместно введение евангельской параллели. Но «Голгофой» называется книга, посвященная периоду полного разрушения, который переживала наша страна в начале двадцатого века. А кем были русские люди в это время; жертвами или виновниками зла? Подобное название книги все-таки склоняет нас причислить себя к жертве. Это кажется приятней и утешительней. В итоге же столь важная тема вины так и не поднимается автором.

Немало трудов посвятил Николаю II и его времени историк прошлого столетия — Мельгунов С.П. Несмотря на то, что в свое время он являлся участником народно-социалистической партии, позже Мельгунов проявил себя как ярый противник большевиков, неоднократно арестовывался органами ВЧК и был выслан за рубеж. В его трудах нет такого нетерпеливого желания все превратить в идеологию, как в трудах наших современников. Помимо личного переживания событий в книгах Мельгунова подробно описываются факты. Пытаясь сохранить историческую объективность, он проявляет большую осторожность в собственных оценках и выводах. Мельгунов пишет о том, что «нашим современникам непосильно объективное начертание облика последнего русского императора… На наше восприятие всегда будет давить мученический венец, принятый царской семьей в ночь екатеринбургских ужасов»^[8].

Этот взгляд, пожалуй, можно назвать самим взвешенным. Здесь присутствует и необходимая дистанция по отношению к царственным особам и ощущение нашей с ними связанности. Мельгунов делает намек на то, что Николай II не был идеальным правителем. Но тут же оговаривается и пишет о нашей неспособности сейчас судить о нем. Конечно, этот способ мышления выглядит не таким прямолинейным, как предлагаемый современными авторами. К чему, однако, может привести сомнение и неуверенность в поиске ответов на фундаментальные вопросы. Я полагаю, что в нашем случае именно вопрошание и незнание конечного решения может служить самым благоприятным основанием для мысли. Если ответ неизвестен, значит существуют перспективы и смысл поисков.

В размышлениях о царственных мучениках очень важно соблюдать предельную осторожность и не спешить с обобщающими заключениями. Вспоминая о семье последнего императора, об их страшной смерти, мы также должны избегать всякой сентиментальности. Здесь совершенно неуместны слезливые и жалостливые причитания, как неуместны они, скажем, относительно страданий древних христианских мучеников. Проявление такого рода скорби принизило бы их подвиг и исказило бы ту веру, которой они были исполнены во время своих страданий. Мы можем лишь благоговеть перед ними и молиться им. То же самое мы могли бы сказать о последней царской семье. Ведь если мы будем принимать трагические события, происшедшие с царской семьей, как повод для личных переживаний, то создадим иллюзию того, что императорская Россия близка и созвучна нашему времени.

Существует и другая крайность. Многие наши современники начинают судить императора, негодовать по поводу его отречения, говорить о том, что он «развалил Россию» и т.д. Я вовсе не хочу здесь настаивать на безупречности действий Николая II. Но нам сейчас не так просто найти адекватный способ суждения об этой фигуре. Говорить о нем с восхищением мы не можем, так как он не совершал никаких грандиозных государственных деяний. Но точно так же у нас нет права осуждать Николая II как государственного деятеля. Попробуем двигаться постепенно и осторожно в размышлениях о последнем русском императоре и о времени, в котором он правил.

Николай II, в целом, был наследником того типа российских царей, которые были у нас со времен Петра Великого. Он также любил армию, парады, был царем, который воплощал собой образ воина и служил государству вместе со своими солдатами, будучи первым среди них. В том мире, в котором правил Николай II, в огромном большинстве жили люди, не способные помыслить себя вне монархии. Именно фигура императора скрепляла их между собой, указывала ту вершину, к которой они должны устремляться всей своей жизнью, соизмерять с ней свои поступки. Одобрение императора или же, напротив, его гнев являлись для подданных аналогом Божьего суда. Мир русского дворянства не мог представить себя вне обращения к реальности вечного, единого, начальствующего над всеми. Именно в свете императорского величия могла удерживаться значимость дворянства. Таким образом, не сама личность Николая II, а факт того, что он был нашим государем, в первую очередь должен определять наше отношение к нему.

Но, несмотря на глубинную и безусловную связь монарха со своей страной, в самом Николае II нечто остается непроясненным. Иногда становится не совсем понятным, насколько высоко сам государь оценивал грандиозную значимость, великолепие России, стяжкой и центром которой он являлся. Душа императора как будто тянулась куда-то в прошлое, в допетровскую Русь, дремлющую в суровом благочестии. Создается впечатление, что искрящийся, наполненный жизнью и светом мир Петербургской России выглядел для царя не вполне убедительным, не представлялся ему крайней высотой. И если такие взгляды какого-либо частного лица вполне допустимы, даже способны вызвать некоторый интерес, то нечто подобное со стороны государя не может не настораживать.

Государство способно удерживаться только при согласии царя и подданных. Настроения же Николая II не совсем совпадали с теми ценностями, которые уже более двух веков исповедовало российское дворянство. Конечно, нельзя сказать, что последний русский император был вовсе чужд этих ценностей. Однако было в нем и то, что звучало диссонансом по отношению к ним.

Конечно, я здесь веду речь не только о любви царя к старине, так как, вероятно, у каждого монарха были свои увлечения. Сейчас мы подходим к самой болезненной теме в разговоре о Николае II — это, конечно, его тесные отношения с Распутиным, которые, безусловно, не могли возникнуть на пустом месте.

Похоже на то, что, помимо безмерной любви к сыну, связь государя с Распутиным укрепляло доверие к чему-то простому, мужицкому, народному, в котором ему виделась некая высшая мудрость. Обращение Николая II к такому убогому существу, как Распутин, могло быть оправдано только в качестве царской снисходительности и милосердия, которые способны освятить самые темные углы того государства, которым правит монарх, одарить от своих щедрот самого ничтожного человека. Но в реальности произошло нечто невообразимое и противоположное. Отношения между императором и Распутиным поддерживались не щедростью государя, а его прямой зависимостью от этого существа. Государь должен был быть полнотой, по отношению к которой все остальное является недостаточностью. Николай II же, напротив, сам стал зависимым от простого мужика, который был недостоин даже мимолетного взгляда императора. Что же в таком случае могло произойти? Лучшие люди, которые и являлись лицом России, приходили в недоумение от странной дружбы императора. Как может та высота, которую видели подданные в императоре и которая ориентировала, подтягивала и собирала их самих, вдруг превратиться в падение? Столь тесные отношения Николая II с Распутиным привели к тому, что власть последнего стала почти безграничной. Какое впечатление все это могло произвести на придворных, когда, пренебрегая их советами, Николай II относился к наставлениям Распутина как к голосу высшей правды! Конечно, все это не могло не пошатнуть авторитет Николая II в глазах дворянства. Однако для всех он по-прежнему оставался единственным законным монархом, правда, поддавшимся странному влиянию.

Приближенные государя пытались объяснить ему неуместность таких отношений. Сестра супруги царя, наша православная святая Елизавета Феодоровна совершенно не принимала Распутина и его убийство назвала патриотическим актом, не увидев в нем никакого греха. Ситуация же выглядит чем-то совершенно невозможным. Николай II увольнял или, напротив, повышал людей с подачи Распутина. Он позволил грубому, необразованному мужику войти в «святая святых», в управление Российской Империей.

Что в какой-то мере оправдывало отношение царя к Распутину — это постоянная забота и беспокойство за здоровье наследника. Только Распутин мог с помощью каких-то гипнотических воздействий вызывать временное облегчение у больного мальчика. Однажды ему удалось это сделать даже во время телефонного разговора.

Вспомним, что царская семья очень долго ждала наследника. С каждой новой беременностью царицы ожидалось рождение сына, но следовало разочарование, и вот Бог послал им наследника. Конечно, такая беспокойная любовь Николая II и Александры Феодоровны к сыну была вызвана не только изобилием родительских чувств. И здесь мы вновь не должны искушаться мнимой понятностью для нас происходящего. Дескать, конечно же, что здесь особого, кто не знает о неодолимой силе родительской любви. Но наша мерка вновь не подходит. Наследник должен был продолжить царскую династию, стать следующим императором. И это вносило в отношение к нему особое напряжение, от которого свободны обычные родители обычного ребенка. В царской семье не может первенствовать частное. Радости и скорби царей имеют для подданных почти священное значение. Таким образом, заботу Николая II следует понимать не только как естественное проявление отцовской любви, но и как исполнение государственного долга. Здесь каждая мелочь становится исторически значимой. Болезнь же царского наследника была далеко не мелочью. И боль семейная переходила в общегосударственную тревогу.

По сути, отцовство Николая II, как и его царственное достоинство, — это те лучи, которыми должно было освещаться все государство. Но здесь требуется одно уточнение. Если царственность призвана выражать себя во вне с помощью активного устроения государства, то отцовство — это внутрицарственная жизнь. В этой таинственной жизни вырастает новый император, новый вершитель истории. При этом он растет под покровом нынешнего царя-устроителя, который во время своего правления всецело подчинен выполнению своего государственного долга.

В случае с Николаем II всё же смещаются какие-то существенные акценты. Да, в жизни императора не может быть ничего частного, но здесь возможно разделение между внутренним и внешним. Внутреннему не позволительно выливаться во внешнее и тем более разрушать его, как это происходило с Николаем II. Его отношения с Распутиным, основой которых была болезнь наследника, вносили серьезную смуту в государственную жизнь. Семейные дела государя стали главенствовать над политическими.

Итак, последнего императора вряд ли можно было бы назвать идеальным правителем. Однако мы не способны сейчас свободно рассуждать, делая свои выводы без постоянных оговорок. Если дореволюционные историки повествовали в своих трудах о деяниях русских царей и давали какую-то общую характеристику как самим правителям, так и тому отрезку времени, в котором они правили, то они, действительно, имели на это основания. Они жили в том времени, которое являлось органичным продолжением описываемых ими событий. Для них по-прежнему был император, и они с должным пониманием писали о его предшественниках. Все русские цари оставались для дореволюционных историков живыми в лице их законного наследника. В нашем же случае между временем последнего императора и сегодняшней реальностью существует непреодолимая пропасть. Однако если мы попытаемся помыслить себя русскими, если сможем четко сформулировать свое отношение к преступному периоду советской власти, то неизбежно должны будем в какой-то мере признать свою принадлежность ко времени правления Николая II.

Как будто это звучит абсурдно. Минул уже почти век с тех пор, как Россия перестала быть монархической. Но и Россией с тех пор она не является. Таким образом, все те события, которые связаны с жизнью и смертью последнего императора, не могут уйти для нас в прошлое, если мы ощущаем свою принадлежность к России. И мы не можем судить последнего императора: и мы, и он участники так и не завершившейся истории. Ведь историки не писали свои труды об императорах, во времена которых они жили. А наша деликатность должна быть особой. Мы имели несчастье родиться в период безвременья, тем самым не имеем права рассуждать о монархии даже с точки зрения демократии, так как существо последней после столь продолжительного периода тоталитаризма стало нам недоступным. Всем известно, что трехлетний ребенок вряд ли сможет адекватно оценивать действия своих родителей. Так же и в нашем случае. Если императорская Россия была периодом культурной зрелости и безусловного величия нашей страны, то сейчас мы вернулись к младенческой первобытности, к ощущению того, что до нас ничего не было. Как же мы можем в подобном состоянии выносить какие-либо суждения касательно тех фигур, на которых держалось столь мощное государство.

И тем не менее, для русского человека, живущего в наше время, совершенно необходимо обращение к последнему русскому императору и его детям. История России закончилась в тот момент, когда была убита царская семья. И постоянное наше возвращение к этому моменту нужно нам вовсе не потому, что, как сейчас считают представители т.н. монархических группировок, России требуется новый царь. Нет, практически все современные цивилизованные государства уже давно отказались от монархии. Но дело в том, что между их монархическим прошлым и сегодняшней демократией не было такого продолжительного периода пустоты, ужаса и бессмыслицы, который имел место в нашей стране. В то страшное время, которое началось в России после 1917 года, нас стремительно уничтожали изнутри и снаружи. С каждым новым расстрелом, помещением в концлагеря или высылкой за границу людей, в которых, так или иначе, была жива историческая Россия или хотя бы воспоминания о ней, стирались неповторимые русские черты, и наше лицо превращалось в тупую, бессмысленную физиономию.

В тех странах, в которых вслед за монархией установилась демократия, меняющиеся формы государственности можно рассматривать как камни, аккуратно положенные друг на друга и составляющие единое целое здания. Подобно тому, как каждая семья с любовью вспоминает своих предков, эти страны бережно хранят память о своих государях. Что касается нас, то нам в течение семидесяти лет внушалось, что в прошлом у нас не было никаких родственников. Разрывались все связи, воспоминания стирались так, чтобы от них уже совершенно ничего не оставалось. Таким образом, вместо того, чтобы продолжать строительство прекрасного здания русской культуры, которое было создано к началу XX-го века, дополнять его новыми элементами, мы рухнули вниз, спрыгнув с его верхних этажей. Безусловно, подобное безумное действие могло закончиться только смертью… А если кто-то и остался жив, то как же ему теперь, со всей его обездоленностью, добраться туда, где некогда было место русского человека? Но если мы будем думать о том, что оставили внутри покинутого нами сооружения, вглядываться в форму тех камней, которые доступны нашему взгляду, в нас постепенно будет проявляться образ подлинной человеческой жизни, настоящего государства. Конечно, с нашими скудными силами нам уже не создать ничего подобного в своей жизни. И все-таки живые образы нашего прошлого могут дать нам возможность не раствориться целиком в том беспредельном мраке и хаосе, который окружает нас в действительности. Безусловно, мы должны непрерывно обращаться к памятникам, которые доносят до нас ту атмосферу, те смыслы, которыми дышала Россия на протяжении веков.

И мысль о судьбе царственных мучеников должна быть особой в этом ряду. Ведь именно в их смерти прервалась великая культурная эпоха, а на ее смену вдруг из каких-то темных углов вылезли бессмысленные, пошлые физиономии и начали провозглашать строительство «нового мира». Здесь я приведу отрывок из стихотворения Мандельштама «Кассандре»,которое было написано в 1917году:

Но если эта жизнь — необходимость бреда
И корабельный лес — высокие дома, —
Лети, безрукая победа,
Гиперборейская чума!
На площади с броневиками
Я вижу человека, он
Волков горящими пугает головнями —
Свобода, равенство, закон!^[9]

Что может чувствовать человек, принадлежавший несколько месяцев назад к Великой Российской Империи и видящий сейчас на ее месте какое-то хаотическое движение человекоподобных существ, выкрикивающих бессмысленные лозунги? Подобное зрелище способно свести с ума, так как оно противоречит всякой логике, простому здравому смыслу. Если совсем недавно на той площади, о которой упоминает Мандельштам, император обращался к своим верным солдатам, и они слушали его, то теперь там стоит некто, произнося слова, ни для кого не имеющие никакого смысла, ничего не значащие, а только «пугающие волков». Волки — это, безусловно, образ враждебности, ненависти, недоверия к тому, кто пытается к ним приблизиться. Но они не могут истерзать стоящего перед ними человека, только потому, что пока боятся огня, который он держит в руках. Вместо преданности, доверия и любви, которые всегда присутствовали между императором и его подчиненными, между людьми, жившими в Российской империи, теперь появляются страх и взаимная ненависть, которые прячутся за внешней готовностью к послушанию. Именно поэтому все представители «новой власти» всегда окружали себя многочисленной охраной. У них не было своего народа. Они знали, что те, кто им починяется, делают это только из-за страха.

Думая о смерти императорской семьи и о том, что за ней последовало можно прийти к отчаянной мысли о бесполезности сегодняшних разговоров и воспоминаний по этому поводу, так как России уже никогда не стать тем, чем она была.

Но это ужасное событие не оставило нас вовсе без надежды. До самого последнего момента жизни царской семьи в них была жива Россия. И эта Россия была убита — она не была сокрушена или изжита самой собой изнутри. Ведь своим единением и любовью члены царской семьи ограждали ее от растления. И если те люди, которые сосредоточили в себе всю Россию, были убиты и причислены теперь церковью к лику святых, значит, в Боге живы не только они, но и то, что ими было сохранено. Русская культура остановилась, замерла. Но замерла в своей чистоте и человеческой недосказанности и незавершённости.

Многие европейские страны переживали культурный спад, но это так глубоко не затрагивало свободы живущих там людей, не ломало их творческих стремлений и порывов. Сохранялись те, кто мог созидательно влиять на общую жизнь, обновлять и разворачивать ее. У нас же, уничтожив всех несогласных, оставили самых пугливых и неразумных, вдолбив им примитивные и плоские идеи. Россия в своих лучших представителях не смогла устоять под натиском этой темной, напирающей на нее массы, хотя противилась ей до последнего.

Как в момент смерти, так и в последние дни своей жизни, император был одинок. Большая часть его подданных отреклась от него. Где были служившие государю и Отечеству русские солдаты, когда убивали их императора? Безусловно, они еще существовали, и их было немало, но они были разрознены и возможно так же одиноки в этом нарастающем ужасе, как и их царь. Убийством императорской семьи были убиты все русские люди, верные государю. Оставалось только довершить это дальнейшим физическим истреблением. Совершившись, это злодеяние отменило все обязательства, которые может нести человек по отношению к себе и к другому. Некому было остановить поток крови тех людей, которые не хотели забывать страну, родившую и воспитавшую их. Именно поэтому Россия была погребена заживо. Ее закопали живой, дышащей, мыслящей и плачущей.

Церковь канонизировала Николая II и его семью. Что может означать для нас сейчас нимб над головами этих мучеников? С одной стороны, мученическая смерть императора говорит нам об остервенелости, слепоте, которые поразили русских людей в начале XX-го века (надо заметить, что это были по большей части простые люди). С другой — об огромном количестве преданных государю людей, жестоко пострадавших подобно своему императору. Ни с первыми, ни со вторыми сейчас мы идентифицировать себя не можем. Но при этом все-таки мы не способны полностью отстранить от себя все эти события.

Когда мы пытаемся обрести какую-то почву под ногами, найти свои корни, мы с неизбежностью упираемся в этот страшный факт цареубийства. Здесь же для нас может иметь решающее значение канонизация царственных мучеников. Ведь святость предполагает непрерывную связь с настоящим. Если мы сейчас никак не можем соотнестись с последней царской семьей в силу того, что нам не прорваться к тому культурному контексту, в котором они жили, то их святость все же позволяет нам каким-то образом к ним приблизиться. Основа христианской святости — это усвоение человеком той полноты любви, которую нам явил Христос. Вспомним, что говорил о любви апостол Павел в своем послании к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:4–8).

Здесь апостол Павел рассуждает о высшей любви, о той любви, которой достигают святые. А если мы обратим слова апостола к убиенному императору, разве это не будет означать для нас какого-то выхода и возможной надежды? Последний император был канонизирован церковью потому, что он являлся помазанником Божьим и был предан смерти своими подданными. И если причиной для канонизации явилась именно царственность императора и отказ русских людей, допустивших его мученическую смерть, от этой царственности, то можно сказать, что в его святости были причислены к лику святых и все остальные русские императоры, ею освящена вся царская и императорская Россия. В замкнутой жизни последней царской семьи Россия была сведена до точки, в которой, однако, она была жива и не имела никаких изъянов. Уничтожение этой точки обозначало уничтожение России, а канонизация императора как бы освятила и закрепила в вечности все те смыслы, которыми жила Россия на протяжении веков.

Ощущение того, что основа всей нашей жизни была сосредоточена в семье Николая II, и того, что эта жизнь совсем тем богатством, которое она хранила в себе, оказалась под угрозой смерти, испытывали многие люди тогда еще живой России. Оно очень хорошо отражено в одном из стихотворений Марины Цветаевой, которое я считаю уместным здесь привести:

За Отрока, за Голубя, за Сына
За царевича младого Алексия
Помолись церковная Россия!
Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий — Димитрий.
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него любовной благодати?
Грех отцовский не карай на сыне,
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка — Алексия!

4 апреля 1917, третий день Пасхи^[10]

В этом стихотворении очень ярко прорисовывается образ России великой и беспомощной перед грозящей ей катастрофой. Россия наделяется здесь чертами святости — «очи ангельские вытри». Однако это святость, несущая любовь и ласку в самой своей природе, а не стяжавшая все это богатство путем длительных трудов и усилий. Но как же подобная мощь и глубина, выраженная Цветаевой в восклицании «Ах, ужели у тебя не хватит на него любовной благодати?» может сочетаться с такой беззащитностью и покорностью судьбе. Конечно, это происходит оттого, что Россия наделяется исключительно материнскими чертами. Ведь плакать, будучи не в силах остановить действия своих уже взрослых детей — это всегда материнская участь. Конечно, для того, чтобы матери не пропасть, не умереть, ей необходим защитник, для России им мог быть только император. Русские солдаты также являются сынами и защитниками своей матери. Однако их воинская доблесть всецело отнесена к фигуре императора, который призван быть первым среди них, направлять и вдохновлять воинов своим примером. Но об императоре сказано смутно: «Грех отцовский не карай на сыне», — а его наследник является еще слабым ребенком, который вот-вот станет жертвой грядущей ужасной катастрофы.

Царевич Алексей предстает нам здесь сыном, которого любящая Мать не может защитить. Цветаевой удалось выразить тот последний вопль русского человека перед смертью наследника — будущего императора. После этого вопля и после убийства царской семьи, лицо русского человека начинает стремительно разлагаться, расплываться, теряя привычные очертания.

Смерть царской семьи и последние ее дни обнажили нечто очень важное, какой-то предел и саму основу человеческой жизни. Когда государя, государыню и их детей уже нельзя было даже по одежде отличить от обычных людей, они, терпя страшные унижения и насмешки, находясь в тяжелейших условиях, хранили царское достоинство. Безропотно, именно царственно достойно, в любви друг к другу и к умирающей России царская семья пребывала последние свои дни. Только возвращаясь мысленно к этим событиям, пытаясь хотя бы на сотую долю понять, что мы потеряли с кончиной последнего императора и его семьи и, что сохранилось для нас в чистоте и святости их смерти, мы можем крошечными шагами приближаться к себе. И возможно, в наших лицах будут, хотя бы слабо, проявляться давно забытые русские черты.

Журнал «Начало» №21, 2010 г.

^[1] Миронова Т.Л. Из-под лжи. Государь Николай II. Григорий Распутин. СПб., 2005; Платонов О.А. Последний государь. Жизнь и смерть. М., 2005.

^[2] Боханов А.Н. Николай II. М., 1997. С. 445.

^[3] Там же. С. 285.

^[4] Там же. С. 447.

^[5] Мультатули П.В. Строго посещает Господь нас гневом Своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года. СПб., 2003. С. 51.

^[6] Там же. С. 52.

^[7] Кузнецов В.В. Русская голгофа. М., 2003.

^[8] Там же.

^[9] Мандельштам О. Избранное. М., 2006. С. 130–131.

^[10] cvetaeva.ouc.ru/za-otroka-za-golubia-za-sina.html

Патриарх Кирилл во главе Царского хода (фото: Екатеринбургская епархия)

Идея посетить памятные мероприятия, приуроченные к 100-летней годовщине со дня расстрела Царской Семьи, возникла у меня уже давно. Убийство в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге остается одной из самых трагичных страниц в истории нашей страны. Осмысление событий роковой ночи с 16 на 17 июля 1918 года является необходимым условием для прекращения продолжающейся уже целое столетие Гражданской войны, раскола российского общества на «красных» и «белых». Распря между сторонниками различных взглядов протекает в настоящее время в форме общественной дискуссии и, слава Богу, редко приводит к прямому физическому насилию, однако конца раздору между враждующими сторонами пока не предвидится. Царские дни в Екатеринбурге – мероприятия в память о расстреле Императора Николая II, его Семьи и слуг – стали своеобразным индикатором настроений нашего общества.

Кульминационным моментом Царских дней была Божественная Литургия в ночь с 16 на 17 июля перед Храмом-на-Крови, построенном на месте Ипатьевского дома, и крестный ход до Монастыря Святых Царственных Страстотерпцев в урочище Ганина Яма. Обитель, основанная в 2000 году, построена вокруг заброшенного рудника, известного как «шахта № 7», в которой убийцы пытались скрыть следы преступления. Участие в крестном ходе стало основной целью визита нашей маленькой паломнической группы в Екатеринбург.

Храм-на-Крови

Уже с первых минут пребывания в столице Урала стало заметно, что годовщина расстрела Царской Семьи – по-настоящему знаковое событие в жизни Екатеринбурга. По обочинам дороги из аэропорта в город стояли многочисленные билборды, либо приветствовавшие Патриарха Кирилла, который находился на Урале с официальным визитом во время Царских дней, либо напоминавшие водителям о Святых Царственных Страстотерпцах. Портреты Николая Александровича и членов его Семьи чередовались с цитатами последнего русского Императора. Впоследствии рекламные щиты, посвященные Царским дням, встречались нам по всему городу. Тема расстрела в подвале Ипатьевского дома оказалась представленной не только на билбордах, но и среди объектов стрит-арта: на стенах подземного перехода недалеко от Храма-на-Крови появились изображения Царской Семьи и убийц с наведенными на жертв пистолетами. Между двумя выполненными на пленке картинами, в середине перехода, помещен красный знак с подписью «Точка невозврата». Свидетельством актуальности вопроса об ипатьевском убийстве среди жителей Екатеринбурга стало отношение к инсталляции: пленка с изображением одного из убийц была исполосована ножом. Впрочем, ближе к вечеру 18 июля сочувствующие большевикам прохожие ободрали «часть» Николая II.

Дыхание Царских дней можно было ощутить, зайдя в любой из екатеринбургских храмов. Излишне говорить о том, что в каждой церкви города есть икона Святых Царственных Страстотерпцев. Во всех церковных лавках значительная часть книжного отдела посвящена Николаю II и его эпохе, а образ последнего русского Императора и его Семьи активно используется для оформления продукции, которую И. удачно назвал «православный мерч». Магниты, футболки, значки, кружки – все это и сотни других сувениров могут приобрести паломники, съехавшиеся на Царские дни. Даже выйдя из храма, уже рядом с церковью вы сталкиваетесь с изображениями августейшей Семьи и информационными стендами, посвященными Николаю II.

Храм-на-Крови

Храм-на-Крови

Тем не менее на пути к Храму-на-Крови вечером 16 июля могло сложиться впечатление, что город забыл о страшных событиях, случившихся здесь ровно сто лет назад. Несмотря на будний день, около 11 вечера в центре Екатеринбурга было полно народа, из открытых дверей баров доносилась веселая музыка, а по набережной Исети прогуливались сотни местных жителей. Стояла удивительно теплая погода, и можно было подумать, что мы не на Урале, а в одном из южных курортных городов. Однако стоило свернуть на одну из улиц, ведущих от проспекта Ленина к Храму-на-Крови (а ведь к чему дорога, если она не приводит к храму? – в тот момент я невольно вспомнил о шедевре Тенгиза Абуладзе), как беспечность и легкость прекрасного летнего вечера сменились чувством тревожного и торжественного ожидания. Перед стоящим на возвышенности Храмом-на-Крови — в тот момент недостижимым, как Монсальват — собралась многотысячная толпа. А затем — при участии патриарха Кирилла — началась Божественная Литургия. Богослужение проводилось на специальном помосте рядом со входом в нижний храм, в котором находится т. н. «Царская комната» — придел, возведенный на месте убийства Царской Семьи. Святейшему сослужили ряд церковных иерархов со всей России и из стран ближнего зарубежья. На богослужении присутствовали потомки Дома Романовых: представители ветви Кирилловичей и семейства Куликовских-Романовых.

Богослужение перед Храмом-на-Крови

Перед причастием Патриарх обратился к собравшимся с Первосвятительским словом. Относительно этой проповеди в интернете уже сломано немало копий, и я не буду пытаться разбирать ее, хвалить или, наоборот, подвергать критике. Отмечу лишь одно странное, режущее слух выражение, использованное Патриархом: «казнь Царской Семьи». Употребляя слово «казнь», мы подразумеваем, что приведению приговора в исполнение предшествовала некая судебная процедура. Говоря об убийстве французскими революционерами несчастного Людовика XVI, вполне уместно использовать лексему «казнь». Трагедии 21 января 1793 года предшествовал судебный процесс, и отправка Короля на гильотину была произведена только после выполнения всех необходимых формальностей. В случае с Николаем II, его Семьей и слугами не было даже попытки организовать судопроизводство хотя бы в форме какого-нибудь ускоренного военно-полевого суда. Как верно заметил в своем интервью профессор С. Л. Фирсов, мы имеем дело с уголовным убийством, пусть и совершенным политически ангажированными людьми. Таким образом, слова о «казни Царской Семьи» были, конечно, не совсем корректными.

По окончании Литургии начался Царский крестный ход до монастыря в урочище Ганина Яма (21 километр). Шествие возглавил сам Патриарх Кирилл, который преодолел весь маршрут целиком. Для меня это был первый опыт участия в подобных мероприятиях, поэтому что-то из того, на чем я заострю внимание, многим покажется обычным, заурядным явлением, наблюдаемым на любом крестном ходе. В то же время другие мои наблюдения могут оказаться новыми и оригинальными.

Царский крестный ход. Людская река, у которой не видно ни начала, ни конца

Возвращаясь к дискуссии, которая состоялась у нас с И. еще в Екатеринбурге, повторю свою мысль, что Царский крестный ход показал срез церковной общественности современной России. Церковные иерархи и чиновники в костюмах, бабушки в платочках и священники в рясах, казаки в соответствующей униформе и бородатые господа в тематических футболках с громкими лозунгами, университетские преподаватели и парни рабоче-крестьянского происхождения — их нельзя назвать маргиналами и отщепенцами (хотя какой-то процент маргиналов, и, прежде всего, маргиналов церковных, среди участников хода, конечно, присутствовал). Большинство паломников не являются маргиналами ни с точки зрения своего социального статуса в российском обществе, ни с точки зрения Русской православной церкви. Скорее наоборот — на крестном ходе был представлен в первую очередь церковный «мейнстрим».

Возможно, наиболее колоритной (и как раз маргинальной) группой на Царском ходе были царебожники. Сторонники учения об искупительной жертве Николая II составляли ничтожную долю процента от общего числа участников процессии, но выделялись своими неканоническими и экстравагантными иконами. Чего стоит только изображение отрубленной головы Николая Александровича на блюде – очевидная аналогия с Иоанном Предтечей! Разумеется, не обошлось и без икон с изображением Григория Распутина. Царебожники представляют собой определенный интерес для религиоведа, однако само по себе существование цареискупительной ереси вызывает грусть у любого православного верующего. Во время хода между православными и царебожниками поддерживался своеобразный статус-кво: последние не пытались проповедовать свои идеи, а остальные участники процессии не обращали внимание на еретические иконы.

Естественно, что большинство икон, представленных на ходе были каноническими. Многие участники процессии несли на груди образ Святых Царственных Страстотерпцев; большие иконы перемещались на специальных носилках. Из паломнической «атрибутики» самым популярным элементом был черно-желто-белый гербовый флаг Российской империи, в наше время иногда именуемый «имперским». В начале XX века данный флаг активно использовался монархическими организациями в России; несмотря на распространенное заблуждение, черно-желто-белый флаг никогда не был государственным, однако часто появлялся на официальных мероприятиях наряду с бело-сине-красным. Современный российский триколор за весь ход я видел всего один раз. По-своему обидно, что в наше время с монархией ассоциируется только гербовый флаг, ведь русский флаг бело-сине-красных цветов ничуть не менее «монархичен», чем «имперское» полотнище. На протяжении хода была интересно наблюдать, как используют гербовый флаг разные участники процессии: большинство предпочитали держать его черной полосой вверх, но некоторые поднимали вверх белую полосу. До революции 1917 года встречались оба сочетания «имперских» цветов, и современные споры о том, какой вариант флага правильнее, на мой взгляд, лишены смысла. Без дискуссий на эту тему не обошлось и во время Царского хода. Уже ближе к концу пути ко мне подошла типичная «церковная бабушка» и сказала, что я неправильно несу гербовый флаг (дескать, единственный допустимый вариант – это «белым вверх»). В качестве обоснования своих слов она заявила: «Так сказали!». Никаких более убедительных аргументов она привести не смогла.

Наша паломническая группа

Помимо черно-желто-белых флагов на Царском ходе можно было увидеть флаг Новороссии, который несли два парня в военной форме с соответствующими нашивками; Андреевский флаг в руках высокого священника с мощным, глубоким голосом, который на протяжении всего пути громко пел Иисусову молитву; два государственных флага Сербии. После 15 километров хода нас догнала группа паломников из братской балканской страны: несколько священников, две монахини и миряне. Мы шли рядом с ними около двух километров; все это время сербы пели Иисусову молитву, причем делали это с красивым южнославянским акцентом. Стоит заметить, что Иисусову молитву творили все паломники. В отличие от Великорецкого крестного хода, на котором, как известно, чтение данной молитвы вслух не благословляется, участники Царского хода пели антифоном (мужскими и женскими голосами) Иисусову молитву на протяжении всего пути.

Сербские паломники

По окончании Царского хода Патриарх отслужил молебен Святым Царственным Страстотерпцам в монастыре на Ганиной Яме.

Монастырь в урочище Ганина Яма

Поклонный крест рядом с шахтой № 7

Шахта № 7

Участие в Царском ходе стало интересным и запоминающимся событием. Тот факт, что около 100 тысяч человек из разных регионов России и зарубежных стран собрались в Екатеринбурге, чтобы почтить память последнего русского Императора, показывает, что попытки некоторых общественно-политических деятелей оправдать ипатьевское убийство не имеют поддержки в народе. Можно сколько угодно критиковать те или иные решения и поступки Николая II, говорить о проблемах последнего царствования и обсуждать роковые ошибки монарха, которые привели страну к революционной трагедии, но память о жестокой расправе над невинными людьми в ночь с 16 на 17 июля 1918 года всегда будет жить в сердцах всех православных христиан. Хочется надеяться, что традиция проведения Царского крестного хода в Екатеринбурге сохранится в будущем и станет одним из символов духовного возрождения России.

Скульптура перед Храмом-на-Крови

И.Л. Солоневич

Имя И.Л. Солоневича, как и его политическую, историософскую мысль, без всякого пренебрежения («богатыри, не мы»), можно отнести ко второму ряду мыслителей русского зарубежья. Интеллектуальный, идейный, культурный вклад Солоневича по сравнению с классиками жанра Н.А. Бердяевым, И.А. Ильиным, Ф.А. Степуном, Г.П. Федотовым весьма скромен. Это не надо воспринимать как уничижительную констатацию, нечто богатырское было и в Солоневиче, и не только потому, что он занимался спортом. Читая биографию Солоневича (и не только его), мемуары русского зарубежья, эмигрантскую прессу, книги, написанные между двумя войнами (разными людьми, иногда диаметрально противоположных позиций), диву даешься, как русские изгнанники, у которых отняли все и у которых осталось, казалось бы, так мало (по нашим сегодняшним запросам) — жизнь и свобода, — обнаруживали поразительную волю, вкус, интерес к самоорганизации, к творчеству, к слову в многообразии его измерений.

Обращаясь к жизни этой альтернативной России, рассматриваешь старые ее фотографии, снятые в величественно-постановочной манере, где лица представителей разных сословий — дворян, крестьян, мещан, даже рабочих, их позы — приобретают благородство, осанку. Не скажешь, что все они красивы, но человек с фотографии несет себя, свое духовное естество в остановившемся мгновении вечности.

Лица эмиграции рождают сходные чувства — некоторая усталость, настороженность, но и воля в глазах и лицах, то же духовное несение себя, не как индивидуальности, а как долга, духовного достоинства. Коротенькие парижские брючки, пиджаки на плечах тех, кому так шли погоны, только подчеркивают это ощущение.

И какие разительные перемены в нас сегодняшних, как мы изменились, кажется, сам антропологический тип другой. Но что ушло по-настоящему, так это несение своей духовной сущности. Мы видим сами себя как сумму состояний, как механическое единство глаз, носа, прически, одежды. Все мы были под пятой тоталитаризма, последствия которого мы не можем не замечать ни в себе, ни в окружающей нас действительности. Наши «духовные сущности» деформированы, и это требует от нас постоянной самопроверки, самоконтроля, того, без чего еще Сократ не мыслил своего существования: «Беседовать о доблестях и обо всем прочем, …пытая себя и других, есть к тому же и величайшее благо для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека».^[1]

«Пытать себя и других» значит внимательно относиться к словам и мыслям. Мы не можем с легкостью оперировать категориями: «империя», «народная монархия», «национальная идея» и пр., — иначе мы обречены продолжать духовное растление нашей страны.

Однажды пишущий эти строки, будучи на концерте, организованном стараниями воспитанников и наставников N-ской православной школы, услышал знакомый мотив «С чего начинается Родина…». Советская патриотическая лирика определенно диссонировала с церковными песнопениями и стихами про Царя-батюшку, страстотерпца Николая Александровича и его семью, — думалось, неужели и буденовку в шкафу не постыдятся найти, но нет, вместо буденовки «чудесным образом» была обретена икона прп. Сергия.

Вопреки известной мудрости, слово из песни можно не только выбросить, но и заменить на прямо противоположное. Действительно, зачем хорошей мелодии и «душевным словам» пропадать, да и дети, чистые создания: им что буденовка, что преподобный Сергий — все одно, нечто светлое, сказочно далекое. В этой, казалось бы, благожелательной замене тогда поразила какая-то прямо-таки дьявольская усмешка. Читая, слушая нашу околоцерковную патриотику, где историософия и геополитика — самый востребованный жанр, ловишь себя на подобном же ощущении. Неглупые люди громоздят «Оссу на Пелеон»^[2] правильных, но пустых, ничего не значащих, никаким смыслом не обеспеченных слов, не обеспеченных «несением себя», лишенных экзистенциальной достоверности.

Солоневич еще мог «беседовать о доблестях», но мог и говорить очевидные глупости, давая из экзотического Буэнос-Айреса рецепты, как обустроить Россию, но его слова, в отличие от многих наших слов, обладали, по меньшей мере, экзистенциальной убедительностью, цельностью его духовной сущности, которой лишены мы, готовые «с легкостью в мыслях необыкновенной» путать буденовку с прп. Сергием. Для нас по-прежнему существуют только дежурные идеологемы, заменяющие в нашем сознании и историческую правду, и правду Божию. Совмещение чела действующего президента или его преемника с шапкой Мономаха, о чем пишет И. Амбарцумов «как о чем-то само собой разумеющемся», — одна из таких подмен, говорящих об отсутствии исторической памяти и духовной трезвости. Эта шапка не для постсоветских лидеров. Не про нас, не про подавляющее большинство нашего общества монархия.

Если верно, что короля играет свита (не только придворные, но и в целом общество), то трагическая история последнего Государя показала, что та старая Россия, где монархия была многовековой традицией, обрываясь в революционную катастрофу, не захотела «играть короля», увидев в помазаннике Божием всего лишь гражданина Романова.

Кого мы можем «сыграть» теперь: генерального секретаря, псевдоотца нации, «бывающего подчас жестоким и деспотичным», окруженного авантюристами из «органов» и политтехнологами, «богоданного вождя», благословляемого Церковью, но к Церкви не имеющего ни малейшего отношения (как большинство наших номинально православных сограждан). Не получится ли так, что, «залезая в шкаф» за иконой, мы найдем там буденовку?

В аберрациях И. Амбарцумова есть вина Солоневича. Ошибка в механистичности историософской посылки, в искушении идеократией, для Солоневича это выражается в подчинении идеологическим схемам «национального характера», «народной монархии» истории, культуры, религии (в этом Солоневич близок к евразийцам), где каждая из этих реалий только обслуживает центральный принцип, не имея самостоятельного голоса, лишается своей субстанциональности и исторической достоверности. Для Солоневича в его скудном эмигрантском бытии «помечтать о России» было лучом света и глотком воздуха, но для нас избавляться от иллюзий — жизненно важная задача.

Читая пассаж И. Амбарцумова о «ужасных девяностых», когда государство самоустранилось, народ вымирал, а ««поборники общечеловеческих ценностей» «наживались за счет государственного достояния», ясно понимаешь, почему у нас никогда не будет монархии в ее национальных культурно-исторических формах, а обычное правовое государство, гражданское общество по-прежнему является отдаленной и туманной перспективой. Мы, к сожалению, не ценим обретенной свободы. Свободы, обретенной в том числе и трудами представителей русского зарубежья. Нам по-прежнему хочется переложить ответственность за судьбы страны на кого-то другого и остаться прежними безгласными, безответственными подданными, подданными не важно каких «элит», лишь бы они усыпляли общество правильными словами «национально-консервативного толка».

И в этом наше общественное самосознание полностью противоположно самосознанию русского зарубежья. Не надо забывать: тот же Солоневич мог писать, публиковаться, жить, не опасаясь ареста и бессудного расстрела, в странах, где «общечеловеческие ценности» не были пустым звуком. Русские изгнанники, находясь как в демократических, так и в авторитарных по форме правления европейских государствах, оказались способны к общественной самоорганизации, к культурному, религиозному творчеству, доказав тем самым, что не «вертикаль власти» делает Россию Россией, а верность ее духовной и культурной традиции, верность, которая зиждется не на мифах и подделках, а на знании исторического прошлого и на сознании того, что истории любой страны любого народа — не объективация некой идеи, а сотворчество Промысла и свободной человеческой воли, воли каждого из нас.

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Платон. Апология Сократа, 38

^[2] Горы в Греции, по которым титаны хотели добраться до небесного жилища богов.