Свою роль последнего русского царя вообще и представителя династии Романовых в частности, Николай II сыграл мастерски. Он как будто был создан для этой роли. Пожалуй, не менее чем его далекий предок Михаил Федорович для того, чтобы стать первым русским царем-зачинателем новой династии после ужасов и разрухи Смутного времени. Самое же примечательное в этом то, что первый Романов был не менее, а скорее более слабым, чем император Николай Александрович. Но вот ведь какое дело — слабость первого русского царя-Романова оказалась на редкость к месту и ко времени для преодоления Смуты, тогда как у последнего она печально подошла к ситуации надвигающейся катастрофы.

И в самом деле, Михаил Федорович к моменту избрания в цари был ничем не примечательным шестнадцатилетним юношей, почти подростком. К тому же здоровья слабого, умственных способностей очень ограниченных и к тому же вялого, без всяких признаков властности как волевого напора, самоутверждения, масштабности замыслов и твердости в их осуществлении. Ничего такого от Михаила в момент его избрания не ожидалось. Скорее, наоборот, слабость будущего государя по-своему устраивала всех. С ним Московская Русь должна была упокоиться, притихнуть и прийти в себя после восьми лет кровавой заварухи. Ее уже не надо было успокаивать державной дланью государя, сил у Руси оставалось на самом минимуме, необходимом для выживания и собирания себя из всеобщей разрухи в некоторое целое при готовности уцелевших частей составить это целое. Между тем императорская Россия как раз и представляла собой нечто вполне состоявшееся, отмеченное недавней мощью и величием. Они уходили в прошлое и, как в таких случаях говорится, «надо было что-то делать». Если сохранять хотя бы в своей основе незыблемой имперскую традицию, то для этого нужен был сильный государь, лучше такой, к которому приложим эпитет «Великий». Вот только «великие» произрастают на соответствующей почве, а ее в России уже не было. Но и чтобы менять нечто в империи существенным образом, нужен был государь далеко не заурядный. И в одном, и в другом случае деятельность государя предполагала бы продолжение существования династии и, конечно, на это Николай II был совершенно не способен.

Неоднократно высказывалось мнение, как мемуаристами, так и исследователями царствования Николая Александровича: он был бы идеальным государем в империи, которая успешно преодолела свой кризис и надвигающуюся катастрофу, превратившись в конституционную монархию, очень существенно ограничивающую права и прерогативы монарха. И это, наверное, так и есть на самом деле. Нужно только не упускать из виду, что последний российский император выстроил все свое двадцатидвухлетнее царствование, всю свою жизнь вообще под знаком неизбежности происходящего, покорности обстоятельствам, в которых неизменно усматривалась воля Божия. Николай II никогда не пытался переломить ситуацию. И не то чтобы он внутренне соглашался с происходящим в России, напротив, оно могло быть для него сколько угодно неприемлемым. Однако все, на что оказывался способным государь — это доигрывать свою царскую роль, как он ее понимал, со всей ее рутиной, предзаданностью и привычностью. Царствование для Николая II всегда оставалось именно ролью. Не более.

Положим, во время войны с Германией и Австрией быстро обнаружилась нехватка вооружений и, что особенно катастрофично, артиллерийских снарядов. Исправить положение, хотя бы заметно улучшить его можно было только самыми решительными и компетентными мерами. Пускай государь соответствующей компетентностью не обладал и не обязан был обладать. Другое дело способность осуществлять общее руководство, создать руководящий орган, отвечающий за вооружения, укомплектованный людьми, могущими и готовыми исправить ситуацию решительными мерами, позволяющими резко увеличить производство вооружений, их доставку со стороны союзников и мобильное распределение во фронтовых частях. Ничего такого от государя не исходило. Ситуация с вооружениями неизменно оставалась неразрешимой, собственно, и подступиться к решению важнейшей задачи было императору не по силам. И это несмотря на то, что он неукоснительно исполнял свой долг императора, как он его понимал.

Так, после очень крупных неудач армии на российско-германском фронте стала очевидной неспособность успешно руководить войсками верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Не то чтобы ропот по поводу его действий со стороны генералитета или офицерского корпуса был всеобщим. Репутация великого князя у одних оставалась достаточно высокой, в глазах же других он ее потерял. Результирующее же восприятие командования Николая Николаевича было такое: «Может быть, как верховный главнокомандующий он и допустил серьезные ошибки, но заменить великого князя некем». В общем-то, с этим можно согласиться в том отношении, что ни один из генералов российской армии в 1915 году не проявил себя настолько, когда взоры большинства устремляются в его сторону. Иначе говоря, никакого подобия положения вещей, как оно сложилось в 1812 году, применительно к 1915 году не наблюдалось. И тогда государь решает принять верховное главнокомандование на себя.

К этому времени положение на фронтах стабилизировалось. В главном оно сохранится вплоть до момента крушения империи. Была ли в этом заслуга императора? На этот счет между апологетами и критиками Николая II существенных расхождений не было. Те и другие приняли верховное командование войсками государем как данность, которая в войне ничего существенно не изменила. Никто не видел в Николае II полководца, того, кто реально определяет характер предстоящих действий на фронте хотя бы в общем виде. Нечто подобное примыслить к руководству императора было бы трудно и даже невозможно и в виду устоявшегося к тому времени его образа как военного человека, и потому, что пребывание Николая II в ставке верховного главнокомандующего носило почти ритуальный характер.

Самое надежное свидетельство сказанному принадлежит протопресвитеру русской армии и флота отцу Георгию Щавельскому, имевшему возможность наблюдать за государем во время его пребывания в Ставке. «Государь вставал в 9-м часу утра, — пишет о. Георгий в своих воспоминаниях, — потом занимался туалетом и по совершении утренней молитвы выходил в столовую к чаю. Там его уже ожидали лица свиты. В 11 часов утра он шел в Штаб на доклад… При первой, операционной части доклада присутствовал не только генерал-квартирмейстер, но и дежурный штаб-офицер Генерального штаба. По окончании этой части государь оставался наедине с генералом Алексеевым, и тут они обсуждали и решали все вопросы, касавшиеся армии. А какие только вопросы не касались ее? Государь возвращался во дворец после 12 часов, иногда за две-три минуты до завтрака.

Собственно говоря, этим часовым докладом и ограничивалась работа государя как Верховного главнокомандующего. Об участии его в черновой работе, конечно, не могло идти и речи. Она исполнялась начальником Штаба с участием или без участия его помощников, а государю подносились готовые выводы и решения, которые он волен был принять или отвергнуть»^[1].

Отец Георгий вовсе не был тем, кто был склонен задним числом осуждать государя, противопоставляя его позиции свое более взвешенное и разумное понимание происходящего. Но, кажется, и он не удержался от иронии, говоря о многообразии вопросов, решавшихся верховным главнокомандующим со своим начальником Штаба за какие-нибудь полчаса. Да и нет никакой необходимости иронизировать над руководством государем армией, достаточно было сказать, что ему отводился один час в день. Впрочем, и не было никакого руководства, если государь был вполне чужд тому, что о. Георгий обозначает как «черновую работу». Ведь не о черновой работе в действительности у него идет речь, а о самом насущном для верховного главнокомандующего и его начальника Штаба, о расчетах и выкладках, на основании которых нужно было принимать решение. Все-таки делаются они под определенные соображения стратегического плана, в процессе поиска наиболее адекватных ситуации действий. Здесь не разделить, что чему должно предшествовать: «черновая ли работа» стратегическому замыслу или стратегический замысел «черновой работе». Иначе руководить армией невозможно. Собственно, Николай II и не руководил ею, а как умел, пытался исполнять новую для него роль. И, надо признать, сводил ее к самому минимуму, превращая свои обязанности Верховного главнокомандующего в пустую формальность. Время, которое он ему уделял, было не более продолжительным, чем следующий за ним завтрак, на котором присутствовали великие князья, свита, иностранные военные агенты — всего более двадцати человек. То же самое имело место и на обедах. Как и завтраки, они носили вполне светский характер. В самом общем виде известное выражение «царствует, но не правит» вряд ли применимо к последнему российскому императору. Однако в отношении его командования армией вполне допустимо утверждение «царствует, но не командует армией».

Хотя царствование для Николая II всегда оставалось ролью, менее всего к нему применима убийственная характеристика, данная Ф.И. Тютчевым прадеду императора — Николаю I: «Ты был не царь, а лицедей». Лицедейства в Николае II как раз и не было. Как он это мог и как понимал, император исполнял свой царский долг, совершенно не заботясь о производимом им на подданных впечатлении. Наверное, по отсутствию в нем прадедовских тщеславия и мелкости, душевной пустоты, которую оставалось заполнять позами, фразами, жестами «высокого жанра». Но было в нем еще и другое, менее лестное для Николая Александровича: царская роль ему давалась трудно, когда не оставалось сил для всякого рода театральных эффектов. Главное состояло в том, чтобы доиграть очередной фрагмент роли и побыть некоторое время самим собой — простым хорошим человеком.

Император Николай I

При всей несхожести образов, двух императоров объединяет именно ролевое начало в их царственности. Пускай роли свои они играли очень по-разному и даже противоположным образом, очень важным обстоятельством должно быть признано то, что выдвижение на первый план царствования как исполнения роли обозначило собой определенную веху в правлении династии Романовых. Вначале в лице Николая I она потеряла характер «наивности» и непосредственности. В том смысле, что этот государь выстраивал свое царствование, как бы «притворяясь» царем. Он примеривал к себе царственность в качестве некоторого одеяния и атрибута. Она так и не срослась до конца с ним, не растворилась в нем. Николай I царствовал в настроенности души в таком роде: «Надо же, это я — государь-император, это мне достался императорский престол и я могу им распоряжаться на незыблемо законных основаниях. Никто здесь не вправе усомниться в том, кем я являюсь и т.д.». И не в том дело, что Николай I так до конца и не пришел в себя в качестве государя. Со временем он приобрел самоуверенность, взял тон самодержавного властителя милостью Божией и к тому же вполне достойного своего избранничества. Во всем этом, однако, сохранялось неустранимым самое главное: свою царственность нужно было непрерывно утверждать и подтверждать, не давать никому возможность забыть или на минуту отвлечься от того, с кем он имеет дело. Николай I был далек от того, чтобы изливать свою царственность на подданных, как это имело место у его старшего брата. Скорее он стремился ее из себя извлечь, предъявить подданным, как свое неотъемлемое достояние. Помимо этой царственности, в Николае жил еще и человек с собой не встречающийся, разве что смутно ощущающий себя неведомым нечто, пустотой, которую нужно заполнять царственностью, то есть лицедействовать, исполнять роль, ничего, кроме нее, себе не позволяя, заполняя ролью все пространство души.

В отличие от своего прадеда, Николай II, кажется, не был так бесконечно озабочен своей царственностью, осуществлением соответствующей роли по возможности в любых жизненных ситуациях. От своей царственности он отгораживался и замыкался в семье, где становился добрым, заботливым и любящим мужем и отцом. Это очень внятно выражено на фотографиях, где Николай Александрович пребывает в кругу семьи. А семья его не может не вызвать восхищения и даже умиления. Надо же, такие милые, чистые и нежные лица у дочерей, такой красивый и умненький наследник цесаревич. Да и отец с матерью под стать детям. Правда, они, и в особенности отец, из числа тех, у кого дети оставляют впечатление оправданности существования родителей. В них очевидным становится — у таких детей родители не могут быть пустыми, никчемными людьми, в которых нет настоящей жизни. Иначе, кто вложил в детей то, что, в принципе не способно прийти извне, из внесемейного круга?

Конечно, очень и очень многим родителям можно было бы пожелать такого свидетельства о них, которое выражено на фотографиях семьи Николая Александровича, но не ему самому. Все-таки он государь-император. Тот, кто должен достойно царствовать, то есть не быть просто заурядным человеком, а если быть, то преодолевать свою заурядность, как, например, преодолевал ее Александр II своей великой Крестьянской реформой. Это было преодоление, подобающее государю великой империи. Наверное, свое преодоление заурядности осуществлялось и Николаем II, однако не на царском пути, не как царствование, а в качестве жизни частного человека. В ее пределах жизнь государя переставала быть исполнением роли. В этом его несомненное, пускай и не спасительное преимущество. По человеческому счету оно, тем не менее, очень значимо, так как уберегло Николая Александровича от пошлости, того, чему был не чужд такой величественный, великолепный, монументальный Николай Павлович. Она у него, в частности, проявлялась и во внутрисемейных отношениях, которые император нередко был склонен смешивать с событиями публичными, напоказ, в назидание и в расчете на восхищение и умиление своего окружения. Пример этому сцена, разыгранная Николаем I по поводу совершеннолетия наследника-цесаревича Александра Николаевича. Его запечатлел в своем дневнике А.С. Пушкин:

«Праздник совершеннолетия совершился, — записал он в 1834 году, — я не был свидетелем. Это было торжество государственное и семейственное. Великий князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнес твердым и веселым голосом, прочитав молитву, принужден был остановиться и залиться слезами. Государь и государыня плакали тоже. Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб, в очи и в щеки, и потом подвел к императрице. Все трое обнялись в слезах… Все были в восхищении от небывалого зрелища. Многие плакали, а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез…»^[2].

В этом описании сцены нельзя упустить из виду, что Пушкин сразу уточняет, что не был свидетелем того, как отмечалось совершеннолетие будущего Александра II. И все же его описание отстраненно ироническое. Вряд ли потому, что ему пересказали происшедшее ироническим тоном. К 1834 году Пушкин успел хорошо познакомиться с тем, как происходили торжества в Зимнем дворце, узнал им настоящую цену. И ему явно никак не представить зрелища, свидетелем которого он не был, иначе, чем в чем-то искусное, но главным образом искусственное и неуместное смешение государственного и «семейственного». Полагаю, оно состояло не в том, что Александр Николаевич, Николай Павлович и Александра Федоровна всплакнули. Упрекать в этом, потешаться по этому поводу было бы злоязычием. А вот когда все трое «обнялись в слезах» — это уже театральная постановка, слишком нарочитая, чтобы принимать ее всерьез. Собственно, этого нет не только у Пушкина, но и у многих царедворцев, вынужденных то ли участвовать в постановке, то ли изображать из себя восторженную публику.

Николаю II не довелось дожить до совершеннолетия цесаревича Алексея Николаевича, однако ничто не говорит о возможности сцены и лицедейства в духе Николая I. Честь ему за это и хвала с той, правда, оговоркой, что в кругу Николая II были возможны сцены в таком роде: во время официального обеда в ставке в Могилеве с большим числом приглашенных, среди которых был и великий князь Сергей Михайлович, наследник-цесаревич встал за стулом великого князя.

«Вдруг наследник поднял руки, в которых оказалась половина арбуза без мякоти, и этот арбуз быстро нахлобучил на голову великого князя. По лицу последнего потекла оставшаяся в арбузе жидкость, а стенки его так плотно пристали к голове, что великий князь с трудом освободился от непрошенной шапки. Как не крепились присутствующие, многие не удержались от смеха. Государь еле сдержался. Проказник же быстро исчез из столовой»^[3].

Между прочим, «проказнику» в момент шалости было уже двенадцать лет. Он был любимым ребенком своих царственных родителей, не только заласканным ими, но и трясущимися над ним ввиду его неизлечимой болезни. Поэтому можно понять снисходительность отца по отношению к сыну. Впрочем, никакие предлагаемые оговорки, сами по себе вполне очевидные, не оправдывают происшедшего. Во-первых, заласканность и избалованность в семье Николая II ничего не исправляют и ничему не помогают, разве что демонстрировали слепоту родительской любви. И второе. На официальный обед в ставке Алексей Николаевич был допущен явно по родительской слабости, в готовности «приватизировать» в принципе не поддающееся «приватизации», в результате чего смешивалось разнородное, смешению не подлежащее. Здесь Николай II выглядел нерадивым папашей, чью слабость по отношению к сыну вынуждены были терпеть гости явно в ущерб себе. Государь как будто отвлекался от своего статуса и сана, переставал за обедом исполнять свою царскую роль. В этом его поведение было противоположно постоянному и неизменному лицедейству прадеда. Он ведь умилялся свинским шалостям сына, а их было немало, в обстановке вполне официальной, не предлагая присутствующим разделить с ним свое умиление. Но от этого не легче, так как возникала все равно ложная (не лживая, как у Николая I) ситуация. На этот раз не представления и лицедейства, не огосударствления семейного, а такой милой непосредственности, когда семейное и дружеское распространяется на царственное. Еще можно принять снижение царственного, скажем, до дворянского где-нибудь на балу или во время раута, или до офицерского, как это могло быть уместно в ставке верховного главнокомандующего. Семейственность же, хочется сказать, — это уже последнее дело. И в ставке, и для государя в сфере публичности вообще, если уж он принимает свое царствование как роль, ему оставалось исполнять ее непрерывно и неизменно, раз за разом находя в себе для этого все новые силы.

Григорий Распутин

Очевидно, что сведение своего царствования преимущественно и тем более исключительно к исполнению роли государя — это не то, чего можно пожелать государю и тем более стране, где он царствует. Однако случай Николая II до такой степени катастрофичен, жалок и нелеп, когда остается сказать: «Ну, хотя бы в своей роли, тягостной для него, он удержался, так не было даже этого!». А был целый ряд срывов, выпадений в растерянность, беспомощность и невнятность. Одно выпадение — это уже полное непотребство и ужас кромешный. Во многих отношениях и не в последнюю очередь в перспективе надвигающегося крушения династии. Разумеется, в настоящем случае имеется в виду связь царской семьи с Распутиным. Ничего абсурдней и страшней не мог бы государю пожелать его злейший враг. Да и не по человеческим возможностям такое придумать. Это или происходит само собой, или его остается отнести к козням дьявола, что, понятное дело, звучит совсем уж не в духе времени. Поэтому нам и остается обратиться к линии «само собой».

Кому только неизвестно, что она обозначилась не сразу и в виду обстоятельства, смягчающего ужас и мерзость происшедшего. Во всяком случае, поначалу. Похоже, Распутин действительно остановил и даже не раз останавливал кровотечения, опасные для жизни больного гемофилией цесаревича Алексея. Понять можно и горячую благодарность за действительное или мнимое временное его исцеление. То же, что входит совершенно неправдоподобно и невместимо в сознание — это, к примеру, эпизод встречи Распутина с императрицей Александрой Федоровной, рассказанный о. Георгию Щавельскому о. Александром Васильевым, духовником Николая II. Она состоялась 5 ноября 1916 года. Вначале в шатре, приготовленном для богослужения по случаю закладки церкви. Первым в шатер вошел Распутин и занял место, приготовленное для императрицы. Когда она появилась, он не только не уступил ей место.

«Распутин протянул царице руку, а та почтительно поцеловала ее и отошла в сторону. Вслед за царицей к Распутину подошли ее дочери и тоже приложились к руке…».

Кажется, произошло нечто мерзкое до последней степени. Однако покамест мы являемся свидетелями присказки, сказка же еще впереди. Она началась, когда пьяный Распутин в этот же день прибыл к Вырубовой для новой встречи с императрицей:

«Царица уже ждала его. “Аннушка, вели вина подать” — крикнул Распутин Вырубовой, входя в ее комнату. “Лучше бы чаю выпили”, — сказала последняя, видя, что “старец” и без того уже на взводе. — “Говорю: вина! Так давай вино!” — уже грозно обратился он к ней. Тотчас принесли бутылку белого вина. Опустившись в кресло, он залпом — стакан за стаканом осушил ее и опустошенную бутылку бросил в противоположный угол. Императрица после этого подошла к его креслу, стала на колени и свою голову положила на его колени. Слышь! Напиши папаше, что я пьянствую и развратничаю; развратничаю и пьянствую”, — бормотал ей заплетающимся языком Распутин»^[4].

По поводу отношений Александры Федоровны с Распутиным чего только не говорили, какие слухи не распускали, в том числе и самые грязные. Соответствуй они истине, вряд ли бы она прибавила к происходившему что-либо действительно существенное. Все это было бы дополнительным декором, без которого можно обойтись, потому что с императрицей, ее семьей, императором произошло самое страшное — они низко поклонились существу, наверное, не прямо инфернальному, и все же с самого дна общерусского болота, где хлюпают и чавкают водяные и кикиморы. Подобного рода существа всегда водились на Руси. В них была какая-то смещенность, перекрученность всего со всем, их можно было принять за религиозное неблагополучие, искания, пускай и через заблуждения. На самом же деле не об исканиях нужно говорить, а о блуждании, беспутности, душевной смуте и мути, которая если и опадает, то перед тем, как взбаламутиться. Когда-то, наверное, распутины годились в шаманы, волхвы, жрецы оргиастических культов. В любом случае, место их в самом низу. По заслугам им честь, когда вокруг них собираются и к ним липнут натуры экзальтированные, истеричные, те, кто точно себя не сознает и толком с собой не встречается. Разумеется, самая подходящая паства для этих пастырей — женщины, желательно с проблемами патологического свойства.

А вот представить себе появление такого Распутина «наверху», в кругах аристократических, ученых, артистических даже в качестве шута горохового невозможно. Общаться с ними можно было бы не иначе, чем зажав нос и на хорошем расстоянии. И вдруг встреча: Русский царь, царица, царская семья и — Распутин. Такое было начисто исключено даже для царей Московских. При всей простоте нравов и невежестве, повсеместно царивших в Московской Руси, позабавиться с Распутиным или его подобием мог бы разве что недоброй памяти Иван IV. Да и то в момент оргий и прежде чем вытолкать «старца» взашей, и это еще в лучшем случае. Но вот Александра Федоровна и Николай Александрович допустили Распутина пред царские очи и прилепились к нему. И что же за связь установилась между ними?

Поскольку Распутин для них — это «старец», то он «человек Божий», тот, кому Бог открывает больше, чем обычному христианину, в ком действует благодать. Правда, Распутин не священник и не монах, так ведь «Дух дышит где хочет». Юродивые, скажем, тоже могли не иметь никакого сана. С учетом же этого путь к поклонению «старцу», исполнению его воли, за которой стоит воля Божия, был открыт. Но это для душ совсем уже простых или с неразрешенными проблемами патологического плана. И причем здесь тогда государь и государыня? Тем более о «святой жизни» «старца» говорить не приходилось. Напротив, нужно было закрывать глаза на факты вопиющие и несомненные в своей достоверности. Николай Александрович о них знать ничего не хотел, а вот Александра Федоровна была готова принять их, видимо, истолковывая в пользу Распутина. Казалось, сидит перед ней, императрицей, упившийся и куражащийся мужлан, и ничего, можно встать перед ним на колени, да еще положить голову на его колени. Той, кому и видеть когда-либо, с любого расстояния «старца» не пристало. Наверное, в его скотстве она увидела какую-то особую остроту, парадоксальность, в конечном счете, высоту юродства и поклонилась ему, и не было в жесте государыни никакого «хлыстовства», а была одна нелепая экзальтация, истерия, психоз. Но это если судить Александру Федоровну по мере частного человека — женщины, матери со всей ее неустроенностью. К императрице, разумеется, счет иной. Своей «проскинезой» она попирала свою царственность, низводила ее до мнимости, отрекалась от нее, втягивая в свое отречение императора.

И ничего по сути не меняет то, что сам император ни в каких «хлыстовских» эксцессах, в отличие от своей супруги, замечен не был. Более того, существует ряд свидетельств лиц, общавшихся с Николаем II, согласно которым он тяготился связью с Распутиным, возможно, предпочел бы с ним навсегда расстаться. Дело, однако, закончилось убийством «старца». К тому времени уже не спасительном для государя, его династии и вообще империи. В этом убийстве особого внимания заслуживают два обстоятельства. Во-первых, участие в нем великого князя Дмитрия Павловича, двоюродного брата Николая Александровича. Само по себе обстоятельство это хорошо известно, так же как и то, что Дмитрий Павлович был поддержан другими представителями династии Романовых, которые направили государю письмо с просьбой не выгонять великого князя в Персию, где в это время находились русские войска. Этой высылкой он очень легко отделался, по существу остался безнаказанным, несмотря на участие в преступлении. По закону все участники убийства подлежали суду, в перспективе самого сурового приговора. Николай II спустил дело на тормозах. Но и этого Романовым показалось мало. Они полностью оправдывали участников убийства. И не отрицание ими законов империи само по себе здесь представляет наибольший интерес, а то, что Николай Александрович и Александра Федоровна оказались в своем роду в полном одиночестве. Реакция Романовых на убийство Распутина — это самый внятный знак распада династии. Она выказала непослушание своему главе, неприятие связи государя и государыни с Распутиным в самой резкой форме.

Второе обстоятельство — это реакция на убийство «старца» государя, а косвенно и государыни. Они восприняли его на удивление спокойно, вяло, едва ли не безразлично. Во всяком случае, таким было впечатление со стороны. Все убийцы отделались легким испугом и явно в виду того, что Николай II не ощущал за собой внутреннего права на кару преступников. По-своему и ему она виделась неуместной. Это был тот случай, когда оставалось сделать вид, что ничего особенного не произошло. В противном случае пришлось бы привлечь внимание общества к отвратительной и скандальной ситуации зачарованности, одурманенности, невменяемости государя и государыни распоясавшимся вконец мужиком. К тому, что царь не просто не исполняет свой царский долг, а пустился во все тяжкие, сам разрушая основания империи. Разве не он создал ситуацию неприкосновенности Распутина, невозможности отлепить его от царской фамилии, что могло бы стать для него спасительным? «Старца» пришлось убивать как бешеную собаку. И тут поистине «куда ни кинь — всюду клин». Ну, замолчали убийство, не вывели на сцену почитателей и покровителей Распутина в лице императора и императрицы. Так ведь и умалчивание обличило невольное признание отсутствия у царской четы настоящего права суда над убийцами. Связь ее с ним, если не в узко правовом, то в нравственном, в христианском смысле была преступной. Это не было преступление как осуществление злодейского замысла. Но есть еще преступление как попустительство и неисполнение своего долга. В них государь и государыня как раз повинны. И на эту вину заговорщики ответили убийством того, кто толкал государя и государыню на преступление, пускай и не вполне осознанное. На каком-то уровне Николай Александрович и даже Александра Федоровна это сознавали, не могли не сознавать. Так же как и то, что смерть Распутина избавила их от постыдного ига дремучего мужика, разгулявшегося во всю ширь своей дремучей души. Самое поразительное во всей этой истории с Распутиным вовсе не ее красочные подробности, не дай Бог никому быть свидетелями или втянутыми в такую красочность, а резко, до фанатизма выраженная логика, внутренний смысл происшедшего. Видится она в том, что фигуре великого князя, а затем и царя Московского и всея Руси исходно были присущи крестьянские черты. Несмотря ни на какую свою вознесенность над своими подданными-холопами, царь оставался крестьянским, мужичьим царем. Так воспринимал своего царя-батюшку крестьянин. Но и презиравшие мужиков бояре и дворяне недалеко ушли от крестьян в силу близости к мужикам по своему душевному строю. Российское самодержавие Петербургской эпохи — это уже несколько иная история. В государе (государыне), начиная с Петра I уже не было ничего крестьянского. Подданные-дворяне тоже воспринимали государя как помазанника Бога, первого дворянина и первого солдата империи, а не как крестьянского царя-батюшку. Настали, однако, времена, когда в императоре начали проступать черты крестьянскости и простонародности. Таким императором был Александр III. При нем насаждался стиль «рюс» как поверхностная стилизация под Древнюю Русь и даже Византию. Но в самом государе такой стилизации не было. Крестьянское в нем от нутра, оно было глубокое и искреннее.

Вроде бы старорусское и крестьянское Николаю II тоже не вполне чуждо, однако по этой части ему далеко до отца. Хотя бы потому, что в нем не было того же простодушия и открытости. Тем не менее, история с Распутиным все расставила на свои места. В ней обнаружилось подспудное и вместе с тем глубокое и сильное тяготение государя и, как это ни странно, иностранки-государыни к старомосковской, крестьянской, мужицкой Руси. Со всеми ее хлябями, темнотой, немотствованием, которые никак не дают выйти на свет чему-то действительно насущному, жизненному, наполненному предельным смыслом. Разобраться во всем этом государю и государыне было не по уму и не по силам. Или они в лице, если это действительно лицо, Распутина были очарованы и сбиты с толку. И не им было разбираться в «предельных смыслах», дело это не царское. От него царь и царица уклонились своим возвращением в Московскую Русь, да еще в ее крестьянскую толщу. Она им далась именно тогда, когда в крестьянстве все более вызревала и выходила на поверхность «безотцовщина», изжившая в себе образ своего крестьянского отца родного, царя-батюшки. С этим ничего уже было не поделать. Перспективой могло стать только движение в сторону нового образа царственности. Конечно, не старомосковского, но и не петербургского в его прежних формах и выражениях, хотя «петербургское» целиком было бы неотменимо.

Но если бы Николай Александрович и Александра Федоровна, поклонившись в ноги крестьянину-мужику, хотя бы удержались на уровне «различения духов». В данном случае — церковности и связи с какими-то невнятными потусторонними силами. Приходится признать, что они тяготели к тем, кто утверждал свою связь с последними. Вначале это были самые настоящие шарлатаны — спириты и медиумы, в числе которых француз Филипп, предсказаниям которого Александра Федоровна придавала большое значение. Но он, по крайней мере, был некоторым аналогом всякого рода авантюристов при дворах государей: алхимиков, астрологов, оккультистов. Обращались к ним государи почти исключительно не позднее XVII века, и потом, они сознавали, что действуют не вполне так, как это надлежит христианам. Как минимум, их связь с сомнительными особами не душеспасительна. Наши же государь и государыня пошли гораздо дальше. Для них образ Распутина пребывал где-то на самой грани святости, богодухновенности, пророчества, а в чем-то уже и за этой гранью. В конце концов, если договаривать до конца, деревенского «колдуна», «волхва» царь и царица принимали за Божьего человека. Прямой связи с Церковью, священством, монашеством, теми же старцами, только настоящими, с реальным духовным опытом им было недостаточно. Они готовы были в своей беспомощности отдаться некоей неведомой силе, исходящей из самой народной толщи. Отдаться, а не утверждать свою царственность, добывать ее в труде и постоянстве. Царь и царица были вознесены над своей Русью-Россией, от этого у них кружилась голова. И снимали они головокружение, поручив себя силе, которую должно было обуздывать, укрощать, подавлять, поправ этим себя как государей.

Попав в мутный поток, водоворот даже, распутинщины, Николай II поставил себя в положение, когда оказывался все менее способным к царствованию как исполнению роли. Да, она была ему внутренне не близкой, обременительной, от нее он с облегчением отвлекался в кругу семьи. Не просто отдыхал, а именно отвлекался. Но связь с Распутиным — это уже другое, гораздо худшее и неподобающее государю во всех отношениях. По существу эта связь была несовместима с исполнением роли императора, даже если исполнение было пустым и формальным. Уже потому, что, вступая в отношения со «старцем», Николай Александрович и его царственная супруга как будто уходили в подполье. Они не только не афишировались, а чем дальше, тем больше скрывались, почти конспирировались. Но дело не только в «конспирации», она была внешним обрамлением настоящего глубокого провала в царствовании Николая II. Свою роль государя он длительное время разыгрывал все-таки по своему разумению, как он ее видел и понимал. Однако настали времена, когда свое разумение государь начал уступать Распутину. А это было уже не разумение, а подчиненность пьяному куражу или убогим расчетам пройдохи, вдруг оказавшегося даже не у подножия трона, а гораздо ближе к государю и его семейству. Его место не так просто определить. Кем он был? Тайным советником, некоторым подобием духовника, пародией на него? Если бы только это. Пожалуй, в нашем случае можно пойти и дальше, определив Распутина как царского шута, но такого, который не без успеха пытался разыгрывать роль государя.

По этому случаю уместно вспомнить, что шут в его исходной семантике — это не просто тот, кто забавляет царственную особу. Он еще и alter ego царя, его оборотная и теневая сторона. Шут при этом обозначает собой угрожающий царю исход — обнаружить себя мнимым царем, самозванцем. Впрочем, перспектива эта целиком закрывается достойным царствованием, когда царь всем своим образом, повадкой, действием демонстрирует свою полную противоположность шуту. Казус царствования Николая II, увы, существенно иной. Его сближение с Распутиным состоялось на условиях последнего, то есть на почве шутовства. Одним из его выражений было именование «старцем» государя и государыни «папой» и «мамой». Немыслимая разнузданность такого рода сближения собственной персоны-маски с царственными особами, от которой мутит и которую хочется забыть, не должна закрывать от нас невольного попадания Распутиным в такт и ритм происходящего. Он ведь своими «папа» и «мама» вошел, втерся в царское семейство, породнился с ним, сам усыновил себя с согласия своих новых «родителей». И что это было, если не прямое, конечно, еще и поощряемое самозванчество? Его бесконечно поразительное своеобразие состояло в том, что природные государь и государыня сами сказали Распутину: «иди к нам и владей нами» и далее — «будь с нами и вместо нас». Происходящее произошло по линии ранее никем не прочерченной — шута-самозванца царь и царица приняли не то что бы несмотря на все его шутовство, а как раз за это его достоинство. В их глазах низ — мутный, взбаламученный, смрадный — обернулся верхом, а значит, царствование наполнилось тем, что в себя впустили царственные особы.

В очередной раз приходится говорить о том, что в царствовании Николая II круг замкнулся, цикл правления династии Романовых был завершен как по внешним обстоятельствам, так и изнутри самого царствования. Его знаки во многом из самого существенного совпадают со знаками, отмечавшими восхождение на престол первого Романова. Правда, в этом совпадении знаки эти, будучи одними и теми же, несут в себе противоположный смысл. В первую очередь потому, что фигура Михаила Федоровича и Николая Александровича равно соотнесены с реальностью нашего русского самозванчества. Но избирали одного из них в цари Московские и всея Руси как упор самозванчеству, попытку преодоления страшной болезни, готовой вот-вот превратиться в агонию. Надо ли лишний раз говорить, что другой русский царь самозванчеству Распутина вначале попускал, а потом оно захлестнуло его, с ним он смирился и дал на него согласие. И упор вначале и привлечение самозванчества в конце правления Романовых равно удались, то есть состоялись начало и конец династии. Конец, несомненно, стал еще и самоотрицанием. В нем остается обратить внимание на то, что, впустив в свой семейный круг «старца», царь и царица совершили действие убийственное для себя в виду согласия на самозванчество, для человека в здравом уме и трезвой памяти вполне откровенное. И сегодня, посмотрев, даже и не вглядываясь, мельком на фотографии Распутина, нельзя не увидеть в нем лихого человека с темной душой, такого малого, с которым лучше никогда не встречаться. Это, знаете ли, прямо-таки какое-то подобие Пугачева. Пусти такого за стол, и обязательно увидишь его ножищи на столе. Царь и царица пустили. Вряд ли само по себе их породнение с Распутиным погубило всю их семью, а вместе с ней и императорскую Россию. Но со своей стороны для ее погибели они сделали все, что могли. У русского мыслителя Льва Шестова в его книге «Афины и Иерусалим», сочинении «метафизическом», вдруг проскользнула короткая фраза: «Распутин и Ленин — копеечные свечи, а от них сгорела вся Россия». Самое главное в этой фразе сказано очень точно. Распутинское самозванчество предвещало собой, выстилало дорогу другому, большевистскому самозванчеству.

Так или иначе, с Распутиным связан срыв в исполнении Николаем II своей роли императора всероссийского. Однако совсем не лишним будет дополнительно обратиться к тому, какова была эта роль, какой видел ее и как исполнял ее сам актер. Начать нужно с того, что к этой роли в 1894 году, когда внезапно умирает его отец Александр III, Николай Александрович был не готов. Во-первых, ему было всего-то 26 лет, тогда как отцу еще только шел пятидесятый год. И, конечно, за могучей отцовской спиной наследник-цесаревич чувствовал себя спокойно и уютно. Недавно он женился по любви и собирался вступить в командование своим любимым лейб-гвардии гусарским полком, в котором до этого некоторое время командовал эскадроном. И в самом деле, Николаю Александровичу предстояло по-своему очень завидное житие-бытие. Во всяком случае, оно отвечало его душевному складу и человеческим возможностям. Командуя полком, он не просто разыгрывал бы свою роль, совсем без «роли», видимо, не обойтись, а еще и в свои отношения с сослуживцами «вкладывал бы душу». Похоже, есть своя правда в том, что Николай Александрович единственный из российских императоров носил не генеральский, а полковничий мундир. Ближайшим образом это объясняется вполне конкретным обстоятельством: к моменту смерти Александра III его двадцатишестилетний наследник, командуя батальоном Преображенского полка, успел выслужить полагающийся ему по должности полковничий чин. Генеральство Николаю Александровичу светило только в должности командира лейб-гвардии гусарского полка. Этим своим жестом государь выказывал свой пиетет по отношению к отцу и в то же время обозначил себя не только «хозяином России», (каковым в дурную минуту отметился в анкете по переписи населения) императором, а еще и тем, кто находится на воинской службе у своей страны. Жест этот вполне тактичный и не лишен обаяния. Вот только государю быть только гвардейским полковником по своему уровню явно недостаточно. Разумеется, если он не готов свести свое царствование к исполнению роли.

Портрет Николая II, выполненный В.А. Серовым.

Свидетельством тому, что с 1894 по начало 1917 года Российской империей правил именно полковник, свидетельством очень надежным, не из числа тех, которыми можно пренебречь, служит, несомненно, лучший из портретов государя, написанный к тому же «лучшим» русским художником В.А. Серовым. На нем Николай II изображен не в одном из своих парадных мундиров, к тому времени не вполне уместных своей броскостью, а в простой офицерской тужурке, надо признать, идущей государю гораздо более гвардейских одеяний, переживших свой век. Всем своим обликом Николай Александрович похож скорее на просто армейского, а вовсе не гвардейского полковника. В нем никакого блеска, великолепия, аристократизма. Он — русский офицер со всем обаянием, присущим этому человеческому типу. Не ретивый служака, но и не скучающий на службе в ощущении того, что настоящая жизнь проходит мимо. Вне всякого сомнения — это не государь, что-то в нем есть от чеховских героев. Мягкость, деликатность, чуть мечтательная задумчивость. Это тем более правдоподобно, что почти в самый момент написания Серовым царского портрета А.П. Чехов пишет свою лучшую пьесу «Три сестры». В ней как раз представлено не только офицерство артиллерийской бригады, расквартированной в отдаленном губернском городе. Прямо образ Николая II ни на А.И. Вершинина, (которому вначале пьесы 43 года, тогда как государю еще только 33), ни на Н.Л. Тузенбаха, (он некрасив), ни тем более на взвинченного В.В. Соленого не выходит. Другое дело, что представить его в доме сестер Прозоровых легко, он явно вписался бы в атмосферу того бесконечно милого дома. В нем разыгрывает свою жалкую роль, по контрасту с другими его обитателями, один только Соленый, и, разумеется, Николай Александрович оказался бы в этом доме со стороны Вершинина и Тузенбаха. С ними бы он с удовольствием мечтал, размышлял, разглагольствовал. Говоря уже явно лишнее, можно надеяться не просто на симпатии, но и на влюбленность в «полковника Романова» кого-либо из сестер Прозоровых. Пора, однако, опомниться и вернуться к тому, что «полковник Романов» еще и российский император, то есть чеховский герой, исполняющий роль государя необъятной державы.

Император Александр III

Сценарий этой роли в представлении Николая II был внятно прописан его царственным отцом, ему и надлежало следовать. В общем-то, он и следовал в течение целых десяти лет. Первый сбой произошел только в 1904 году. Понятно, что им стала, может быть, не прямо безумная, и все же лишняя, ненужная, бездумная со стороны российской власти русско-японская война. Николай II дал на нее согласие, в чем-то даже инициировал ее, исходя из полной уверенности в неодолимой военной мощи империи на Дальнем Востоке. Это представление он унаследовал еще со времен царствования Александра III — царя Миротворца. Но Александр-то на прочность и действенность эту мощь никогда не проверял. Он меньше всего был воинственным государем, похоже, и чутья у него касательно военных возможностей России хватало. Их явно переоценил преемник еще и в виду пиетета перед отцом, уверенности в том, что он оставил сыну могущественную державу. Ее могущество нужно было поддерживать, проверяя его на прочность. В этом в том числе заключалось исполнение Николаем II роли императора, какой он ее видел. И это в ситуации, когда «ролевого поведения» государя не просто было недостаточно, но еще и могло обернуться, точнее, обернулось, катастрофическими последствиями, как чередой катастроф, царствования Николая II. В этом ряду русско-японская война стала первой катастрофой. Строго говоря, никакого расширения сферы влияния и тем более границ России на Дальнем Востоке было не нужно. Здесь она успешно достигла черты исторического максимума. Очень почетного и впечатляющего. В свое время на Востоке, таком далеком, что он уже переходил в дальний Запад, дед Николая II император Александр II отказался от Аляски в пользу США. Этот шаг ничуть не умалил значимости России как великой державы, тем более, будучи подкрепленным блестящей экспедицией в Среднюю Азию и ее присоединением к империи. Но вот ведь, несмотря на то, что и Екатерина II, и Александр I, и Николай I, и Александр II империю расширяли, Александр III границ своей державы не расширял. На их фоне царствование, относительно недолгое, Александра III, можно было рассматривать как паузу в имперской экспансии. Почему Николай II и включил в свою роль, если не прямо стремление, то готовность к новым территориальным приобретениям. И что уже совсем поразительно — обжегшись на Японии, потеряв в результате Портсмутского мира Южный Сахалин, территорию незначительную, и все же потеряв, Николай II никаких корректив в свою императорскую роль не внес.

Достаточно очевидно, что к войне с Германией и Австро-Венгрией он не стремился, опасался ее после русско-японской войны, и все же охота пуще неволи. Это была осторожность и опасливость не от хорошей жизни. Как виделась Николаем хорошая жизнь, свидетельствуют, например, мемуары французского посла в России М. Палеолога, в той их части, где описываются мечтания государя по поводу итогов войны Антанты с Германией и Австро-Венгрией. Их он изложил французскому послу во время аудиенции, данной государем 21 ноября 1914 года. Точность датировки здесь необходима в виду того, что разговор между Николаем II и Палеологом состоялся уже после разгрома армий Рененкампфа и Симонова в Восточной Пруссии. То, что император был готов после этого продолжать войну, естественно. Иного выхода у него не было, да и русская армия пока еще полностью сохраняла свою боеспособность. Тем не менее, настораживает по части адекватности следующее утверждение Николая II:

«Мы должны будем диктовать мир, и я решил продолжать войну, пока германские державы не будут раздавлены»^[5].

Звучат они как-то уж слишком напористо и категорично, с позиции, установившейся в Европе еще 100 лет назад, после наполеоновских войн. Она предполагала сохранение европейского равновесия, которое допускало первенствование одних и уменьшение могущества других великих европейских держав. Но все это в конечном счете не означало разрушения равновесия, а только смещение в нем акцентов. Скажем, возросшая мощь Германии и ее союз с Австро-Венгрией почти автоматически вели к созданию блока трех остальных европейских великих держав — Англии, Франции и России. Ситуация «трое против двоих» как будто восстанавливала равновесие. Николаю II этого мало, он хотел бы по существу уничтожения Австро-Венгрии как государственного образования. Германия же должна была, согласно желанию Николая II, понести очень существенные территориальные потери. Большие даже, чем утвердил Версальский мир.

Может показаться, что на этот раз император вышел за рамки исполнения роли, во всяком случае, внес в нее очень существенные коррективы. Может быть, так оно и есть, поскольку он предполагал нарушить столетнюю российскую имперскую традицию, которая была чужда стремлению к перекройке европейских границ, а скорее предполагала их большую или меньшую устойчивость. Впрочем, изменения в роли, не говоря уже о том, что они мечтательны и вовсе не предполагали продуманных и последовательных идей, еще и вторичны. Неизменным остается двухсотлетнее стремление к расширению границ империи. Вот какими видел их Николай II в ноябре 1914 года:

«…Познань и, может быть, часть Силезии будут необходимы для воссоединения Польши [разумеется, в составе России. — П.С.]. Галиция и северная часть Буковины позволяет России достигнуть своих естественных пределов — Карпат. В Малой Азии я должен буду естественно заняться армянами, нельзя будет, конечно, оставить их под турецким игом, если я буду присоединять Армению, я присоединю ее только по просьбе армян. Если нет — я устрою для них самостоятельное правительство. Наконец, я должен буду обеспечить моей империи свободный выход через проливы»^[6].

Кажется, мы подошли к самому главному и заветному: к Босфору и Дарданеллам. Хотя Николай II и готов признать Константинополь свободным городом, то есть уже не в составе Турции, он предполагает, что земли Восточной Фракии, то есть европейское побережье проливов и Мраморного моря, отойдут к России. Она добьется того, о чем подумывала еще Екатерина II. Николаю II же чудится: вот-вот и императорский проект-мечта осуществится.

Не будем касаться вопроса о том, насколько катастрофически неуместна и неадекватна мечтательность императора с точки зрения военных возможностей России. Она ведь еще начисто игнорирует давно ставшее очевидным: империи не просто противопоказано дальнейшее расширение. Как минимум, с Польшей и Финляндией придется расстаться, пускай они и останутся в сильной зависимости от России. Национализм в Закавказье тоже расцвел пышным цветом. Среди армян не в последнюю очередь. Поэтому захват польских ли земель у Германии или армянских у Турции работал бы на будущие Польшу и Армению, а вовсе не на Россию. И царю стоило бы крепко подумать, прежде чем строить свои воздушные замки в стиле XIX или даже XVIII века. Времена наступали совсем другие, и это были вовсе не времена империй, а скорее послеимперские. Россия, правда, была империей, которая была способна сохранить огромное большинство своих владений. Но, естественно, не в русле традиционной имперской политики, которая единственно внятна для Николая II. Да и то в качестве исполнения роли императора. За ее пределы ему было никогда не выйти не только в силу ограниченности своих возможностей. Даже человек незаурядный не был бы способен открывать империи новые перспективы в ситуации, когда их уже не было в качестве собственно имперских перспектив.

Конечно, вышесказанное Николаем II Палеологу звучит катастрофически неуместно не только в перспективе реальных итогов войны. Даже ее успешное окончание, предполагавшее включение в состав Российской империи Галиции, какая-то форма контроля над Босфором и Дарданеллами, завоевание Константинополя — поставило бы Россию в сложное положение удержания все больших не собственно русских территорий. Для империи и без того становилось все более затруднительным господство в Финляндии и Польше. На очереди по части растущего сепаратизма стоял Кавказ, на этот раз прежде всего его грузинская и армянская составляющие. С этим нужно было что-то делать, преобразуя империю на новых началах. Да, у нее были все шансы остаться целой и неделимой в огромной своей части, но и уступки по линии местного самоуправления, более или менее широкой автономии вплоть до фактической независимости, пускай и с существенными ограничениями, были неизбежны. Вполне возможно, что надвигающиеся сложности с национальными окраинами Николай II хотя бы отчасти сознавал. Такое осознание, тем не менее, не было спасительным ни для него, ни для империи. Уже потому, что назревающие перемены никак не укладывались в исполнение им своей роли. Оно включало в себя по сути «вечное возвращение одного и того же», то есть движение давно проложенными путями.

В 1905 году оно привело к революции. Она была подавлена, но вне зависимости от этого она стала грозным предупреждением. Вдруг обнаружилось недовольство и неповиновение не только в среде крестьян и рабочих, а еще и в святая святых империи — армии и флоте. Обнаружили себя националистические движения и многое другое, в перспективе разрушительное для империи. Императору нужно было что-то делать, царствовать как-то по-иному. Но, скажем, манифест 17 сентября пришлось буквально вырывать из Николая II. Впоследствии он скажет о том, что поддался давлению своего окружения и сожалел о происшедшем. То есть о том, что на некоторое время стало спасительным для империи и самого императора. Себя он мыслил только как самодержца, любое народное представительство было в его глазах от лукавого. Будь он даже выдающимся человеком, на самодержавии Николаю II было не удержаться. Но у нас уже шла речь, что исполнение им роли государя не предполагало сколько-нибудь глубокого проникновения в существо встававших перед государством вопросов и проблем. Для исполнения роли это было не обязательно, но зато и роль в результате все более и более проигрывалась вхолостую.

В том числе и в военной сфере, наиболее близкой государю. Армию в его царствование реформировали и укрепляли только в виду тяжелого поражения в русско-японской войне. И ничего в том реформировании непосредственно за государем не числится. Самое большее, что от него исходило — это согласие на то или иное необходимое преобразование. О том, каким он был верховным главнокомандующим, уже говорилось. Но тогда и встает вопрос: «Так где же тогда Николай II как государь был на месте, в чем исполнение им роли совпадало с тем, что было необходимо и жизнеустроительно?» И тут разверзается «бездна» в царствовании последнего русского императора. Он оказывается был «лишним человеком», не нужным и обременительным для империи, которая в силу своей конструкции не в силах и не вправе заменить его кем бы то ни было. Лишний человек еще и неприкаянный. В своей неприкаянности Николай Александрович, наверное, заслуживает самого настоящего сочувствия. Другое дело, что это сочувствие не может не быть еще и «сочувствием» России, страхом и горечью за нее. Одно здесь переходит в другое, когда они образуют некоторую прискорбную неразрешимость. О ней приходится говорить, так как совершенно не убеждают и легковесно звучат слова в таком духе: вот, дескать, не повезло России с императором, на его место бы человека более сильного, твердого, одаренного. Хотя бы из числа представителей династии Романовых. Пустой это разговор для тех, кто понимает: Россия и ее царь были связаны неразрывно, у них была одна и та же судьба, они были одним и тем же. В одном случае сведенным до точечности вот этого человека, в другом — образующим необозримое пространство вокруг точки, разорвать эту связь можно было только взрывом погибельным, что для царя, что для России. Собственно, таким и стал происшедший взрыв.

Журнал «Начало» №31, 2015 г.

^[1] Отец Георгий Щавельский. Из «Воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота» // Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 120–122.

^[2] Пушкин А.С. Дневник 1833–1835 гг. // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 8. М., 1958. С. 47.

^[3] Отец Георгий Шавельский. Из воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота. С. 132.

^[4] Там же. С. 153–154.

^[5] М. Палеолог. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 126.

^[6] Там же. С. 129.

Еще в 1928 году князь Н.Д. Жевахов писал: «Каждый по-своему объясняет катастрофу, оправдывая себя и обвиняя других, однако же все вместе откровенно или прикровенно сваливают всю ответственность за гибель России на Государя Императора, обвиняя Царя в самых разнообразных преступлениях и не догадываясь о том, что эти обвинения обличают не только их собственное недомыслие, но и являются именно тем преступлением, какое и вызвало гибель России»^[1].

Рассмотрим редкую работу, посвященную истории создания и представления образа Верховной власти в Российской Империи.

Инициируемая Петром активность России в Средней Азии, персидские завоевания 1722–1724 гг. и планы проникновения в Индию привели его к тому же трагическому концу, что и Павла в 1801 году. После смерти Петра его наследница позволила своему любовнику, безродному иноземцу Бирону стать всесильным фаворитом. Верные европейским идеалам и ведущие проанглийский курс царедворцы руками гвардии убивают мужа (Петра III) и отца (Павла I) — правящих императоров. Гвардия, следуя европейским идеям, вывела на Сенатскую площадь войска для самостоятельного свержения царя. Дальше — больше. Уже не только дворяне посчитали себя вправе вершить суд над верховной властью, но и разночинцы, доведшие страну до 1881 года.

Борьба с царем земным сопровождалась неизбежно с отказом от признания Царя Небесного. Провозглашение императора главой Церкви и низведение Церкви до рутинного ведомства было эталонным европейским решением, но в России оно привело к лишению императорской власти богоутвержденного статуса. Ведь если Церковь подчинена императору, его право на власть не может в общественном восприятии освящаться подчиненной структурой. Древний чин венчания на царство теряет в понимании русского общества свою сакральность, а значит, император — легитимность.

Провозглашение доктрины «православие, самодержавие, народность» было вынужденной, но слишком запоздалой реакцией. Джин вседозволенности под манипулятивным лозунгом «свобода, равенство, братство» уже вышел из бутылки и назад его затолкали только большевики десятками миллионов уничтоженных жизней.

Год 1986 стал годом реинкарнации идей европейского прогресса, как смысла существования России в образе СССР. Результат — развал страны, потеря гражданами системы ценностей закрепленная 13 статьей ельцинской Конституции, неизбежно привели к демографической катастрофе т.е. нарушению первой заповеди Творца — «плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1,28, Быт. 9,1). В результате Россия ежегодно теряет два миллиона младенцев, убиваемых своими матерями до их рождения.

Наша страна находится перед выбором в начале XXI века, перед которым в начале XX-го стоял её император Николай II. Он знал, что независимый курс его отца — Александра III создал сыну возможность выбора.

Но перейдем непосредственно к нашему исследованию. Автор, работая над книгой по историко-криминалистической реконструкции расстрела Царской семьи^[2], подробно познакомился с мемуарной и монографической литературой об императоре Николае II^[3]. К сожалению, произведения этого жанра литературы не могут служить прямым источником для выявления отношения общественного сознания России к личности Императора, так как содержат в основном субъективные оценки происходивших событий. Можно попытаться воссоздать отношение к Императору депутата Государственной Думы П.Н. Милюкова или графа С.Ю. Витте, стараясь понять, где их слова соответствуют их мыслям.

Объективность информации, и, следовательно, ее ценность, возрастает при проведении сравнительного анализа воспоминаний двух, трех и более авторов. Если дополнительно проанализировать читательские отзывы современников описываемых событий, то можно получить результат с гораздо большим коэффициентом достоверности. А если взять за основу именно читательское восприятие? Не двух-трех, а десятков тысяч свидетелей эпохи?

При исследовании восприятия достаточно большого количества свидетелей какого-либо события, отраженного в документальных источниках, можно получить обобщенную характеристику отношения в обществе к этому событию. Таким образом, реконструкция отношения к императору в общественном сознании подданных российского престола потенциально возможна. Для этого нужно подвергнуть анализу не столько авторские тексты, сколько измеряемые параметры их востребованности в обществе. Метод, применяемый в нашем исследовании, известен в англо-язычных странах под названием контент-анализа (что является точной «калькой» английского словосочетания «анализ содержания»).

Такой ход рассуждений предшествовал определению группы источников для исследования. Они должны: 1) содержать прямое или символическое описание действий императора; 2) быть открытыми, а не засекреченными; 3) усваиваться обществом без принуждения, свободным выбором; 4) их должно быть достаточно много для применения статистических методов исследования.

Этим условиям полностью соответствуют, прежде всего, многотиражные периодические издания времени царствования императора Николая II и его жизни вплоть до убийства. Среди этих источников необходимо выделить конкретное издание, соответствующее следующим требованиям:

1. Тип издания — общественно-политический.
2. Годы издания — как минимум с 1894 до 1917 — годы царствования.
3. Место издания — столица Империи.
4. Периодичность — ежедневное издание.
5. Потенциальные читатели, т.е. на кого ориентировано издание — возможно более широкие слои населения.
6. Основные источники финансирования издания, влияющее на подбор публикуемой информации, — средства, полученные от размещения в нем рекламы.

Стабильная редакционная политика в исследуемый период.

Всем вышеперечисленным требованиям полностью соответствовала «Петербургская газета», начавшая выходить в 1867 году в месяцы, предшествующие рождению будущего Императора. К 1894 году — началу царствования, она была явным долгожителем. 28 лет по сравнению со средним показателем для газет того периода — в 5–6 лет — наглядный показатель устойчивости.

Тот факт, что газета просуществовала до трагической развязки в Екатеринбурге летом 1918 года и закрылась между 20-ым и 40-ым днем по мученической кончине страстотерпца Николая, можно тоже принять как мистическую закономерность. В этой газете оказался заложен потенциал отражения всего жизненного пути Императора.

К 1905 году наиболее популярными газетами «были выходившие в Петербурге «Новое время», «Свет», «Русь», «Петербургская газета» [выделено автором], «Биржевые ведомости», а также «Московские ведомости», «Русское слово» и «Русские ведомости», которые печатались в Москве»^[4].

Таким образом, «Петербургская газета», малоизвестная в наше время и популярная в царствование Николая II, была нами принята как массовый исторический источник для изучения темы «отражение личности царя страстотерпца в общественном сознании». Эта газета с 1882 по 1918 год выходила ежедневно. Информационный статус ее — общественно-политическое издание, тираж — более 30 тыс. экземпляров. По определению, данному в библиографическом справочнике, «Петербургская газета» относилась к разряду «типичных представителей бульварной прессы»^[5], по сути же — это независимое издание, умеренное по политической позиции, ориентированное на самый широкий круг читателей.

Своеобразной особенностью выбранной газеты является то, что она была не правительственной, не епархиальной, не монархической и не подчеркнуто либеральной, а общегородской и финансировалась за счет прибыли от публикуемой рекламы. Спрос и предложение, как известно из современного анализа рекламного дела в периодических изданиях, — объективный показатель того, что публикуемый материал востребован читателями и отражает общественный интерес.

К 25-летию «Петербургской газеты» в 1892 году, в газете «Театральный мирок» писали: ««Петербургскую газету» все читают и все ей доверяют. Она расходится в десятках тысяч экземплярах, и на столбцах ее помещаются ежегодно десятки тысяч объявлений. Это уже указывает на ее бюджет в сотни тысяч рублей. Газета печатается в собственной типографии, оборудованной по последнему слову техники. <…> Принципом газеты является: «Не делать белого из черного и черного из белого»^[6]. Именно следование этому принципу позволило «Петербургской газете» просуществовать еще 26 лет и стать основным источником нашего исследования.

Сергей Николаевич Худяков был бессменным издателем газеты с 1871 по 1917 год, поэтому она, в интересующий нас отрезок времени, не меняла радикально своей ориентации. Худяков — потомственный столбовой дворянин из старинной дворянской семьи Симбирской губернии, почетный гражданин Петербурга. Он — гласный городской Думы с начала девяностых по 1916 год, а, следовательно, человек авторитетный, информированный и ответственный.

В газете работали М.И. Пыляев, А.П. Чехов, Н.С. Лесков, что говорит не только об авторитетности издателя, но и об интересе к газете у читателей. По случаю 50-летнего юбилея газеты скромно, на второй полосе, издатель подводил итоги: «Петроградская газета» неизменно стояла на страже общественных нужд, уделяя преимущественное внимание многообразным интересам столичного населения. Редакция считает своим долгом отметить юбилей благодарственным молебном Всевышнему»^[7].

К исследованию, в качестве независимых от прессы, был привлечен еще один вид исторических источников, существование которых связано хронологически с началом царствования Николая II — открытые художественные письма, или открытки. Они отвечают в полной мере сформулированному выше условию: отражать в прямой или символической форме Императорскую тематику. Исследовались издания открыток с изображением Императора, членов его семьи, великих князей, княгинь и княжон из дома Романовых.

Устойчивый потребительский спрос на продукцию с теми или иными изображениями можно определить числом проданных экземпляров с каждым изображением. Таким образом, количество сюжетов открыток наиболее востребованных покупателями является измеряемой характеристикой содержания массового сознания и может быть привлечено к аналитическому исследованию.

В конце XIX — начале XX века художественная открытка — сокращенное название открытого письма была одной из самых популярных форм почтового отправления. Художественное изображение на обороте открытки — существенная часть сообщения. Покупатель открытки покупал ее, выбирая сюжет созвучный своему настроению и смыслу своего послания. При этом он должен был учесть художественные предпочтения и ценностные ориентиры своего адресата. Кроме того, поскольку открытка посылается без конверта, ее с неизбежностью видит почтальон, как минимум два работника почты, а значит, ее вид не должен их шокировать. Следовательно, открытка несет в себе значительный потенциал межличностного общения. Анализ достаточного количества сюжетов популярных у покупателей художественных открыток позволяет получить дополнительный инструмент для изучения характеристик сознания русского общества.

Издание открыток, при отсутствии интернета, телевидения и видеосъемки, было очень выгодным коммерческим делом. Вспомним полмиллиона Корейко из «Золотого теленка», заработанные на производстве и продаже открыток с изображением живописного ущелья «виноградной республики». Стоит помнить при этом, что необходимо профессионально соблюдать соотношения между спросом и предложением. Для устойчивого коммерческого успеха в этой отрасли издательского дела экономические законы не могут нарушаться личными предпочтениями даже экономически независимого издателя. А это означает, что в образной и образно-символической форме открытки являлись отражением художественных предпочтений их потребителей, как авторов-отправителей, так и адресатов.

Среди русских художественных издательств самой крупной издательской фирмой по изготовлению открытых писем была община сестер милосердия Святой Евгении. Пользуясь покровительством принцессы Евгении Ольденбургской, община имела монопольное право публикации открытых писем с изображением лиц императорского дома^[8]. Факт тиражирования портретов Царя на открытках, нельзя рассматривать как идеологическую акцию Общества ни до, ни после манифеста 17 октября 1905 года, поскольку средства от их продажи направлялись на развитие деятельности Общества. Свободное приобретение открытых писем с изображением лиц Императорского дома можно назвать своеобразной формой общения Народа и Императора. Любые изменения в степени популярности последнего, отражались на успешности их продаж, а значит, последующем количестве «царских» сюжетов и их тираже.

Издательство Общины выпускало самые разнообразные открытки: репродукции картин, виды городов и местностей, этнографические материалы, портреты исторических деятелей и деятелей искусства. Критерием выбора сюжетов для изданий была популярность у покупателей, а значит коммерческий успех. Общее количество изданных за 20 лет открыток превысило 30 миллионов штук. Всего за годы издательской деятельности с 1898 по 1917 Общиной было выпущено около 6,5 тысяч видов открыток, среди которых более трехсот с изображением лиц императорского дома. Такое количество сюжетов, достаточно равномерно «разложенное» по годам издания, статистически достаточное для обработки и получения достоверных результатов.

В нашем исследовании при обращении к газетным материалам главная задача состояла в том, чтобы представить результат анализа содержания сознания как факт, характеризующий исторический процесс. Общая площадь печатного материала периодического издания заполнена двумя типами информации: а) рекламными объявлениями и б) собственно информационными газетными сообщениями. Этот второй тип информации, после соответствующей обработки, является объектом исследования. Для ее получения из общей площади газеты исключаются все виды рекламных объявлений.

При определении степени общественного интереса к императорской теме подсчитывалась суммарная площадь всех заметок в номере, в которых есть упоминание об императоре и его деятельности. Характер информации при подсчете не имеет значения. Это может быть Высочайшее повеление любого содержания и любой формы (манифест, приказ, рескрипт, пожалование и т.п.), репортерское сообщение о Высочайшем присутствии или посещении, публицистическая статья и пр., пр., пр. Деление этой величины на величину площади всей информации газетного номера без рекламы дает значение относительного интереса общества к императору в этот день.

Вычисления относительной частотности темы суммировались по всем номерам месяца и делятся на число номеров в этом месяце. Полученная величина содержит усредненную степень общественного интереса к императорской теме в данном месяце. Если в каждом году вычислять эту величину для одного и того же месяца (у нас — января) — получаем данные по году.

Для выявления динамики изменения в общественном сознании России отношения к личности императора и олицетворяемой им идеи самодержавной власти необходимо подсчитать численное значение этой величины за разные годы царствования и привести в наглядном виде, например, графически или в таблице.

Для вычисления относительной частотности императорской темы по открыткам из общего каталога открыток, насчитывающего свыше 6,6 тысяч видов, выделялись все виды, изданные в течение одного года по каталогу издательства. Отношение числа открыток с изображением членов царствующего дома к общему числу изданных в данном году открыток дает относительную по году величину популярности императорской темы.

Данные исследования с очевидностью демонстрируют, что за 23 года уровень общественного внимания к Императорскому дому систематически, монотонно снижался. От вполне весомых значений в 3–3,5 % по газетам и 31% по открыткам в начале века, до уровня погрешности оценок (±0,5%), т.е. уровня незначимого, уже к 1909–1910 годам, а по открытым письмам еще раньше — к 1908 году.

Для периодической печати этот уровень нельзя назвать нулевым, поскольку упоминания имелись, в силу выполнения лицами Дома Романовых официальных обязанностей, связанных с их государственным статусом. В результатах анализа по открыткам даже ко времени 300-летия Дома Романовых в изданиях Общины св. Евгении тема Царствующего Дома относительно начала века снизилась в 3 раза, а тема Императора в 5 раз. Такая же глубина падения уровня относительной частотности была зафиксирована в ежедневной столичной газете: от 3,51 в 1900 г. до 0,69 в 1913 г., т.е. ровно в 5 раз.

Общественный интерес к деятельности и служению представителей династии Романовых был, довольно быстро угас, и никакие общественно-политические катаклизмы не в силах были его возродить. Даже начало Великой войны привело лишь к кратковременному всплеску общественного интереса, а дальше — снова полоса безразличия. Общество отвернулось от Императорского дома, отвергло идею самодержавия, и это изменение общественного сознания следует воспринимать как совершившийся факт. Поэтому произошедшее в марте 1917 года отречение Императора от Престола в стране, отрекшейся от него, выглядит закономерно.

Чем же замещалось в сознании людей отречение от царя земного и Царя Небесного? Приведем примеры из «Петербургской газеты». В 1900 году в ней отмечается ухудшение нравственного климата среди православных. В статье «Анонимные письма» (№6) говорится, что «увеличивается пошлость и грубость даже в высшем обществе», в №26 в разделе «Происшествия» осуждается, как «звериный поступок» история о брошенной на набережной в снег живой недельной девочки; в №4 сообщение о раскаянии и воссоединении с Православием сектанта-убийцы; в №10 «Предсмертное раскаяние» женщины, бросившей некогда незаконнорожденного ребенка.

1909 год. Темами рубрик последних двух полос, посвященных происшествиям, являются заболевания холерой, факты взяточничества, описания афер, статистика убийств и самоубийств на почве пьянства, причем пишется об этом как о чем-то давно знакомом, привычном и надоевшем. В нескольких номерах помещаются обширные (до полосы) отчеты судебного процесса по делу Азефа-Лопухина. Напомним, что речь идет об абсолютно беспринципной деятельности полиции использующей провокатора. Отметим при этом, что ни один из газетно-журнальных обзоров о периодической печати начала XX века не обходится без упоминания о «Петербургской газете», но никогда она не упоминается в контексте скандальных или разоблачительных историй.

Все несколько полос «Петербургской газеты», образно говоря, являются рубрикой «изо дня в день» общественного сознания умеренно верноподданных жителей имперской столицы, выдержанных, достаточно законопослушных, в меру любопытных, ну а нравственно… В рекламе к лидирующему направлению по объему предлагаемых услуг по лечению венерических заболеваний, превышающих по объему в 2 раза все остальные медицинские услуги вместе взятые (включая стоматологию), прибавляется раздел тайных акушерок, различных гадалок и хиромантов.

В №25 на 2-ой полосе публикуются объемные предсказания парижской гадалки на 1909 год^[9], в №11 репортаж о «Юбилее спиритов» по случаю 15-летия кружка^[10], возникшего в эпохальный 1894 год, в каждом номере — отражение динамики подобного «спроса и предложения». «Видим мы, в изображении печати: брожение религиозной мысли в народе… босячество и отвратительное хулиганство, разврат, дурные болезни, падение семьи, падение авторитетов и уважения к власти… среда дает своих прорицателей, новых пророков Ваала и бесстыдной Астарты», — писал отец Иоанн Восторгов еще в 1904 году^[11], к 1909 году все названные духовные язвы приобрели злокачественную форму. «Что можно ожидать от 1911 года»^[12], — так называлась статья оккультиста генерала Фон Кульмана в первом номере января, она опубликована на одной полосе с Высочайшими указами (!).

Возвращаясь к открыткам как более наглядным свидетелям времени, можно отметить направление вектора интереса общества по простому факту. В 1904 году Обществом было издано более 700 видов открыток^[13]. Из них лишь две с обнаженной натурой, что составляет 0,3%. В 1912 году из 400 изданных сюжетов — 17 в стиле «ню» — 4,3%. Публичный интерес к такой продукции вырос за 8 лет в 14 раз. С 1905 года, на открытках появляются сюжеты гадания. Причем такие сюжеты представлены на поздравительных новогодних и рождественских открытках во всех издательствах.^[14]

Для более объемной картины общественного сознания в исследуемый период сошлемся на донесения академической комиссии, сформированной ровно 100 лет назад для проверки проповедей студентов Московской Духовной Академии на тему 1600-летия со времени издания Миланского эдикта. Эти донесения достаточно адекватно описывают умонастроения учащихся — уроженцев различных губерний со всей империи, слушателей разных семинарий и разного возраста. Всего было просмотрено 166 проповедей. При этом, согласно донесению, «большинство проповедей писано как бы по одному шаблону… Шаблонные по содержанию поучения однообразны и по изложению… очень много поучений, которые похожи на проповедь лишь заглавием да обращением: “Братие”»^[15].

В проповедях элемент современности «вводится не всегда удачно. Один приплетает воздухоплавание, другой социализм, даже марксизм, третий газеты и литературу, а волонтер тобольский упоминает даже предприимчивого “жида” Биттнера с его “Вестником Знания”. Было отмечено достаточно много “странных” фраз, например: «занималась кровавая заря христианства», “Христос пришел на землю «да с человеки поживе»”, “В римском Пантеоне был положительно сброд всяких идолов”»^[16]. Это было бы очень смешно, если забыть, что авторы проповедей готовились стать служителями Слова. Среди них — будущие пастыри, писатели, духовные цензоры, которые должны были формировать и облагораживать общественное мнение. Должны были…

Журнал «Начало» №27, 2013 г.

^[1] Жевахов Н.Д. Причины гибели России // Царь Николай II и новые мученики: пророчества, чудеса, открытия и молитвы. СПб., 2001. С. 280.

^[2] Егоров Г.Б., Лысенко И.В., Петров В.В. Историко-криминалистическая реконструкция расстрела царской семьи. СПб., 1998.

^[3] Там же. С. 281–285.

^[4] Лихоманов А.В. Борьба самодержавия за общественное мнение в 1905–1907 годах. СПб., 1997. С. 15.

^[5] Русская периодическая печать (1702–1894 гг.). М., 1959. С. 498–499.

^[6] Театральный мирок. Газета. № 1, январь, 1892. С. 3–6.

^[7] Петроградская газета. № 1, 1 января, 1917. С. 2.

^[8] Третьяков В.П. Открытые письма серебряного века. СПб., 2000. С. 21.

^[9] Петербургская газета. № 25, 26 января, 1909. С. 2.

^[10] Петербургская газета. № 11, 12 января, 1909. С. 2.

^[11] Восторгов Иоанн, протоиерей. Тяжкие предчувствия // Полное собрание сочинений. СПб, 1994. Т. 2. С. 309.

^[12] Петербургская газета. № 1, 1 января, 1911. С. 6.

^[13] Ю.Н. Вульфсон. Иллюстрированный каталог открытых писем в пользу общины св. Евгении. М., 2006.

^[14] Е.В. Иванов. Новый год и Рождество в открытках. СПб., 2000.

^[15] Богословский вестник, издаваемый императорской Московской Духовной Академией за март 1914 года. Сергиев Посад, 1914. С. 447.

^[16] Там же. С. 448.

Все эти книги, безусловно, представляют большую ценность. Без них были бы потеряны последние нити, связывающие нас с императором. Однако наличие и доступность этих текстов отнюдь не содействует возрождению образа подлинной русской государственности, осознанию нами серости и убожества того мира, в котором мы сейчас пребываем. Современные авторы, пытающиеся «осмыслить» события, связанные с жизнью и смертью Николая II, безусловно, обращаются к источникам. Но прочтение ими различных дневников и воспоминаний направляет течение их мысли в довольно странном направлении. Среди тех, кто активно обращается к событиям, связанным с жизнью царственных мучеников, можно, в частности, назвать таких авторов, как Татьяна Миронова и Олег Платонов^[1]. Но в изложении и анализе ими известных нам фактов нет ни тени попытки осознать наше сегодняшнее место в истории. Обвинение евреев и масонов во всех грехах укрепляет авторов в ощущении надежности собственного положения. Обеспечивая себе, таким образом, душевный комфорт и чувствуя себя над всеми превознесенными, эти авторы, подобно другим писателям-националистам, лишают себя и своих читателей возможности думать, выдают готовые сценарии, в которых причины и выводы предельно просты и определяются вполне естественным желанием обвинить всех и оправдать себя, свою собственную незыблемую «правду».

Среди немногих серьёзных исследований, посвященных последнему императору, обращают на себя внимание труды А.Н Боханова. Известны такие его книги, как «Николай II», «Последний царь». Этот автор сумел обойтись без конспирологических поисков внешних виновников нашей катастрофы. Его тексты, в отличие от изысканий вышеприведенных авторов, спокойны и взвешены. В них присутствует понимание того, что наша страна в событиях, связанных с убийством императора и с революцией в целом, исказила свой образ настолько, насколько это «не удавалось» еще ни одному государству в истории.

«Много раз различные оправдатели большевиков писали о том, что ничего необычного тогда не произошло и «в других странах» подобное случалось. Вот, например, во Франции. Казнили же короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту. Да, казнили, и это тоже невозможно оправдать. Чужие преступления не могут служить индульгенцией для собственных злодеяний. Но нужно учитывать, что чету Капетингов убили не за то, что это король и королева, а по причине их конспиративных связей и заговорщической деятельности против республиканского строя. К тому же во Франции казнь провели гласно, при свете дня, с обнародованием хоть какого-нибудь приговора. В России же дело обстояло совсем иначе. Николай Александрович борьбой с властью не занимался и смиренно относился к своей участи. А если бы занимался, если бы властям удалось уличить его в чем-то, то не преминули бы с шумом и криком публично лишить его жизни. Сделали же все глубокой ночью в подвале, потом несколько дней ликвидировали тела и хранили эту тайну неколебимо. А на публике лгали и лгали без конца»^[2].

В вышеприведенной цитате мы можем обнаружить трезвость и отсутствие боязни автора взглянуть в лицо тому ужасу, безобразию и подлости, которые были связаны со смертью государя. Здесь отсутствует образ могучей «Святой Руси», которая жива по сей день, помнит своего царя и исступленно грозит кулаком «враждебному Западу». Напротив, автор говорит о том, что европейцы, даже в своих худших проявлениях, не опускались до такого состояния, которого достигли мы. Автор мало говорит о Церкви, однако его причастность к ней вполне ощутима.

Но несмотря на то, что А.Н. Боханов отличается от ряда современных писателей, посвятивших свои труды Николаю II, все же и его книги не свободны от серьезных промахов. Это не только идеализация фигуры последнего монарха, но, увы, и превознесение Распутина.

Что тут скажешь. Безусловно, для нас необходимо почитание Николая II не только в качестве нашего императора, но и как православного святого. Однако идеализация его личности грозит искажением реальных исторических фактов. И если особая осторожность в попытке оценить поступки Николая II вполне допустима и даже обязательна в нашей ситуации, то события, связанные с Григорием Распутиным, не могут находить в нас никакого сочувствия и желания примирения. Отношения с Распутиным, вне всякого сомнения, серьезная «прореха» в биографии императора, которая может отзываться в нас лишь болью и протестом, а не желанием самим радостно прыгнуть в эту же дыру. Вот как пишет Боханов о жизни Распутина незадолго до того, как его убили: «Началась последняя глава жизни этого человека и последняя глава истории монархической России»^[3].

Здесь Боханов отсчитывает события русской истории от фактов жизни Распутина, непосредственно связывая гибель страны с гибелью этого чудовища. Такая связь между судьбой страны и личностью возможна лишь в разговоре о монархе. Когда же подобным влиянием наделяется безграмотный, дремучий мужик-проходимец, это говорит о невосприимчивости ко всякой иерархии, а следовательно, и к тому, каковы были основы монархического государства, какой была Россия до 17-го года. Говоря о своей приверженности к настоящей России, автор, сам того не понимая, проявляет тенденции антигосударственные.

И все же труд Боханова представляет для нас немалую ценность. Многое он улавливает очень точно. Вот еще одно свидетельство сказанному: «Выяснением подробностей, скрупулезным анализом трагического финала занимались различные люди: историки, журналисты, публицисты, юристы, писатели, краеведы, а порой и просто случайные лица, якобы сумевшие «разгадать тайну смерти царя». А тайну его жизни? Смысл его служения России? Это мало кого занимало. Вот кто стрелял в царя, кто стрелял в наследника, из какого оружия, кто сделал первый выстрел, как перевозились трупы, как они расчленялись, сжигались, закапывались, — о том писали и пишут без устали»^[4]. И действительно, единственное, что вызывает сейчас интерес наших современников к фигуре Николая II — так это всякие детективные подробности и загадки, связанные с убийством царской семьи. На книжных полках можно встретить немало книг в этом роде. А чем жили эти люди, какое место они должны занимать в контексте русской истории и в нашей душе? Об этом почти никто не пишет, хотя единичные попытки обращения к событиям жизни императора все же встречаются.

Попробуем рассмотреть еще две книги наших современников, посвященные данной тематике. Это труды П.В. Мультатули «Строго посещает Господь нас гневом своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года» и В.В. Кузнецова «Русская Голгофа».

Начнем с книги П.В. Мультатули. Несомненно, ее автор тоже не равнодушно относится к жизни последнего царя. Но в его работе, так же как у Т. Мироновой и О. Платонова, не чувствуется ни малейшего затруднения в попытке оценить события времени Николая II. Опять-таки совершенная уверенность в том, что «правда» на нашей стороне. А если кто и повинен в нашем падении, то это, конечно, всё тот же «проклятый Запад».

«Идеология, которая пряталась сначала под именем нигилизма, а потом «марксизма», пришла в Россию неслучайно, и она не была чисто русским явлением. Она была отражением общемирового процесса дехристианизации европейского мира»^[5]. Казалось бы, такое простое и даже самоочевидное утверждение. Но это ничуть не мешает ему не только совершенно искажать образ императорской России, которая являлась государством, построенным на европейских основаниях, но и лишать нас всяких перспектив. Ведь если мы будем непрестанно укрепляться в ощущении собственной правоты, то никогда не сможем изменить нашего положения, а также не будем способны осмыслить нашу историю. Мультатули активно критикует другие страны, как будто бы даже не замечая того, что у нас, о чём уже говорилось, все происходило гораздо страшнее.

«Глобальным антихристианским переворотом мирового масштаба явилась Французская революция 1789 года, — утверждает Мультатули. — Именно в ней наиболее ярко проявляется невиданная до тех пор ненависть ко Христу и ко христианской монархии. Французская революция дала жизнь новому типу людей — их можно назвать предтечей антихриста — которые предадут своей идеологии интернациональный характер»^[6]. Данное высказывание о французской революции очень отличается от вышеприведенной цитаты Боханова по этому же поводу. Странно, что, явно причисляя себя к христианам, автор совершенно чужд главным христианским принципам. Создается такое впечатление, что он не видит никой надобности в любви к ближнему и строгости к себе. В его работе мы наблюдаем тенденции совершенно противоположные христианским: превозношение себя и ненависть к ближним. Вряд ли подобные чувства помогут нам разобраться с трагическими событиями нашей истории.

Обратимся, однако, к другому автору — В.В. Кузнецову и его труду «Русская Голгофа»^[7]. В этой книге мы не обнаруживаем такой же «национальной гордости», как в предыдущем труде. Факты, связанные с жизнью Николая II лично задевают автора и пробуждают в нем желание искать в них источник, который мог бы оживотворить нашу сегодняшнюю реальность. Но путь, выбранный Кузнецовым, также не обещает нам разрешения. Безудержная идеализация фигуры Николая II, характерная для его книги, вряд ли может вывести нас на верную дорогу. Здесь мы либо впадем в сентиментальность, либо закрепимся в ощущении собственной жертвенности. Заглавием работы Кузнецова стало название одной из ее глав — «Русская Голгофа». В ней идет речь о последних днях Николая II и его семьи и об их страшной кончине. И, возможно, применительно к этим событиям действительно уместно введение евангельской параллели. Но «Голгофой» называется книга, посвященная периоду полного разрушения, который переживала наша страна в начале двадцатого века. А кем были русские люди в это время; жертвами или виновниками зла? Подобное название книги все-таки склоняет нас причислить себя к жертве. Это кажется приятней и утешительней. В итоге же столь важная тема вины так и не поднимается автором.

Немало трудов посвятил Николаю II и его времени историк прошлого столетия — Мельгунов С.П. Несмотря на то, что в свое время он являлся участником народно-социалистической партии, позже Мельгунов проявил себя как ярый противник большевиков, неоднократно арестовывался органами ВЧК и был выслан за рубеж. В его трудах нет такого нетерпеливого желания все превратить в идеологию, как в трудах наших современников. Помимо личного переживания событий в книгах Мельгунова подробно описываются факты. Пытаясь сохранить историческую объективность, он проявляет большую осторожность в собственных оценках и выводах. Мельгунов пишет о том, что «нашим современникам непосильно объективное начертание облика последнего русского императора… На наше восприятие всегда будет давить мученический венец, принятый царской семьей в ночь екатеринбургских ужасов»^[8].

Этот взгляд, пожалуй, можно назвать самим взвешенным. Здесь присутствует и необходимая дистанция по отношению к царственным особам и ощущение нашей с ними связанности. Мельгунов делает намек на то, что Николай II не был идеальным правителем. Но тут же оговаривается и пишет о нашей неспособности сейчас судить о нем. Конечно, этот способ мышления выглядит не таким прямолинейным, как предлагаемый современными авторами. К чему, однако, может привести сомнение и неуверенность в поиске ответов на фундаментальные вопросы. Я полагаю, что в нашем случае именно вопрошание и незнание конечного решения может служить самым благоприятным основанием для мысли. Если ответ неизвестен, значит существуют перспективы и смысл поисков.

В размышлениях о царственных мучениках очень важно соблюдать предельную осторожность и не спешить с обобщающими заключениями. Вспоминая о семье последнего императора, об их страшной смерти, мы также должны избегать всякой сентиментальности. Здесь совершенно неуместны слезливые и жалостливые причитания, как неуместны они, скажем, относительно страданий древних христианских мучеников. Проявление такого рода скорби принизило бы их подвиг и исказило бы ту веру, которой они были исполнены во время своих страданий. Мы можем лишь благоговеть перед ними и молиться им. То же самое мы могли бы сказать о последней царской семье. Ведь если мы будем принимать трагические события, происшедшие с царской семьей, как повод для личных переживаний, то создадим иллюзию того, что императорская Россия близка и созвучна нашему времени.

Существует и другая крайность. Многие наши современники начинают судить императора, негодовать по поводу его отречения, говорить о том, что он «развалил Россию» и т.д. Я вовсе не хочу здесь настаивать на безупречности действий Николая II. Но нам сейчас не так просто найти адекватный способ суждения об этой фигуре. Говорить о нем с восхищением мы не можем, так как он не совершал никаких грандиозных государственных деяний. Но точно так же у нас нет права осуждать Николая II как государственного деятеля. Попробуем двигаться постепенно и осторожно в размышлениях о последнем русском императоре и о времени, в котором он правил.

Николай II, в целом, был наследником того типа российских царей, которые были у нас со времен Петра Великого. Он также любил армию, парады, был царем, который воплощал собой образ воина и служил государству вместе со своими солдатами, будучи первым среди них. В том мире, в котором правил Николай II, в огромном большинстве жили люди, не способные помыслить себя вне монархии. Именно фигура императора скрепляла их между собой, указывала ту вершину, к которой они должны устремляться всей своей жизнью, соизмерять с ней свои поступки. Одобрение императора или же, напротив, его гнев являлись для подданных аналогом Божьего суда. Мир русского дворянства не мог представить себя вне обращения к реальности вечного, единого, начальствующего над всеми. Именно в свете императорского величия могла удерживаться значимость дворянства. Таким образом, не сама личность Николая II, а факт того, что он был нашим государем, в первую очередь должен определять наше отношение к нему.

Но, несмотря на глубинную и безусловную связь монарха со своей страной, в самом Николае II нечто остается непроясненным. Иногда становится не совсем понятным, насколько высоко сам государь оценивал грандиозную значимость, великолепие России, стяжкой и центром которой он являлся. Душа императора как будто тянулась куда-то в прошлое, в допетровскую Русь, дремлющую в суровом благочестии. Создается впечатление, что искрящийся, наполненный жизнью и светом мир Петербургской России выглядел для царя не вполне убедительным, не представлялся ему крайней высотой. И если такие взгляды какого-либо частного лица вполне допустимы, даже способны вызвать некоторый интерес, то нечто подобное со стороны государя не может не настораживать.

Государство способно удерживаться только при согласии царя и подданных. Настроения же Николая II не совсем совпадали с теми ценностями, которые уже более двух веков исповедовало российское дворянство. Конечно, нельзя сказать, что последний русский император был вовсе чужд этих ценностей. Однако было в нем и то, что звучало диссонансом по отношению к ним.

Конечно, я здесь веду речь не только о любви царя к старине, так как, вероятно, у каждого монарха были свои увлечения. Сейчас мы подходим к самой болезненной теме в разговоре о Николае II — это, конечно, его тесные отношения с Распутиным, которые, безусловно, не могли возникнуть на пустом месте.

Похоже на то, что, помимо безмерной любви к сыну, связь государя с Распутиным укрепляло доверие к чему-то простому, мужицкому, народному, в котором ему виделась некая высшая мудрость. Обращение Николая II к такому убогому существу, как Распутин, могло быть оправдано только в качестве царской снисходительности и милосердия, которые способны освятить самые темные углы того государства, которым правит монарх, одарить от своих щедрот самого ничтожного человека. Но в реальности произошло нечто невообразимое и противоположное. Отношения между императором и Распутиным поддерживались не щедростью государя, а его прямой зависимостью от этого существа. Государь должен был быть полнотой, по отношению к которой все остальное является недостаточностью. Николай II же, напротив, сам стал зависимым от простого мужика, который был недостоин даже мимолетного взгляда императора. Что же в таком случае могло произойти? Лучшие люди, которые и являлись лицом России, приходили в недоумение от странной дружбы императора. Как может та высота, которую видели подданные в императоре и которая ориентировала, подтягивала и собирала их самих, вдруг превратиться в падение? Столь тесные отношения Николая II с Распутиным привели к тому, что власть последнего стала почти безграничной. Какое впечатление все это могло произвести на придворных, когда, пренебрегая их советами, Николай II относился к наставлениям Распутина как к голосу высшей правды! Конечно, все это не могло не пошатнуть авторитет Николая II в глазах дворянства. Однако для всех он по-прежнему оставался единственным законным монархом, правда, поддавшимся странному влиянию.

Приближенные государя пытались объяснить ему неуместность таких отношений. Сестра супруги царя, наша православная святая Елизавета Феодоровна совершенно не принимала Распутина и его убийство назвала патриотическим актом, не увидев в нем никакого греха. Ситуация же выглядит чем-то совершенно невозможным. Николай II увольнял или, напротив, повышал людей с подачи Распутина. Он позволил грубому, необразованному мужику войти в «святая святых», в управление Российской Империей.

Что в какой-то мере оправдывало отношение царя к Распутину — это постоянная забота и беспокойство за здоровье наследника. Только Распутин мог с помощью каких-то гипнотических воздействий вызывать временное облегчение у больного мальчика. Однажды ему удалось это сделать даже во время телефонного разговора.

Вспомним, что царская семья очень долго ждала наследника. С каждой новой беременностью царицы ожидалось рождение сына, но следовало разочарование, и вот Бог послал им наследника. Конечно, такая беспокойная любовь Николая II и Александры Феодоровны к сыну была вызвана не только изобилием родительских чувств. И здесь мы вновь не должны искушаться мнимой понятностью для нас происходящего. Дескать, конечно же, что здесь особого, кто не знает о неодолимой силе родительской любви. Но наша мерка вновь не подходит. Наследник должен был продолжить царскую династию, стать следующим императором. И это вносило в отношение к нему особое напряжение, от которого свободны обычные родители обычного ребенка. В царской семье не может первенствовать частное. Радости и скорби царей имеют для подданных почти священное значение. Таким образом, заботу Николая II следует понимать не только как естественное проявление отцовской любви, но и как исполнение государственного долга. Здесь каждая мелочь становится исторически значимой. Болезнь же царского наследника была далеко не мелочью. И боль семейная переходила в общегосударственную тревогу.

По сути, отцовство Николая II, как и его царственное достоинство, — это те лучи, которыми должно было освещаться все государство. Но здесь требуется одно уточнение. Если царственность призвана выражать себя во вне с помощью активного устроения государства, то отцовство — это внутрицарственная жизнь. В этой таинственной жизни вырастает новый император, новый вершитель истории. При этом он растет под покровом нынешнего царя-устроителя, который во время своего правления всецело подчинен выполнению своего государственного долга.

В случае с Николаем II всё же смещаются какие-то существенные акценты. Да, в жизни императора не может быть ничего частного, но здесь возможно разделение между внутренним и внешним. Внутреннему не позволительно выливаться во внешнее и тем более разрушать его, как это происходило с Николаем II. Его отношения с Распутиным, основой которых была болезнь наследника, вносили серьезную смуту в государственную жизнь. Семейные дела государя стали главенствовать над политическими.

Итак, последнего императора вряд ли можно было бы назвать идеальным правителем. Однако мы не способны сейчас свободно рассуждать, делая свои выводы без постоянных оговорок. Если дореволюционные историки повествовали в своих трудах о деяниях русских царей и давали какую-то общую характеристику как самим правителям, так и тому отрезку времени, в котором они правили, то они, действительно, имели на это основания. Они жили в том времени, которое являлось органичным продолжением описываемых ими событий. Для них по-прежнему был император, и они с должным пониманием писали о его предшественниках. Все русские цари оставались для дореволюционных историков живыми в лице их законного наследника. В нашем же случае между временем последнего императора и сегодняшней реальностью существует непреодолимая пропасть. Однако если мы попытаемся помыслить себя русскими, если сможем четко сформулировать свое отношение к преступному периоду советской власти, то неизбежно должны будем в какой-то мере признать свою принадлежность ко времени правления Николая II.

Как будто это звучит абсурдно. Минул уже почти век с тех пор, как Россия перестала быть монархической. Но и Россией с тех пор она не является. Таким образом, все те события, которые связаны с жизнью и смертью последнего императора, не могут уйти для нас в прошлое, если мы ощущаем свою принадлежность к России. И мы не можем судить последнего императора: и мы, и он участники так и не завершившейся истории. Ведь историки не писали свои труды об императорах, во времена которых они жили. А наша деликатность должна быть особой. Мы имели несчастье родиться в период безвременья, тем самым не имеем права рассуждать о монархии даже с точки зрения демократии, так как существо последней после столь продолжительного периода тоталитаризма стало нам недоступным. Всем известно, что трехлетний ребенок вряд ли сможет адекватно оценивать действия своих родителей. Так же и в нашем случае. Если императорская Россия была периодом культурной зрелости и безусловного величия нашей страны, то сейчас мы вернулись к младенческой первобытности, к ощущению того, что до нас ничего не было. Как же мы можем в подобном состоянии выносить какие-либо суждения касательно тех фигур, на которых держалось столь мощное государство.

И тем не менее, для русского человека, живущего в наше время, совершенно необходимо обращение к последнему русскому императору и его детям. История России закончилась в тот момент, когда была убита царская семья. И постоянное наше возвращение к этому моменту нужно нам вовсе не потому, что, как сейчас считают представители т.н. монархических группировок, России требуется новый царь. Нет, практически все современные цивилизованные государства уже давно отказались от монархии. Но дело в том, что между их монархическим прошлым и сегодняшней демократией не было такого продолжительного периода пустоты, ужаса и бессмыслицы, который имел место в нашей стране. В то страшное время, которое началось в России после 1917 года, нас стремительно уничтожали изнутри и снаружи. С каждым новым расстрелом, помещением в концлагеря или высылкой за границу людей, в которых, так или иначе, была жива историческая Россия или хотя бы воспоминания о ней, стирались неповторимые русские черты, и наше лицо превращалось в тупую, бессмысленную физиономию.

В тех странах, в которых вслед за монархией установилась демократия, меняющиеся формы государственности можно рассматривать как камни, аккуратно положенные друг на друга и составляющие единое целое здания. Подобно тому, как каждая семья с любовью вспоминает своих предков, эти страны бережно хранят память о своих государях. Что касается нас, то нам в течение семидесяти лет внушалось, что в прошлом у нас не было никаких родственников. Разрывались все связи, воспоминания стирались так, чтобы от них уже совершенно ничего не оставалось. Таким образом, вместо того, чтобы продолжать строительство прекрасного здания русской культуры, которое было создано к началу XX-го века, дополнять его новыми элементами, мы рухнули вниз, спрыгнув с его верхних этажей. Безусловно, подобное безумное действие могло закончиться только смертью… А если кто-то и остался жив, то как же ему теперь, со всей его обездоленностью, добраться туда, где некогда было место русского человека? Но если мы будем думать о том, что оставили внутри покинутого нами сооружения, вглядываться в форму тех камней, которые доступны нашему взгляду, в нас постепенно будет проявляться образ подлинной человеческой жизни, настоящего государства. Конечно, с нашими скудными силами нам уже не создать ничего подобного в своей жизни. И все-таки живые образы нашего прошлого могут дать нам возможность не раствориться целиком в том беспредельном мраке и хаосе, который окружает нас в действительности. Безусловно, мы должны непрерывно обращаться к памятникам, которые доносят до нас ту атмосферу, те смыслы, которыми дышала Россия на протяжении веков.

И мысль о судьбе царственных мучеников должна быть особой в этом ряду. Ведь именно в их смерти прервалась великая культурная эпоха, а на ее смену вдруг из каких-то темных углов вылезли бессмысленные, пошлые физиономии и начали провозглашать строительство «нового мира». Здесь я приведу отрывок из стихотворения Мандельштама «Кассандре»,которое было написано в 1917году:

Но если эта жизнь — необходимость бреда
И корабельный лес — высокие дома, —
Лети, безрукая победа,
Гиперборейская чума!
На площади с броневиками
Я вижу человека, он
Волков горящими пугает головнями —
Свобода, равенство, закон!^[9]

Что может чувствовать человек, принадлежавший несколько месяцев назад к Великой Российской Империи и видящий сейчас на ее месте какое-то хаотическое движение человекоподобных существ, выкрикивающих бессмысленные лозунги? Подобное зрелище способно свести с ума, так как оно противоречит всякой логике, простому здравому смыслу. Если совсем недавно на той площади, о которой упоминает Мандельштам, император обращался к своим верным солдатам, и они слушали его, то теперь там стоит некто, произнося слова, ни для кого не имеющие никакого смысла, ничего не значащие, а только «пугающие волков». Волки — это, безусловно, образ враждебности, ненависти, недоверия к тому, кто пытается к ним приблизиться. Но они не могут истерзать стоящего перед ними человека, только потому, что пока боятся огня, который он держит в руках. Вместо преданности, доверия и любви, которые всегда присутствовали между императором и его подчиненными, между людьми, жившими в Российской империи, теперь появляются страх и взаимная ненависть, которые прячутся за внешней готовностью к послушанию. Именно поэтому все представители «новой власти» всегда окружали себя многочисленной охраной. У них не было своего народа. Они знали, что те, кто им починяется, делают это только из-за страха.

Думая о смерти императорской семьи и о том, что за ней последовало можно прийти к отчаянной мысли о бесполезности сегодняшних разговоров и воспоминаний по этому поводу, так как России уже никогда не стать тем, чем она была.

Но это ужасное событие не оставило нас вовсе без надежды. До самого последнего момента жизни царской семьи в них была жива Россия. И эта Россия была убита — она не была сокрушена или изжита самой собой изнутри. Ведь своим единением и любовью члены царской семьи ограждали ее от растления. И если те люди, которые сосредоточили в себе всю Россию, были убиты и причислены теперь церковью к лику святых, значит, в Боге живы не только они, но и то, что ими было сохранено. Русская культура остановилась, замерла. Но замерла в своей чистоте и человеческой недосказанности и незавершённости.

Многие европейские страны переживали культурный спад, но это так глубоко не затрагивало свободы живущих там людей, не ломало их творческих стремлений и порывов. Сохранялись те, кто мог созидательно влиять на общую жизнь, обновлять и разворачивать ее. У нас же, уничтожив всех несогласных, оставили самых пугливых и неразумных, вдолбив им примитивные и плоские идеи. Россия в своих лучших представителях не смогла устоять под натиском этой темной, напирающей на нее массы, хотя противилась ей до последнего.

Как в момент смерти, так и в последние дни своей жизни, император был одинок. Большая часть его подданных отреклась от него. Где были служившие государю и Отечеству русские солдаты, когда убивали их императора? Безусловно, они еще существовали, и их было немало, но они были разрознены и возможно так же одиноки в этом нарастающем ужасе, как и их царь. Убийством императорской семьи были убиты все русские люди, верные государю. Оставалось только довершить это дальнейшим физическим истреблением. Совершившись, это злодеяние отменило все обязательства, которые может нести человек по отношению к себе и к другому. Некому было остановить поток крови тех людей, которые не хотели забывать страну, родившую и воспитавшую их. Именно поэтому Россия была погребена заживо. Ее закопали живой, дышащей, мыслящей и плачущей.

Церковь канонизировала Николая II и его семью. Что может означать для нас сейчас нимб над головами этих мучеников? С одной стороны, мученическая смерть императора говорит нам об остервенелости, слепоте, которые поразили русских людей в начале XX-го века (надо заметить, что это были по большей части простые люди). С другой — об огромном количестве преданных государю людей, жестоко пострадавших подобно своему императору. Ни с первыми, ни со вторыми сейчас мы идентифицировать себя не можем. Но при этом все-таки мы не способны полностью отстранить от себя все эти события.

Когда мы пытаемся обрести какую-то почву под ногами, найти свои корни, мы с неизбежностью упираемся в этот страшный факт цареубийства. Здесь же для нас может иметь решающее значение канонизация царственных мучеников. Ведь святость предполагает непрерывную связь с настоящим. Если мы сейчас никак не можем соотнестись с последней царской семьей в силу того, что нам не прорваться к тому культурному контексту, в котором они жили, то их святость все же позволяет нам каким-то образом к ним приблизиться. Основа христианской святости — это усвоение человеком той полноты любви, которую нам явил Христос. Вспомним, что говорил о любви апостол Павел в своем послании к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:4–8).

Здесь апостол Павел рассуждает о высшей любви, о той любви, которой достигают святые. А если мы обратим слова апостола к убиенному императору, разве это не будет означать для нас какого-то выхода и возможной надежды? Последний император был канонизирован церковью потому, что он являлся помазанником Божьим и был предан смерти своими подданными. И если причиной для канонизации явилась именно царственность императора и отказ русских людей, допустивших его мученическую смерть, от этой царственности, то можно сказать, что в его святости были причислены к лику святых и все остальные русские императоры, ею освящена вся царская и императорская Россия. В замкнутой жизни последней царской семьи Россия была сведена до точки, в которой, однако, она была жива и не имела никаких изъянов. Уничтожение этой точки обозначало уничтожение России, а канонизация императора как бы освятила и закрепила в вечности все те смыслы, которыми жила Россия на протяжении веков.

Ощущение того, что основа всей нашей жизни была сосредоточена в семье Николая II, и того, что эта жизнь совсем тем богатством, которое она хранила в себе, оказалась под угрозой смерти, испытывали многие люди тогда еще живой России. Оно очень хорошо отражено в одном из стихотворений Марины Цветаевой, которое я считаю уместным здесь привести:

За Отрока, за Голубя, за Сына
За царевича младого Алексия
Помолись церковная Россия!
Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий — Димитрий.
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него любовной благодати?
Грех отцовский не карай на сыне,
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка — Алексия!

4 апреля 1917, третий день Пасхи^[10]

В этом стихотворении очень ярко прорисовывается образ России великой и беспомощной перед грозящей ей катастрофой. Россия наделяется здесь чертами святости — «очи ангельские вытри». Однако это святость, несущая любовь и ласку в самой своей природе, а не стяжавшая все это богатство путем длительных трудов и усилий. Но как же подобная мощь и глубина, выраженная Цветаевой в восклицании «Ах, ужели у тебя не хватит на него любовной благодати?» может сочетаться с такой беззащитностью и покорностью судьбе. Конечно, это происходит оттого, что Россия наделяется исключительно материнскими чертами. Ведь плакать, будучи не в силах остановить действия своих уже взрослых детей — это всегда материнская участь. Конечно, для того, чтобы матери не пропасть, не умереть, ей необходим защитник, для России им мог быть только император. Русские солдаты также являются сынами и защитниками своей матери. Однако их воинская доблесть всецело отнесена к фигуре императора, который призван быть первым среди них, направлять и вдохновлять воинов своим примером. Но об императоре сказано смутно: «Грех отцовский не карай на сыне», — а его наследник является еще слабым ребенком, который вот-вот станет жертвой грядущей ужасной катастрофы.

Царевич Алексей предстает нам здесь сыном, которого любящая Мать не может защитить. Цветаевой удалось выразить тот последний вопль русского человека перед смертью наследника — будущего императора. После этого вопля и после убийства царской семьи, лицо русского человека начинает стремительно разлагаться, расплываться, теряя привычные очертания.

Смерть царской семьи и последние ее дни обнажили нечто очень важное, какой-то предел и саму основу человеческой жизни. Когда государя, государыню и их детей уже нельзя было даже по одежде отличить от обычных людей, они, терпя страшные унижения и насмешки, находясь в тяжелейших условиях, хранили царское достоинство. Безропотно, именно царственно достойно, в любви друг к другу и к умирающей России царская семья пребывала последние свои дни. Только возвращаясь мысленно к этим событиям, пытаясь хотя бы на сотую долю понять, что мы потеряли с кончиной последнего императора и его семьи и, что сохранилось для нас в чистоте и святости их смерти, мы можем крошечными шагами приближаться к себе. И возможно, в наших лицах будут, хотя бы слабо, проявляться давно забытые русские черты.

Журнал «Начало» №21, 2010 г.

^[1] Миронова Т.Л. Из-под лжи. Государь Николай II. Григорий Распутин. СПб., 2005; Платонов О.А. Последний государь. Жизнь и смерть. М., 2005.

^[2] Боханов А.Н. Николай II. М., 1997. С. 445.

^[3] Там же. С. 285.

^[4] Там же. С. 447.

^[5] Мультатули П.В. Строго посещает Господь нас гневом Своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года. СПб., 2003. С. 51.

^[6] Там же. С. 52.

^[7] Кузнецов В.В. Русская голгофа. М., 2003.

^[8] Там же.

^[9] Мандельштам О. Избранное. М., 2006. С. 130–131.

^[10] cvetaeva.ouc.ru/za-otroka-za-golubia-za-sina.html

К столетию скорбной даты расстрела Царской Семьи публикуем интервью с д.и.н. профессором Сергеем Львовичем Фирсовым, автором многочисленных научных трудов об эпохе Николая II.

В интервью обсуждается:

• общественная и политическая деятельность Государя Николая Александровича,
• версии и слухи относительно убийства,
• вопросы о канонизации и мощах,
• книги о Николае II, которые стоит прочесть.

Интервью берет Андрей Терещук.