Родилась Елизавета Федоровна (при рождении Елизавета Александра Луиза Алиса Гессенская и Рейнская) 20 октября (1 ноября по новому стилю) 1864 года, в столице Гессен-Дармштадтского герцогства, городе Дармштадт в Германии. В семье герцога Гессен-Дармштадтского Людвига IV и принцессы Алисы, дочери королевы Великобритании и Ирландии Виктории. Еще одной дочери этой четы — Алисе — предстояло стать в 1894 г. российской императрицей Александрой Федоровной, супругой русского императора Николая II. С самых ранних лет Елизавета воспитывалась в духе сострадательной и деятельной любви к ближнему — Марфы и созерцательной молитвы ко Христу — Марии. Семья маленькой Елизаветы была очень набожной и благочестивой, много времени ее родители проводили в помощи нуждающимся, большая часть их состояния была потрачена на благотворительные нужды. Детей было семеро, и все они воспитывались в простоте, трудолюбии и строгости. В раннем детстве Елизавета испытала скорбь утраты близких людей: в 1873 году на глазах у Эллы насмерть разбился ее трехлетний брат Фридрих. Маленькая Элла очень переживала его гибель и в 9 лет дала обет целомудрия, чтобы никогда не иметь собственных детей. В 1878 году умерла еще одна сестра Эллы четырехлетняя Мария, а вслед за ней и мать, великая герцогиня Алиса в возрасте 35 лет.

Именно великая герцогиня Алиса для дочерей была примером служения и любви к Богу и всем людям, независимо от их общественной принадлежности. Благодарные жители Дармштадта установили памятник ей в центре города с надписью: «Алиса — незабвенная великая герцогиня. От женщин и детей Дармштадта». В этот год для Елизаветы закончилась пора счастливого детства, и она вместе со своей старшей сестрой Викторией должна была переложить на свои юные плечи заботу о младших сестрах и брате и всеми силами облегчить горе безутешного отца. Эти несчастья, обрушившиеся на семью, сформировали и закалили характер Эллы. Она стала еще больше и усерднее молиться. Несколько позже она писала: «Я хочу работать для Бога и в Боге — для страждущего человечества»^[1]. На двадцатом году жизни принцесса Елизавета стала невестой великого князя Сергея Александровича, пятого сына императора Александра II, брата императора Александра III. В 1883 году она писала своему брату Эрнесту о России: «Я жду встречи с Россией. Многие считают ее странной. А мне кажется, я полюблю ее»^[2]. Елизавета познакомилась с будущим супругом в детстве, когда он приезжал в Германию со своей матерью, императрицей Марией Александровной, также происходившей из Гессенского дома. До этого все претенденты на ее руку получали отказ. После откровенной беседы с Сергеем Александровичем выяснилось, что он тайно дал такой же обет, так по взаимному согласию их брак стал духовным, они жили как брат с сестрой. Многочисленное семейство Романовых очень хорошо приняло Елизавету. Вот что писал о ней великий князь Александр Михайлович:

«Редкая красота, замечательный ум, тонкий юмор, ангельское терпение, благородное сердце — таковы были добродетели этой удивительной женщины… С того момента, как она прибыла в Санкт-Петербург из родного Гессен-Дармштадта, все влюбились в “тетю Эллу”. Проведя вечер в ее обществе и вспоминая ее глаза, цвет лица, смех, способность создавать вокруг себя уют, мы приходили в отчаяние при мысли о ее близкой помолвке»^[3].

В России Елизавета Федоровна очень быстро полностью овладела русским языком и говорила на нём почти без акцента. Ещё исповедуя лютеранство, посещала православные богослужения. В 1888 году, Елизавета вместе с супругом, совершила паломничество в Святую Землю, где произнесла слова, ставшие пророческими спустя 20 лет: «Как я хотела бы быть похороненной здесь». Вскоре после этой поездки Елизавета Федоровна решила перейти в православную веру. 13 апреля в Лазареву субботу 1891 года, через Таинство Миропомазания Елизавета Федоровна приняла Православие с сохранением имени, в честь святой праведной Елизаветы — матери Иоанна Предтечи. Елизавета приняла Православие сознательно, спустя 7 лет после своего замужества, полюбив его всем сердцем. Она написала перед этим своему отцу: «Я всё время думала и читала, и молилась Богу указать мне правильный путь, и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином».

В этом же году Сергей Александрович был назначен генерал-губернатором Москвы, таким образом, Елизавета Федоровна становилась первой дамой второй столицы России, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такими, как приемы, обеды, балы — везде она должна была присутствовать. Но великая княгиня находила время на сочетание обязанностей первой дамы с заботой о нуждающихся, она посещала больницы, приюты, богадельни, жертвовала огромные суммы на благотворительность, в 1892 году организовала Елизаветинское общество, деятельность которого заключалась в призрении младенцев беднейших матерей. Позже она создала Елизаветинскую общину сестер милосердия, была членом огромного числа разнообразных благотворительных обществ. В русско-японскую войну Елизаветой Федоровной создается в Москве госпиталь для раненых солдат, комитеты по обеспечению вдов и сирот погибших на фронте солдат и офицеров. Она была почётным членом и Председателем Императорского Православного Палестинского Общества с 1905 по 1917 годы. Кроме того, Елизавета Фёдоровна состояла почётным членом в берлинском православном Свято-Князь-Владимирском братстве. В 1910 году она вместе с императрицей Александрой Фёдоровной взяла под своё покровительство братский храм в Бад-Наугейме (Германия). В1913 году великая княгиня стала почётным членом Императорской Санкт-Петербургской (Петроградской) духовной академии.

4 февраля 1905 года Сергей Александрович Романов был убит террористом Иваном Каляевым. Елизавета Федоровна очень тяжело переживала его гибель. Греческая королева Ольга Константиновна, двоюродная сестра убитого Сергея Александровича, в это время писала о Елизавете Федоровне следующее:

«Это чудная, святая женщина — она — видно, достойна тяжёлого креста, поднимающего её всё выше и выше!»^[4].

Позднее великая княгиня посетила в тюрьме убийцу: она передала ему прощение от имени Сергея Александровича, оставила ему Евангелие. Более того, она подала прошение императору Николаю II о помиловании террориста, но оно не было удовлетворено.

Вскоре после гибели мужа, Елизавета Федоровна продала свои драгоценности (отдав в казну ту их часть, которая принадлежала династии Романовых). На вырученные деньги купила на Большой Ордынке усадьбу с четырьмя домами и обширным садом, где расположилась основанная ею в 1909 году Марфо-Мариинская Обитель Милосердия (это не был монастырь в точном смысле слова, сестры обители занимались благотворительной и медицинской работой). В обители были созданы больница, отличная амбулатория, аптека, где часть лекарств выдавалась бесплатно, приют, бесплатная столовая и ещё множество учреждений. В Покровском храме обители проходили просветительские лекции и беседы, заседания Палестинского общества, Географического общества, духовные чтения и другие мероприятия. Так в смутное и тяжкое время надвигающегося апокалипсиса, в сердце Москвы усилиями одной женщины был сотворен оазис деятельной христианской любви. Обитель стала беспримерным явлением в истории не только Москвы, но и всей православной Руси. С этого момента мы видим, что Елизавета Федоровна уже окончательно, разрывает с какой бы то ни было светской жизнью. Она отдает себя полностью на служение Господу и людям, об этом после церемонии открытия Марфо-Мариинской обители Елизавета говорит своим сестрам:

«Я оставляю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир — в мир бедных и страдающих»^[5].

Елизавета не принимает монашеский постриг, ее жизнь и до этого момента была наполнена трудами на благо ближних, но здесь уже становится настоящей невестой Христовой.

Елизавета Федоровна переселилась в обитель, где стала вести подвижническую жизнь: ночами ухаживала за тяжелобольными, читала Псалтирь над умершими, днём трудилась наравне со своими сёстрами, обходила беднейшие районы Москвы, посещала Хитров рынок (самое криминогенное место Москвы того времени), где делала перевязки больным, договаривалась с пьяницами, нищими и другими не способными к полноценному воспитанию детей семьями о передаче их в приюты для хорошего воспитания и образования детей. Жители Хитровки почитали «Великую матушку» за достоинство, с которым она держалась, и полное отсутствие превозношения над обитателями трущоб. Она ела всегда только растительную пищу и строго соблюдала посты. Спала на деревянных досках, тайно носила власяницу и вериги. Многие представители высшего общества и родственники Романовых не понимали столь активной деятельности великой княгини и относились к этому скептически, видя ее «каторжную» жизнь. Им всем было непонятно, как сестра императрицы, такая благородная, образованная и изысканная, посещает столь неприличные места, общается с нищими и убогими, жертвует собой и занимается столь тяжелым трудом. Но Елизавета Федоровна воспринимала это совсем по-иному, о чем свидетельствует отрывок из ее письма 1909 года Николаю II:

«Некоторые не верят, что я сама, без какого-либо влияния извне, решилась на этот шаг. Многим кажется, что взяла неподъемный крест и либо пожалею об этом и сброшу его, либо рухну под его тяжестью. Я же приняла это не как крест, а как дорогу, полную света, которую указал мне Господь после смерти Сергея, и стремление к которой уже много-много лет назад появилось в моей душе. Не знаю когда — кажется, с самого детства очень хотелось помогать страждущим, прежде всего тем, кто страдает душой. Желание это во мне росло, но в нашем тогдашнем положении, когда мы должны были принимать у себя, делать визиты, устраивать приемы, ужины, балы, я не могла целиком посвятить этому жизнь, другие обязанности были важнее… Это выросло постепенно и теперь обрело форму, и многие из тех, кто знал меня всю жизнь и видят меня здесь, вовсе не удивились. А сочли лишь продолжением того, что началось раньше, и я поняла это так…»^[6].

В этих словах мы видим, что святость Елизаветы заключается не только в последних годах ее жизни или в том, как она претерпела кончину, она шла к этому всю свою жизнь, с самого раннего детства.

Елизавета всем сердцем любила как свою родину Германию, так и Россию. Во время Первой мировой войны активно заботилась о помощи русской армии, в том числе раненым солдатам. Тогда же она старалась помочь военнопленным, которыми были переполнены госпитали и, в результате этого, была обвинена в пособничестве немцам. После прихода к власти большевиков Елизавета Федоровна отказывается покинуть Россию, продолжая заниматься подвижнической работой в своей обители. В это время она пишет письмо своему другу, графине Александре Олсуфьевой, которое ярко отражает ее переживания и любовь к гибнущей России и Православию. Приводим отрывок из этого письма:

«Я испытывала такую глубокую жалость к России и к ее детям, которые в настоящее время не знают, что творят. Разве это не больной ребенок, которого мы любим во сто раз больше во время его болезни, чем когда он весел и здоров? Хотелось бы понести его страдания, помочь ему. Вот что я чувствую каждый день. Святая Россия не может погибнуть. Но Великой России, увы, больше нет»^[7].

Еще один отрывок из письма, написанного великой княгиней в апреле 1918 года, указывает на ее непоколебимую Веру и на то, что Елизавета Федоровна уже чувствует приближающуюся кончину и не сомневается в том, что она пройдет этот путь до конца:

«Мы же, на этой земле, должны устремить свои мысли к Небесному Царствию, чтобы просвещенными глазами могли видеть все и сказать с покорностью: “Да будет воля Твоя”. Полностью разрушена “Великая Россия, бесстрашная и безукоризненная”. Но “Святая Россия” и Православная Церковь, которую “врата ада не одолеют”, — существуют, и существуют более, чем когда бы то ни было. И те, кто веруют и не сомневаются ни на мгновение, увидят “внутреннее солнце”, которое освещает тьму во время грохочущей бури»^[8].

Мы можем обозначить это как рубеж: до сих пор Елизавета Федоровна, при всех ее заслугах, принадлежит России и царствующему дому Романовых, после того как Россия уничтожена, её подвиг приобретает вселенский масштаб, с этого времени она предстоит Богу за весь мир.

Преподобномученица Елизавета представляет собой образ настоящей свободы, той свободы, которую русские люди утратили вот уже почти 100 лет назад. Она не подчиняется новой власти и не пользуется возможностью бежать из новой большевистской России. Великая княгиня Елизавета остается собой в тех страшных обстоятельствах, когда люди пытаются выжить любой ценой, она не теряет себя и православную веру, она даже не пытается приспособиться к новому строю, она просто занимается тем богоугодным делом, которым занималась всю свою жизнь, помогая и утверждая в вере своим примером и деятельной помощью людей, оказавшихся в этом безумии, понимая, что в скором времени это должно для нее закончиться катастрофой.

7 мая 1918 года, на третий день после Пасхи, в день праздника Иверской иконы Божьей Матери, патриарх Тихон посетил Марфо-Мариинскую обитель милосердия и отслужил молебен. Через полчаса после отбытия патриарха Елизавета Фёдоровна была арестована чекистами и латышскими стрелками по личному распоряжению Ф.Э. Дзержинского.

В мае 1918 года её вместе с другими представителями дома Романовых перевезли в Екатеринбург и разместили в гостинице «Атамановские номера», а затем, через два месяца, отправили в город Алапаевск. Даже в ссылке Елизавета Федоровна не теряет присутствия духа, в письмах она наставляет оставшихся в Москве сестёр, завещая им хранить любовь к Богу и ближним. Вместе с ней находилась сестра из Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева. В Алапаевске Елизавета Фёдоровна разместили в здании Напольной школы на положении узницы.

В ночь на 5 (18) июля 1918 года узникам велели собираться для переезда в Верхне-Синячихинский завод (как и царской семье днем раньше, им объявили, что перевозят их в более безопасное место), погрузили на подводы, но, немного отъехав от Алапаевска, свернули к заброшенной шахте Нижне-Селимского рудника глубиной около 70 метров. Доехав до шахты, палачи набросились на заключенных и начали их беспощадно бить. Великий князь Сергей Михайлович оказал сопротивление и был застрелен, остальных узников побросали в шахту живыми. Первой была великая княгиня Елизавета Фёдоровна, потом, на допросах, участники убийства показали, что ее последними словами были та самая выбитая на кресте мужа молитва «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». Елизавета Федоровна упала на выступ, который находился на глубине 15 метров. Один из крестьян, случайно оказавшийся свидетелем расправы, говорил, что из глубины шахты слышались звуки Херувимской. Для верности шахту забросали гранатами. Но тут из глубины донеслось пение тропаря Честному Кресту «Спаси, Господи, люди Твоя». Позже выяснилось, что от взрывов гранат погиб только Федор Ремез. Остальные мученики умерли позже, в страшных мучениях от голода и ран. Вместе с Елизаветой Федоровной погибли: великий князь Сергей Михайлович; князь Иоанн Константинович; князь Константин Константинович (младший); князь Игорь Константинович; князь Владимир Павлович Палей; Фёдор Семёнович Ремез, управляющий делами великого князя Сергея Михайловича; сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева). Когда тела были извлечены из шахты, обнаружилось, что рана князя Иоанна Константиновича, упавшего на уступ шахты возле великой княгини Елизаветы Фёдоровны, была перевязана частью её апостольника. Пальцы правой руки великой княгини и инокини Варвары оставались сложенными для крестного знамения. Окрестные крестьяне рассказывали, что несколько дней из шахты доносилось пение молитв. Даже в предсмертной агонии святая Елизавета остается преданной своему делу, она оказывает деятельную помощь по образу Марфы и находится в молитвенном предстоянии перед Господом по образу Марии. Останки настоятельницы Марфо-Мариинской обители и ее верной келейницы Варвары в 1921 году были перевезены в Иерусалим и положены в усыпальнице храма святой равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании. Так было исполнено желание великой княгини Елизаветы быть похороненной на Святой земле, выраженное ею во время паломничества в 1888 году.

Архиерейский собор Русской Православной Церкви за границей постановил в 1981 году прославить в лике святых всех Алапаевских мучеников, за исключением Ф.М. Ремеза. Собор Русской Православной Церкви в 1992 году причислил к лику святых новомучеников России преподобномученицу великую княгиню Елизавету и инокиню Варвару, установив им празднование в день кончины — 5(18) июля.

В жизни Елизаветы Федоровны мы видим не просто жизнь и кончину отдельно взятого человека, пусть и необычного и очень сильного, а нечто большее. Являясь немкой по рождению, воспитанной в благочестивой чисто европейской среде, она становится русской, глубоко при этом прочувствовав, что означает быть ею, русской по духу, как бы эйдосом русского человека. Елизавета Федоровна ощущала себя русской больше, чем многие русские, об этом она упоминает в своем письме Николаю II, написанном в 1915 году:

«Может статься, я более русская, чем многие из русских, потому что не могу чувствовать себя космополиткой»^[9].

Мы видим в ней пример бесконечной веры Авраама, свидетельство присутствия Бога в нашем мире. Это не борьба отдельного человека с новым режимом, это борьба затухающего света с надвигающимся безумием огромной страны, это противление всемирному хаосу и всеобъемлющему злу. Елизавета бесстрашно пошла на смерть, не только за Россию — ее ведь уже не было, а свершая свой подвиг за весь мир. При этом ее святость не ограничивается только мученичеством, как мы видели, она шла к ней всю свою жизнь. Своим примером Елизавета Федоровна показывает нам ничтожество зла перед светом. Ее святость важна не только для России или Германии, это святость как таковая, выходящая за рамки страны или континента, всеобщая и всеобъемлющая.

Журнал «Начало» №30, 2014 г.

^[1]  Т.А. Копяткевич. Святая великая княгиня Елизавета. М., 2013. С. 25.

^[2]  Там же. С. 35.

^[3]  Там же. С. 37.

^[4]  Т.А. Копяткевич. Цит. соч. С. 139.

^[5] Л.П. Миллер. Святая мученица Российская Великая княгиня Елизавета Федоровна. М., 2001. С. 137.

^[6]  Вера Маерова. Великая княгиня Елизавета Федоровна М., 2001. С. 256–257.

^[7]  Л.П. Миллер. Цит. соч. С. 214.

^[8]  Там же. С. 215.

^[9]  Вера Маерова. Цит. соч. С. 306.

К этому времени относится его знакомство с праведным Иоанном Кронштадтским, ставшим для будущего святителя непререкаемым духовным авторитетом и повлиявшим на желание Леонида Михайловича принять священство, сменив блестящую военную карьеру на пастырское служение.

Полковник Чичагов вышел в отставку, переехал с семьей в Москву, где в 1893 году принял священнический сан, «воинство Царя Небеснаго паче земнаго возлюбив»^[2], и служил в разных московских храмах. В 1895 году после тяжелой болезни умерла его жена, и он, вступив в монастырское братство Свято-Троицкой Сергиевой лавры, принял монашеский постриг с именем Серафим, которое стало особенно близким Чичагову после посещения Сарова и Дивеева, где у него зародилась мысль написать житие почитаемого им старца Серафима.

Будучи уже в сане архимандрита, Серафим Чичагов принял непосредственное участие в организации прославления преподобного Серафима Саровского. По преданию, повеление от старца Серафима о необходимости его канонизации было передано Л.М. Чичагову через дивеевскую блаженную Пашу, собеседницу преподобного при его жизни. Начало прославления Серафима Саровского было положено написанием Чичаговым «Летописи Серафимо-Дивеевского монастыря», открывшей для всей России величие благодатных даров отца Серафима. Эта книга была преподнесена императору Николаю Второму и получила высокую оценку. Торжества прославления Серафима Саровского состоялись 17–19 июля (по ст. стилю) 1903 года в присутствии царской семьи. Акафист преподобному также был составлен Чичаговым. Канонизация старца Серафима накануне надвигающейся на Россию революционной катастрофы явилась как церковным, так и историческим событием, имеющим духовное значение для судеб страны.

С 1905 года Серафим Чичагов — епископ, он возглавляет различные кафедры, участвует в Поместном соборе 1917–1918 гг., где состоялось избрание патриарха. После революции владыка возведен всан митрополита, а в 1928 году назначен митрополитом Ленинградским и Гдовским.

В 1933 году митрополит Серафим был уволен на покой и проживал под Москвой, на станции Удельная, где в 1937 году арестован и, по причине болезни, вынесен из дома на носилках и доставлен в Таганскую тюрьму на машине «скорой помощи». 11 декабря (н. ст.) владыку Серафима расстреляли на полигоне НКВД Бутово и погребли в безымянной братской могиле.^[3] В 1997 году священномученик Серафим причисляется к лику святых, и одновременно с этим начинает складываться его иконография.

Реальный образ святого сохранили десятки прижизненных фотографий, ставших основой для работы иконописцев и прототипами его икон. Митрополит Серафим принял мученическую кончину в возрасте 81 года и стал одним из старейших архиереев среди новомучеников. Это было причиной того, что традиционно Серафим Чичагов изображается в образе старца. Также, согласно традиции, митрополит Серафим на иконах пишется в богослужебном облачении: подсаккоснике, палице, саккосе, омофоре с головным убором (митрой или белым клобуком) и сапожках, с благословляющей десницей или крестом в ней, Евангелием в левой руке. Лик пишется на основе фотографий святого^[4].

Первые иконописные изображения митрополита Серафима, записанные к его канонизации, по типу являются поясными. Наличие парадных архиерейских портретов обусловило то, что при обращении к ним иконописцы старались «перевести» земной облик святого на язык иконы. Основное внимание художников при этом сосредоточено на лике, сохраняющем черты портретного сходства, но уже тяготеющим к символической обобщённости, надмирности.

Лик священномученика Серафима запечатлен в многофигурной композиции «Собора святых новомучеников и исповедников Российских», созданного как собирательный образ подвига, совершенного русской Церковью^[5]. Наиболее известные соборные иконы принадлежат кисти ведущих иконописцев Свято-Тихоновского Богословского Университета, а также Наталье Масюковой (Москва), Алле Мещеровой, Александру Стальнову (Санкт-Петербург). Как многофигурные отметим иконографические композиции петербургских художников Светланы Богатовой «Избранные святые русского Севера» (четырехчастная икона, объединяющая святых по типологическому признаку) и Алексея Козлова «Избранные святые Петербургские» византийского характера письма.

Среди парных изображений известна икона митрополита Серафима и архиепископа Илариона (Троицкого) в московском Новодевичьем монастыре, а также изображение митрополита Серафима и преподобномученицы Елисаветы Федоровны. На этих иконах святые объединены по биографическому принципу, либо на основе духовного единства. Строгий ревнитель церковных традиций, владыка Иларион скончался от тифа на этапе из Соловецкого концлагеря, в Петроградской тюремной больнице. Как правящий в ту пору архиерей, на себе испытавший гонения и ссылку, митрополит Серафим добился, чтобы архиепископ был погребен достойно, дал для облачения свои белые святительские одежды. Белый цвет как символ чистоты и преображения не случаен, особенно в изображении мучеников за веру. В этом иконографическом решении характерно изображение свитка с ключевыми словами «Без Церкви нет спасения» в руках у владыки Илариона и иконы Серафима Саровского у митрополита Серафима, указывающей на духовное единство святых. В верхней части иконы, в небесном сегменте, изображён благословляющий Христос, а ниспосылаемые Им ангелы венчают главы святых мученической диадемой.

В этом ряду интересна также икона «Три Серафима», включающая в себя соименных святых — Серафима Саровского, митрополита Серафима Чичагова и новопрославленного старца Серафима Вырицкого, как известно, повторившего подвиг саровского чудотворца — 1000-дневное молитвенное предстояние на камне. Известно, что некоторое время Серафим Вырицкий был духовником митрополита Серафима. Таким образом, святые объединены также по принципу духовной преемственности и, вероятно, по принципу символической троичности.

Сохранилось предание о том, что по завершении «Летописи» Серафим Чичагов сподобился благодарственного посещения старца Серафима.^[6] Величайшим благом для будущего священномученика стало духовное присутствие и заступничество его небесного покровителя на жизненном пути. По словам патриарха Московского и всея Руси Алексия II, Чичагов «впитал в себя дух преподобного Серафима, который встречал приходивших к нему приветствием «радость моя, Христос воскресе!» В этом призыве к подвигу от духовной смерти состоит и сущность окормления паствы, которое совершал священномученик митрополит Серафим».

Дивеевская тема в изображении митрополита Серафима звучит в монументальной росписи трапезной Казанского храма Серафимо-Дивеевского монастыря, а также в иконе «Собор святых земли Дивеевской», на которой священномученик находится в первом ряду на переднем плане вместе с преподобным Серафимом, с «Летописью» в руках, в предстоянии Богородице — игумении монастыря и хозяйке Своего Удела.

В 2003 г. молодым иконописцем Палехской школы Ириной Кокуриной была написана икона «Святой страстотерпец царь Николай принимает от священномученика Серафима (Чичагова) Летопись Серафимо-Дивеевского монастыря». Изображение носит повествовательный характер, по сути, напоминая одну из сцен жития, обычно располагаемых в клеймах по бокам основного изображения. Однако важность момента и стремление к его увековечению побуждает иконописца к созданию цельной многофигурной иконы. Верная традициям искусства Палеха, художница сообщает исторически значимому событию дополнительные реалии: на дальнем плане композиции легко узнаваема архитектура Дивеевских соборов, от которых движется крестный ход с иконами и хоругвями, в дальней перспективе просматривается зелёная полоса леса. Тончайший орнамент с ассистной разделкой украшает облачения святых. Царь Николай изображен в центре, что подчеркивает его главенствующее место в событии. В левой части иконы священномученик Серафим (тогда в сане архимандрита) с поклоном вручает царю свой труд. Серафим Саровский присутствует зримо и благословляет присутствующих. Иконописец еще раз подчеркивает духовное значение «Летописи» в исторической цепи событий. «Царь, который меня прославит, — того я прославлю», — говорил преподобный Серафим^[7]. Икона изображает поворотный момент в истории канонизации Серафима Саровского и раскрывает иконографически тему взаимоотношения Царственных страстотерпцев с Дивеево и их молитвенной обращённости к старцу Серафиму. Мученический венец объединяет Царя и его семью с образом Серафима Чичагова. Отметим, что эта интересная в творческом замысле икона создана для московского храма Илии Обыденного, где священномученик Серафим служил и где хранятся написанные им картины-иконы: «Спаситель в белом хитоне» и «Моление Серафима Саровского на камне».

Русской Голгофой называют подмосковное Бутово — место массовых расстрелов 30-х годов на огороженном бывшем полигоне НКВД.

Сонм бутовских новомучеников возглавляет митрополит Серафим Чичагов, первым из них причисленный к лику святых. В 1994 г. здесь был водружен поклонный крест, а затем воздвигнут деревянный храм в честь Новомучеников и исповедников Российских, где помещена первая поясная икона святителя Серафима, созданная к его прославлению. Двухэтажный каменный собор с тем же посвящением построен и освящен в 2006 году. Нижний храм символизирует собой страдальческий подвиг русской Церкви, её Страстную седмицу. Центральный придел сооружён в честь Державной иконы Божией Матери, по стенам размещены иконы бутовских святых. Верхний храм собора посвящен прославлению подвига новомучеников, свидетельствующих своей жизнью и смертью веру в Воскресение Христово. Поэтому мотив Пасхи, главного христианского праздника, здесь звучит по-особому^[8]. Это выражено, например, обилием красного и золотого цветов в колористическом решении икон, торжественностью наполненного светом пространства храма. В честь Воскресения освящен и центральный предел, еще раз подчеркивая, что дни Страстной седмицы неотделимы от Светлого Воскресения. Здесь размещена икона «Собор новомучеников Бутовских». Икона написана по образцу «Собора новомучеников и исповедников Российских», но на последней святые изображены на фоне храма Христа Спасителя, а здесь они молитвенно и литургически предстоят перед жертвенником и крестом-Голгофой у деревянного храма на полигоне. На переднем плане композиции видны погребальные рвы с останками убиенных праведников. Литургический характер иконы и ее жертвенную символику подчеркивают фигуры шестерых диаконов из числа новомучеников. Там же в молитвенном предстоянии изображен митрополит Серафим, которому посвящен и один из пределов собора. На дальнем плане иконы видны реально существующие на полигоне яблоневые деревца, которые в контексте изображения сообщают месту массового убийства, преображённому подвигом новомучеников, значение Райского сада.

Вновь написанные для Бутовских храмов иконы святого разнообразны в своем творческом замысле и художественном исполнении. Существует житийная икона с поясным изображением митрополита Серафима в среднике, раскрывающая в клеймах жизненный подвиг святителя. Подобные изображения располагались, как правило, над гробницами святых ещё со времён Византии. Сегодня образ Серафима Чичагова «в житии» является, вероятно, единственной иконой святого подобного рода, ещё раз свидетельствуя о святости места и особенно о непосредственной близости к реликвии — безымянной могиле мученика за веру и его святым мощам.

Замечателен в художественном решении и исполнении образ священномученика Серафима в рост, являющийся парным к ростовой иконе святителя и чудотворца Николая Мирликийского. На этих иконах святые изображены на поземе, являющем собой территорию Бутовского полигона, освященную кровью мучеников. Распростертые в святительском благословении руки митрополита Серафима, следуя мысли А.Н. Грабара^[9], можно трактовать как непосредственно близкий к теме мученичества жест распятия, подчеркивающий молитвенный и пастырский подвиг святого. Цветовой строй икон характеризуется обилием золота, красного и белого тонов в элементах облачений, радостной, тёплой и гармоничной палитрой, присущей иконописной традиции Московской школы. Настоящей находкой в разработке иконографии Серафима Чичагова можно назвать его образ в белом облачении священника и одновременно врача. Как известно, владыка Серафим интересовался гомеопатией, оставил после себя богатое медицинское наследие, призывал обратиться к целебным силам природы, но как пастырь и врач духовный, Чичагов настаивал на том, что в первую очередь надо искать корень болезни в духе и душе человека^[10]. Характерным атрибутом святого-целителя в иконописи является ковчежец с лекарственными средствами и ложечка в руках персонажа. Эти детали присутствуют в упомянутой иконе митрополита Серафима, но дополнительную выразительность образу придаёт белая скуфья с вышитым на ней крестом и светлые одежды, напоминающие ещё и о том, что перед нами мученик за веру.

В родном городе митрополита Серафима Петербурге его иконописные изображения нередки и зачастую, как и в Бутово, входят в целую иконографическую программу храма, освещающую подвиг новомучеников. Можно сказать, что обращение иконописцев к образу митрополита Серафима носит монументальный характер. Большинство известных икон написаны в рост, входят в структуру иконостасов или алтарных росписей. При этом в стилистическом отношении наблюдается вариативность. Так, в Блокадном храме Успения Божией Матери живописные изображения близки к Московской канонической школе иконописи, на которую ориентируются художники мастерской Иоанна Богослова. Это оправдано также архитектоникой и стилистикой храма, построенного в архитектурной традиции Владимиро-Суздальской земли. Икона митрополита Серафима написана здесь одним из ведущих петербургских иконописцев Иваном Кусовым и находится в алтарной части храма, представляющей собой «иконостас в иконостасе». Изображение в рост подчеркивает значимость святого в литургическом пространстве храма, его молитвенное со-присутствие и со-служение приходящим в церковь^[11]. Кисти Кусова принадлежит также ростовое изображение святителя Серафима в той же стилистике, находящееся в иконостасе центрального придела Казанского храма Новодевичьего монастыря, на территории которого была резиденция Чичагова в бытность его митрополитом Ленинградским. Создание иконостаса велось совместно с петербургским иконописцем и преподавателем СПбДАиС В.Т. Ждановой.

Несколько икон так называемого академического письма, среди которых есть образ митрополита Серафима, выполнены художником-живописцем В.Д. Бобровым для Троицкого собора Александро-Невской лавры. Писаный маслом на холсте образ святителя обладает ярко выраженной портретной характеристикой. Выявление индивидуальности изображаемого занимает первое место в иконах академической школы. Стилистика изображений святых в данном случае согласуется с архитектурным решением собора эпохи классицизма.

В 2010 году петербургской художественной мастерской «Образ», состоящей в основном из выпускников Академии художеств, была осуществлена роспись храма апостола Иоанна Богослова при СПбДАиС. В алтарной части храма присутствует и образ митрополита Серафима, выполненный в стилистике академической школы живописи согласно статусу этого учебного заведения. Образы новомучеников и новопрославленных святых входят здесь в состав деисусной композиции, включающей в себя изображения Спасителя, Божией Матери, Иоанна Богослова, Иоанна Предтечи, Александра Невского, а также отцов Церкви — Василия Великого и Иоанна Златоуста. Святые, имеющие ярко выраженное портретное сходство (по сути, портреты святых в рост), воспринимаются как реально присутствующие в храме за литургией. Жесты, атрибуты, молитвенная отрешённость их ликов при этом носит вполне иконописный характер. Не случайно, что «позёмом» для предстоящих фигур выбраны в данном случае белоснежные облака, а фоном композиции голубовато-серое небо. Художникам удалось композиционно и колористически выявить и подчеркнуть литургический смысл композиции, знаменующей участие небесной Церкви в богослужении.

Как мы видим, творческие поиски иконописцев при создании образа священномученика Серафима весьма активны и небезуспешны. Надо ли кого-то убеждать в том, насколько важно пристальное внимание к подвигу новомучеников в современном иконописании. В своих песнопениях Церковь молитвенно обращается к ним, и, взирая на икону святого, являющую его преображённый, прославленный облик, можно сказать словами кондака: «Священномучениче Серафиме, в Небесных чертозех водворяяся, моли Христа Бога серафимския радости нам причастником быти»!^[12]

Журнал «Начало» №26, 2012 г.

^[1] В написании статьи использованы материалы из книги «Да будет воля Твоя. Житие и труды свщмч. Серафима (Чичагова)». М., 2003. С. 7–62.

^[2] Тропарь свщмч. Серафиму, глас 5-й.

^[3] Бутовский полигон. М., 2007. С. 22.

^[4] Новый сводный иконописный подлинник, созданный в иконописной школе при МДА в 2008 году.

^[5] Кутейникова Н.С. Иконописание России второй половины ХХ века. СПб., 2005. С. 128.

^[6] Сборник трудов и житие священномученика Серафима (Чичагова) «Да будет воля Твоя». Составитель игумения Серафима (В.В. Черная-Чичагова). М., 2003. С. 3.

^[7] Белик Е. «Тайна сия велика…» // Северный Благовест. № 4 (13). 2007. С. 44.

^[8] Бутовский полигон. М., 2007. С. 52–53.

^[9] Grabar A. Martirium. T. II. Paris, 1946. P. 52–53.

^[10] Медицинское наследие священномученика митрополита Серафима (Чичагова). М., 2008. С. 7.

^[11] См. об этом: Колобова К.А. Высокий иконостас Блокадного храма в Санкт-Петербурге. К проблеме современного православного искусства. // Научные труды. Вып. 8. Проблемы русского искусства. СПб., РАХ. 2008. С. 103—112.

^[12] Кондак свщмч. Серафиму, глас 6-й.

Икона Всех Святых

Сопоставляя подвиг мученичества христиан первых веков с подвигом новомучеников XX века, можно заметить общие и отличительные черты в их страданиях и исповедничестве.

Общей чертой, это понятно, является сам подвиг мученичества, утверждающий верность Христу до конца, до смерти. С отличиями разобраться сложнее, но это представляется важным, поскольку проясняет особенности тех людей, которые, будучи святыми, в то же время очень близки нам. Близки потому, что жили совсем недавно, не полторы тысячи лет назад. Нас разделяет всего столетие.

Итак, древние христианские мученики и исповедники шли на свой подвиг ради того, чтобы избежать духовной смерти, засвидетельствовать Истину о Христе и быть в вечности со Христом. Через личный отказ приносить жертвы языческим богам они в глазах окружающих их не-христиан отрицали веру в этих богов, стереотипы античной религии, культурных традиций и, в конечном итоге, в присутствии римских властей утверждали перед языческим миром истинную веру в воплотившегося, давшего себя распять и воскресшего ради спасения человеческого рода Сына Божия. Подобных примеров святого мученичества древняя агиография предоставляет достаточно много: жития святых мучеников хорошо известны не только широкому кругу церковных людей, но и светским исследователям.

Дошедшие до нас тексты обыкновенно свидетельствуют о том, что языческие правители и судьи не имели ни малейшего представления о Спасителе, Евангельском учении и, конечно же, Церкви как мистическом Теле Христовом. Читая жития мучеников первых веков, мы встречаемся с этим фактом неоднократно. Интересен, к примеру, диалог, приводимый в древнем житии святых мучеников Тараха, Прова и Андроника, пострадавших 25 октября 304 года. Диалог этот состоялся между проконсулом Марком и бывшим престарелым воином из «римского воинского рода» Тарахом. Само житие уникально тем, что составлено было согласно сохранившимся судебным записям, сделанным писцами проконсула Нумерия Марка в городе Помпеополе в то самое время, когда святые были там пытаемы и мучимы. Именно поэтому сегодня нам известны основные подробности судебного процесса, который проходил в самом начале IV века, те вопросы, что задавал святым мученикам судья, и те ответы, что он от них получал. Позволим себе привести отрывок из этого жития:

«Проконсул сказал:

— Оставь безрассудство свое, и принеси жертву богам нашим.

— Я Единому Богу моему служу, — отвечал Тарах, — и в жертву Ему приношу не кровь, но чистое сердце.

Проконсул сказал:

— Щадя старость твою и оказывая снисхождение, советую тебе оставить безумную веру христианскую и принести жертву богам.

— Не сделаю такого беззакония, — отвечал Тарах, — потому что люблю закон Бога моего, и не отступлю от него».

«Проконсул Максим сказал:

— Снимите с него одежды и бейте его прутьями.

Тарах же, когда его били, говорил:

— Ныне ты сделал меня поистине мудрым и благоразумным, ибо в сих мучениях я еще более уповаю на Бога и на Христа Его.

— Нечестивейший и преступный, — сказал проконсул, — ты сначала говорил, что Единому служишь Богу, а вот теперь двух исповедуешь, — Бога и Христа Его; как же ты теперь двум служишь, а наших многих богов отвергаешь?

— Я исповедую, — отвечал Тарах, — Единого Истинного Бога.

Проконсул сказал:

— Не назвал ли ты Бога и Христа Его?

Тарах отвечал:

— Христос есть Сын Божий (Един по Божеству со Отцом и Духом Святым), надежда всех христиан, и мы спасемся, страдая за Него.

Максим проконсул сказал:

— Оставь многословие и принеси жертву нашим богам.

— Я не пустословлю, — сказал Тарах, — но говорю истину, уже шестьдесят пять лет живу, веруя так, и теперь от истины не отступлю»^[1].

По сути перед нами фрагмент жития, в котором между мучителем и мучеником возникает диалог о христианской вере как таковой. Ее догматических основах и особенностях. Конечно, в глазах проконсула Марка вера святого Тараха — это лишь частное его дело и частное его мнение. Тогда как «вера в богов Империи» и принесение им жертвы — дело государственное, которому остаётся только подчиниться. Тем не менее, в ходе кровавого допроса, услышав от Тараха как бы нечто нелогичное о Едином Боге как о «двух богах», Нумерий Марк спрашивает старика-христианина: «…ты сначала говорил, что Единому служишь Богу, а вот теперь двух исповедуешь, — Бога и Христа Его». Из прозвучавшего вопроса видно, что для античного религиозного сознания Марка нет понятия «истинности веры», данной от Бога (как тут не вспомнить вопрос Пилата, обращенный к Христу: «Что есть истина?»). Слова Тараха о Боге для проконсула Марка всего лишь противоречие запутавшегося в своих показаниях преступника, которого следовало обличить, что судья Марк тут же и делает, подчеркивая, как он это понимает, неубедительность мотивов неповиновения Тараха принести жертву богам: «Как же ты теперь двум служишь, а наших многих богов отвергаешь?»

Для судьи Марка богословский вопрос как и в кого верить сводится лишь к вопросу почитания количества богов: Одного Бога или многих, и форме почитания: «принести жертву крови». Тем более для Марка остается непонятным и упоминание Тарахом Бога Духа Святого и исповедание Пресвятой Троицы: «Христос есть Сын Божий (Един по Божеству со Отцом и Духом Святым)». Такое богословие вполне чуждо проконсулу. На что Марк не обращает никакого внимания — он не способен вместить в себя догмат христианства о Едином Боге в Трёх Лицах — и лишь ужесточает суд, сводя его к формуле: «принеси жертву богам нашим или умри». Мученику были камнем разбиты челюсти, его страшно пытали, жгли, а после разрубили на части за верность Христу. Приведенный отрывок из жития наглядно показывает, насколько далеки и от веры, и от понимания ее богословских аспектов были гонители христиан первых веков.

Образ Святых новомучеников и исповедников Российских

Не так было в XX столетии. В XX столетии христиане были гонимы теми властями, которые, организуя гонения, порой неплохо были осведомлены о христианстве, его учении, Церкви и Христе. Некоторые из них имели довольно сносное духовное образование: они учились и оканчивали духовные семинарии.

Иосиф Джугашвили окончил в Гори православное духовное училище с оценками: Священная история Ветхого Завета — «5», Священная история Нового Завета — «5», Православный катехизис — «5», Изъяснение богослужения с церковным уставом — «5», русский, грузинский, церковнославянский языки — «5», греческий язык — «4», церковное пение на церковнославянском и грузинском языках — «5» и т.д. Также окончил 4 курса Духовной семинарии в Тифлисе (Тбилиси), но в 1898 г. был исключен, по некоторым сведениям, за прогулы занятий, блуд и воровство денег у товарища при ректоре семинарии архимандрите Серафиме (Мещерякове) и инспекторе иеромонахе Димитрии (Абашидзе)^[2], который не один раз до этого уже предлагал отчислить из семинарии Иосифа Джугашвили.

Другой известный большевик, Феликс Дзержинский по происхождению польский дворянин, сын учителя гимназии, в отрочестве намеревался стать ксёндзом, в его свидетельстве об образовании указано, кроме прочего, что он овладел знаниями Закона Божьего «хорошо». С 1917 по 1922 гг. Ф. Дзержинский председатель Всероссийской ЧК, с 1922 по 1926 гг. председатель ГПУ-ОГПУ. Руководил кровавыми репрессиями в Советской России, стремился уничтожить Православную Церковь. А вот еще биография: Николай Подвойский, родился в семье священника-учителя, окончил Нежинское духовное училище, около 7 лет учился в Черниговской духовной семинарии, один из организаторов Октябрьского переворота, член Реввоенсовета Республики, Нарком по военным делам РСФСР. Именно он предложил в качестве символа Красной армии — красную пятиконечную звезду.

И еще одна история: Георгий Карпов, окончил киевскую семинарию, служил в ЧК, НКВД, ОГПУ, МГБ, дослужился до звания генерал-майора КГБ, проводил репрессии. С 1943 г. был назначен Сталиным и долгое время являлся Председателем Совета по делам Русской православной Церкви при СНК СССР.

Гонители Церкви не только учились, но даже и преподавали в вечерних воскресных школах. Вячеслав Менжинский^[3] — родился в Петербурге, в польской дворянской семье православного вероисповедания. Дед был хоровой певчий, отец — статский советник, преподаватель истории в Петербургском кадетском корпусе. Во время революции стал начальником Особого отдела Всероссийского ЧК, правой рукой главы ВЧК Ф. Дзержинского, а с 1926 по 1934 гг. являлся Председателем ОГПУ, знал 16 языков, в начале 20 века был вхож в круг поэтов Серебряного века (поддерживал отношения с Кузьминым), печатал повести, среди которых была повесть «Иисус» (знаменательное название, учитывая особенности личности Менжинского), опубликованная в 1907 г. Менжинский был одним из гонителей^[4] священноисповедника Агафангела Ярославского, второго из трех Местоблюстителей Патриаршего Престола Российской Церкви^[5]. Кроме того, некоторые высокопоставленные большевистские гонители Церкви в СССР 20–30-е гг., посредством неусыпных трудов в деле «самообразования» стремились к тому, чтобы достичь как можно больших «познаний» о Русской Православной Церкви. Делалось это ими для того, чтобы свои познания употребить ради быстрейшего ее умерщвления.

Примером этого может служить Евгений Тучков — сотрудник ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД (с 1918 по 1939 гг.). С 1922 по 1929 гг. — начальник 6-го (антицерковного) отделения ГПУ-ОГПУ. Евгений Тучков стремился основывать свои выводы о Церкви и ее действиях на реальных документах и фактах. Сохранилась рукопись Тучкова об истории Церкви в начале ХХ века (до смерти Патриарха Тихона). В ней содержится много интересных документов, отсутствуют вульгарные антирелигиозные и кощунственные выпады, какие были у Ленина, нет абсурдных идей наподобие идеи Троцкого о том, что «влияние Церкви на рабочего можно победить с помощью кинематографа». Практически любой свой тезис Тучков подтверждал нужным ему церковным документом: отрывком из проповеди или послания Синода, из обращения духовенства или иных внутрицерковных документов. Так о Церкви из ее противников не писал никто почти до самого распада СССР в 1991 году.

Тучков считал Церковь контрреволюционной организацией, но вместе с этим видел в церковных иерархах авторитетных людей, которые имеют вес в глазах миллионов верующих. Именно поэтому Евгений Тучков был самым опасным противником Церкви: все его переговоры, все его давление на архиереев основывалось на хорошем знании реальной ситуации. Ему удавалось провоцировать многие расколы в Русской Православной Церкви. Вероятно, поэтому некоторые Тучкова называли «красным игуменом». К тому же, дотошно занимаясь делами Церкви, немало лет он проживал с женой и старшей, очень религиозной сестрой в покоях московского подворья Серафимо-Дивеевского монастыря. Часто помогал в бытовых нуждах как самому подворью, так и его насельницам. Оказывал им разного рода покровительство, что не мешало «красному игумену» в меру сил причинять Церкви как можно больше вреда. Требовалось не только большое мужество, но иногда и большая находчивость, чтобы отклонить гибельные для Русской Церкви требования Тучкова.

Полагаю, сказанного вполне достаточно для заключения о том, что в ХХ-м столетии гонители верующих во Христа имели достаточную осведомлённость о Спасителе, христианстве и Церкви, а также о том, что они являлись носителями, бесспорно, иных приоритетов в устроении «нового» мира, в формировании иного, атеистического мировоззрения.

Как показала история, приоритеты большевиками были отданы насаждению среди населения страны насильственной атеистической идеологии по принципу «верую в неверие», подкреплявшейся репрессиями несогласных. В отличие от гонителей христиан XX-го века античные гонители все-таки заявляли себя «верующими в богов», с которыми были связаны известные их почитания, а также определенные нормы морали. Поэтому во время гонений XX-го столетия, проведения предсудебных следствий, пыток, судов, убийств святых страдальцев безбожные гонители старались избегать открытия в стране богословских диспутов об истинах христианского вероисповедания или отсутствия таковых.

Икона Всех Святых

Вопросы богословского обоснования христианской веры и бытия Церкви в Советской России подменялись агрессивной атеистической, антицерковной пропагандой и клеветой, что нередко поддерживалось истеричными компаниями в коммунистической прессе, а также репрессиями против тех или иных церковных представителей, пытавшихся протестовать против творившихся в СССР беззаконий. Таким образом, вопрос гонения и уничтожения христианства в СССР был предусмотрительно исключен из религиозной плоскости и переведён в плоскость политико-идеологическую, хотя именно религиозная суть вопроса о Церкви, вопроса об отношении ко Христу и христианам являлась на самом деле наиболее важной, наиболее существенной во все годы церковных гонений в стране. Все это достаточно отчетливо осознавали идеологи репрессий за веру в Советском Союзе. Однако не менее отчетливо это осознавала и Церковь Христова.

В протоколах допросов 30-х и второй половины 40-х годов мучеников за Веру, за Христа могут обнаруживаться лишь общие пропагандистские обвинения, носящие характер классового обличения, предъявляемого «обвиняемому» христианину. Скажем, священнику, за его принадлежность к тому сословию, которое, с точки зрения советской идеологии, является сословием «тунеядцев и обманщиков».

Но что же помогало христианам XX-го века выстоять во время пыток и смерти, остаться верным Христу через верность Его Церкви?! Конечно, Бог. И та внутренняя, духовная свобода во Христе, которую являли святые мученики и исповедники перед своими гонителями и палачами.

Христианина первых веков, как и христианина XX-го века, отличала именно внутренняя свобода духа. Она приобреталась христианином от Бога через служение Ему и единение с Ним. Вот фрагмент уже цитировавшегося жития святых мучеников Тараха, Прова и Андроника, который свидетельствует о той свободе духа, которая стяжается через веру и верность Христу:

«— С тобою, — сказал проконсул [Максим мученику Тараху — О.Е.], — и друзья твои должны страдать и умереть, по закону.

Тарах отвечал:

— Безумно ты говоришь, обещая нам смерть, ибо умирают только те, которые делают зло, а мы, неведующие зла, но страдающие за Господа нашего, ожидаем получить от Него воздаяние.

— Преступный и негодный, — сказал проконсул, — какого воздаяния вы ожидаете, живя худо и беззаконно?

— Не следует тебе, язычнику, знать, — отвечал Тарах, — какое Господь уготовал нам на небесах воздаяние, ради которого мы терпим яростный гнев твой.

— Имеешь ли ты право, — сказал Максим, — так смело говорить со мною, как будто ты — друг мне?

Тарах отвечал:

— Я — не друг тебе, но говорить имею право и никто не может запретить мне сие, когда Бог укрепляет меня.

— Право твое, — сказал Максим, — которое ты имеешь, я уничтожу, нечестивец!

Тарах отвечал:

— Никто права сего отнять у меня не может, ни ты, ни цари твои, ни отец ваш — сатана»^[6].

Слова страдальца, сказанные проконсулу: «Я — не друг тебе, но говорить имею право и никто не может запретить мне сие, когда Бог укрепляет меня», — говорят о полной непринадлежности, полной неподчиненности внешним условиям, которые, словно оковы, должны были бы теснить и подчинять человека мира сего, но которые в случае с христианином оказываются абсолютно недейственными.

Очевидно, на основании тех же исповеднических мотивов был совершен подвиг стояния в вере святых мучеников Прова, Андроника и Урса — воина фиванского легиона. Святой мученик Урс пострадал за отказ поклониться идолам при императоре Максимилиане в Золотурне (нынешняя Швейцария) 30 сентября 286-го или 303-го года от Рождества Христова.

Свобода духа была явлена и мучениками XX века. Так, священномученик Иоанн (Поммер), архиепископ Рижский, испытывая «на себе нападки и угрозы, ненависть и клевету, гонения и преследования» врагов Христа и Его Церкви, в духе мира и покоя отвечал своим гонителям: «Я уже в том возрасте, когда человек не боится никаких угроз, приходите со своими угрозами, я спокойно прочитаю слова Священного Писания: Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу твоему, с миром (Лк. 2,29)». Надо сказать, что священномученик Иоанн, конечно же, говорил не только о своем земном возрасте, но и о возрасте духовно зрелом, свидетельствовавшем о твердом стоянии в истине. И потому не препятствовало то, что гонения на святого воздвигали не только внешние враги, среди его гонителей были и клирики Рижского кафедрального собора, уличенные архиепископом в обмане. Так свидетельствует житие священномученика Иоанна Рижского.

Святители-исповедники Агафангел Ярославский, Афанасий Ковровский, преподобноисповедник Алексей Карпаторусский, святая мученица игумения Рафаила Чигиринская, священномученики Константин Жданов, Сергий Флоринский, Николай Искровский, многие-многие другие. Они также явили поразительную внутреннюю независимость и стойкость перед принуждением отречься от верности святой Вере и святой Церкви. В основе этой независимости духа святых от мнений и требований сил зла лежала верность Христу.

Журнал «Начало» №26, 2012 г.

^[1] Жития святых св. Дмитрия Ростовского. Октябрь. Издание Введенской Оптиной пустыни, 1993. С. 263–264.

^[2] Впоследствии иеромонах Димитрий (Абашидзе) станет архиепископом, в 1928 г. в Киеве примет схиму с именем Антоний в честь преп. Антония Киево-Печерского. В 1942 г., являясь насельником открывшейся Киево-Печерской Лавры, преставится и будет погребен близ входа в Ближние Пещеры Лавры. Пройдут годы. 22 апреля 2012 г. за чистоту жизни Владыка-схимник будет канонизирован Украинской Православной Церковью Московского Патриархата и причислен к лику местночтимых святых Киевской епархии.

^[3] Поразительно странным, по воспоминаниям подчиненных, было то, что сам В. Менжинский никак не соответствовал образу ужасного палача. Занимаясь самой кровавой работой, которую только можно придумать, при этом он всячески избегал присутствия на допросах и тем более расстрелах, предпочитая оставлять свои руки чистыми и заниматься исключительно «умственным трудом». Его сослуживцы потом с удивлением говорили о том, что все свои кровавые приказы он предварял фразой: «Покорно прошу».

^[4] В середине мая 1922 г. начальник секретно-оперативного управления ГПУ В. Менжинский и начальник секретного отдела ГПУ Самсонов отправили в Ярославль шифрованную телеграмму: «Под ответственность начальника ГОГПУ с соблюдением строжайшей конспирации предлагаем провести следующее: 1) обследовать хозяйство митрополита Агафангела, осторожно намекнув на то, что оно может быть реквизировано; 2) немедленно произвести у Агафангела в его канцелярии и у ближайших его помощников самый тщательный обыск, изъяв все подозрительные документы; 3) взять с Агафангела подписку о невыезде ввиду неблагонадежности; 4) арестовать всех его приближенных, в частности, тех, кто принимал участие в беседе Агафангела с московским попом Красницким; 5) прислать на Агафангела весь компрометирующий материал. Настоящее принять к неуклонному исполнению и хранению в строжайшем секрете». Телеграмма была получена 20 мая 1922 г., в тот же день был выписан ордер на обыск, а сам митрополит приглашен в Ярославское ГПУ для допроса. Начавшиеся преследования ГПУ для престарелого Владыки Агафангела вскоре повлекли за собой неоднократные аресты, тюремные заключения и тяжелейшую ссылку. Следуя по этапу вместе с уголовниками, — это стало причиной многих страданий, — часть пути престарелый Владыка должен был идти пешком в лютую стужу. Заместитель Патриарха Тихона митрополит Агафангел около 3-х с половиной лет находился в ссылке фактически на каторжных работах в Нарымском крае (Сибирь, Томская обл.), в глухом поселке, в 200 верстах от села Копышева под надзором местной ЧК.

^[5] В соответствии с завещательным распоряжением Патриарха Тихона, в случае его кончины права и обязанности Патриарха возлагались на митрополита Казанского Кирилла (Смирнова). В случае невозможности его принять такие права и обязанности, они, согласно распоряжению, переходили к митрополиту Ярославскому Агафангелу (Преображенскому). При неспособности последнего — их должен был исполнять митрополит Крутицкий Петр (Полянский).

^[6] Там же. С. 270.

В иконописном изображении Собора Санкт-Петербургских святых присутствует образ и священномученика Илариона (Троицкого). Жизнь и деятельность этого святителя не были связаны с Петербургом, но его крестный путь завершился именно здесь.

Свщмч. Иларион (Троицкий)

В 1929 г. архиепископа Илариона этапом отправили с Соловков, где он находился в заключении, на вечное поселение в Среднюю Азию.¹ По дороге он заразился сыпным тифом и был помещен в ленинградскую тюремную больницу им. доктора Гааза, где скончался 28 декабря по новому стилю. Тогдашний митрополит Ленинградский Серафим (Чичагов) добился разрешения на погребение тела на кладбище Новодевичьего монастыря. Чудом сохранившаяся на протяжении семидесяти лет могила Илариона (Троицкого) была особо почитаема православными петербуржцами. Еще до канонизации святителя митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским Иоанном (Снычевым, 1927–1995) было составлено его житие. Православные жители города верят в молитвенное предстательство этого святого.

Рано оборвавшаяся жизнь святителя Илариона была воистину исповеднической. Он защищал и отстаивал истинную веру, Церковь, без которой «нет спасения», как он писал в одной своей работе.² и чему в целом было посвящено его богословское творчество. «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец», — любил повторять владыка слова священномученика Киприана Карфагенского. Весь духовный облик святителя, его нравственная чистота и отзывчивость привлекали к нему самых разных людей и в епархиях, где он служил, и на Соловках, где даже уголовники и лагерное начальство относились к нему с уважением. Известно подлинное чудо, совершенное при участии владыки Илариона, когда впервые в истории Соловецкого концлагеря было получено разрешение на проведение пасхального богослужения.³

24 июля 1998 г. в Санкт-Петербурге состоялось обретение мощей священномученика Илариона. Почти целый год они находились в Казанском храме Новодевичьего монастыря Петербурга, после чего перенесены в Москву. Здесь 10 мая 1999 г. было совершено прославление святителя как священномученика Православной Церкви.

Как известно, канонизация влечет за собой и создание иконографии святого, написание его икон. В Санкт-Петербурге иконописное изображение святителя Илариона (Троицкого) впервые было написано для его раки в церкви Казанской иконы Божией Матери Новодевичьего монастыря. Позднее иконы появились в храмах и часовнях во имя российских и петербургских новомучеников. Они входят в программы, включающие образы Царственных Страстотерпцев, Патриарха Тихона, а также мучеников предшествующих эпох.⁴

Остановимся на двух иконописных изображениях святителя Илариона, созданных непосредственно ко времени его канонизации в 1999 г. Условно их можно обозначить как петербургскую и московскую иконы святителя. Они созданы примерно в одно и то же время, но отличаются одна от другой по стилистике, композиционному и цветовому решению. Различие образов во многом обусловлено и самим их предназначением. Каждая из икон по-своему трактует образ священномученика, каждая имеет свою семантическую наполненность и глубину. Попытаемся дать краткое объяснение символического смысла этих изображений.

Первая из рассматриваемых нами икон, написанная незадолго до канонизации святого, к обретению его мощей, по сути представляет собой надгробное изображение, довольно распространенное во всех тех храмах, где почивают мощи святых, выставленные в раках для поклонения.⁵ Здесь необходимо отметить, что, по мнению Н.П. Кондакова, икона в христианском искусстве возникла как «портрет», полагаемый на гроб святого или мученика, или написанный на стене его усыпальницы, как живой образ его «памяти».⁶ Практически это определение Кондакова дает ключ к пониманию подобных современных иконописных изображений. В распоряжении автора иконы, выпускника Института им. И.Е. Репина PAX О. Мансурова, было житие святого, большой фотографический материал, ряд (тогда еще немногочисленный) его богословских трудов. Эти источники помогали иконописцу передать духовно-нравственный портрет мученика.

Свщмч. Иларион (Троицкий)

Художнику близка стилистика русской религиозной живописи рубежа XIX–XX вв. Возможно, выбор стилистики оправдывает и то, что жизненный путь святого близок к этому времени. На иконе святитель изображен в полный рост, в белом архиерейском облачении, со сложенными на груди руками, с погребальным крестом в правой руке — так, как он был положен во гроб при отпевании. Композиционно икона соответствует своему назначению: напоминает надгробную плащаницу, являясь как бы иконописной проекцией мощей святого, еще не прославленного Церковью, но уже местночтимого. Фактически это изображение было одним из шагов, предшествующих акту канонизации святителя.

Тема святости и преображения звучит и в изображении несколько вытянутых пропорций фигуры святителя, в небесной голубизне фона, в чистоте и как будто сиянии белого облачения, данного для погребения митрополитом Серафимом (Чичаговым). Эта «убеленность одежд» мученика за веру глубоко символична.

Можно сказать, что весь облик изображенного на этой иконе святителя семантически соотнесен с темой Преображения. Иным предстает уже тот, кто был положен во гроб: прославленным и торжествующим, а не немощным и бессильным. По словам апостола Павла, «сеется в тление, восстает в нетление; сеется не в честь, восстает в славе; сеется в немощи, восстает в силе; сеется тело душевное, восстает тело духовное» (1 Кор. 15,35–38). Крестообразное положение рук святителя — образ блаженной кончины — сообщает всему изображению мотив созерцания, молитвенного, благого молчания, динамику духа, а не тела. Символом святости служит изображенный вокруг головы святого нимб.

Московский вариант иконографии святителя Илариона представлен в монастыре в честь Сретения иконы Владимирской Божией Матери. Владыка был последним настоятелем обители перед ее закрытием — и вернулся туда прославленным в лике святых, чтобы стать ее предстоятелем небесным. Московская икона священномученика — одна из нескольких, написанных для этого монастыря. Существует еще поясная икона святителя Илариона со свитком; иконописное изображение в полный рост находится над ракой с его мощами справа от Царских врат. Иконописцы работали в строго канонической манере письма, опираясь также на существующие фотографические образцы. Одна из этих икон, вероятно, является самой почитаемой, так как именно ее выносят на аналой в центр храма в дни памяти священномученика. При взгляде на этот образ невольно вспоминаются слова самого владыки Илариона: «Есть на земле носители торжествующего христианства, всегда радостные, всегда с пасхальными песнопениями на устах, и лицо их, как лицо Ангела»⁷.

В общем ее звучании икону действительно можно назвать «пасхальной». На это указывает и красный мученический цвет облачения святителя, и золотой (Царства Небесного) фон всего изображения, и торжественное величие лика облеченного божественной властью архиерея. На иконе святитель Иларион предстает в богослужебном епископском облачении красного цвета, как священномученик. На голове у него митра — особый головной убор, украшенный драгоценными камнями, символизирующий терновый венец Спасителя. Облачен он в саккос — верхнюю одежду, знаменующую багряницу Христа; на плечах священномученика омофор — длинный лентообразный плат, украшенный крестами, который является обязательной частью облачения епископа. Омофор символизирует заблудшую овцу, которую евангельский добрый пастырь несет на своих плечах домой.⁸ В правой руке святого, сложенной в благословляющем жесте, изображен крест как символ апостольского благовествования и жертвенности; в левой руке — книга, воплощающая образ Учения, «Слова Божьего» и через крест напоминающая об искупительной жертве Спасителя.

Святитель Иларион изображен на фоне контурно обозначенного архитектурного пейзажа, который символизирует Сретенский монастырь, святым покровителем которого является священномученик. Это подтверждают и строки из стихир службы святому, надписанные на церковно-славянском языке: «Днесь радуется обитель Сретенская, таковаго имущи помощника и заступника, Илариона чудного» (далее по тексту: «Ты бо, святителю Иларионе, еретиков и богоборцев из обители прогна, труцы же твоими обитель прославив»).⁹ Условность изображения архитектуры придает иконе святителя еще и обобщенный экклезиологический смысл, являя его «славой и похвалой Церкви русской», а не только отдельного региона.

Свщмч. Иларион (Троицкий). Икона из Сретенского монастыря (Москва). Фото 2015 г.

Скажем несколько слов об архитектонике службы святителю Илариону, составленной ему в Сретенском монастыре. Обращает на себя внимание канон священномученику с ирмосами канона Великой Субботы — дня, предваряющего Светлое Христово Воскресение. Совпадение это носит не случайный, а вполне обоснованный характер в контексте понимания смысла великопостного богослужения и жития самого святителя Илариона. Святитель умер накануне воскресного дня, в субботу, рано утром. В церковном календаре каждое воскресенье является воспоминанием Пасхи. В своей замечательной книге «Запечатанный Гроб. Пасха нетления» русский мыслитель и литургист В.Н. Ильин (1891–1974) пытался объяснить открываемую Церковью тайну Великой Субботы: «Тайна эта — сопряжение смерти и жизни, венчаемых Воскресением»¹⁰. В этот день вспоминается погребение тела Иисуса Христа и Его сошествие во ад с победой над смертью. По церковному преданию, «Пасха уже заключена в Великой Субботе, как плод во чреве материнском», а великосубботные тексты уже наполнены сдержанной пасхальной радостью. «Солнце Пасхи восходит» в Великую Субботу.

Таким образом, торжественное церковное богослужение в дни памяти святителя Илариона — с возлежащей в храме на аналое его иконой, с пением канона у раки с его мощами — по общему звучанию всех составляющих его элементов создает особый праздничный образ «малой Пасхи», а в литургическом смысле подчеркивает участие Церкви небесной в общем ритме богослужения.

Сравнение двух изображений святителя Илариона, рассмотренных в данном выступлении, говорит о развитии мотива преображения в образе мученика. И петербургская, и московская иконы в контексте жития, службы и творений святителя являют собой общий смысл иконы как победы над смертью, подтверждая положение о том, что православное церковное искусство есть видимое выражение догмата Преображения. Такой подход представляется не только правомочным, но и принципиально важным с богословской точки зрения. Авторы икон формальными художественными средствами выразили это достаточно убедительно. Еще раз напомним слова Л.А. Успенского: «Икона показывает нам прославленное состояние святого, его преображенный, вечный лик условным, символическим языком, с целью направить человеческую природу на путь преображения»¹¹.

Журнал «Начало» №18, 2008 г.

1. Митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский Иоанн (Снычев). Священномученик Иларион. Житие и свидетельства к церковному прославлению. М., 1999.
2. Иларион (Троицкий), свщмч. Творения: В 3 т. Т. 2. М., 2004. С. 217.
3. Жизнеописание свщмч. Илариона, архиепископа Верейского. СПб., 2004. С. 43–44.
4. Например, в храме святых апостолов Петра и Павла в усадьбе Знаменка под Стрельной тема мученичества подчеркнута особо, ведь и сами первоверховные апостолы были мучениками за Христа.
5. Например, изображения преп. Евфросинии Полоцкой, препп. Отцов Киево-Печерской Лавры, преп. Александра Свирского и др.
6. Кондаков Н.П. ИконографияБогоматери. В 3 т. Т. 1. М., 1998. С. 153–154.
7. Илларион (Троицкий), свщмч. Указ. соч. Т. 1. С. 5.
8. Алексеев С. Энциклопедия православной иконы. СПб., 2004. С. 196–199.
9. Свщмч. Иларион. Служба и житие. М., 2001.
10. Ильин В. Запечатанный гроб. Пасха нетления. Объяснение служб Страстной Седмицы и Пасхи. Клин, 2001. С. 80.
11. Успенский Б.А. Богословие иконы Православной Церкви. Изд. Зап.-Европейского экзархата. 1989. С. 145–146.

Все эти книги, безусловно, представляют большую ценность. Без них были бы потеряны последние нити, связывающие нас с императором. Однако наличие и доступность этих текстов отнюдь не содействует возрождению образа подлинной русской государственности, осознанию нами серости и убожества того мира, в котором мы сейчас пребываем. Современные авторы, пытающиеся «осмыслить» события, связанные с жизнью и смертью Николая II, безусловно, обращаются к источникам. Но прочтение ими различных дневников и воспоминаний направляет течение их мысли в довольно странном направлении. Среди тех, кто активно обращается к событиям, связанным с жизнью царственных мучеников, можно, в частности, назвать таких авторов, как Татьяна Миронова и Олег Платонов^[1]. Но в изложении и анализе ими известных нам фактов нет ни тени попытки осознать наше сегодняшнее место в истории. Обвинение евреев и масонов во всех грехах укрепляет авторов в ощущении надежности собственного положения. Обеспечивая себе, таким образом, душевный комфорт и чувствуя себя над всеми превознесенными, эти авторы, подобно другим писателям-националистам, лишают себя и своих читателей возможности думать, выдают готовые сценарии, в которых причины и выводы предельно просты и определяются вполне естественным желанием обвинить всех и оправдать себя, свою собственную незыблемую «правду».

Среди немногих серьёзных исследований, посвященных последнему императору, обращают на себя внимание труды А.Н Боханова. Известны такие его книги, как «Николай II», «Последний царь». Этот автор сумел обойтись без конспирологических поисков внешних виновников нашей катастрофы. Его тексты, в отличие от изысканий вышеприведенных авторов, спокойны и взвешены. В них присутствует понимание того, что наша страна в событиях, связанных с убийством императора и с революцией в целом, исказила свой образ настолько, насколько это «не удавалось» еще ни одному государству в истории.

«Много раз различные оправдатели большевиков писали о том, что ничего необычного тогда не произошло и «в других странах» подобное случалось. Вот, например, во Франции. Казнили же короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту. Да, казнили, и это тоже невозможно оправдать. Чужие преступления не могут служить индульгенцией для собственных злодеяний. Но нужно учитывать, что чету Капетингов убили не за то, что это король и королева, а по причине их конспиративных связей и заговорщической деятельности против республиканского строя. К тому же во Франции казнь провели гласно, при свете дня, с обнародованием хоть какого-нибудь приговора. В России же дело обстояло совсем иначе. Николай Александрович борьбой с властью не занимался и смиренно относился к своей участи. А если бы занимался, если бы властям удалось уличить его в чем-то, то не преминули бы с шумом и криком публично лишить его жизни. Сделали же все глубокой ночью в подвале, потом несколько дней ликвидировали тела и хранили эту тайну неколебимо. А на публике лгали и лгали без конца»^[2].

В вышеприведенной цитате мы можем обнаружить трезвость и отсутствие боязни автора взглянуть в лицо тому ужасу, безобразию и подлости, которые были связаны со смертью государя. Здесь отсутствует образ могучей «Святой Руси», которая жива по сей день, помнит своего царя и исступленно грозит кулаком «враждебному Западу». Напротив, автор говорит о том, что европейцы, даже в своих худших проявлениях, не опускались до такого состояния, которого достигли мы. Автор мало говорит о Церкви, однако его причастность к ней вполне ощутима.

Но несмотря на то, что А.Н. Боханов отличается от ряда современных писателей, посвятивших свои труды Николаю II, все же и его книги не свободны от серьезных промахов. Это не только идеализация фигуры последнего монарха, но, увы, и превознесение Распутина.

Что тут скажешь. Безусловно, для нас необходимо почитание Николая II не только в качестве нашего императора, но и как православного святого. Однако идеализация его личности грозит искажением реальных исторических фактов. И если особая осторожность в попытке оценить поступки Николая II вполне допустима и даже обязательна в нашей ситуации, то события, связанные с Григорием Распутиным, не могут находить в нас никакого сочувствия и желания примирения. Отношения с Распутиным, вне всякого сомнения, серьезная «прореха» в биографии императора, которая может отзываться в нас лишь болью и протестом, а не желанием самим радостно прыгнуть в эту же дыру. Вот как пишет Боханов о жизни Распутина незадолго до того, как его убили: «Началась последняя глава жизни этого человека и последняя глава истории монархической России»^[3].

Здесь Боханов отсчитывает события русской истории от фактов жизни Распутина, непосредственно связывая гибель страны с гибелью этого чудовища. Такая связь между судьбой страны и личностью возможна лишь в разговоре о монархе. Когда же подобным влиянием наделяется безграмотный, дремучий мужик-проходимец, это говорит о невосприимчивости ко всякой иерархии, а следовательно, и к тому, каковы были основы монархического государства, какой была Россия до 17-го года. Говоря о своей приверженности к настоящей России, автор, сам того не понимая, проявляет тенденции антигосударственные.

И все же труд Боханова представляет для нас немалую ценность. Многое он улавливает очень точно. Вот еще одно свидетельство сказанному: «Выяснением подробностей, скрупулезным анализом трагического финала занимались различные люди: историки, журналисты, публицисты, юристы, писатели, краеведы, а порой и просто случайные лица, якобы сумевшие «разгадать тайну смерти царя». А тайну его жизни? Смысл его служения России? Это мало кого занимало. Вот кто стрелял в царя, кто стрелял в наследника, из какого оружия, кто сделал первый выстрел, как перевозились трупы, как они расчленялись, сжигались, закапывались, — о том писали и пишут без устали»^[4]. И действительно, единственное, что вызывает сейчас интерес наших современников к фигуре Николая II — так это всякие детективные подробности и загадки, связанные с убийством царской семьи. На книжных полках можно встретить немало книг в этом роде. А чем жили эти люди, какое место они должны занимать в контексте русской истории и в нашей душе? Об этом почти никто не пишет, хотя единичные попытки обращения к событиям жизни императора все же встречаются.

Попробуем рассмотреть еще две книги наших современников, посвященные данной тематике. Это труды П.В. Мультатули «Строго посещает Господь нас гневом своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года» и В.В. Кузнецова «Русская Голгофа».

Начнем с книги П.В. Мультатули. Несомненно, ее автор тоже не равнодушно относится к жизни последнего царя. Но в его работе, так же как у Т. Мироновой и О. Платонова, не чувствуется ни малейшего затруднения в попытке оценить события времени Николая II. Опять-таки совершенная уверенность в том, что «правда» на нашей стороне. А если кто и повинен в нашем падении, то это, конечно, всё тот же «проклятый Запад».

«Идеология, которая пряталась сначала под именем нигилизма, а потом «марксизма», пришла в Россию неслучайно, и она не была чисто русским явлением. Она была отражением общемирового процесса дехристианизации европейского мира»^[5]. Казалось бы, такое простое и даже самоочевидное утверждение. Но это ничуть не мешает ему не только совершенно искажать образ императорской России, которая являлась государством, построенным на европейских основаниях, но и лишать нас всяких перспектив. Ведь если мы будем непрестанно укрепляться в ощущении собственной правоты, то никогда не сможем изменить нашего положения, а также не будем способны осмыслить нашу историю. Мультатули активно критикует другие страны, как будто бы даже не замечая того, что у нас, о чём уже говорилось, все происходило гораздо страшнее.

«Глобальным антихристианским переворотом мирового масштаба явилась Французская революция 1789 года, — утверждает Мультатули. — Именно в ней наиболее ярко проявляется невиданная до тех пор ненависть ко Христу и ко христианской монархии. Французская революция дала жизнь новому типу людей — их можно назвать предтечей антихриста — которые предадут своей идеологии интернациональный характер»^[6]. Данное высказывание о французской революции очень отличается от вышеприведенной цитаты Боханова по этому же поводу. Странно, что, явно причисляя себя к христианам, автор совершенно чужд главным христианским принципам. Создается такое впечатление, что он не видит никой надобности в любви к ближнему и строгости к себе. В его работе мы наблюдаем тенденции совершенно противоположные христианским: превозношение себя и ненависть к ближним. Вряд ли подобные чувства помогут нам разобраться с трагическими событиями нашей истории.

Обратимся, однако, к другому автору — В.В. Кузнецову и его труду «Русская Голгофа»^[7]. В этой книге мы не обнаруживаем такой же «национальной гордости», как в предыдущем труде. Факты, связанные с жизнью Николая II лично задевают автора и пробуждают в нем желание искать в них источник, который мог бы оживотворить нашу сегодняшнюю реальность. Но путь, выбранный Кузнецовым, также не обещает нам разрешения. Безудержная идеализация фигуры Николая II, характерная для его книги, вряд ли может вывести нас на верную дорогу. Здесь мы либо впадем в сентиментальность, либо закрепимся в ощущении собственной жертвенности. Заглавием работы Кузнецова стало название одной из ее глав — «Русская Голгофа». В ней идет речь о последних днях Николая II и его семьи и об их страшной кончине. И, возможно, применительно к этим событиям действительно уместно введение евангельской параллели. Но «Голгофой» называется книга, посвященная периоду полного разрушения, который переживала наша страна в начале двадцатого века. А кем были русские люди в это время; жертвами или виновниками зла? Подобное название книги все-таки склоняет нас причислить себя к жертве. Это кажется приятней и утешительней. В итоге же столь важная тема вины так и не поднимается автором.

Немало трудов посвятил Николаю II и его времени историк прошлого столетия — Мельгунов С.П. Несмотря на то, что в свое время он являлся участником народно-социалистической партии, позже Мельгунов проявил себя как ярый противник большевиков, неоднократно арестовывался органами ВЧК и был выслан за рубеж. В его трудах нет такого нетерпеливого желания все превратить в идеологию, как в трудах наших современников. Помимо личного переживания событий в книгах Мельгунова подробно описываются факты. Пытаясь сохранить историческую объективность, он проявляет большую осторожность в собственных оценках и выводах. Мельгунов пишет о том, что «нашим современникам непосильно объективное начертание облика последнего русского императора… На наше восприятие всегда будет давить мученический венец, принятый царской семьей в ночь екатеринбургских ужасов»^[8].

Этот взгляд, пожалуй, можно назвать самим взвешенным. Здесь присутствует и необходимая дистанция по отношению к царственным особам и ощущение нашей с ними связанности. Мельгунов делает намек на то, что Николай II не был идеальным правителем. Но тут же оговаривается и пишет о нашей неспособности сейчас судить о нем. Конечно, этот способ мышления выглядит не таким прямолинейным, как предлагаемый современными авторами. К чему, однако, может привести сомнение и неуверенность в поиске ответов на фундаментальные вопросы. Я полагаю, что в нашем случае именно вопрошание и незнание конечного решения может служить самым благоприятным основанием для мысли. Если ответ неизвестен, значит существуют перспективы и смысл поисков.

В размышлениях о царственных мучениках очень важно соблюдать предельную осторожность и не спешить с обобщающими заключениями. Вспоминая о семье последнего императора, об их страшной смерти, мы также должны избегать всякой сентиментальности. Здесь совершенно неуместны слезливые и жалостливые причитания, как неуместны они, скажем, относительно страданий древних христианских мучеников. Проявление такого рода скорби принизило бы их подвиг и исказило бы ту веру, которой они были исполнены во время своих страданий. Мы можем лишь благоговеть перед ними и молиться им. То же самое мы могли бы сказать о последней царской семье. Ведь если мы будем принимать трагические события, происшедшие с царской семьей, как повод для личных переживаний, то создадим иллюзию того, что императорская Россия близка и созвучна нашему времени.

Существует и другая крайность. Многие наши современники начинают судить императора, негодовать по поводу его отречения, говорить о том, что он «развалил Россию» и т.д. Я вовсе не хочу здесь настаивать на безупречности действий Николая II. Но нам сейчас не так просто найти адекватный способ суждения об этой фигуре. Говорить о нем с восхищением мы не можем, так как он не совершал никаких грандиозных государственных деяний. Но точно так же у нас нет права осуждать Николая II как государственного деятеля. Попробуем двигаться постепенно и осторожно в размышлениях о последнем русском императоре и о времени, в котором он правил.

Николай II, в целом, был наследником того типа российских царей, которые были у нас со времен Петра Великого. Он также любил армию, парады, был царем, который воплощал собой образ воина и служил государству вместе со своими солдатами, будучи первым среди них. В том мире, в котором правил Николай II, в огромном большинстве жили люди, не способные помыслить себя вне монархии. Именно фигура императора скрепляла их между собой, указывала ту вершину, к которой они должны устремляться всей своей жизнью, соизмерять с ней свои поступки. Одобрение императора или же, напротив, его гнев являлись для подданных аналогом Божьего суда. Мир русского дворянства не мог представить себя вне обращения к реальности вечного, единого, начальствующего над всеми. Именно в свете императорского величия могла удерживаться значимость дворянства. Таким образом, не сама личность Николая II, а факт того, что он был нашим государем, в первую очередь должен определять наше отношение к нему.

Но, несмотря на глубинную и безусловную связь монарха со своей страной, в самом Николае II нечто остается непроясненным. Иногда становится не совсем понятным, насколько высоко сам государь оценивал грандиозную значимость, великолепие России, стяжкой и центром которой он являлся. Душа императора как будто тянулась куда-то в прошлое, в допетровскую Русь, дремлющую в суровом благочестии. Создается впечатление, что искрящийся, наполненный жизнью и светом мир Петербургской России выглядел для царя не вполне убедительным, не представлялся ему крайней высотой. И если такие взгляды какого-либо частного лица вполне допустимы, даже способны вызвать некоторый интерес, то нечто подобное со стороны государя не может не настораживать.

Государство способно удерживаться только при согласии царя и подданных. Настроения же Николая II не совсем совпадали с теми ценностями, которые уже более двух веков исповедовало российское дворянство. Конечно, нельзя сказать, что последний русский император был вовсе чужд этих ценностей. Однако было в нем и то, что звучало диссонансом по отношению к ним.

Конечно, я здесь веду речь не только о любви царя к старине, так как, вероятно, у каждого монарха были свои увлечения. Сейчас мы подходим к самой болезненной теме в разговоре о Николае II — это, конечно, его тесные отношения с Распутиным, которые, безусловно, не могли возникнуть на пустом месте.

Похоже на то, что, помимо безмерной любви к сыну, связь государя с Распутиным укрепляло доверие к чему-то простому, мужицкому, народному, в котором ему виделась некая высшая мудрость. Обращение Николая II к такому убогому существу, как Распутин, могло быть оправдано только в качестве царской снисходительности и милосердия, которые способны освятить самые темные углы того государства, которым правит монарх, одарить от своих щедрот самого ничтожного человека. Но в реальности произошло нечто невообразимое и противоположное. Отношения между императором и Распутиным поддерживались не щедростью государя, а его прямой зависимостью от этого существа. Государь должен был быть полнотой, по отношению к которой все остальное является недостаточностью. Николай II же, напротив, сам стал зависимым от простого мужика, который был недостоин даже мимолетного взгляда императора. Что же в таком случае могло произойти? Лучшие люди, которые и являлись лицом России, приходили в недоумение от странной дружбы императора. Как может та высота, которую видели подданные в императоре и которая ориентировала, подтягивала и собирала их самих, вдруг превратиться в падение? Столь тесные отношения Николая II с Распутиным привели к тому, что власть последнего стала почти безграничной. Какое впечатление все это могло произвести на придворных, когда, пренебрегая их советами, Николай II относился к наставлениям Распутина как к голосу высшей правды! Конечно, все это не могло не пошатнуть авторитет Николая II в глазах дворянства. Однако для всех он по-прежнему оставался единственным законным монархом, правда, поддавшимся странному влиянию.

Приближенные государя пытались объяснить ему неуместность таких отношений. Сестра супруги царя, наша православная святая Елизавета Феодоровна совершенно не принимала Распутина и его убийство назвала патриотическим актом, не увидев в нем никакого греха. Ситуация же выглядит чем-то совершенно невозможным. Николай II увольнял или, напротив, повышал людей с подачи Распутина. Он позволил грубому, необразованному мужику войти в «святая святых», в управление Российской Империей.

Что в какой-то мере оправдывало отношение царя к Распутину — это постоянная забота и беспокойство за здоровье наследника. Только Распутин мог с помощью каких-то гипнотических воздействий вызывать временное облегчение у больного мальчика. Однажды ему удалось это сделать даже во время телефонного разговора.

Вспомним, что царская семья очень долго ждала наследника. С каждой новой беременностью царицы ожидалось рождение сына, но следовало разочарование, и вот Бог послал им наследника. Конечно, такая беспокойная любовь Николая II и Александры Феодоровны к сыну была вызвана не только изобилием родительских чувств. И здесь мы вновь не должны искушаться мнимой понятностью для нас происходящего. Дескать, конечно же, что здесь особого, кто не знает о неодолимой силе родительской любви. Но наша мерка вновь не подходит. Наследник должен был продолжить царскую династию, стать следующим императором. И это вносило в отношение к нему особое напряжение, от которого свободны обычные родители обычного ребенка. В царской семье не может первенствовать частное. Радости и скорби царей имеют для подданных почти священное значение. Таким образом, заботу Николая II следует понимать не только как естественное проявление отцовской любви, но и как исполнение государственного долга. Здесь каждая мелочь становится исторически значимой. Болезнь же царского наследника была далеко не мелочью. И боль семейная переходила в общегосударственную тревогу.

По сути, отцовство Николая II, как и его царственное достоинство, — это те лучи, которыми должно было освещаться все государство. Но здесь требуется одно уточнение. Если царственность призвана выражать себя во вне с помощью активного устроения государства, то отцовство — это внутрицарственная жизнь. В этой таинственной жизни вырастает новый император, новый вершитель истории. При этом он растет под покровом нынешнего царя-устроителя, который во время своего правления всецело подчинен выполнению своего государственного долга.

В случае с Николаем II всё же смещаются какие-то существенные акценты. Да, в жизни императора не может быть ничего частного, но здесь возможно разделение между внутренним и внешним. Внутреннему не позволительно выливаться во внешнее и тем более разрушать его, как это происходило с Николаем II. Его отношения с Распутиным, основой которых была болезнь наследника, вносили серьезную смуту в государственную жизнь. Семейные дела государя стали главенствовать над политическими.

Итак, последнего императора вряд ли можно было бы назвать идеальным правителем. Однако мы не способны сейчас свободно рассуждать, делая свои выводы без постоянных оговорок. Если дореволюционные историки повествовали в своих трудах о деяниях русских царей и давали какую-то общую характеристику как самим правителям, так и тому отрезку времени, в котором они правили, то они, действительно, имели на это основания. Они жили в том времени, которое являлось органичным продолжением описываемых ими событий. Для них по-прежнему был император, и они с должным пониманием писали о его предшественниках. Все русские цари оставались для дореволюционных историков живыми в лице их законного наследника. В нашем же случае между временем последнего императора и сегодняшней реальностью существует непреодолимая пропасть. Однако если мы попытаемся помыслить себя русскими, если сможем четко сформулировать свое отношение к преступному периоду советской власти, то неизбежно должны будем в какой-то мере признать свою принадлежность ко времени правления Николая II.

Как будто это звучит абсурдно. Минул уже почти век с тех пор, как Россия перестала быть монархической. Но и Россией с тех пор она не является. Таким образом, все те события, которые связаны с жизнью и смертью последнего императора, не могут уйти для нас в прошлое, если мы ощущаем свою принадлежность к России. И мы не можем судить последнего императора: и мы, и он участники так и не завершившейся истории. Ведь историки не писали свои труды об императорах, во времена которых они жили. А наша деликатность должна быть особой. Мы имели несчастье родиться в период безвременья, тем самым не имеем права рассуждать о монархии даже с точки зрения демократии, так как существо последней после столь продолжительного периода тоталитаризма стало нам недоступным. Всем известно, что трехлетний ребенок вряд ли сможет адекватно оценивать действия своих родителей. Так же и в нашем случае. Если императорская Россия была периодом культурной зрелости и безусловного величия нашей страны, то сейчас мы вернулись к младенческой первобытности, к ощущению того, что до нас ничего не было. Как же мы можем в подобном состоянии выносить какие-либо суждения касательно тех фигур, на которых держалось столь мощное государство.

И тем не менее, для русского человека, живущего в наше время, совершенно необходимо обращение к последнему русскому императору и его детям. История России закончилась в тот момент, когда была убита царская семья. И постоянное наше возвращение к этому моменту нужно нам вовсе не потому, что, как сейчас считают представители т.н. монархических группировок, России требуется новый царь. Нет, практически все современные цивилизованные государства уже давно отказались от монархии. Но дело в том, что между их монархическим прошлым и сегодняшней демократией не было такого продолжительного периода пустоты, ужаса и бессмыслицы, который имел место в нашей стране. В то страшное время, которое началось в России после 1917 года, нас стремительно уничтожали изнутри и снаружи. С каждым новым расстрелом, помещением в концлагеря или высылкой за границу людей, в которых, так или иначе, была жива историческая Россия или хотя бы воспоминания о ней, стирались неповторимые русские черты, и наше лицо превращалось в тупую, бессмысленную физиономию.

В тех странах, в которых вслед за монархией установилась демократия, меняющиеся формы государственности можно рассматривать как камни, аккуратно положенные друг на друга и составляющие единое целое здания. Подобно тому, как каждая семья с любовью вспоминает своих предков, эти страны бережно хранят память о своих государях. Что касается нас, то нам в течение семидесяти лет внушалось, что в прошлом у нас не было никаких родственников. Разрывались все связи, воспоминания стирались так, чтобы от них уже совершенно ничего не оставалось. Таким образом, вместо того, чтобы продолжать строительство прекрасного здания русской культуры, которое было создано к началу XX-го века, дополнять его новыми элементами, мы рухнули вниз, спрыгнув с его верхних этажей. Безусловно, подобное безумное действие могло закончиться только смертью… А если кто-то и остался жив, то как же ему теперь, со всей его обездоленностью, добраться туда, где некогда было место русского человека? Но если мы будем думать о том, что оставили внутри покинутого нами сооружения, вглядываться в форму тех камней, которые доступны нашему взгляду, в нас постепенно будет проявляться образ подлинной человеческой жизни, настоящего государства. Конечно, с нашими скудными силами нам уже не создать ничего подобного в своей жизни. И все-таки живые образы нашего прошлого могут дать нам возможность не раствориться целиком в том беспредельном мраке и хаосе, который окружает нас в действительности. Безусловно, мы должны непрерывно обращаться к памятникам, которые доносят до нас ту атмосферу, те смыслы, которыми дышала Россия на протяжении веков.

И мысль о судьбе царственных мучеников должна быть особой в этом ряду. Ведь именно в их смерти прервалась великая культурная эпоха, а на ее смену вдруг из каких-то темных углов вылезли бессмысленные, пошлые физиономии и начали провозглашать строительство «нового мира». Здесь я приведу отрывок из стихотворения Мандельштама «Кассандре»,которое было написано в 1917году:

Но если эта жизнь — необходимость бреда
И корабельный лес — высокие дома, —
Лети, безрукая победа,
Гиперборейская чума!
На площади с броневиками
Я вижу человека, он
Волков горящими пугает головнями —
Свобода, равенство, закон!^[9]

Что может чувствовать человек, принадлежавший несколько месяцев назад к Великой Российской Империи и видящий сейчас на ее месте какое-то хаотическое движение человекоподобных существ, выкрикивающих бессмысленные лозунги? Подобное зрелище способно свести с ума, так как оно противоречит всякой логике, простому здравому смыслу. Если совсем недавно на той площади, о которой упоминает Мандельштам, император обращался к своим верным солдатам, и они слушали его, то теперь там стоит некто, произнося слова, ни для кого не имеющие никакого смысла, ничего не значащие, а только «пугающие волков». Волки — это, безусловно, образ враждебности, ненависти, недоверия к тому, кто пытается к ним приблизиться. Но они не могут истерзать стоящего перед ними человека, только потому, что пока боятся огня, который он держит в руках. Вместо преданности, доверия и любви, которые всегда присутствовали между императором и его подчиненными, между людьми, жившими в Российской империи, теперь появляются страх и взаимная ненависть, которые прячутся за внешней готовностью к послушанию. Именно поэтому все представители «новой власти» всегда окружали себя многочисленной охраной. У них не было своего народа. Они знали, что те, кто им починяется, делают это только из-за страха.

Думая о смерти императорской семьи и о том, что за ней последовало можно прийти к отчаянной мысли о бесполезности сегодняшних разговоров и воспоминаний по этому поводу, так как России уже никогда не стать тем, чем она была.

Но это ужасное событие не оставило нас вовсе без надежды. До самого последнего момента жизни царской семьи в них была жива Россия. И эта Россия была убита — она не была сокрушена или изжита самой собой изнутри. Ведь своим единением и любовью члены царской семьи ограждали ее от растления. И если те люди, которые сосредоточили в себе всю Россию, были убиты и причислены теперь церковью к лику святых, значит, в Боге живы не только они, но и то, что ими было сохранено. Русская культура остановилась, замерла. Но замерла в своей чистоте и человеческой недосказанности и незавершённости.

Многие европейские страны переживали культурный спад, но это так глубоко не затрагивало свободы живущих там людей, не ломало их творческих стремлений и порывов. Сохранялись те, кто мог созидательно влиять на общую жизнь, обновлять и разворачивать ее. У нас же, уничтожив всех несогласных, оставили самых пугливых и неразумных, вдолбив им примитивные и плоские идеи. Россия в своих лучших представителях не смогла устоять под натиском этой темной, напирающей на нее массы, хотя противилась ей до последнего.

Как в момент смерти, так и в последние дни своей жизни, император был одинок. Большая часть его подданных отреклась от него. Где были служившие государю и Отечеству русские солдаты, когда убивали их императора? Безусловно, они еще существовали, и их было немало, но они были разрознены и возможно так же одиноки в этом нарастающем ужасе, как и их царь. Убийством императорской семьи были убиты все русские люди, верные государю. Оставалось только довершить это дальнейшим физическим истреблением. Совершившись, это злодеяние отменило все обязательства, которые может нести человек по отношению к себе и к другому. Некому было остановить поток крови тех людей, которые не хотели забывать страну, родившую и воспитавшую их. Именно поэтому Россия была погребена заживо. Ее закопали живой, дышащей, мыслящей и плачущей.

Церковь канонизировала Николая II и его семью. Что может означать для нас сейчас нимб над головами этих мучеников? С одной стороны, мученическая смерть императора говорит нам об остервенелости, слепоте, которые поразили русских людей в начале XX-го века (надо заметить, что это были по большей части простые люди). С другой — об огромном количестве преданных государю людей, жестоко пострадавших подобно своему императору. Ни с первыми, ни со вторыми сейчас мы идентифицировать себя не можем. Но при этом все-таки мы не способны полностью отстранить от себя все эти события.

Когда мы пытаемся обрести какую-то почву под ногами, найти свои корни, мы с неизбежностью упираемся в этот страшный факт цареубийства. Здесь же для нас может иметь решающее значение канонизация царственных мучеников. Ведь святость предполагает непрерывную связь с настоящим. Если мы сейчас никак не можем соотнестись с последней царской семьей в силу того, что нам не прорваться к тому культурному контексту, в котором они жили, то их святость все же позволяет нам каким-то образом к ним приблизиться. Основа христианской святости — это усвоение человеком той полноты любви, которую нам явил Христос. Вспомним, что говорил о любви апостол Павел в своем послании к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:4–8).

Здесь апостол Павел рассуждает о высшей любви, о той любви, которой достигают святые. А если мы обратим слова апостола к убиенному императору, разве это не будет означать для нас какого-то выхода и возможной надежды? Последний император был канонизирован церковью потому, что он являлся помазанником Божьим и был предан смерти своими подданными. И если причиной для канонизации явилась именно царственность императора и отказ русских людей, допустивших его мученическую смерть, от этой царственности, то можно сказать, что в его святости были причислены к лику святых и все остальные русские императоры, ею освящена вся царская и императорская Россия. В замкнутой жизни последней царской семьи Россия была сведена до точки, в которой, однако, она была жива и не имела никаких изъянов. Уничтожение этой точки обозначало уничтожение России, а канонизация императора как бы освятила и закрепила в вечности все те смыслы, которыми жила Россия на протяжении веков.

Ощущение того, что основа всей нашей жизни была сосредоточена в семье Николая II, и того, что эта жизнь совсем тем богатством, которое она хранила в себе, оказалась под угрозой смерти, испытывали многие люди тогда еще живой России. Оно очень хорошо отражено в одном из стихотворений Марины Цветаевой, которое я считаю уместным здесь привести:

За Отрока, за Голубя, за Сына
За царевича младого Алексия
Помолись церковная Россия!
Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий — Димитрий.
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него любовной благодати?
Грех отцовский не карай на сыне,
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка — Алексия!

4 апреля 1917, третий день Пасхи^[10]

В этом стихотворении очень ярко прорисовывается образ России великой и беспомощной перед грозящей ей катастрофой. Россия наделяется здесь чертами святости — «очи ангельские вытри». Однако это святость, несущая любовь и ласку в самой своей природе, а не стяжавшая все это богатство путем длительных трудов и усилий. Но как же подобная мощь и глубина, выраженная Цветаевой в восклицании «Ах, ужели у тебя не хватит на него любовной благодати?» может сочетаться с такой беззащитностью и покорностью судьбе. Конечно, это происходит оттого, что Россия наделяется исключительно материнскими чертами. Ведь плакать, будучи не в силах остановить действия своих уже взрослых детей — это всегда материнская участь. Конечно, для того, чтобы матери не пропасть, не умереть, ей необходим защитник, для России им мог быть только император. Русские солдаты также являются сынами и защитниками своей матери. Однако их воинская доблесть всецело отнесена к фигуре императора, который призван быть первым среди них, направлять и вдохновлять воинов своим примером. Но об императоре сказано смутно: «Грех отцовский не карай на сыне», — а его наследник является еще слабым ребенком, который вот-вот станет жертвой грядущей ужасной катастрофы.

Царевич Алексей предстает нам здесь сыном, которого любящая Мать не может защитить. Цветаевой удалось выразить тот последний вопль русского человека перед смертью наследника — будущего императора. После этого вопля и после убийства царской семьи, лицо русского человека начинает стремительно разлагаться, расплываться, теряя привычные очертания.

Смерть царской семьи и последние ее дни обнажили нечто очень важное, какой-то предел и саму основу человеческой жизни. Когда государя, государыню и их детей уже нельзя было даже по одежде отличить от обычных людей, они, терпя страшные унижения и насмешки, находясь в тяжелейших условиях, хранили царское достоинство. Безропотно, именно царственно достойно, в любви друг к другу и к умирающей России царская семья пребывала последние свои дни. Только возвращаясь мысленно к этим событиям, пытаясь хотя бы на сотую долю понять, что мы потеряли с кончиной последнего императора и его семьи и, что сохранилось для нас в чистоте и святости их смерти, мы можем крошечными шагами приближаться к себе. И возможно, в наших лицах будут, хотя бы слабо, проявляться давно забытые русские черты.

Журнал «Начало» №21, 2010 г.

^[1] Миронова Т.Л. Из-под лжи. Государь Николай II. Григорий Распутин. СПб., 2005; Платонов О.А. Последний государь. Жизнь и смерть. М., 2005.

^[2] Боханов А.Н. Николай II. М., 1997. С. 445.

^[3] Там же. С. 285.

^[4] Там же. С. 447.

^[5] Мультатули П.В. Строго посещает Господь нас гневом Своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года. СПб., 2003. С. 51.

^[6] Там же. С. 52.

^[7] Кузнецов В.В. Русская голгофа. М., 2003.

^[8] Там же.

^[9] Мандельштам О. Избранное. М., 2006. С. 130–131.

^[10] cvetaeva.ouc.ru/za-otroka-za-golubia-za-sina.html