Кто встретит меня и кого увижу я, когда отворится дверь, в которую я стучу.

Серым пасмурным днем мы небольшой группой во главе с отцом Иоанном, прогуливались по окрестностям Дивеевского монастыря. После чудовищных экскурсий местных экскурсоводов-женщин, озабоченных гендерными вопросами, он взял на себя долг восполнить недосказанное ими. Подвиги, святость, история – земля казалась пропитанной всем тем, о чем повествовал он нам. Вглядываясь во все природные и культурные произрастания окрестностей, я искал подтверждения всему им сказанному. Поглощенный этим занятием, я не заметил, как отстал, а мои знакомые ушли далеко вперед. Хотел было нагнать их, но выглянуло солнце, и окрестности преобразились. Небо начало проясняться, и становилось все более очевидным, что, невзирая на пасмурное утро, дождя сегодня не будет. Как не было его уже довольно давно…

— Простите, молодой человек, – услышал я обращение в свой адрес. – Могу ли я попросить вас о маленькой услуге?

Я обернулся. Передо мною стояла высокая, худощавая женщина средних лет, с покрытой местами сединою головой и истощенным лицом. В тонких пальцах рук она держала сумку, как если бы была таким же путником или просто любознательным прохожим, как и я. Она неподвижно стояла на месте, пристально вглядываясь в мое лицо, и вдруг ее серое лицо ожило. Она засуетилась, а глаза загорелись в нетерпении.

— Здравствуйте, – как можно спокойнее старался ответить я, ибо меня испугала ее столь разительная перемена. – Чем я могу вам помочь?

— Их нужно полить, они умирают, – торопливо ответила она и скорым шагом направилась к высокому дереву на возвышенности, под которым ровными грядами выращивалась то ли капуста, то ли некие другие растения, которые я не сумел распознать.

— Но чем же я могу вам помочь? – Не скрывая удивления от такой просьбы, повторил я.

— Их нужно полить, молодой человек.

— Я понимаю, но при чем здесь я? – Недоумевая, развел я руками. – Что я могу сделать?

— Вам ничего не нужно делать, — в некой растерянности и с едва уловимыми нотами отчаяния в голосе ответила она, опуская свой взор на растения. — Я все сама сделаю. Мне только нужна поливалка.

— Простите, но я не местный житель, я турист, как и многие здесь присутствующие…

— Я понимаю, — перебила она меня, — но они умирают… Их нужно полить. Неважно что: лейка, тазик, кружка, что-нибудь… Я все сама сделаю…

Ситуация становилась патовой. Мы явно то ли не понимали, то ли не слышали друг друга, хотя и говорили на одном языке. Чаще всего, оказавшись в такой ситуации, мы разводим руками и расходимся в разные стороны, каждый оставаясь при своем мнении. Своем, но одном и том же – меня не услышали, меня не поняли. Так, вероятно, должен был поступить и я, сочтя эту женщину странной, если не сказать безумной. Но своим поведением она пробудила во мне воспоминания из давно минувшего. Да и этот тон отчаяния и беспомощности, которые я улавливал в ее голосе, все это не позволяло мне махнуть рукой на ее более чем странную просьбу о помощи.

— Ну, хорошо. Тогда скажите мне, где я могу взять то, о чем вы меня просите?

— Там.

Она указала рукой в сторону, где неподалеку от грядок стоял скит. Судя по всему, этот участок возделываемой земли относился к скиту и служил источником пропитания для его насельников.

— Но почему вы сами не возьмете то, что вам нужно? – удивленно спросил я. – Зачем вам нужна моя помощь?

— Они мне не дадут. – Смутившись и опустив глаза в землю, тихо ответила она.

— Почему?

— У них время молитвы.

— Тогда как же я, – начал было возражать я, но меня уже никто не слушал.

Женщина аккуратно поставила свою сумку у дерева и склонилась над растениями, поглаживая их молодые листы, вглядываясь в их цвет и едва слышно что-то нашептывая им. Мое же положение оказалось гораздо более сложным. Я медленно направился в сторону скита, постоянно напоминая самому себе, что негоже прерывать молитву. Не спешил еще и потому, что надеялся на скорое разрешение возникшей ситуации. Я думал, что эта странная женщина более походит на больную. А значит, она скоро забудет о просьбе и сама уйдет, позволив мне не вмешиваться в уставную жизнь местного монашества. Украдкой, дабы не привлекать к себе внимания с ее стороны, я продолжал наблюдать за женщиной, медленно шагая в сторону скита. Но чем дольше я всматривался в нее, чем дольше наблюдал за ее поведением, тем меньше находил в ней признаков безумия, которое готов был ранее приписать ей, и тем сильнее она напоминала мне одну женщину, которая жила на окраине русских земель, в глубинах Полесья, где я был взращен и воспитан.

Женщина, о которой я вспомнил, была профессиональным ученым, химиком-биологом и членом ученого совета Института мелиорации, основной задачей которого было проведение работ по осушению Полесья. Эта молодая тогда еще женщина работала в самом «ненужном», по мнению того же ученого совета советских биологов, отделе, который занимался исследованием экологических последствий, вызванных осушением болот. В ходе своих исследований и наблюдений она обнаружила, что лимит плодородия высвобождаемой почвы ограничен и что очень скоро все осушенные земли превратятся в прах – в мертвую, безжизненную пустыню, но не из песка, а из пыли. Все ее действия были направлены на то, чтобы донести это открытие до сознания ученых и найти способ предотвратить будущую катастрофу, куда большего масштаба, чем та, которая уже совершилась к этому моменту.

«Сама земля говорит вам об этом! – увещевала она своих сотрудников и коллег. – Неужели вы не видите? Эту надвигающуюся катастрофу еще можно предотвратить!». Но ни ее требования, ни ее доказательства московским ученым советом (массово представленным непосредственно на месте, в Институте, для личного наблюдения и контроля за планом осушения, т.е. сбросом подземных пресных вод в Черное море) не были признаны научными, а наоборот, даже бездоказательными. «Она разговаривает с землей! Растения шепчут ей…», — было ответом ее коллег и сотрудников. Упорство и настойчивость, выказываемое этой женщиной в требованиях осуществления разработанных ею мер предотвращения «невидимой, гипотетически возможной катастрофы», расценивались ими как маниакальные. Все чаще коллеги стали просить именно ее выступать с критическими материалами в прессе и перед ученым советом из Москвы. И вскоре ей стало понятно, кем они ее воспринимают и хотят представить, – безумной. И она отошла от всякой публичной деятельности. Публикации ее трудов и исследования блокировались, защита диссертации откладывалась. Не прекращалось только одно – насмешки.

Начали сотрудникам Института выдавать земли под дачные участки, не обошли вниманием и эту женщину. Но когда она приехала, чтобы увидеть свой клочок земли,  ее недоумению и даже возмущению не было предела. «Типичная реакция для таких людей», — перешептывались интеллектуалы и знатоки медицины. «Вы можете отказаться от земли», — говорили они ей. Отказаться от земли… «А вы, биолог, это называете землей?» — спрашивала она.

Среди всех размеченных под наделы участков был один, который выделялся на их общем фоне. Маленький, серый островок на обширном поле чернозема. Небольшой квадрат в шесть соток серой, безжизненной массы, покрытый слоем земного праха, пыли, которая клубами вздымалась вверх при каждом шаге, а во время летнего зноя нагревалась так, что оставляла ожег на ногах, если ступить на нее босым. В округе ни участки, ни даже дорога улицы, вдоль которой тянулись все эти участки, не имели на себе следов такой гибели. Только он один – этот маленький клочок земли.

«Ну, ты же слышишь землю! Знаешь, что она говорит тебе и что ей нужно. Справишься, ведь ты же биолог», — насмехались ее коллеги, ставшие теперь еще и соседями. «А нет, так откажись от земли!» — настойчиво твердили они ей. Только один человек не отвернулся от нее – ее муж. «Я помогу тебе, — успокаивая горькие слёзы молодой жены, говорил он ей. – Ты только скажи мне, чего хочет эта земля? Что нужно ей? Я ведь тоже крестьянин».

Никому не подсчитать числа тех камней, которые они перенесли на своих руках, которые они собирали не только в окрестностях, но и везли на своих плечах в рюкзаках из разных мест. Никому не взвесить, сколько из них они перемололи до состояния мелкой крошки собственными руками. Нет такой емкости, чтобы вместить в себя пролитые ими слезы, возвращающие соль земле. Не подсчитать количества труда и бессонных ночей, вложенных в прах земной. Трудно описать то смирение, с каким они воспринимали насмешки над собой, когда их видели с тачками полными продуктов жизнедеятельности животных и скота, которые они собирали в полях, на другом берегу реки и везли на свой участок. Не назвать всех видов растений, корений и водорослей, которые были высушены и вкопаны в землю ту. Никто и никогда не узнает, что именно и в каких пропорциях настаивалось и бродило в тех стальных кубах, которые стояли посреди участка, сработанные и выкрашенные в черный цвет специально ее мужем. Никому не сказать, сколько раз в течение одного сезона вспахивалась эта земля. Казалось, что ее заново начинали перекапывать, как только заканчивали. Никто не припомнит, сколько раз эта женщина срывалась с работы посреди будней, сколько раз срывала она с работы своего мужа, ибо нужно было делать на земле нечто «именно сейчас, потому что в выходные будет поздно». И никому не передать той радости, которая воспламенила их сердца. Когда уставшие дачники радовались своему урожаю, эти двое не могли вместить в себя радость и счастье от того, что на их земле впервые за годы вырос сорняк. Земля откликнулась на любовь и заботу о ней. И очень скоро там появился дом, и наполнился детским смехом.

«Недостаточно изучать землю, — говорила она, высаживая новое растение на своей земле. – Недостаточно знать, из чего она состоит и чем питается, как дышит. Она, как малое дитя, у которого все есть, которому все дано, но которое ничего само не может. И возлюбить ее должно, как малое дитя, иначе само оно погибнет. Как малое дитя, она не может сказать тебе ни чего именно она хочет, ни что у нее болит. И когда случается, что твое дитя заболело, то как узнаешь ты об этом? Как узнаешь, чем именно оно больно? Недостаточно знать, из чего оно состоит и как оно устроено. Нужно научиться слышать и понимать его, пока твое собственное сердце не истекло кровью от горя. Но и знать, что болит, как вылечить боль, недостаточно — нужно все сделать точно и вовремя. Ибо больше – губительно, а меньше – недостаточно. Раньше – вредно, а позже – бесполезно. И не бывает одинаковых земель, как не бывает одинаковых детей. Все разные, но любви всем потребно одинаково. Земля тоже живая, и она реагирует на любое наше прикосновение к ней. И нуждается в любви и заботе также, как и мы».

И участок преобразился. Прах никуда не делся с его поверхности, он все так же серым слоем пыли покрывал землю. Но за прошедшие годы он не разросся, оставаясь заключенным во все те же шесть соток надела. Отличало его от прежнего лишь то, что теперь сквозь этот слой к солнцу тянулись многочисленные цветы, травы, кустарники и даже деревья. Некоторых такое преображение земли восхищало и удивляло. Они начинали верить этой женщине, приходили за советом, и не находили в ней следов того безумия, которое сами же приписывали ей ранее. Нашлись даже сочувствующие. сотрудники Института теперь хотели помочь ей в реализации ее программы. Но пришли иные времена. Наступил 91 год, московская профессура покинула Полесье, программы свернули, Институт закрыли, а люди на годы оказались предоставлены самим себе. И доверие тех немногих женщине превратилось в угрызение совести за неверие. А пыльный двор продолжал оставаться объектом зависти для одних и соблазном для других.

«Из всего многообразия, растущего на этой земле, только он один для меня загадка – виноградник. – Продолжала говорить она, когда на людей обрушился голод, а телевиденье предлагало «Сникерс» для его утоления. – И муж меня удивляет. Он знает на этом винограднике каждую гроздь, знает, чего каждой не хватает. А я этого не вижу. Но я изучу технологию, муж заготовит дубовые бочки, и вместе мы приготовим царя всех напитков земных — коньяк! Я точно знаю, что нам и нашей земле это под силу. Это будет наш дар Богу за Его дар нам. Я знаю, — говорила она мне, — что ты не видишь и не слышишь того, что вижу и слышу я. Быть может, никогда не увидишь этого. Никто и не требует от тебя этого. Мне хотелось, чтобы у тебя была другая участь, нежели та, с которой вынужденно столкнулась я. Только хочу я, чтобы ты знал: в сотворенном Богом мире нет ничего лишнего и ненужного. В нем все взаимосвязано, и человек здесь не исключение. Он часть этого творения. Пусть особая, но часть. И любое его действие всегда находит себе отражение: видимое или не замечаемое. Земля не может быть инициатором или источником жизни, словно мать. Наоборот – это человек источник ее жизни. Но не как творец, ибо творит нас Бог, а как возделыватель. В этом и состоит наша разница. Бог творит, дабы человек возделывал, ибо возделывая, он творит. Помни, что Бог не агроном, в противном случае человеку не нужно было бы ничего делать. Поэтому человек не царь земли и не ее хозяин. А возомнивший себя таковым – дьявол. Царь – это Бог, а человек с Ним со-царствует, со-творяя творение Божье.

Я вижу это, глядя в землю, и слышу это, слушая ее. Это же слышали наши предки, и все еще слышат те, кого еще можно назвать «крестьянами». Именно поэтому у нас хотят отнять землю, а если не получится, то отнять нас от земли. Многие из тех, кто соблазнился, утратил это зрение. Сегодня такие именуются по-разному. Соблазнившиеся же из числа крестьян — «колхозниками». Для них земля всего лишь средство пропитания, порождающее после насилия над ним лоно. И когда умирает одна земля, они ищут себе другую. А то, что вкладывают они в землю, чтобы повысить ее плодовитость – это не то, что нужно земле, а то, что нужно им от нее, дабы удовлетворить свои растущие потребности. Они те, кто считает себя царями земли. Их науки о земле не знают земли. Это их вера, оторванная от объекта своего изучения, вера, которой они отуманивают разум, оправдывая тем самым свою тиранию.

Но я слишком поздно это поняла…».

И в этот самый момент уже из моих уст вырвалось:

— Молитвами святых Отец наших, Господи, Иисусе Христе, Сыне, Боже наш, помилуй нас!

И через несколько секунд, далекий, едва слышный женский голос из-за двери ответил:

— Аминь!

Келья напоминала собой не старую крестьянскую избу, как того следовало бы ожидать от более чем векового монастыря, а типичный деревянный дом из числа тех, которые повсеместно можно встретить в провинциальных маленьких городах земли русской. С той лишь разницей, что в таких постройках внутреннее пространство дома открывается как единое целое, пусть и с многочисленными коридорами и закутками, как в соборе Василия Блаженного в Москве.  Здесь в каждую комнату вела отдельная дверь. Я постучал в одну из них, в ту, из-за которой мне ответили. Ждать пришлось довольно долго. Настолько долго, что я начал подозревать себя в ошибке. Однако за дверью послышался едва уловимый шорох. Я не обратил внимания на дверные петли, а потому не мог быть уверенным в том, куда именно откроется дверь. По логике быта – для удобства выхода и трудности проникновения — из помещения наружу. Но строительные нормы и требования советского периода предписывали противоположную логику. Чтобы распахнувшаяся дверь не ударила меня (а я ожидал именно такого размаха), я отступил назад. И в этот миг дверь едва приоткрылась… вовнутрь. Мне пришлось изрядно отклониться в сторону, чтобы взглянуть на обитательницу кельи, от чего я сам себе показался карикатурным, застыв в такой неестественной, скрюченной позе. Однако, заглянув, я вздрогнул и тотчас выпрямился. У монашества иное измерение красоты, посему детально описывать внешность невысокой, худой женщины лет сорока, а может пятидесяти, нет ни малейшего смысла. Но ее взгляд…

В Дивееве очень трудно уловить на себе взгляд монахинь. Они почти всегда отводят его в сторону, когда на их пути возникает представитель мужского пола, если только это не представитель клира. Разве что по необходимости послушания их взгляд остановится на мужчине. Да и то они чаще всего будут смотреть куда-нибудь в сторону, разговаривая с ним. Конечно же, в таком факте легко усмотреть логику борьбы со страстями, которые могут пробудить в женских сердцах такого рода встречи. Одним словом, соблазн и искушение.

Но если их взгляд все-таки откроется вам… Холодный, отрешенный и бесконечно далекий, словно отделенный непреодолимой пропастью. В нем «смерть для мира» тождественна «умервщлению жизни». Увидеть меня, постороннего мужчину, окликнувшим и прервавшим ее молитвенное правило, явно стало для монахини неожиданностью. На какое-то мгновение она растерялась, и отголосок жизни смущением озарил ее удивление. Но нужно отдать должное ее собранности. Она довольно быстро преодолела свою растерянность и тотчас отвела взгляд в сторону. Я понял, что дверь сейчас закроется, а я окажусь в еще более глупой ситуации, нежели и без того пребывал в данную минуту. Узнавать глубины такого погружения никак не входило в мои планы. Посему без представлений и вежливости я прямо задал свой вопрос, надеясь, что от отголосков возникшего в ней смущения она еще не успела избавиться.

— Простите, могу ли я попросить у вас лейку?

— Возьмите, – с некоторым раздражением ответила она и закрыла передо мною дверь.

Минуту я приходил в себя, опустошенно пялясь на темную закрытую дверь кельи. Собравшись с мыслями и переведя дух, я обернулся и осмотрелся. Это была довольно большая «передняя» (не холл, и даже не сени). Напоминала она собою скорее остекленную веранду, нежели часть внутреннего пространства дома. Невзирая на большие окна, здесь было довольно темно и сыро. Типичная и довольно распространенная ошибка позиционирования дома относительно суточного движения солнца. Если вы не знаете, с какой стороны света должен располагаться вход в дом и при его возведении вы этого не угадаете, то что бы вы ни делали и как бы ни старались исправить ситуацию, дом всегда будет сырым. Строители кельи точно не знали об этом и возвели ее так, как обычно располагают погреба, а не жилые дома. Поэтому сколь бы ни заливало солнце внутренние комнаты своими лучами, сколь бы большими ни были окна, это место все равно будет гнить и плесневеть. Правда, нужно отметить, что здесь было очень чисто и все аккуратно собрано и разложено по своим местам. Лейки среди всей здешней утвари я, к сожалению, не заметил. Вместо этого у входа я обнаружил пластиковый таз, доверху наполненный разной мелочью и пакетами. Мучаясь сомнениями (дескать, мне разрешили взять лейку, а беру таз), я аккуратно выложил его содержимое, стараясь сделать это как можно тише, дабы не мешать молитве (как будто постучав, я ей не помешал, а теперь об этом беспокоюсь!), и вышел.

Завидев меня с тазом в руках, женщина отложила в сторону пучки трав и сорняков (за время моего отсутствия она успела немало прополоть келейные грядки) и быстрым шагом направилась ко мне на встречу. В ее торопливой походке и радостно улыбающемся лице явственно читалась благодарность. Поэтому она могла бы не утруждать себя выражением этого вслух, я и так уже это понял, но все же:

— Спасибо вам большое, молодой человек, – быстро проговорила она и, взяв таз из моих рук, так же торопливо удалилась вместе с ним. Я решил более не задерживаться здесь. Мне казалось, что весь этот эпизод с поисками лейки отнял у меня не более нескольких минут. Однако нагнать или просто отыскать свою группу мне не удалось. Посему я прекратил поиски, чтобы мы напрасно не бегали в поисках друг друга и вернулся к тому месту, где видел своих спутников в последний раз, надеясь, что они встретят меня обратном пути.

Выглянувшее из-за туч после пасмурного утра солнце разительно преобразило виды Дивеевского монастыря. Засверкало золото куполов соборов, и их могучие белые стены, казалось, напрягают все свои силы, дабы не позволить им взойти на небеса. Словно земля удерживает в своих руках солнце, а оно, возвращаясь обратно на небо, вытягивает из земли собор. Я невольно залюбовался этим потрясающим зрелищем, пытаясь найти в нем архитектурное воплощение христологического догмата – доказательство истины христианства и высшей формы вероисповедания Церкви. И вот они – эти две мощи, две противоположные силы: к небу и к земле, вдруг застывают в монументальности Троицкого собора. Момент и воплощение любви. Но сколь бы грандиозным и эпическим ни представлялось мне это зрелище, оно не было совершенным, подлинно христианским. То была скорее своего рода теомахия, от которой кружит голову. Воплощение предела мифологического познания в мире, прекращенного чьей-то более властной, еще более могучей, нежели земля и небо, силой. Неведомой, непостижимой… Теомахия еще и потому, что в этой застывшей мощи борьбы между небом и землей, солнце куполов не вытягивало (как бы странно это ни показалось) за собой пространство этой самой земли. Как если бы земля – это некая сущность, не имеющая вокруг себя пространства, а сама являющаяся им. Словно в этой борьбе застыли верх и низ, а между ними бытие. Собор и есть бытие, столп! Но только не ось, ибо он ничего не вращает вокруг себя, да и вращаться нечему. Будто нет ничего за пределами этого собора. Я со слезами на глазах стоял и смотрел на это явление, понимая, что меня нет для него… что ему никто не нужен… что мы далеки друг от друга…

— Ты что, плачешь? – услышал я насмешливый тон своего приятеля, хлопнувшего меня по плечу.

— Купола яркие! Видимо, глаза заслезились! – Моя группа возвращалась, а солнце снова начало прятаться за тучку.

…Он мнит себя Христом! Христос не входит в собор, напротив, он заменяет Его собой, — продолжая осмыслять увиденное, думал я, молча и угрюмо следуя за своей группой. Какое-то время мой приятель пытался ободрить меня и поделиться со мною радостью «полноты жизни», которую он испытывал, пребывая на этой святой земле. Но вскоре и он оставил меня одного, примкнув к остальным, так и не дождавшись моего ответа на свой вопрос: «Что случилось и почему я такой угрюмый?». Но я не в силах был выразить ему ту бездну отчаяния, беспомощности, которые одолевают, если некто любимый и почитаемый вдруг сообщает тебе, что тебя нет. Что ничего нет. А то, что есть, существует само по себе и не нуждается ни в твоем присутствии, ни в твоем существовании.

Конечно, если ты образован и подготовлен, если сам в состоянии сказать себе, что ты никто, что ты есть воплощение ничтожествующего бытия, то такое заявление в твой адрес не сломит тебя, ибо в таком случае ты знаешь, что нет бытия только для себя. Ты просто обнаружишь ложность такого воззрения. Но ведь это только в случае «если…».

Нет, святость не разливается по этой земле, не освящает ее собою. А подвиги святых остаются только их собственными подвигами. Личным прорывом к Богу из недр этого ничтожного мира. Принять такое положение дела за христианство в его подлинном смысле я не мог. Христос пришел в мир не для того, чтобы бросить его на произвол ничто и оставить прежним. Нет, Он пришел дабы указать путь ко спасению, Сам став этим путем. И путь этот лежит в факте его Воскресения – в пространстве Воскресшего и пребывающего в мире с человеком Христа. Но именно опыта соприсутствия Бога с миром Дивеевский монастырь в себе не отражает, думал я.

Под грузом этих мыслей я брел позади своей группы, стараясь не глядеть по сторонам. И без того утро выдалось довольно трудным и требовало осмысления. Мы повернули за угол и снова оказались у знакомой кельи. К этому моменту та странная женщина закончила ухаживать за монашескими грядками, и сорняки более не грозили заглушить собою созревание в них овощей. Но, невзирая на окончание работ, женщина не ушла. С тазиком в одной руке и своей сумочкой в другой, она молча стояла у дороги, вглядываясь то в одну, то в другую сторону. Заметив мое появление, она быстрым шагом направилась в мою сторону, минуя любопытные взгляды группы.

— Спасибо вам, молодой человек, – тихо проговорила она, протягивая мне таз. Ее спокойный тон словно прощал мне тот укор, который я выговаривал самому себе за то, что оставил ее, не дождавшись окончания работы.

Забирая таз, я обратил внимание на чистоту ее рук, несмотря на работы в земле. Тонкие, длинные пальцы, под стать ее высокой, худой фигуре, аккуратные и чистые ногти – все это говорило о том, что она не живет собственным хозяйством. Скорее она городской житель, нежели выросла в селе.

— Но почему вы полили не все растения? – Удивленно спросил я, заметив, что большая часть грядок осталась сухой. – Почему только у дерева?

— Потому что дерево заслоняет их собой и отбирает у них те малые крохи, которые достаются им после дождя. Все остальные его дождутся, – проговорила она после короткой паузы, глядя на небо.

— Понятно, – ответил я, тоном указывая на то, что наш разговор окончен.

Женщина едва заметно улыбнулась, и хотела было уже уйти, но остановилась и еще раз пристально посмотрела на меня.

— Для них на все воля Божья. Но не каждый говорящий «Господи, Господи» войдет в Царствие Небесное, – тихо заговорила она. – Бог не должен следить за твоим огородом, пока ты Ему молишься. Это кощунство. Бог не агроном!

Последнюю фразу она произнесла с особым акцентом, как если бы специально хотела выделить ее. Я проводил взглядом уходящую женщину и отнес таз обратно в келью. Тихо, без лишнего шума  поставил его на место и сложил в него все то, что ранее в нем хранилось. Только сейчас, возвращаясь обратно к дороге, я заметил, что моя группа во главе с отцом Иоанном пристально и молча наблюдала за всем происходящим. «Сейчас начнется…», — мелькнуло у меня в голове.

Моя дерзость — вмешательство в уставную жизнь монастыря — вызвала у отца Иоанна … негодование. Это, в свою очередь, вылилось в затяжную лекцию по эсхатологии, истории и патрологии, значительно расширившей кругозор собравшихся и пробудило новую волну восхищения и уважения к представителю духовенства, ведающего тайны грешной души. Дополнялась его речь обилием цитат из «Домостроя» с особым акцентом на незыблемости канона. Следовательно, заключал он, мой поступок есть действие, направленное против самой Церкви. Его речь была столь мощна и убедительна, что к ее окончанию меня оставалось только анафематствовать.

Что же касается этой странной женщины, то она в здешних местах оказалась довольно известна. Прославилась она тем, что постоянно приезжает в Дивеево и отвлекает монахинь от послушаний и молитвенных подвигов, одновременно ухаживая за их грядками и прочей растительностью. Местные почитали ее за безумную и привыкли игнорировать ее присутствие. Поэтому она ищет себе помощи среди туристов. Отец Иоанн предпочитал доверять местной молве, я же, напротив, видел в ней то, что в прежние века именовалось юродством. Но поскольку к духовному опыту прошлого мы утратили восприимчивость, сокрушаясь о том, что он утрачен, то этот феномен продолжает оставаться незамеченным. Не приходится говорить и о том, что сегодня ему можно было бы дать несколько иное, более адекватное название. Но это уже относится к невиданной доселе слабости современного языка…

Утро.

Праздничная литургия в Троицком соборе Дивеева. Народу столько, что невозможно даже перекреститься, чтобы не задеть при этом ближнего. Несмотря на огромную кубатуру пространства храма, воздуха не хватает. Пришлось несколько раз покидать службу и выходить на улицу, дабы просто подышать. Как всегда, с глубоким ощущением досады от того, что прекрасное богослужение не транслируется наружу. Сотни православных всех возрастов включая младенцев, как живое море, то сжимались, тесно прильнув друг к другу, то снова наполняли собою все пространство храма всякий раз, когда дьякон обходил его с кадилом.

От самого притвора вглубь храма вытянулась очередь к четверым принимающим исповедь священникам, дабы получить разрешение на причастие. Но, невзирая на то, что свою службу они начали нести за час до начала литургии, было понятно, что и к ее окончанию они не успеют принять всех кающихся. Кстати оказался и приезжий священник: отец Иоанн переоблачился и с благословения стал пятым. Однако на количестве желающих исповедаться это отразилось мало. Разве что очередь стала еще больше. Уже через час несения службы отца Иоанна было не узнать. Молодой, энергичный, общительный и открытый для любого разговора он начал походить на безжизненный механизм конвейера отпущения грехов. Невзирая на все его рекомендации исповедаться, высказанные им мне накануне, я не решился стать тем, кто «добьет» его своим появлением. Более того, я бы расстроил его ожидания. А этого мне теперь совсем не хотелось делать.

Сразу после окончания литургии крещение. Монахини перед амвоном, как дьякониссы, помогают священнику. Среди них одна. На вид не дал бы ей более двадцати пяти, с довольно миловидными чертами лица. Судя по всему – послушница. Предположение это я сделал исходя из той глубокой и выразительной эмоциональности (в отличие от монахини в келье), которая отразилась на ней, когда в ее руки передали младенца. С какой лаской и нежностью она брала его к себе на руки. Как по-матерински прижимала она его к своей груди. Как слезы умиления текли по ее щекам. Как не замечала она недоумения молодых родителей этого малыша и их растерянности. Как не замечала она вообще никого вокруг, всецело оставаясь погруженной в свои отношения с ребенком. Как следила она за каждым его движением и радовалась, когда ребенок улыбался ей.  Она воспринимала его так, как мать воспринимает свое собственное дитя. Так видел я тогда эту сцену.

Нет, — думал я, глядя на это, — что бы ни произошло в ее жизни и что бы ни побудило ее уйти в послушницы – не здесь ее место. Ее место в семье. Только там она сумеет выявить и, быть может, даже преодолеть то, что читалось в ней как «мое». «Мое», такое далекое от «свое» и еще более далекое от «ближний» — вот ее сердце…

Только к концу дня, к моменту нашего отъезда, в Дивееве пошел дождь…

***

Воспоминания о посещении Дивеева сопровождали меня здесь – далеко от русских земель – на Кипре. Тем более, что монастырь, который мне предстояло посетить на сей раз, также был женским. Сей факт настораживал меня, и я внутренне готовился к встрече с чем-то подобным Дивееву. Так было по той причине, что феномен христианского монашества имеет в себе не только единый импульс своего возникновения, но и веками его отличительной чертой оставалась глубокая, непрерывная линия преемственности. Можно сказать и так: какие бы страны ты ни открывал для себя, но за стенами монастыря всегда можно было встретить то, что отстранит от тебя мир культурных различий и окружит пространством человеческого, во Христе хранящем свое Ему подобие. Посему монастыри, если они подлинно христианские, всегда похожи, где бы они ни находились. По крайней мере, так мне это казалось, когда после Дивеево я перешагнул порог кипрского монастыря.

Ожидать от него чего-то столь же грандиозного, массивного, как, скажем, барочные монастыри католического Рима, воплощающие в себе мощь знания и освящающие собою само время, не приходилось. То было небольшое пространство в римском стиле, что типично для здешних мест. По всему периметру монастыря — входные двери в кельи и служебные помещения, и аккуратный внутренний двор. В центре последнего, слегка смещенная в сторону ближе к стене, отделяющей жилую и хозяйственную части комплекса, располагалась небольшая каменная церковь. «Как разумно», — мелькнуло у меня в голове. По мере изменения положения солнца в течение дня, тень, которую создавала эта церковь, покрывала собою жилую часть. Она защищала двор от перегрева и, невзирая на тридцати пятиградусную жару, внутри было находиться достаточно комфортно. Такая благотворная прохлада создавалась еще и тем, что по всему периметру монастыря рос виноградник, и его созревающие гроздья свисали прямо над головой. Замечу, что в целом  я не ощущал себя здесь гостем. Нечто родное, домашнее, близкое ощущал я, медленно прохаживаясь вдоль монастыря, пока туристическая группа «атаковала» его церковь, желая постичь прежде всего не то, что было, а то, что есть, что осталось от той великой истории, от великих имен, от великих деяний человека, воспринимающего свое бытие как бытие перед живым воскресшим Ликом Бога. В том, что величие и святость касались этих мест, у меня сомнений не было. Сомневаться можно было только в том, что от былого величия здесь хоть что-нибудь осталось.

По виноградному коридору «перистиля» я дошел до дальней стены. За массивной многовековой дверью скрывался проход в хозяйственную часть монастыря. Там и был их основной ежедневный труд и заботы. Там протекала их размеренная, неторопливая жизнь бдения каждого дня, начинающаяся и оканчивающаяся общей молитвой в церкви. Все просто! Но как прекрасна была эта простота! Простота, которая отражала в себе и полноту, ибо в ней нет излишеств. Монастырь жил вполне  самодостаточно. Ведь здесь все было: земля, дающая тебе пропитание; твой труд и забота о ней, дающие тебе право на возделывание, а вместе с тем и на любовь; ближний и Бог, все это наполняющий смыслом. Время, как некая изменчивая или переменная в себе реальность, здесь не имело смысла, было пустым лишним понятием. Что угодно могло происходить за пределами этих стен, но на пространство монастыря, на его ритм оно никак не способно было повлиять. Время для монастыря не имело значения, ибо он был над ним.

От мыслей о времени и пространстве, о той едва уловимой умом странности, что пространство может как-то превосходить время, меня отвлекла открывшаяся дверь и вышедшая из нее монахиня. Она явно не ожидала увидеть здесь – в этой части – кого-либо, что мгновенно отразилось в ее замирании и удивленном взгляде. Но не прошло и секунды, как ее лицо озарилось улыбкой и она, не сводя с меня пристального взора, медленно прошла мимо меня ко входу в хозяйственную часть. Я шагнул в сторону, дабы освободить ей проход и приветливо улыбнулся, отвечая на ее кивок. Будучи уже в дверях, она снова посмотрела на меня, тоже улыбнулась и скрылась.

Первой мыслью была неуместность моего нахождения в этой части, и я решил вернуться. Тем более что некоторые члены группы уже начали выходить из церкви после экскурсии. Но улыбка этой монахини не выходила у меня из головы. Должен признать: после посещения Дивеева я был удивлен тем, что монахиня не боится на меня смотреть. Совсем наоборот. Здесь они не только не избегают присутствия посторонних и их взглядов, предпочитая оставаться замкнутыми в самих себе, но наоборот – ищут их. Словно открывают в них мир за пределами монастырских стен. Я был в числе тех, через кого они расширяли границы собственного познания и чье появление нужно им. И вот, снова, уже другая монахиня, проходящая мимо, пристально смотрит на меня и улыбается… такой же странной улыбкой, какую я видел у первой и которую я никак не в состоянии был идентифицировать. Не мог уловить заключенных в ней смыслов. Сочетание отстраненности и открытости, снисхождения,  любознательности… Нет, не то…

И вот я в церкви.

Ни огромного внутреннего пространства, ни скрытого пространства алтаря, образующего таким образом едва ли не другой, параллельный мир, ни возносящегося до небес иконостаса, ни золотых окладов и колонн – все просто и аскетично. Небольшое, полутемное, более похожее на пещерное, пространство из грубого камня, несколько «живых» икон с лампадками и свечи. Но, невзирая на скудость убранства – это был храм. Настоящий храм, который местом молитвы наречется. Это не музей архитектуры с экспонатами примеров живописи разных эпох, как принято именовать сегодня храмы и соборы в России (достаточно упомянуть Новгородские «музеи»). Это настоящий, живой храм. Единственное, что в нем было уместно – это молитвословие. Прочтя Отче наш, я поспешил покинуть его, дабы не превращать в объект изучения.

В передней части храма была боковая дверь. Наряду с входной это был единственный источник света. Несложно догадаться, чем именно освещалось это пространство в вечернее или ночное время суток. На ум сразу пришла мысль о благоразумных девах…

Я вошел в дальнюю дверь.

К несчастью, именно эта часть церкви привлекала особое внимание туристов. Люди столпились в узком помещении перед табличкой с историческими сведениями и стеклянным полом, сквозь который являлся для обозрения древний фундамент ранней постройки, стоявшей на этом самом месте. «Ну, вот тебе и нелепость, обусловленная туристической необходимостью», — мелькнуло у меня в голове, и я вспомнил о своем ощущении вторичности времени в этом пространстве. Этот современный шрам из стекла на теле каменной церкви так сильно уродовал ее, что мне стало грустно находиться здесь. Я проталкивался через спины окунающихся в историю и восхищающихся руинами туристов, в очередной раз отмечая, что мы разучились смотреть и не понимаем, на что смотрим… Но одно меня все же радовало – эти два помещения храма не пересекались друг с другом. Кто угодно и сколь угодно может искать здесь историю и найдет ее для себя. Хотите? Пожалуйста, вот она! Но истинный жемчуг продолжал существовать рядом и в отстраненности от этого. Открытый для зрения, но при этом не разбросанный, как бисер перед… теми, кому он не нужен. Вот они, подлинные любовь и величие, восхитившие меня в этой маленькой церквушке. Группа восторгалась прошлым в поисках настоящего и не успела в полноте насладиться созерцанием руин, я поспешил занять место в очереди к подлинной истории этого монастыря – пещере Павла, в которой Апостол останавливался на своем пути в Рим для суда.

На общем пространстве монастыря вход в пещеру напоминал скорее погреб, небольшую насыпь, которая вела под землю, в глубинах которой люди сберегают для себя самое ценное. В изнуряющий зной в таких местах можно спастись от жары, а в морозы – от лютых морозов. И сейчас пещера, как нельзя более кстати, освежала перегревшиеся тела. Поэтому ожидание спуска было неутомительным, хотя и довольно долгим: находиться в пещере разрешалось по одному по причине «исцеления радикулита» на ее святых камнях. Следила за этим процессом и не позволяла особо разлеживаться в пещере пожилая монахиня. Она молча сидела на маленьком стульчике в дальнем левом углу и утомленно, отстраненно наблюдала за сменой «больных», то встающих и уходящих прочь, то приходящих и ложащихся на голые камни. Изредка показывая жестами, что не нужно раздеваться, когда ложишься, ибо далеко не все были знакомы с «процедурой» исцеления. За века культурный слой земли изрядно увеличился, и спускаться пришлось довольно глубоко. Когда же мои ноги с лестничного марша ступили на ровную поверхность, тогда я смог увидеть то, что поначалу удивило меня, а после…

Сама пещера довольно маленькая, навскидку около десяти квадратных метров, при этом немалую долю этой площади занимает ниша в правой ее части. В ней довольно свободно мог разместиться даже такой рослый человек, как я. Своего рода природное ложе. Как если бы эта пещера именно для этого и была создана, чтобы человек мог найти в ней себе место для ночлега. Но вот что никак не укладывалось в моей голове, так это ее высота. Она была слишком низкой даже для человека среднего роста, чтобы он мог спокойно и безопасно выпрямиться в ней. Людям приходилось стоять, согнувшись или полуприсев, ожидая своего часа, и уже только тогда вытянуться. И чем дольше ты стоишь в ожидании, тем явственнее становится только одна мысль, и только одно желание начинает переполнять тебя. Но поскольку исцеление спины изначально не входило в мои планы, то мысль другого рода беспокоила меня – апостол Павел. Неужели здесь? Неужели здесь: на сером камне в отдалении от городов, а не на мраморных улицах? Неужели здесь, а не в роскошных домах вельмож? Неужели здесь, а не на мягких кроватях? Неужели и жил здесь один из самых известных и самых влиятельных людей в истории? А ведь он именно жил здесь, а не остановился всего лишь на ночь. Нет! Именно здесь он жил и проповедовал. Не потому, что в городе ему было небезопасно находиться, а потому что городу было небезопасно впустить его к себе. Ибо это могло привести к волнениям, смуте и расколу. Поэтому именно сюда приходили те, кто слышал о нем и кто желал услышать его. Именно здесь появлялись его ученики – последовавшие за Христом. Именно здесь и зарождалась христианская церковь на кипрской земле. Здесь – в этой маленькой, неудобной каменной пещерке… Я упал на колени, всеми силами сдерживая свое волнение и напрягаясь, дабы слезы не проступили на моем лице.

Не возьмусь сказать, сколько я так простоял и сколько человек прошло в разных направлениях мимо меня, пока я переводил дух от осознания увиденного. Помню лишь, что шедшие за мной тоже становились на колени и шли вглубь, налево, только когда подзывала их к себе жестами монахиня. Я встретил на себе ее взгляд… И вдруг — она улыбнулась… Улыбнулась той самой улыбкой, которую я встречал у ее сестер… Улыбкой сестры брату… Улыбкой усыновленной к усыновленному…

И на меня она смотрела как на усыновляемого, на брата «ей», на равного в нашем сыновстве. И эта улыбка усыновления меня, как…улыбка матери к своему и не своему одновременно сыну… Богородицы!… Я склонил голову перед этой женщиной и поспешил выйти, ибо если останусь – расплачусь…

Чего я ожидал от посещения монастыря? Не знаю… Я ничего от него не ждал. Я просто хотел увидеть сердце истории этой земли. И что же? Обычный земледельческий уклад без амбиций на лидерство в мировой истории. Но как же он высок! Как велик он в своей простоте…

Я снова осматривал этот маленький монастырь, стоя в тени виноградных лоз и переводя дух от увиденного в пещере. Уже несколько веков все говорят об отсутствии церкви, об ее обмирщении, а то и вовсе об ее исчезновении. Сказать, что я сам себя не могу отнести к такого рода «говорунам», было бы лицемерием. Я рос среди этих разговоров, я учился этим речам и утверждениям. Пустым… Сегодня, здесь, я осознал, что это не так. Церковь была и есть, а суть разговоров об ее отсутствии можно свести к трагедии человеческого взгляда и осознания церкви. Иными словами, мы ищем и не находим в ней то, что сами ей приписываем, сами хотим навязать ей сегодня. Мы хотим видеть ее во времени, хотим втиснуть ее во временные рамки. Но Церковь выше этого – она над временем и потому все-временна. Она неизменна, ибо переменчиво только время.

И снова ко мне вернулась эта мысль о странности несовпадения времени и пространства. Словно обе эти категории имеют в себе схожие формы начала и конца. Но только одна из них переменчива, как хаос, как ничто – время. Пространство же, невзирая на свою «очерченность» – неизменно и «безгранично».

Начав размышлять над этим едва уловимым, покрытым сумраком различием, я краем глаза заметил, что за мною наблюдают. Монахиня, сидящая в той зоне монастыря, которую условно можно было бы назвать «зоной отдыха», не сводила с меня взора с того самого момента, как я вышел из пещеры. По крайней мере, так мне казалось. В этой части периметра монастыря  не было привычных боковых дверей. Здесь была глубокая терраса с мягкой мебелью и цветами, из которой открывался обзор всего внутреннего двора монастыря. Там же стояли и столики с прохладительными напитками, которыми мог воспользоваться любой желающий и чем с радостью пользовались туристы. И потому, что в глубине этой террасы была боковая дверь, и по общему плану, я рассудил, что там находится вход в помещение настоятельницы. А по спокойной, собранной, величавой, но в то же время простой осанке  монахини, смотревшей на меня, понял, что это сама настоятельница.

Она сидела в кресле в центре террасы и тихо вела беседу с нашим гидом. Точнее было бы сказать, что это гид вела с ней беседу, а настоятельница отрешенно отвечала на ее вопросы. В какой-то момент гид обернулась в мою сторону и что-то ответила монахине. Даже не зная языка и того, о чем именно они говорили, мне стало очевидно, что речь каким-то образом шла обо мне. Это меня сильно смутило, и я хотел перейти в другое место, а может и вовсе в автобус, дабы более никого не смущать. Но в этот самый момент гид встала и, что-то отвечая на ходу монахине, направилась в мою сторону.

— Простите, я так понимаю, что вы здесь уже не первый раз? – Тихо спросила она меня.

— Нет, впервые, – также тихо ответил я, искренне не поняв ее вопроса.

— Тогда, наверное, вы некое духовное лицо, священник? Здешние монахини легко узнают таких.

— Простите, но я даже не знаю, как вам на это ответить, — как можно доброжелательнее улыбнулся я, скрывая удивление и смущение. – Боюсь, мне придется разочаровать вас, но к духовенству я не имею прямого отношения.

— Но…, — попыталась что-то сказать гид, хотя явно не знала, как и с чего начать. — Но тогда я ничего не понимаю…

— Поверьте, я понимаю еще меньше!

Мои ответы явно оказались для гида неожиданными и повергли ее в замешательство. Она некоторое время стояла молча, явно собираясь с мыслями.

— Знаете, — нерешительно и робко начала она, все еще не понимая, что происходит, и не зная, с чего начать. — Не знаю, как вам сказать… Но настоятельница просит извиниться перед вами за то, что у них нет коньяка и хочет предложить вам вина… — Словно с облегчением выдохнула она.

— Вина? – Переспросил я, удивившись столь неожиданному и странному предложению. – В такую жару ни о каком вине и уж тем более о коньяке и речи быть не может! Простите, но я вынужден отказаться…

— Как? – Недоумевающе воскликнула гид. Только на сей раз ее недоумение было вызвано моим отказом. – Вы не можете отказаться! – Некая нота досады прозвучала в ее тоне. – Знаете… я уже десять лет работаю здесь гидом и почти каждый день езжу сюда… — Я вдруг явственно ощутил, как она начинает отстраняться от меня. — Я много удивительного слышала об этом монастыре и об этих монахинях. Но еще никогда, слышите, никогда я не видела, чтобы они кому-нибудь предлагали вина! – Теперь я уже отчетливо слышал обиду в ее голосе и, казалось, она на грани, чтобы не заплакать. – Они даже мне ни разу так и не предложили за все эти годы… хотя я почти каждый день бываю у них и знаю их всех. А вы…, — вдруг некое презрение ощутил я в ее взгляде и в том тоне, с которым она произнесла «вы». – Вам сама настоятельница предлагает вина… да еще и за что-то извиняется перед вами, а ведь она впервые вас видит… Я не знаю, кто вы и что вы, но вам оказана великая честь, от которой вы отказываетесь.

Она демонстративно отвернулась от меня, всем своим видом показывая, что не желает более меня видеть и слышать. Сказав нечто настоятельнице – судя по всему, перевела ей мой ответ – она села на свое прежнее место, однако не в силах была скрыть волнения. Настоятельница молча наблюдала за нашим разговором, вглядываясь то в меня, то в женщину-гида. Услышав мой отказ, ее бровь в удивлении приподнялась, но дослушав перевод до конца, только слегка улыбнулась, не сказав ни слова и так же молча продолжала смотреть на меня, не обращая внимания на собеседницу. Как вдруг она медленно встала и спокойно направилась к столу. Но не к тому большому, на котором стояли одноразовые стаканы и бутыли с прохладной водой, а к маленькому стеклянному столику среди цветов, где на подносе стоял графин, несколько стеклянных стаканов и небольшая фруктовница с виноградом. Она медленно наполнила стакан, на секунду замерла, перекрестилась, вбросила в него одну ягодку винограда и так же спокойно и медленно подошла ко мне, протягивая стакан.

Вокруг все замерло.

Замерли удивленные взгляды туристов и звуки их речей, замерло волнение и переживания гида, замерла улыбка на лице настоятельницы и ее протянутая рука, замерло мое сознание, не способное понять происходящего. Только этот наполненный стакан казался живее всех живых, ибо все замерло вокруг него и только он, казалось, был.

Я перекрестился, поклонился настоятельнице и взял протянутый мне стакан. И в этот самый миг на ее лице возникла та самая приветливая улыба, которую я читал на лицах монахинь, но которая теперь уже была понятна мне. Время снова продолжило ход, и настоятельница медленно вернулась на свое место, снова продолжив разговаривать о чем-то с нашим гидом, так же легко и естественно, словно ничего и не произошло. И действительно, а что, собственно говоря, произошло? Всего-то: настоятельница дала мне, обычному туристу, стакан воды, когда на улице стояла сильная жара и духота. Оказалось, что в стакане был виноградный компот.

— Где я могу сполоснуть стакан? – допив, спросил я.

Гид неохотно перевела мой вопрос, на который настоятельница тихо и спокойно что-то ответила.

— Она говорит, что вы можете оставить его себе, на память о монастыре.

— На память о монастыре я оставлю себе нечто куда гораздо более ценное, — не раздумывая быстро ответил я. – Память о монастыре.

На это мне никто ничего не ответил. Единственное, что я получил, была еще одна улыбка настоятельницы. Но это никак не помогало мне в поисках решения вопроса: что делать со стаканом? Я искал взглядом, где его можно сполоснуть, дабы поставить обратно на тот столик, откуда мне его дали. Но все безрезультатно. Ни умывальников, ни кранов, ни шлангов, ни питьевых фонтанчиков – ничего не было видно. А поставить его обратно к графину, после того как им воспользовался, мне было неловко. Ну не уносить же его и в самом деле с собой!..

— Что вы суетитесь, молодой человек? – раздраженно высказалась гид, явно потеряв терпение глядеть на это. – Поставьте вы наконец куда-нибудь этот стакан и идите с миром!

Я понял, что стал для нее соблазном… и что ей тяжело выносить мое присутствие. Я поставил стакан на общий стол, где им сразу же решили воспользоваться туристы. Одноразовая тара вмиг утратила актуальность, словно ее и не было на этом столе. Я поклонился еще раз настоятельнице в знак благодарности и вышел, дабы более никого не смущать.

Стоя за воротами монастыря и глядя на него, я думал об увиденном и пережитом. Думал о том, что различает нас: католицизм и православие? В чем и почему тысячу лет назад мы разошлись? Да, можно искать и находить основания этому в некой политике, даже в догматике, ссылаясь на пневмотологические различия в Символе Веры, прослеживать в них след несторианской или арианской ересей и прочее. Но вот что важно: сколько бы ни шла на уступки в попытке конкретизации вероучения та или иная церковь, это не снимает ощущения чего-то отличного друг от друга. А значит, причина расхождения, окончательно явленного в одиннадцатом веке, лежит где-то гораздо глубже, нежели в этих временных реалиях. А может, дело в самом «времени»? Эта мысль никак не отпускала меня и, более того, здесь, на православной земле, она приобретала вполне осязаемую форму и требовала дальнейшего осмысления.

Но было еще кое-что, некое ощущение родственности. Эта выжженная солнцем земля, вынести которую способны разве что оливковые деревья и виноградники. Но в то же время — любовь человека к ней, которая позволяет презреть зной и выращивать культуры, которые, казалось бы, не свойственны для этих глинистых и песчаных почв. Глядя на сам монастырь и на его окрестности, я невольно вспоминал свой дом… детство… Наш пыльный, казавшийся безжизненным дачный участок…

… Вспоминал тот виноградник, который я так любил объедать на разных стадиях его созревания. Вспомнил, что только отец понимал его, и пока он был жив, тот виноградник разрастался, и с году на год все ожидали от него обилия плодов, для того чтобы мать смогла сделать коньяк…

… Я вспоминал мать. Вспоминал эту ее мечту и слова о том, что поскольку виноградник открылся мужу, то из винограда должен быть произведен мужской напиток. Мечту, которая так и осталась не сбывшейся и уже никогда не сбудется…

… Вспоминал, как виноградник начал умирать со смертью отца, но мать выходила его, как малое дитя. Ухаживала за ним, пока он увядал. И как, в конце концов, он откликнулся на усилия матери и начал снова приносить плоды. Плоды, из которых теперь она делает вино…

Я понял слова настоятельницы и понял, что именно предложила она мне… Мне хотелось вернуться и целовать ее одежды… Но я не мог…

Я побрел под палящим солнцем в сторону автобуса, радуясь случившемуся, радуясь увиденному, радуясь осознанному. Радуясь тому, что приехав сюда чужим, я уезжал сыном.

Санкт-Петербург. Июнь 2020.

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

Ключевые слова: Святая Земля, Рождество, вера, молитва, богослужение, паломничество

Звезда

Наш самолет вылетел из России уже ночью. Как я и ожидал, едва мы поднялись выше облаков, на востоке показалась звезда. Яркая, светлая, таинственная. Нам трудно всегда видеть перед собой ту звезду, которая вела волхвов к Рождественскому вертепу. Но какова бывает радость, когда мы ее наконец замечаем. А ведь она всегда здесь, на Небе, надо только оторвать взгляд от земли. Так вот и я, все глядел и глядел на необычную звезду на восточной стороне от нашего самолета, и что-то подсказывало мне, что она та самая. А так как настоящая вера не нуждается в доказательствах, значит, она та самая и есть.

Мы как-то проходим мимо звезды во время праздника. Это и понятно, сам праздник такой большой, что многое становится маленьким рядом с ним. И сейчас, размышляя о значении звезды на Рождество, мне захотелось присмотреться к ней. Яркая — чтобы указать путь ко Христу, светлая — чтобы приоткрыть Свет новой Жизни, таинственная — она выводит человека из тайны ночи, прообраза смерти, в радость нового Дня — то есть жизни с Богом. А кого ведет она — мудрых мира. Тех, кто способен довериться ей вопреки мнимым законам земного существования. Эти законы кажутся нам незыблемыми, так и есть. Но незыблемость их установлена Творцом, Он и отменяет их незыблемость, когда надо уступить место любви.

Так незаметно, с мыслями о Небе, пролетели часы полета. Вот и посадка. Когда идешь по Святой Земле — всегда праздник! Душа поет, жаль, что и мне нельзя вслед за ней. Глубокая ночь. Легко дышится. Через час-полтора показался Иерусалим. Облачно и холодно. Звезды нет, это и правильно, она должна появиться в Вифлееме, если мы ее заслуживаем. Холод пронизывающий, а в пустыне каково. Но в воздухе уже слышится тихая радость сочельника. Господи, дай сил и терпения. Рождество совсем рядом!

Сочельник

Сочельник — какое яркое слово, действительно сочное. Вот и утро такое в Иерусалиме, сочное и холодное. Солнце яркое, но тепла нет — зима. С утра спешу в храм Воскресения Христова, или, как мы все привыкли, — ко Гробу Господню. В храме почти никого нет, редкие паломники попадаются то тут, то там. Вот и колонна, рассеченная Благодатным Огнем при входе. Вот и Камень помазания. Совсем никого. Камень холодный и торжественный. Господи, благодарю Тебя, что сподобил… Слышу тихие звуки нашего православного богослужения. Часы. Бегу в Католикон, так здесь называют наш православный придел. И там три человека. По числу волхвов. Все повторяется.

Служба идет неспешно, тихо. Несколько священнослужителей, четверо певчих, паломников трое, вот и весь собор. Но эта пустынность как бы напоминает те события у вертепа в Вифлееме. Иосиф с Мариею, горстка пастухов невдалеке, волхвы на подходе. В молитве нисходит редкий мир на душу, и все кажется светящимся этим миром. Хорошо-то как! Великая радость присутствовать на Царских часах в том самом месте, где все напоминает о настоящем Царе всей вселенной. Вот уж действительно, на свой день рождения цари бывают добры и щедры. Так и теперь — эта тихая радость Сочельника не что иное, как дар Божий нам, немощным!

Служба струится как ручей. Вот и литургия святого Василия Великого. Мирно и торжественно. Такое же тихое причастие, людей немного прибавилось. Десятка два причастников буквально светятся изнутри. Может, мне это только все кажется? Но то тепло внутри посреди холода иерусалимского утра свидетельствует: нет, не кажется. Так Сочельник подготавливает душу к тайне Рождества. Господи, слава Тебе!

Рождество в Вифлееме

Думаю, излишне будет говорить о том, что перед ночной службой надо отдыхать, чтобы были силы на молитву. Но как заснуть накануне Рождества?! Ожидание и легкий трепет внутри. Часы тянутся медленно. Вот и ночь, едем пораньше из Иерусалима в Вифлеем. Все дороги уже перекрыты. Весь Вифлеем встревожен, как когда-то Иерусалим с пришествием волхвов. Где Царь Иудейский, звезду которого мы видели на востоке?

Вифлеем гудит как муравейник. На площади перед храмом море людей. Вот и мы начинаем соображать, как же попасть внутрь. И вот молитва открывает любые двери. Мы внутри. А там снова все повторяется. Кордоны, кордоны, кордоны. Ждут больших гостей. Маленькие люди при этом сами становятся большими, и пройти через них даже с молитвой удается с трудом.

В православном приделе (он здесь, как и на Гробе Господнем, центральный) людей уже много. При попытках сюда проникнуть разгораются не шуточные страсти. Духи нечистые сильно стараются свести на нет всякий мир в душе и молитву в сердце. Благо, что род этот нечистый изгоняется молитвой и постом. Так и в этот раз, постепенно восстанавливается строй и лад. Душа немного отходит от напряжения. Господи, дай сил.

Канон праздничный пропели. Патриарх практически пел сам. Два хора, арабский и греческий, по очереди пели ирмоса и запевы. Начинается долгожданная литургия. На часах три ночи. А людей только прибавляется, как и суеты с кутерьмой. Что поделаешь, где правители, там и суета, потерпим. Молитва неспешная. Хорошо. Евангелие читают традиционно на четырех языках. На русском так трогательно слышать и понимать радость волхвов после тревоги столичного Иерусалима и страха Ирода. Очень похоже на наши дни. Внешне тревога и смятение, а внутри постепенно утомление приносит тишину. К причастию собрался весь народ, да и как иначе. Любуюсь православными арабами: то ли они на нас похоже, то ли мы на них. Бабушки стойко на ногах, в руках молитвословы, все молятся. Праздник.

После причастия порядка еще меньше. Теперь давка у входа в пещерку Рождества, наши братья и сестры из Грузии совсем терпение потеряли, давят и жмут, оно и понятно, все устали. А тут еще напасть, перестали пускать в пещерку, там, рядом, у коптов служба. А нас уже ждет машина, вот искушение. Обходим быстро пещерку с другой стороны, и просим арабов-коптов разрешить нам только на минуту спуститься в нее и приложиться. Не разрешают, все строго. Но и мы не робкого десятка, становимся у выхода и начинаем про себя молиться, Господи, в такой день, пожалуйста… Проходит минут десять, и снова маленькое чудо — пустили, радость-то какая! Бежим вниз и всем сердцем падаем на то самое святое место, где две тысячи лет назад Небо коснулось земли, и люди вновь обрели Бога! И нам сегодня досталось такое сокровище, которое никто и никогда отнять у нас не сможет. Господи Иисусе Христе, на этом самом месте Твоя любовь сошла на всю нашу вселенную, дай нам сохранить частичку этой любви навсегда! Только теперь начинаешь понимать: чтобы взойти на высоту Голгофы, надо склониться перед удивительной глубиной Вифлеемской пещеры.

Такая долгая служба, и так быстро прошла. Даже выходить из храма не хочется. На улице ночь, Рождественская, холодная и прозрачная, теперь тихая и настоящая. Ищу глазами звезду на небе. Но по сторонам небо чистое и звезд почти нет. Вот глупый, надо над собой смотреть, ведь ты в Вифлееме. И правда, прямо над головой яркая звезда. Как радостно, только здесь понимаю волхвов, вот она, настоящая… радость! Теперь и рождественский тропарь такой понятный: «…звездою учахуся, Тебе кланятися Солнцу Правды и Тебе ведети с высоты востока: Господи, слава Тебе!» Высота и красота востока, а теперь еще и его глубина очевидны.

Едем в Иерусалим, а звезда осталась стоять над Вифлеемом. Может, показалось? С Рождеством Христовым! Всем мира в сердце и тепла, несмотря ни на какие морозы как снаружи, так и внутри! С Праздником!

Рождественская вечерня

В который раз искренне жалею наших паломников, которых их организаторы и гиды не возят на праздничную вечернюю службу. Здесь, да и повсюду, это событие в каком-то смысле — награда для паломников. Мне всегда приходит на ум сравнение с десертом в конце трапезы. Всенощная не что иное, как труд, молитвенный, продолжительный, утомительный. Литургия — глубокое и требующее огромного напряжения переживание. И вот наша Церковь для полной радости предусмотрела такую тихую и умилительную службу, праздничную вечерню. Она короткая, очень мелодичная и вся исполнена праздником. Душа исполняется блага и поет — по-другому не скажешь.

Вечерню Рождества пели на Гробе Господнем. И, несмотря на то, что греческих слов мы не понимали, душа пела. Каждый стих песнопений приносил мир в сердце. Радость как бы лилась по древнему храму. На службе греки — они знают ее наизусть — пели в голос, чем только приумножали Рождество. «Слава в Вышних Богу, и на земле мир…». Вот он, настоящий, глубокий и умиротворяющий (даже само это слово миротворит) мир на земле. Его так трудно найти сегодня, а здесь — пожалуйста, даром, сколько хочешь, берите, несите, умиротворяйтесь и умиротворяйте. Ведь за ним, за этим самым МИРОМ в сердце, мы сюда едем. Здесь вся плата за него — наш паломнический труд. Пришел — получил.

Служба короткая, как одно дыхание, а радость и мир продолжительны. После службы долго еще ходили мы в мире по Старому городу, а песнопения так и звучали в сердце. Да, Рождество на Святой Земле — это переживание того самого Небесного Мира, которое принес на грешную землю Спаситель. Да, будет еще и Голгофа, и Пасха, будут они среди людей и в жизни каждого, но мир Неба уже наступил с Рождеством Бога на земле. Он пребудет с нами до скончания века, он открыт каждому, надо только захотеть к нему прикоснуться!

Собор Пресвятой Богородицы

Во второй день Рождественских праздников Церковь чествует Матерь Божию и тех, кого Промысл избрал быть сопричастными Рождеству Спасителя. За Евангельскими словами в описании Рождественских событий мы мало замечаем их жизненно-конкретной реальности. Это и понятно, само событие столь велико, долгожданно и радостно, что все иное, не созвучное, остается в стороне.

Здесь на Святой Земле все настолько угнетены жарой, что короткая и солнечная зима не воспринимается всерьез, а зря. Холодно везде, в храмах, магазинах, на улице. Холод пробирает до костей своей продолжительностью. А представим эту землю более двух тысячелетий назад. Холод, голод и лишения, эти постоянные спутники бедных людей, шествовали за Святым Семейством повсюду. Некогда царский род Давида обеднел, как обеднел сотворенный Богом человек после своего грехопадения. Бог рождается в смиренной семье тружеников и избирает Себе в удел бедность, чтобы всему миру напомнить, где истинное богатство. И вот дальняя дорога в Египет, более тысячи километров холодной каменистой пустыни, камни, камни и камни. Мы ехали этой дорогой, видели ее суровость, понимали тяготы пути. Только мы находились в теплом автобусе, а не на вьючных животных. Страдания с первых дней своей жизни избрал Христос на земле, а мы, сегодняшние, так боимся их.

Под воскресенье на Гробе Господнем всегда служба. Умилительная и тихая. Людей много, в основном наши соотечественники. Ночью в Храме холод настоящий. Греемся молитвой и понимаем, какие мы немощные молитвенники. Утром спешим на Гроб Матери Божией. Хочется в Ее день побывать у Нее на службе. Там всегда тепло, ведь этот храм практически подземный. И точно, не ошиблись, тепло, особенно внутри. Пресвятая Богородица, прими наши немощные молитвы.

Служба весьма скромная, как Сама Царица Небесная, одна певчая, один священник, несколько насельников и паломники. Вот и причастие, для тех, кто ночью поленился. Но тут незадача. Местный начальник причащаться запретил мирянам, мол, мясо ели. Разочарованию нет границ. А в сердце что-то подсказывает, радостно делить с Богородицей праздник, но вдвойне радостно разделить скорбь, в память о Ее великом смирении и терпении. Пресвятая Владычица, прости нас, нетерпеливых!

У первомученика архидиакона Стефана

Промыслом Божиим устроена память Первомученика и Архидиакона Стефана на третий день по Рождестве Христовом. Тем более трепетно пережить это событие в том самом месте, где пострадал этот дивный угодник Божий. Его гробница в Гефсимании, рядом с Гробом Матери Божией. Его так любили апостолы и Пресвятая Богородица, что и Она выбрала себе место упокоения рядом с ним, пламенным мучеником. Что может заставить человека пренебречь жизнью? Только две великие силы — либо любовь, либо доблесть. А настоящая любовь к Богу — это огонь. Святитель Игнатий заметил — чтобы светил фонарь, мало чистых стекол, надо внутри зажечь огонь. Так и в сердце человека, чистота не греет и не светит, нужен огнь. Этим огнем горело сердце архидиакона Стефана, и от этого огня загорелась вселенная. Когда по его раскаленному от любви сердцу били иудеи камнями, их искры зажгли мир вокруг. Столько мучеников горели такой великой любовью. Трудно даже себе представить высоту этого огня. Он по-настоящему согрел весь мир. Это сейчас остались только угольки от того костра, но и уголек может загореться, если на него подует даже маленький ветерок Божественной любви.

Но в Иерусалиме ветер был ледяной. После праздничной службы на гробе Первомученика и литургии на Гробе Матери Божией все пошли крестным ходом к месту мученичества апостола. Там в пещерке отслужили краткий молебен и приложились к святым камням, по которым текла кровь Архидиакона Стефана. Все было тихо, чинно и трепетно. Но нам показалось мало тех пяти минут, что пели тропарь и величание, и, когда все разошлись, мы стали служить молебен. Как все-таки хорошо в нашей традиции иметь молебны, только тогда душа обрела полноту. Милостью и любовью отзывались в сердце слова тропаря: «камением бо побиен от рук беззаконных,/ венец от Яже свыше Десницы приял еси/ и к Богу взывал еси, вопия:// Господи, не постави им греха сего». И всякая обида или недоразумение сменялись прощением и кротостью. Евангелие мы, оказалось, забыли, точнее, нашли в нем только страстное повествование о событиях в Гефсимании. Я, было, подумал, случайность, но, поразмыслив, решил, что нет. Именно здесь, где Господь молился о Чаше Своих страданий, а ученики спали, именно здесь упавшие на эту землю капли крови Спасителя проросли пламенем любви ко Христу. Человечество омылось и обновилось Его кровью, а святой Стефан стал той искоркой, от которой загорелся свет новой жизни с Богом на земле. А причем тут Рождество? Вспомним Рождество — воссиял мирови СВЕТ разума! Чтобы этот свет стал огнем, нужна искра любви. Вот теперь понятно, Свет Рождества через Гефсиманскую скорбь и Голгофскую смерть, должен войти в сердце христианина, которому не достаточно быть только чистым, а должно стать Благодатным огнем. Ведь сколько света на Пасху, а появился он от Рождественской звезды.

Святый Архидиаконе и Первомучениче Стефане, моли Бога о нас, чаще коптящих, чем горящих! Одно утешает, дыма без огня не бывает, так что будем ждать Божественного ветра…

Ночь на Голгофе

Надо заметить, что здесь, на Святой Земле, паломники делятся на две категории, одни — это те, которые приезжают раз или два в жизни и которым важно посетить как можно больше святых мест. Труд большой и нужный, а если они еще и помолиться успевают, то это уже маленький подвиг, сил очень много уходит на поездки. Но есть и другая категория паломников, они, как правило, уже не первый раз здесь и приезжают за молитвой. Такие мало куда ездят, посещают по возможности все службы, каждый день причащаются и днем обычно проводят много времени на Гробе Господнем. Таких немного, но они есть.

Вот и мы приехали сюда, на эти праздники, за молитвой. А какая молитва без богослужения. Когда мы узнали, что Храм Святого Гроба всю неделю будет закрыт, то пошли проситься к начальнику Гроба на ночную службу при закрытых дверях. Греки милостиво разрешают иногда оставаться на ночь, но храм открывают только в 4 утра, летом в 5, и после службы все ночуют в Храме как могут. Но это не важно.

Зимой Храм закрывается в 7 вечера, мы пришли заранее и остались у дверей ждать закрытия Храма. Ровно в 7 тяжелые церковные ворота были закрыты под шум затворов фотоаппаратов и под звуки скрежета старых замков. И вот мы почти одни внутри Храма на всю ночь. Милость Божия, как радостно! В Кувуклии никого, и можно продолжительно молиться прямо внутри. Трепетно и благодатно. Правда, через какое-то время начинаются строительные работы вокруг Кувуклии, но этот шум ни сколько не омрачает наше торжество. Спаси Господи, пусть трудятся, лишь бы к Пасхе успели закончить.

Ровно в 23.30 в нашем православном приделе началась тихая полунощница, она перешла заполночь в утреню, а около часа ночи все пошли на Голгофу, на литургию. Служба текла как ручей, неспешно и тихо. Два монаха на клиросе прекрасно справлялись с византийским мелодичным распевом, и душа пела вместе с ними. Служил чередной иеромонах, один, несколько помогающих насельников и несколько человек паломников. Вот и все. А что еще надо? Тишина ночи, тишина в сердце, и тишина вокруг. Мир спит — прообраз смерти и небытия. Только каждую ночь здесь, на Гробе Спасителя, смиренная молитва за весь мир хранит и успокаивает этот сон. Это как биение сердца, если оно остановится — мир не проснется.

Служба неспешно завершилась тихим причастием, и все разошлись. Монахи по кельям, а мы по скамейкам. Прошло еще немного времени, кто-то молился у самого Гроба Господня, кто-то дремал, кто-то стоял на коленочках на Голгофе, где как не здесь молиться особенно о тех, кто еще не пришел к Богу?! А я все смотрел на голгофский образ Распятого Спасителя. Вот и здесь, в Храме, замерла всякая жизнь, наступила полная тишина. Мне показалось, что само время остановилось тогда, в тот Пяток Великий и страшный. Время замерло или умерло со своим Создателем, а Его пречистые руки так и распростерты на Кресте по сей день. Лампады тускло освещают Голгофскую вершину, а Господь все страдает и страдает, все ждет и ждет каждого идущего к Нему. Думаю, что пока хоть кто-то к Нему идет — мир жив. А когда идти ко Христу будет некому, тогда и миру незачем будет жить! Господи, подожди нас еще немного, мы постараемся…

Молитва

Обычный день тех паломников, которые приехали помолиться в Иерусалим (переводится как город Мира), всегда, или почти всегда, начинается с молитвы, то есть с литургии, на которой они всегда, по возможности — каждый день, причащаются. Без такой службы душа ощущает некоторый недостаток. Обычно главное место молитвы на Святой Земле — это Храм Гроба Господня. Но, как я говорил ранее, он не всегда открыт по ночам, и в такие дни все идут на Гроб Матери Божией. Там каждый день литургия, и всегда (а теперь, к сожалению, почти всегда) можно причащаться. На всякий случай делюсь опытом, если вдруг по каким-то, мало кому ведомым, причинам вам не разрешили причаститься на Гробе Пресвятой Богородицы (там сейчас начальник — владыка Дорофей, замечательный молитвенник, но строгий), не смущайтесь, можно всегда успеть причаститься в нашем русском монастыре равноапостольной Марии Магдалины, он в двух шагах. Там служба на час позже, и поспеть к причастию нетрудно.

День, начатый с такой благодатной службы в святом месте, — радует и дает силы. По традиции Иерусалимского Патриархата, и вообще многих поместных церквей, паломникам здесь благословляется причащаться, как у нас священникам, без обязательной исповеди. Исповедуются по желанию и по возможности. Я такое благословение получил в свое время от лаврского духовника, когда первый раз ехал на Святую Землю с лаврской группой. Тогда духовником еще был архимандрит Кирилл Павлов, высокой духовной жизни старец.

Дальнейший день паломника, как правило, очень прост, после небольшого отдыха с утра идем на Гроб Господень, а там — сколько душа пожелает. Но уходить оттуда совсем не хочется. Вот уж и правило прочитано, и записки все помянуты, и четки не раз пройдены, а душа никуда не стремится, «хорошо нам зде бытии», как говорил апостол Петр на Фаворе рядом со Спасителем. Хорошо. Тихо и мирно.

Так и день проходит. Вот уж и вечер, храм закрывают, все выходят на улицу и смотрят на храм. Вид его величественный как икона, образ бесконечной милости Божией на земле. Глазам радостно и печально, так и должно быть. Вот и двери храма закрыты, а все расходятся очень медленно, не спеша, как будто ждут кого-то, или чего-то. И с тихой грустью расставания со святыней идут на отдых, с надеждой новой встречи. Господи, благодарим Тебя за эту великую милость к нам, грешным!

Послесловие

Окончились светлые и такие тихие дни Рождества на Святой Земле. Во время праздника отдали мы свое сердце этим блаженным местам. На душе немного тоскливо, но по-прежнему тихо и мирно. Я замечал, что по возвращении из Иерусалима, душа еще какое-то время остается там, а тело без нее немного мертвеет. Ты как бы уже дома, но еще не до конца. Эта некоторая мертвость очень нужная. С ней бы и надо жить на земле, потому как по-настоящему живут только Там, не здесь, и наша жизнь — только подготовка к Настоящей!

Господь освятил своим присутствием единственное место на всей земле, и это место зримо хранит Его благодать. Думаю, что это маленькая подсказка нам с вами о будущей настоящей Жизни. Мы иногда устаем верить, привыкаем и не имеем сил надеяться, остываем и почти не можем любить. И вот есть место на свете, где Премудрость Божия создала себе Дом, и это не что иное, как прообраз Небесной Церкви. И каждый может немного отдохнуть в этом Доме Милости к человеку и сказать себе — Я Дома! Такие простые и глубокие слова. Хорошо нам зде быти! Еще и еще раз звучат в сердце эти слова апостольской радости рядом со Спасителем. И это ощущение — как протянутая рука тонущему Петру: зачем усомнился, маловерный!

Трудно идти по волнам, да еще таким бурным, по волнам страстей и искушений, страданий и скорбей, но другого пути нет, этой дорогой шел Бог и показал ее нам. И вот теперь, освещаемая светом Рождества и опаляемая благодатным огнем Пасхи, ведет она нас из Египта в Обетованную землю, к Жизни будущего века! Господи, дай сил идти… и дойти! Мира всем, глубокого и прочного, на этом пути!

Журнал «Начало» №34, 2017 г.

Priest Svyatoslav Baidan

Christmas. The notes from the Holy Land

The article was written under the impression of the pilgrimages of the author in the Holy Land in the eve of the feast of the Nativity. The author opens on the pages of «Notes» personal impressions from visiting the important places for every Christian in the Holy Land. The author gives the reader the opportunity to relive the events of Christmas eve and Christmas, become a member of a bright and happy Christmas Church services in Bethlehem and witness the baptism of pilgrims in the Jordan river, climb to Calvary to pray. From these impressions and experiences of the author’s born reflections about the pilgrimages, about the events of Christmas and good Friday, about faith and prayer.

Keywords: Holy Land, Christmas, faith, prayer, worship, pilgrimage

Ключевые слова: пустынножительство, монашество, монастырская церковь, приходская церковь

Озерский Покровский храм

Современный человек, современный мир, современные скорости, современные технологии… Произнося эти фразы, мы сразу понимаем, о чём идёт речь, нам всё это близко, ведь сами мы — современные люди, чаще всего мыслящие «по-современному». Но бывает и так, что наш современник чувствует себя чужим в этом мире. А, оказавшись в каком-то храме в далёком лесу, в «захолустье», в понимании современного человека, вдруг ощущает себя «своим» в этом незнакомом, на первый взгляд, мире. Так часто бывает с людьми, приезжающими в церковь Покрова Божией Матери д. Озера Гдовского района Псковской области, где под спудом покоятся мощи прп. Иллариона Гдовского.

Что это? Очарование окружающей природы? Тоска по лесной тишине и чистому воздуху? Необычность расположения церкви? Близость реки? Но люди, испытавшие «нечто», некое прикосновение вечности в этом храме, — это не крестьяне XIX-го века, ведущие оседлый образ жизни, они наши современники, чаще всего — люди городские, до этого много путешествовавшие и много видевшие. Но именно они часто говорят, что здесь, в этом храме, ощутили что-то необычное, испытали то, что раньше нигде не испытывали. Разные люди называют это по-разному: аура, благодать, ощущение вечности. Люди мыслят и оценивают мир в зависимости от своей веры или отсутствия таковой, воспитания или его отсутствия, образования или своей необразованности. Что же это? Попытаемся осмыслить вышесказанное, сделав краткий экскурс в историю и посмотрев на эти необычные ощущения наших современников глазами верующего человека.

Во Псковской области, в Гдовском районе, в деревне Озера, есть церковь Покрова Божией Матери. Она стоит на реке Желче, на полуострове, окружённом лесами и болотами. Чтобы посетить этот храм, нужно переправиться с деревенского берега через реку Желчу на лодке или пароме.

У современного человека, созерцающего эту картину, возникает много вопросов. Кто и зачем построил церковь в столь недоступном месте? Почему в такой удалённости от больших населённых пунктов? Какой в этом смысл?

У каждого храма своя история. А история каменной церкви Покрова Богородицы, построенной в XIX веке, имеет свою предысторию в веке XV и повествует о преподобном Илларионе Гдовском. Он явился основателем пустынножительства в этом лесном краю, затем стал игуменом монастыря, на территории которого был построен первый, деревянный храм Покрова Божией Матери, ставший в XVIII-м веке приходским.

К сожалению, о жизни и подвигах прп. Иллариона сведений никаких не сохранилось. Известно только, что этот святой был учеником прп. Евфросина Псковского (1386–1481) и выходцем из Спасо-Елеазаровского монастыря, в котором был пострижен в монашество. В поисках безмолвия в настоящей глухой пустыне он покидает родную обитель, ища места, где бы Бог указал ему жить. Путь, который он прошёл от обители прп. Евфросина до места своего будущего поселения на реке Желче, нам неизвестен. Осталось предание, что недалеко от селения Дряжно в Струго-Красненском районе Псковской области при ключе, вытекающем из пригорка, жил прп. Илларион Гдовский. Источник этот существует и поныне. Но для постоянного жительства преподобный выбрал иное место — пустынный остров на реке Желче. В XV-м веке местность, куда пришёл на подвиг пустынножительства и безмолвия «божественный» Иларион, представляла собой страшные дебри, покрытые дремучим лесом, носящим название Сорокового бора, и непроходимыми болотами. Место было малонаселённым, при этом народом непрямодушным, закоснелым в невежестве и суевериях.

По устному преданию, прп. Илларион нёс свой молитвенный подвиг в дупле дерева (или около него), которое сохранилось до наших дней и находится сейчас в часовне, построенной вокруг него. День и ночь подвижник славил Господа в молитвах и песнопениях, день и ночь проводил в слезах и посте. Впрочем, мы можем только догадываться о внутренней жизни святого, о его быте, о том, сколько трудов он приложил, чтобы жить одному в лесу. Ведь в условиях сурового климата Руси тяжёлый труд становился элементарным условием выживания подвижника.

Через некоторое время к пустынножителю стали собираться христолюбцы, желающие молитвенной и пустынной жизни. Таким образом составилось пустынническое братство. В 1470 году (по другим данным — в 1440 году) здесь был основан Покровский Княже-Озерский мужской монастырь, а прп. Илларион стал игуменом этого монастыря. При его жизни были возведены две церкви — Покрова Божией Матери и Рождества Христова. Все монастырские постройки были деревянными, и ни одна из них не сохранилась до нашего времени.

Прп. Иларион Псковоезерский

Преподобный Илларион почил 10 апреля (н.ст.) 1476 года и был погребён братией монастыря в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. К сожалению, нет данных о том, когда был канонизирован прп. Илларион Гдовский. Благословение епархиального архиерея на местное почитание святого до XVIII-го века, как правило, не запечатлевалось особыми грамотами, а сохранялось через ежегодное празднование памяти святого.

Строгость жизни святого основателя монастыря и насельников его, а также молитвенные подвиги привлекали сюда не только богомольцев, но и крестьян, которые селились вокруг обители. Так на месте одинокой хижины отшельника постепенно вырос монастырь, и образовалось крестьянское поселение. Лесной пустынный монастырь сам по себе, в своей тесной ограде, представлял земледельческое поселение. Монахи расчищали лес, разводили огороды, пахали, косили, ловили рыбу, как и крестьяне. В монастыре был свой дегтярный завод и мельница (в деревне Ореховцы). Таким образом, вокруг монастыря образовалось мирское крестьянское поселение, которое вместе с иноческой братией составляло один приход. Впоследствии монастырь исчез, но крестьянский приход с монастырской церковью остался.

После кончины прп. Иллариона благополучное существование монастыря продолжалось сто с небольшим лет, до 1580 года, до прихода «литовских людей». К тому же обитель находилась на границе с Ливонским орденом, поэтому иноки претерпевали нападения воинственных ливонцев. Покровско-Озерская обитель имела несчастье стоять как раз на пути, по которому отряды Стефана Батория направлялись от Пскова к Великому Новгороду. Монастырь подвергся основательному опустошению.

Разорённой «литовскими людьми» обители прп. Иллариона, однако, суждено было возродиться. В то время в Юрьеве ливонском (Дерпте) существовал монастырь во имя Воскресения Христова. Монастырь этот возник в Ливонии приблизительно в 60-х годах XVI века.

Ливонская война оказалась весьма несчастною для Руси. В 1582 году большая часть Ливонии отошла к Польше. Братии Воскресенского монастыря был отдан во владение разорённый Покровский Озерский монастырь, в котором она и должна была обосноваться. Игумен Никандр прибыл из Юрьева в обитель прп. Иллариона со всею своею братиею. Немедленно началась постройка монастыря. Возобновление его совершалось тем легче, что много церковной утвари, предметы обихода были привезены в Княжи Озера из Юрьева игуменом Никандром.

В 1687 году на месте Покровской церкви, возведённой прп. Илларионом, был построен новый деревянный храм.

В 1695 году монастырь был приписан к Псковскому Архиерейскому дому.

В 1764 году обитель прп. Иллариона была упразднена указом Екатерины Второй об отчуждении «разом всех монастырских имуществ» в пользу государства. Княже-Озерский монастырь закрыли, иноческое хозяйство пришло в упадок, церковь Покрова Богородицы стала приходской.

Место, где раньше стоял монастырь, стало носить название Погост Озера. Крестьянское поселение на другой стороне реки Желчи, в древности носившее название Подмонастырская слобода, стала Озерской Слободой. Ныне это деревня Озера, получившая своё название от местности, заключённой между трёх озёр — Велино, Долгое и Ужинское, соединённых рекою Желчою. Окружена деревня лесами и болотами.

К сожалению, не сохранилось никаких данных о жизни прихода церкви Покрова Богородицы в период с момента закрытия монастыря в 1764 году до 1833 года. Известно только, что в 1833 году церковь была приписана к Моцкой Георгиевской церкви (д. Островцы) и в ней служили священники из соседних Полновского или Ремдовского приходов.

В середине XIX века храм стоял в запустении. К этому времени относятся предания о дивных видениях, бывших в закрытой церкви. Жители Озерской слободы видели огонь в храме и горящие свечи, слышали ангельское пение. Дети видели седого старца, кадящего в церкви со свечою в руке. Были и другие видения (по данным из книги «Историко-статистические сведения С.-Петербургской епархии, 1885 г.). Можно предположить, что сам прп. Илларион совершал службу в старой, начавшей рушиться монастырской церкви.

Возможно, это явилось указанием самого прп. Иллариона санкт-петербургскому купцу Мартиниану Якимову, уроженцу Озерской слободы, начать строительство нового каменного храма на месте деревянного — для возобновления молитвенной жизни в этом святом месте. Об этих необычных событиях мы читаем в акафисте прп. Иллариону:

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы Княже-Озёрского монастыря. Вид с востока. Фото Михайлова С.П. 1981 год. Фото с сайта Соборы.ру

«Пение дивное слышаша иногда людие и свещи горящие видеша в храме, идеже честныя мощи твоя почивают, в обители, юже создал еси, запустевшей, идеже служба божественная в храме преста. Сими же знаменьми возбуждаеши, да христоименитии людие потщатся храм святый возсоздати и службы Божия в нем уставити, да в ерных соборища дивному в о святых Богу со умилением вопиют: Аллилуия» (кондак 11).

В период с 1841 по 1850 гг. старинная деревянная церковь Покрова Божией Матери была обшита тёсом и покрашена на средства купца Мартиниана Якимова. Тогда же была построена каменная колокольня. В 1843 году была разобрана за ветхостью деревянная церковь Рождества Христова. В 1844 году была построена каменная ограда вокруг церкви и две каменные сторожки, встроенные в ограду. В 1845 году по просьбе купца Мартиниана Якимова церковь становится самостоятельной. В июне 1847 г. был утверждён проект двух каменных приделов к деревянной церкви, а в июле того же года утверждён проект фасада каменной церкви Покрова Божией Матери. С 1847 г. началось строительство каменного храма и двух тёплых каменных приделов, которые были закончены в 1850 г. Строительство же храма из кирпича продолжалось до 1871 года.

Таким образом, стараниями санкт-петербургского купца Мартиниана Якимова, который явился и благотворителем этой церкви и её старостой (ктитором), к концу XIX века она «по всем отношениям равнялась лучшим сельским церквам», т.к. часть икон и утвари из храмов закрытого монастыря перешла во вновь построенный храм Покрова Божией Матери.

На территории церкви в 1898 году было построено два дома: один — дом для священника, другой — церковно-причтовый дом для псаломщика. Оба дома были разобраны на дрова в советское время.

В приходе имелось два кладбища: одно — в церковной ограде (наверное, для священников, которые служили в этой церкви, и монахов закрытого в XVIII веке монастыря), другое — недалеко от церкви, вокруг часовни прп. Иллариона.

В 50–60-х гг. XX века при церкви существовало училище, готовящее чтецов и певцов для храма. В то время наш народ твёрдо хранил христианскую веру. Церковь для крестьян была и школой, и центром культуры. А самым грамотным человеком на селе был священник, который умел читать, писать, учил детей грамоте.

К началу XX века приход церкви состоял из 800 человек, деревня Озера была довольно большим населённым пунктом (около 40 дворов). В престольный праздник Покрова Богородицы и в память прп. Иллариона устраивались ярмарки. Через реку Желчу был мост, разобранный во время Великой Отечественной войны.

В дни памяти прп. Иллариона в церкви всегда было многолюдно, из соседних приходов приходили крестные ходы. 3 ноября 1916 года на праздник прп. Иллариона ко всенощному бдению прибыл епископ Гдовский Вениамин (Казанский), с 1917 года — митрополит Петроградский и Гдовский, ныне причисленный к лику святых в чине священномученика. Он отслужил всенощное бдение накануне праздника и Божественную литургию в сам праздник, возглавил крестный ход к часовне памяти прп. Иллариона, построенной вокруг дерева, в котором молился святой. Помимо желания помолиться у мощей прп. Иллариона, владыку связывало с этим удалённым уголком Петроградской епархии то, что с 1913 года до лета 1917 года в Покровской Озерской церкви служил его младший брат — священник Григорий Казанский. После окончания Санкт-Петербургской духовной семинарии он поступил на медицинский факультет Юрьевского (ныне Тартуского) университета, но не окончил его. В прошении на имя митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Владимира (Богоявленского) он выражал надежду на то, что полученные в университете знания помогут в его деятельности деревенского священника. О. Григорий Казанский получил назначение в Покровскую церковь села Озера Гдовского уезда. Владыка Вениамин 17 марта 1917 года сам рукоположил брата в сан священника. О празднике в Озерах в 1916 году о. Григорий написал заметку в «Известия по Петроградской епархии». Вот отрывок из нее:

«Среди лесов Гдовского уезда, недалеко от бурного Чудского озера, есть тихий уголок — место подвигов прп. Иллариона Гдовского, по древним надписаниям Псково-Езерского. Здесь в XV веке подвизался святой подвижник Илларион, и был основан им монастырь… 21 октября (ст.ст.) в день памяти преподобного, сподобил Господь во главе нас, чтущих память прп. Иллариона, видеть и архипастыря нашего, преосвященнейшего Вениамина, епископа Гдовского. Неутомимый владыка прибыл со станции Нарва Балтийской железной дороги, совершив 112 вёрст, почти не отдыхая, на лошадях, ко всенощной. Стоустая молва уже разнесла весть, что в Озерской церкви в Иларионов день будет служить сам архиерей. Во множестве поспешил народ в храм, чтобы помолиться там вместе с архипастырем и отцем и послушать его. Из с. Ремда…, не взирая на возможность осенней непогоды, пришёл за 17 вёрст крестный ход. На полиелей священнослужители, возглавляемые епископом, в числе 8 человек, с возжёнными свечами окружили святую раку. На другой день уже в 6 часов утра народ начал собираться в церковь. Принимались у раки исповедники, служились заказные молебны. В 9 часов началась литургия. По Евангелии владыка обратился к народу с поучением. “Вот, — говорил он, — жил-был человек. Беден, вервием препоясан, пришёл он сюда. Одно имел он — великую веру в Бога, великую любовь к Нему и людям. И вот среди пустыни, лесов дремучих, построил он монастырь. Возлюбил он и возлюбили его”. По окончании литургии, возглавляемый владыкой, из храма двинулся крестный ход к часовне памяти прп. Иллариона, стоящей на том самом месте, где под сосной, на невысоком холме, любил молиться преподобный при своей земной жизни… Так, в главных чертах, прошёл незабвенный день 21 октября 1916 года в с. Озерах. Светлые, оздоравливающие страницы начертал он в сердцах молящихся и чтущих память прп. Илариона…» [1].

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы Княже-Озёрского монастыря. Вид с востока. Вид с северо-запада. Фото Семенова М.И. 1969 год. Фото с сайта Соборы.ру

Читая эти строки, мысленно переносишься в те времена и чувствуешь в душе своей невольное умиление и тишину. Но это было лишь затишье перед бурей.

В 1917 году в России сменилась власть. По всей стране начались гонения на церковь. Они не обошли стороной и затерявшийся в глухих лесах Озерский приход Покрова Божией Матери.

Советское время теперь многим людям кажется чем-то далёким и чуждым. Именно оно оставило нам «забвение» вместо памяти об истории этого края, истории церквей, сведений о людях, которые здесь жили. Нам, наследникам безбожного 70-летнего прошлого, остались руины осквернённых храмов, утрата культурных ценностей (икон, книг, записей очевидцев). Но что самое страшное — прерванная духовная традиция церковной жизни, которую пришлось восстанавливать по большей части по книгам. В течение нескольких веков поколения русских людей создавали, собирали и хранили реликвии, имеющие не только религиозное, но и, как мы сейчас говорим, культурно-историческое значение. Торжество новой власти для большинства церквей ознаменовалось полной утратой всех подобных ценностей.

Гдовский уезд отличался тем, что здесь долгое время шло упорное сопротивление новой богоборческой власти, которая была установлена в конце 1919 года. Памятником давно прошедших событий гражданской войны является могила 4-х красноармейцев, погибших в 1919 году около деревни Озера. Могила находится напротив кладбищенских ворот через дорогу.

В церкви Покрова Божией Матери новые атеистические веяния проявились костром, устроенным около церкви комсомольцами в 1919 году. В нём сгорели нотная библиотека, старинные богослужебные книги, некоторые иконы и, возможно, какие-то записи об истории этого храма.

Но богослужебная жизнь продолжалась до 1937 года, печально известного жестокостью власти по отношению к собственному народу. К пастырям были особенно беспощадны. Вот и о. Василия Голубева, священника озерской церкви, арестовали и увезли от его паствы. Он был расстрелян 2 января 1938 года и захоронен в Левашовской пустыни. Староста церкви Михаил Феофанович Матвеев отправился в ссылку в Казахстан тогда же, в 1937 году. А в 1939 году опять у церкви горел костер, опять жгли книги и иконы безбожники. Рассказывают, что в 1942 году, во время оккупации, в церкви велись службы, но кто служил, неизвестно. Возможно, священники Псковской Духовной Миссии, поскольку известно, что клир Псковской епархии посещал д. Озера в советское время, хотя моления совершались не в церкви, у мощей преподобного, а в часовне: молебны, крещения, отпевания.

Церковь не приходила в запустение еще долго. Власти пытались ее использовать в самых разных целях, от просветительских: с 1946 по 1949 год в левом приделе храма действовала общеобразовательная школа для местных детей, — до хозяйственных: в правом приделе хранили зерно. Но и верующие не оставляли дом Божий. Известно, что в церковной сторожке жила благочестивая женщина, будущая монахиня Ираида, которая помогала священникам, пока они еще жили и служили в церкви. Когда же службы прекратились, она продолжала следить за порядком в церкви и на прилежащей к храму территории. Была и молитва: вместе с другими верующими женщинами монахиня Ираида молилась у мощей прп. Иллариона, читая ему акафист. Молитвы звучали здесь и во время войны, во время немецкой оккупации. Среди тех, кто молился вместе с монахиней Ираидой и помогал ей, была монахиня Мария, которая позже уехала, предположительно — в Пюхтицкий монастырь.

Советская власть не могла оставить церковь Покрова Божией Матери верующим и их молитвам и направила в 1962 году в Озера экспедицию Псковского музея-заповедника. Теперь иконы, которые еще оставалась в церкви, не сжигались, а увозились в чтобы стать экспонатами: среди них оказались некоторые иконы деисусного чина 16 века, иконы праздников XVI века, икона прп. Иллариона Псковоезерского, а также два колокола времён Иоанна Грозного. Икона «Прп. Симеон Столпник» XVI века стала достоянием Государственного Русского музея. Участница экспедиции И.А. Куликова вспоминала позже, какие препятствия пришлось преодолеть, чтобы добраться до церкви. Жители окрестных деревень, узнав о том, что едут «музейщики», завалили лесную дорогу в шести местах, решив закрыть доступ к церкви. Много труда положили преданные своей церкви жители, но и приезжие проявили упорство. Без топоров, пил они разгребали завалы, мучаясь, не жалея одежды. Когда препятствия были позади, они столкнулись с толпой возмущенного народа, который долго увещевали. Приходится признать, что героические усилия были предприняты с обеих сторон, и народ и приезжие стояли за свои убеждения. Однако горько читать о том, как русские люди оказались в противостоянии друг другу. И о том, как, желая сохранить «культурное наследие», работники музея даже не подозревали, что они попирают святыню. События, о которых вспоминает И.А. Куликова, свидетельствуют о трагическом разделении внутри русского народа после прихода к власти большевиков.

В полный упадок храм пришел после зимы 1967 года, когда умерла тихая подвижница, монахиня Ираида, обретшая покой на кладбище недалеко от часовни прп. Иллариона. Храм подвергся полному разграблению: в 70-е годы XX века грузовики вывозили в неизвестном направлении иконы и остатки утвари из церкви Покрова Богородицы. В разграбление вовлеклись дачники, разобравшие церковную ограду на фундаменты домов. Таким образом, к началу 90-х годов храм представлял собой плачевное зрелище: брошенные руины с обвалившейся штукатуркой. Ни икон, ни утвари в церкви не осталось. Кругом — мерзость запустения, вокруг — бурьян и кустарник. Церковное кладбище осквернено, памятники и могильные кресты повалены или украдены. Остался только памятник на могиле священника о. Иоанна Альбова, служившего в храме в конце XIX века, а также каменная плита над могилой отрока Моисея, племянника купца Мартиниана Якимова. О том, кто похоронен в остальных могилах, остаётся только догадываться^[1].

Таким образом, к 1992 году в храме не осталось ничего, кроме стен, ограждающих место упокоения прп. Иллариона. Более 500 лет прошло со времени его прихода в эти пустынные лесные дебри, где он молился в полном уединении перед Лицом Божиим. И вот на этом пустынном клочке земли остался только преподобный Илларион, мощи которого покоятся под спудом чудом сохранившихся каменных стен храма. Эти каменные стены простояли всё безбожное время, и благодаря им было сохранено это святое место, место молитвенных подвигов и захоронения преподобного Иллариона Гдовского.

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы Княже-Озёрского монастыря. Вид с запада. Фото П.В. Воробьева . 2009 год. Фото с сайта Соборы.ру

Автор данной статьи оказалась в церкви Покрова Божией Матери д. Озера вместе с о. Евгением Михайловым в марте 1993 года. Тогда церковь представляла собой плачевное зрелище. Перед взором предстала настоящая «мерзость запустения»: наполовину обвалившаяся штукатурка на сохранившихся стенах, крыша храма протекала, на крыше и из фундамента росли деревья, стёкла в оконных рамах были выбиты, кресты на куполах храма и его колокольне почти висели из-за того, что в начале XX века комсомольцы пытались свалить их, прицепив к трактору, на месте захоронения святого — метровая куча мусора, грязь, оставленная птицами и собаками. Все иконы и церковная утварь разворованы. Во всём увиденном поражало несоответствие того, что, с одной стороны, это — храм Божий, место подвигов древнего святого и место, где покоятся его святые мощи, с другой стороны, — руины и запустение. Парадоксально было то, что даже в такой разрухе чувствовалось нечто, что «возвышалось» над всем увиденным, некое «торжество жизни», которое проникало внутрь твоего существа, нечто неразрушимое в окружающей разрухе.

Хотелось бы здесь сослаться на воспоминания Тарасия Королёва из города Великие Луки, которого в детстве, в 70-е года XX века, привозили на отдых в спортивный лагерь, находящийся на озере недалеко от церкви. Он вместе с другими детьми забирался в разрушенную церковь. Когда он находился в церкви, у него было такое ощущение, что если закрыть глаза, а потом открыть их, то в результате увидишь, что на самом деле, в реальности, всё есть — и иконы, и иконостас, и ничего на самом деле не разрушено.

Что же это за ощущения: ощущение полноты и вечности, испытываемые нашими современниками при посещении храма, где под спудом находятся мощи древнего святого, ощущение чего-то неразрушимого, находящегося среди окружающей разрухи и детские ощущения мальчика из советской семьи?

Находясь недалеко от мощей прп. Иллариона, ощущаешь связь реальности и, казалось бы, отвлечённых богословских понятий. Тема о Божественных энергиях, изучаемая теоретически, становится не только близкой, но и вполне реальной. Ведь различение между сущностью и энергиями является основой православного учения о благодати. Таким образом, древний святой, о котором мы практически ничего не знаем, молившийся здесь 500 лет назад и стяжавший благодать Святого Духа, ставший сосудом Святого Духа, живёт и действует до сих пор. Поэтому, по слову В.Н. Лосского:

«догматическое учение об энергиях — не абстрактное понятие и не интеллектуальное различение: здесь речь идёт о конкретной реальности религиозного порядка…» [2, с. 109].

И эта реальность становится таковой не только для святого, ставшего «причастником Божеского естества» (2 Пет. 1,4), но и для наших современников, приезжающих помолиться у мощей прп. Иллариона.

С 1993 года началось восстановление церкви Покрова Божией Матери д. Озера, во время которого помощь прп. Иллариона была настолько реальной, что невероятное стало очевидным.

Журнал «Начало» №34, 2017 г.

^[1] Подробнее об истории церкви Покрова Божией Матери см. [2].

Литература:

1. Известия по Петроградской епархии. 1916. № 48.
2. Михайлова О.К. Тихая радость. Церковь Покрова Божией Матери деревни Озера. История и современность. СПб., 2011.
3. В.Н. Лосский. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М.: СТСЛ, 2012.

O.K. Michailova

Holy ancient and the modern world

The article tells about the history of the Church of the Intercession of the Mother of God, which situated in the village of «Lakes» Gdov district of the Pskov region. Many years ago the Church of the intercession belonged to the monastery, which was called Ozersky. It was founded by the monk Hilarion Gdowski. This article also tells the legend about the life of St. Hilarion, who lived in the monastic feat in the wilderness not far away from the contemporary village.

Keywords: life in the wilderness, monks, monastery church, parish church

Свято-Успенская Макарьевская пустынь, Тосненский район Ленинградской области.

Совершенно неожиданно мне случилось побывать в Макариевой пустыни. Она находится примерно в 80 километрах к юго-востоку от Санкт-Петербурга, посередине между городом Любань и поселком Шапки. В глухом месте, на краю труднопроходимого топкого болота, покоятся мощи удивительного святого XVI века — преподобного Макария Римлянина Новгородского. Преподобный Макарий Римлянин Новгородский родился в конце XV столетия в Риме в семье богатых и знатных граждан. Родители воспитали его в строгих законах религии и дали ему блестящее образование. Изучение Священного Писания и творений святых отцов было постоянным занятием будущего подвижника. Духовный разлад западноевропейского общества и церковные нестроения побудили его идти на восток. Раздав неимущим богатство, преподобный Макарий покинул Рим.

Труден был путь подвижника. Наконец он достиг Великого Новгорода. Благолепие церквей и многочисленных монастырей новгородских поразили преподобного Макария. Паломничая по обителям новгородским, он пришел в Свирский монастырь преподобного Александра (+ 1533; память 30 августа/12 сентября и 17/30 апреля), где игуменствовал сам основатель обители. Приняв здесь монашество с именем Макарий, преподобный решил навсегда затвориться в келии. По благословению преподобного Александра Свирского инок Макарий избрал себе островок заболоченного берега реки Лензы, где срубил келию.

Изнуряя плоть и смиряя дух, в строгих подвигах бдения, поста и беспрестанных молитв, питаясь ягодами и травами, он подвизался немалое время в полном уединении. Господь восхотел явить подвижника миру и через него привести многих к душевному спасению. Однажды Промыслом Божиим к келии преподобного пришли охотники, заблудившиеся среди болотных топей. Преподобный Макарий принял путников в своей келии и поделился своей скромной пищей. Покидая его, охотники дивились смирению и уму одинокого подвижника. Молва о его святой жизни стала распространяться в округе, привлекая людей, жаждавших духовных наставлений и иноческой жизни. Преподобный не отказывал в духовной помощи страждущим, но мирская слава тяготила его. Преподобный Макарий переселился еще далее, в глубь болота, но Господь дивным образом открыл людям его новое убежище. Своими подвигами он привлек к месту особую благодать Божию, являвшуюся окрестным жителям то в виде столпа огненного, то в виде благоуханного дыма, распространявшегося по окрестностям. Усердно помолившись Господу, преподобный Макарий благословил ревнителей жизни иноческой ставить здесь келии. Так было положено начало новой обители.

Прп. Макарий Римлянин Новгородский.

Вскоре была построена небольшая деревянная церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы (ок. 1540 г.). Первым игуменом стал сам преподобный Макарий, возведенный в священный сан святителем Новгородским, митрополитом Макарием. Управляя обителью в течение нескольких лет, преподобный Макарий стяжал у Господа дар прозорливости и чудотворения. Предчувствуя кончину, преподобный передал настоятельство одному из учеников, сам же удалился на место своего первоподвижничества. Здесь преподобный Макарий мирно почил о Господе 15 августа во второй половине XVI века. Иноки погребли своего игумена у стены созданной им Успенской церкви. В 1761 году при перестройке храма над могилой преподобного Макария Римлянина устроен придел в его честь.

Разоренный шведами в 1615 году, монастырь преподобного Макария Римлянина был восстановлен в XIX веке. В 1840 году крестьянин села Ижоры А.Ф. Кононов возобновил благолепный вид Успенского храма. Тогда же над местом, где почивали под спудом мощи преподобного Макария, на собранные пожертвования устроена была деревянная вызолоченная рака с древним, почитаемым чудотворным изображением на ней угодника Божия преподобного Макария. Нам даже довелось присутствовать на радостном событии возведении креста на очередную церковь Успения Божьей Матери! Создалось впечатление, что я оказалась в далёком прошлом, когда постройка велась ещё при самом святом Макарии. Дух того времени охватил мою душу и показалось, что связь настоящего с XVI веком невозможно не увидеть. Сколько бед пришлось пережить людям на пустынской земле, но Бог даёт силу каждому поколению не унывать, не сдаваться. Данную теорему жизни мне довелось проверить на себе как раз в этой поездке.

Как я уже упоминала, дорога была трудная, потому что шла по подмёрзшему болоту, засыпанному снегом. Путь составлял около 8 км в одну сторону. Если дважды пройти Невским проспектом, то выйдет именно такой километраж. Только отличие в том, что главная Петербургская улица — не зимнее болото. Идти, конечно, довольно тяжело, особенно нам — людям поколения офисного планктона. Каждый, наверное, успел провалиться хотя бы один раз в болотную грязь. Пока мы шли вереницей, как утята, за решительным отцом Сергием, который и собрал народ в это путешествие, в голове всплыла мысль: а вместе мы идём или каждый сам по себе? Кругом темнота. Только спасительные фонарики вырывали группку людей из всепоглощающего мрака. Все шли молча, лишь слышались громкие голоса тех, кто предупреждал об очередной яме. Забота друг о друге, поддержка и, можно сказать, общий подвиг составляли из нас категорию «вместе». Но каждый, делая новые и новые шаги, мыслями устремлялся в глубины себя. Тихая нетронутая природа позволяла, будучи вместе, хоть немножечко заглянуть внутрь, что говорит о второй части моего вопроса. Сейчас людей слишком уносит волной мирская суета, которая порой затуманивает разум. А дорога, полная испытаний, помогла под другим углом взглянуть на себя и друг на друга, посмотреть, что нам под силу, а что по силам другим. И сопоставить эти два полушария.

Чем дальше уходила тропа, чем больше я уставала, тем чаще меня одолевали искушения остановиться или упасть в снег. До самой последней минуты я отгоняла эти мысли и молилась Богу. Но в ту самую последнюю минуту я сказала себе: «Если за этим поворотом не будет пустыни, то я упаду на том же месте и никуда не пойду». Каковы были мои радость и разочарование, когда как раз за поворотом и показалась ещё недостроенная церковь Успения Богородицы! Разочарование, потому что я сдалась, а радость, потому что Бог указал мне на ошибку. Перед победой, как известно, одолевают самые большие искушения. Главное не сдаваться и не унывать. Бог всегда рядом.

Успенская церковь Макарьевской пустыни, 1902 год.

Также связь с тем временем выявлял образ греческого священника, шедшего рядом с нами. Помимо отца Сергия в нашей группе был архимандрит Амвросий с Афона. Греческий священник напомнил мне житие преподобного Макария. Из иной страны, Греции, прибыв в Россию, направлялся он в пустынь, чтобы помолиться, чтобы стать ближе к Богу в спокойной глуши. Обстоятельства складывались чудесным образом так, что мы все связывались невидимой нитью с прошлым. Преподобный Макарий Римлянин из далёкой Италии уходил от людей, но люди шли к нему с ещё большим рвением. Несмотря на то, что сейчас дорога до Макариевой пустыни очень трудная и далёкая, а сама пустынь почти в запустении, люди всё равно продолжают идти к Преподобному Макарию за духовным утешением в молитве, безмолвным советом. Будто прошлое невольно на какой-то миг стало настоящим, только немного в другом отображении вещей.

Прибыв на место, о. Амвросий начал богослужение возгласами на греческом языке, что создало необычную атмосферу. Если говорить честно, то литургия для половины народа была ещё большим испытанием, чем сама дорога до пустыни. Уставшие и измотанные, передохнув лишь несколько минут, мы стояли на службе. Церквушка была деревянная, без алтаря и с печью. По окончании мучительной молитвы, во время которой происходила борьба плотского с духовным, а значит, — хорошей молитвы, все немного оживились. Уже с более светлыми лицами наша группа начала перемещаться в домик, где нас ждал обед и отдых. Во время трапезы звучали разные песни, вплоть до балканской. О. Сергий даже воскликнул: «Преподобный Макарий пришёл к нам из солнечной Италии и песни сегодня поются такие же солнечные!» Даже архимандрит Амвросий спел нам греческую песню о том, что нужно любить человека таким, какой он есть. Тема любви обострила во мне желание поговорить с одним из монахов Макариевой пустыни. Я задала всего четыре вопроса, на которые мне интересно было бы получить ответы. Интервью получилось незамысловатое, но искреннее и доброе. Мне было приятно и полезно поговорить с отцом Силуаном. Собственно, вот она — наша короткая беседа:

«— Отец Силуан, не могли бы Вы рассказать немного о себе и жизни в пустыни?

— Вначале у меня так получилось в жизни, что я попал на приход к белому священнику. Он мой духовник и первый мой исповедник веры. Это отец Александр Захаров. Я воцерковлялся потихонечку. 10 лет примерно. Потом у меня созрел в голове план. Так как спутницу жизни Господь не послал, то, думаю, значит надо в монастыре спасаться. Было такое благословение. Отца Давида я знал до монашества, когда ещё не пришёл в монастырь. Он был регентом в хоре. Мы с ним знакомы давно. Получилось так, что он взялся за восстановление этой пустыни, ну и я молился Преподобному Макарию, и Преподобный как-то всё так управил. Конечно, тут не без промысла Божьего получилось. А потом здесь пожил, через полгода стал послушником, в декабре 2007 года был благословлён на ношение подрясника, пояса, чёток. В 2010 году меня постригли в рясофор (начальную степень иночества). Я ещё в начале этого пути нахожусь (пять с половиной лет, примерно), поэтому толком трудно сказать о монашеской жизни. Идёт строительство церкви потихоньку. Вы вот приезжаете. Помогаете нам и духовно, и материально. Я считаю, что здесь в пустыни идеальные условия, только нужно развивать, потому что перспектива есть к развитию места. А сейчас пока, конечно, стройка… А службы… Слава Богу, что священники приезжают, есть литургия! Потому что с батюшкой у нас несчастье. В аварию попал, травмы очень серьёзные, и по такой дороге ходить не может, а техника сломалась. Мы люди зависимые. А так я езжу в Любань. Любанский храм нам очень помогает, отец Евгений Бабинцев — настоятель храма Петра и Павла. Священники и бабушки из Любани ходили сюда акафисты читать, молились. Они это место здесь и размаливали, ухаживали за ним. В середине храма, который у нас строится, примерно под куполом, было обозначено место предполагаемого захоронения мощей Преподобного Макария. На самом деле ошиблись буквально на полтора метра, а мощи обрели около северной стены фундамента. С этого и началось возрождение обители и строительство храма. Сначала тут всё раскопали, потом стали делать фундамент. А пока построили тот храм, где была литургия. Это место раньше было пустынно: пустырь, поле. Потом решили здесь ёлки посадить, годах в 60-х. А сама пустынь находилась на открытом месте, болото было не такое заросшее в начале 20-го века, кругом были поля. Сейчас мы в других немножко условиях находимся. Раньше все дороги вели сюда. На место первых подвигов Преподобного Макария (остров на болоте, где источник) вела дорога, кареты ездили. Был там каменный храм, который разрушили во время войны. Братия была 120 человек, среди которых серьёзные проповедники, миссионеры и духовники, а сейчас живём тут — два инока и батюшка… Помогают нам, конечно. Из Тихвина ещё приезжают.

— Отец Силуан, а монашество — это радость или слёзы?

— Это и радость и слёзы одновременно, потому что Господь даёт утешение. Каждый, думаю, сподобляется своей сугубой благодати, потому что все люди разные, Господь даёт каждому своё. Для меня пример — преподобный Силуан Афонский. Считаю, что это образец монашества в наши дни. Тем более меня постригли во имя Силуана Афонского, хочется брать с него пример. И мыслить так же, и действовать так же. Но зачастую не получается и сил просто нету. В этом, я считаю, и состоит скорбь. А радость состоит в том, что Господь сводит с хорошими людьми, в общении с творением Божьим, в службе Божьей, в молитве. Нельзя, наверное, точно определить радость это или скорбь.

— А как Ваши родственники, друзья отнеслись к такому выбору — уйти в монастырь?

— Мама сначала сказала, что у каждого свой путь. А потом, когда я стал жить в монастыре, она начала говорить, что зря это всё. В общем, не очень- то. Мать есть мать, она переживает. Я понимаю. Друзья остались лишь те, которые в церковь ходят. С теми друзьями, которые были до этапа воцерковления, меня жизнь пока не сводит. Бывает, мне приходится в город выезжать, встречаться с разными людьми, а со старыми друзьями и не встречаемся. Остались только церковные друзья. Они хорошо относятся к моей воле, рады даже за меня, что выбрал такой путь.

— Какой бы Вы дали совет нам, молодому поколению? Как нам жить?

— Жениться по любви, вот так вот. И жить в любви, рожать детей. Трудиться. А ещё учиться! Самое главное учиться. Я сам упустил время и очень жалею, что занимался ерундой, вместо того, чтобы образовываться. Конечно, всё это должно быть с Богом. Господь поможет. Господь благословит. Всегда Богу молиться, уповать на Господа. А как по-другому? Духом не падать. Если жениться, то только по любви, или Богу себя посвятить. Хотя, конечно, это обуза лишняя для кого-то. Про монахов много что говорят. Монах должен трудиться, но в основном он должен молиться, проникаться словом Божьим. Жизнь не простая, поэтому нужно быть с Богом. А Божья Матерь! Просите у Божьей Матери, Она всегда заступится и поможет. Молитесь преподобному Макарию. Почаще приезжайте сюда».

Почему для меня эта поездка была такой знаменательной? Ф.М. Достоевский писал: «Человек наиболее живет в то время, когда он чего-нибудь ищет». И я считаю, что мы в тот день наиболее жили, потому что вместе шли в поиске Бога.

Журнал «Начало» №27, 2013 г.

Праздник Успения Пресвятой Богородицы, принадлежащий к числу двунадесятых, отмечается в Иерусалиме по юлианскому календарю 28 августа. Время Успенского поста, а в особенности период между праздниками Преображения и Успения — это уникальное время на Святой Земле: на Гробе Господнем каждую ночь совершаются литургии (в отличие от еженедельных в ночь с субботы на воскресенье во все остальное время года), в ночь с 24 на 25 августа совершается крестный ход с выносом плащаницы Божией Матери, в воспоминание перенесения апостолами пречистого Тела Богоматери с Сиона в Гефсиманию, и плащаница выставляется для всеобщего поклонения, а утром 28 августа в храме на Гробе Божией Матери совершается праздничное патриаршее богослужение.

Каждый год милостивая Матерь Божия собирает верующих на Свой праздник в Гефсимании, на месте Ее успения и погребения. Как некогда перед Ее славным Успением чудесным образом оказались собраны апостолы, так в эти дни многие приезжают в Иерусалим издалека, на праздник торжества жизни над смертью, на день Ее прославления. Общее благоговейное настроение паломников, цветы, праздничные богослужения — все это радостный опыт и переживания, утешающие уставшую суетиться душу. Церковь называет кончину Божией Матери не смертью, а успением — отхождением ко сну, успокоением. Это отрадный, именно новозаветный взгляд на смерть, который стал возможен благодаря искупительной жертве Спасителя мира^[1]. Мы не только не скорбим на Ее гробе, но радуемся Ее исходу и прославляем его. «Побеждены законы природы в Тебе, Дева Чистая, — сказано в тропаре праздника, — в рождении сохраняется девство, и со смертию сочетается жизнь: пребывая по рождении Девою и по смерти Живою, Ты спасаешь всегда, Богородица, наследие Твое».

Мы радуемся и прославляем Божию Матерь — Она, будучи одной из людей, удостоилась быть Матерью Самого Бога, терпеливо перенесла все страдания и величайшее мученичество, видя смерть Сына, и стала для нас небесной заступницей, радостью скорбящих и дверью нашего спасения, как поется в тропаре: «Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородице, надеющиеся на Тя да не погибнем».

В этом году Пресвятая Богородица собрала многих паломников на Свой праздник в Иерусалиме в очередной раз, для укрепления в вере, что смерти нет, что есть только таинственный переход в иную, вечную жизнь. В Православной Церкви смерть стала предметом праздника: торжественно возвещается смерть Христова как спасительная и живоносная для всех нас, торжественно вспоминается и смерть Богородицы как поучительная и утешительная. Как пример завершения удивительной христианской жизни: Она «совершенно созрела на земле для неба, что тела Ее не могла удержать земля до времени всеобщего воскресения»^[2]. На третий день после Успения не обнаружили апостолы во гробе тела Божией Матери, Она воскресла, и тление не коснулось Ее пречистого тела. Такой кончины не было ни у кого, кроме Нее: «Она не изъята была от закона смерти, как и Сын Ее; но Она, подобно Сыну, восторжествовала над смертью… Воскресение Ее произошло сокровенно и долго даже не было общим предметом веры в Церкви»^[3].

Много видел за свою историю Святой Град Иерусалим: вавилонские и римские войска брали его штурмом, разрушали стены, город, уничтожали его святыни. Здесь были воины-арабы и рыцари-крестоносцы, над воротами города сменяли друг друга знамена римлян, двуглавый орел Византии, османский полумесяц, ливанский кедр, а ныне шестиконечная звезда. Иерусалим превращался в развалины и отстраивался вновь. Но при этом Гроб Божией Матери оставался невредим, словно волны бушующего океана замирали у ног Богородицы.

Успенский подземный храм с гробницей Божией Матери у подножия Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

С самого погребения Ее христиане благоговейно чтили гроб Матери Божией. В V веке на месте погребения был возведен храм. Существует предание, что ранее св. равноапостольной Еленой здесь была построена базилика. В 614 г. храм был разрушен, однако Гроб Богоматери сохранился. Большая часть современного здания восходит к временам крестоносцев. Сохранились свидетельства, что в конце VII века над подземным храмом Успения Пресвятой Богородицы существовала верхняя церковь, с высокой колокольни которой был виден купол Храма Воскресения Господня. Следов этой церкви теперь не видно. В IX веке близ подземного Гефсиманского храма была выстроена обитель, в которой подвизались более 30 монахов.

Большим разрушениям подвергся храм в 1009 году, значительные изменения, следы которых остались и поныне, произвели крестоносцы в 1130 году. В ХI–ХII веках исчезла из Иерусалима часть вырезанного камня, на котором Спаситель молился в ночь Его предательства. Эта часть камня до VI века находилась в Гефсиманском храме.

Но, несмотря на разрушения и изменения, общий первоначальный крестообразный план храма сохранился. Это подземный храм, при входе в который у железных дверей стоят четыре мраморных колонны. Чтобы войти в храм, надо спуститься по лестнице из 48 ступеней. На 23-й ступени по правой стороне находится придел в честь праведных Иоакима и Анны с их гробницей, а напротив, по левой стороне — придел праведного Иосифа Обручника с его гробницей. Правый придел принадлежит Православной Церкви, а левый — Армяно-Григорианской (с 1814 года).

Раньше в храме кроме дверей были и окна, сейчас их нет. В центре храма — гробница Богородицы с двумя входами: входят западными дверьми, а выходят северными. Весь храм украшен множеством лампад и приношений. Гробница Пречистой покрыта драгоценными занавесами. Погребальное ложе Матери Божией высечено из камня по образу древнееврейских гробниц и очень сходно с Гробом Господним. За усыпальницей находится алтарь храма, в котором ежедневно совершается Божественная литургия на греческом языке.

В каменном кивоте — чудотворная икона Иерусалимской Божией Матери русского письма. Храм принадлежит грекам и армянам. Именно сюда перед праздником Успения из Малой Гефсимании близ храма Гроба Господня крестным ходом православные несут плащаницу Пресвятой Богородицы.

Пресвятая Богородица в Иерусалиме

«Будучи итогом жизни, смерть у различных людей должна быть также неодинакова, как непохожи одна на другую их жизнь и они сами. Отсюда естественное предположение, что у такой необыкновенной Личности, как Пресвятая Дева, с такой исключительной судьбой, и смерть не могла не быть единственной в своем роде»^[4].

Лестница Успенского подземного храма с гробницей Божией Матери у подножия Елеонской горы в Гефсимании.
2014 г. Фото пользователя Afinapost.

Священное Писание дает мало сведений о земной жизни Пресвятой Богородицы, ее жизнь — тайна. В Псалме царя Давида пророчески сказано о Ней: «Вся слава дщери Царя внутри» (Пс. 44,14). Вся слава Ее внутри, ибо заключается она не во внешнем блеске и великолепии, а в Ее внутренних совершенствах и добродетелях. Она по Своему смирению жила в безвестности, совершая подвиг материнского соучастия в жертвенности и страданиях Сына, Христа Спасителя. И в то же время, несмотря на сокровенность жизненных событий Богородицы, во Святом Граде существует и по сей день много осязаемых свидетельств Ее пребывания.

Вся земная жизнь Богородицы, начиная с Ее рождения и кончая Ее Успением, является как бы непрерывной цепью божественных откровений. Начиная с ветхозаветного обетования «Семя Жены сотрет главу змия» (Быт. 3,15), ветхозаветные пророки благовествовали о Ней, а за 700 лет до рождения Христа пророк Исаия предрек: «Итак Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7,14).

Родилась Она в Иерусалиме, в доме своих родителей, праведных Иоакима и Анны, недалеко от купальни Вифезда (ныне в границах «Старого Города», у Львиных Ворот). На этом месте устроена небольшая церковь внутри дома, где живет арабская семья. Можно спуститься по узкой лестнице вниз, туда, где, по преданию, находился дом праведных родителей Марии. Когда Ей исполнилось 3 года, пожилые Иоаким и Анна привели Дитя в Иерусалимский храм. Обещанная Своими благочестивыми родителями на служение Богу, она в три года имела такую духовную устремленность, что самостоятельно поднялась от нижней ступеньки до верхней, к храму, где осталась жить. И первосвященник принимает Ее как дар Богу, вводя Ее во Святая Святых, по внушению Духа Святого. Это событие в разное время изображали художники и иконописцы, прославляя введение во храм Пресвятой Богородицы. По сути, Она Сама со временем стала Храмом, вместив Своего Божественного Сына.

Первым известным примером признания в Марии Божией Матери было восклицание: «И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?». Причём, эти слова Елизавета говорит не по собственному разумению, а по внушению Св. Духа. Встреча эта произошла в «нагорной стране, в городе Иудине, в доме Захарии» (Лк. 39,40). Это место находится в 4 км к западу от Иерусалима, в деревне Эйн-Карем. На месте встречи праведной Елизаветы и Пречистой Девы стоит двухэтажная церковь Посещения. Построенная изначально в V в., она много раз перестраивалась, а в 1938 году францисканцы возвели на ее месте Церковь Посещения, дорога к которой идет вдоль стен русского Горненского монастыря.

При описании евангелистами событий жизни Иисуса Христа Пресвятая Дева упоминается также как присутствовавшая на (Ин. 2,1–11). Именно по Ее просьбе Христос совершает Свое первое чудо превращения воды в вино, несмотря на то, что «еще не пришел Его час». Заметив нужду бедных людей, Божья Матерь обращается к Своему Сыну с просьбой за них, а Он проявляет уважение к этой просьбе. Это первый пример ходатайства Божией Матери за людей, Ее материнского участия в нашей жизни. После Своего Успения, Она ближе всех стоит к Престолу Божию как мать Сына Божия по плоти и приносит Свои молитвы за людей как Заступница, Приятелище сирых и странных Предстательница, скорбящих радосте и обидимым Покровительница. Доступная при Своей земной жизни лишь немногим, по Своем Успении она стала доступна всем. И все мы, православные христиане, вслед за Иоанном Богословом усыновляемся и удочеряемся Ей, подходя под Ее материнское благословение и попечение, молясь Ей и живя по-христиански.

Пережив страшную смерть Сына, Она, согласно Его завещанию, оставалась на попечении апостола Иоанна Богослова, который с этого момента «взял Её к себе» (Ин. 19,25–27). Она видела Вознесение Господа, стоя недалеко от того места, где это произошло на горе Елеон. Ее пречистая стопочка отпечаталась на камне, который бережно хранится за оградой у Вознесенского храма русского Спасо-Вознесенского монастыря на Елеоне.

Обстоятельства Успения Божией Матери известны в Православной Церкви от времен апостольских, и преимущественно из Священного Предания. В I веке об Успении Пресвятой Богородицы писал священномученик Дионисий Ареопагит. Во II веке сказание о телесном переселении Пресвятой Девы Марии на Небо находится в сочинениях Мелитона, епископа Сардийского. В IV веке на предание об Успении Матери Божией указывает святитель Епифаний Кипрский. В V веке святитель Ювеналий, Патриарх Иерусалимский, говорил святой благоверной греческой царице Пульхерии: «Хотя в Священном Писании нет повествования об обстоятельствах кончины Ее, впрочем мы знаем об них из древнейшего и вернейшего предания». Это предание с подробностью собрано и изложено в церковной истории Никифора Каллиста в ХIV веке^[5].

Кувуклия, расположенная в центре Успенского храма Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

Согласно Преданию, Пресвятая Богородица пребывала со всеми апостолами в молитве (Деян. 1,14), жила в Иерусалиме до гонения, воздвигнутого Иродом на церковь (Деян. 12,1–3), затем переселилась в Эфес, откуда посетила праведного Лазаря Четверодневного на о. Кипр и гору Афон, которую благословила как Свой удел.

К моменту Своей смерти Богородица снова вернулась в Иерусалим, посещала места, связанные с событиями жизни Ее Сына, ходила молиться на Голгофу, Гроб Господень, на Елеон. За три дня до смерти, во время молитвы на Елеоне, Ей была возвещена кончина Ангелом, который вручил Ей райскую светящуюся ветвь, символ нетления и победы над смертью. Уединяясь для молитвы, Пресвятая Богородица, согласно Преданию, размышляла о смерти и готовилась к ней, молясь о скорейшем Своем отшествии к Сыну. Во всей Своей земной жизни, насколько она нам известна, Пресвятая Дева всегда стремилась к небесному, вечному. Какой великий урок благочестия подает Она нам, и в особенности паломникам, посещающим часовню «второго Благовещения» на Елеоне. Эта часовня сейчас находится на территории т.н. Малой Галилеи, на Елеоне. Несмотря на арабско-мусульманское шумное окружение, там и сейчас царит удивительная тишина и покой. Если такая удивительная и уникальная Личность готовила Себя к смерти, насколько же нам, обычным людям, необходимо заранее начать готовить себя к своей смерти и личному суду.

Желая видеть перед смертью апостолов, Она обратилась с молитвой к Богу, и, «по повелению Божию, ангелы восхитили разошедшихся с проповедью Евангелия по концам вселенной Апостолов и на облаках принесли их в Иерусалим, поставив на Сионе пред дверями дома, где обитала Матерь Божия^[6]. Простившись со всеми близкими и сделав распоряжение относительно Своего имущества, Богородица приготовилась к смерти.

Об обстоятельствах смерти Пресвятой Богородицы есть несколько свидетельств из Предания. Если обратиться к иконе Успения Пресвятой Богородицы, то на ней мы видим пречистое Тело, почивающее на одре, собор Апостолов поднимает его и несет к месту погребения, и Сам Христос Спаситель стоит подле Ее тела и держит в руках душу Богоматери в образе младенца. На горе Сион, на месте, где совершилось Успение, сейчас находится католический храм.

Дивна была жизнь Пречистой Девы, дивно и Успение Ее, как воспевает Святая Церковь: «Бог вселенной показует на Тебе, Царица, чудеса, превышающие законы природы. И во время Рождения Он сохранил Твое девство, и во гробе соблюл от истления тело Твое» (канон 1, песнь 6, тропарь 1).

Три дня апостолы пребывали у гроба Божией Матери, воспевая псалмы. В воздухе постоянно слышалось ангельское пение. Как говорит святитель Филарет Московский^[7], полное и совершенное утешение апостолы получили «тогда, когда в третий день по Ее Успении, ради опоздавшего к Ее погребению Фомы, отверзши гроб Ее, не обрели пречистого Ее тела, и вслед за тем увидели Ее в славе воскресения и от Нее самой услышали слово утешения: «Радуйтеся, яко с вами есмь во вся дни». Тело Божией Матери было восхищено на небо.

В этот день вечером за трапезой апостолам явилась Богородица в окружении ангелов и приветствовала их словами: «Радуйтесь! — ибо Я с вами во все дни». Отходя в Церковь Небесную, Богоматерь чудесно собирает к Себе верных представителей Церкви земной, рассеянных по земле, указывая, что общение Ее с верующими на земле не прерывается Ее Успением. Живущая в Ней благодать, скрываемая по смирению, открывается после Успения и наполняет Вселенскую Церковь Ее славою^[8].

Существует православное предание, что на третий день после погребения Богородица явилась и бросила ему в утешение с Неба. На территории русского монастыря в Гефсимании есть камень, на который упал пояс Богородицы. Паломникам дозволяется подойти к нему.

События в Иерусалиме

Плита на месте захоронения Богоматери в Успенском храме Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

На подворье Гефсиманского монастыря, расположенном против дверей Храма Воскресения, хранится плащаница с изображением Успения Пресвятой Богородицы — вырезанная из дерева по контуру фигура Пресвятой Богородицы, возлежащей во гробе с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, с обеих сторон в серебряном окладе, с золотым нимбом и украшенная драгоценными камнями. Ночью с 24 на 25 августа на подворье совершается Божественная литургия, по окончании которой, часов около четырех утра, настоятель подворья в полном облачении совершает краткий молебен перед плащаницей.

Затем плащаница торжественно переносится в Гефсиманию в воспоминание перенесения туда с Сиона апостолами тела Богоматери. В крестном ходе участвует духовенство греческое, русское, румынское и других православных церквей, монашествующие и миряне — все идут со свечами (в предпраздничном каноне поется: «Сионяне свещы возжгите»)^[9]. Плащаницу несет в предшествии клира настоятель на широкой шелковой перевязи через плечо с бархатной подушкой. Крестный ход проходит от Гефсиманского подворья по улицам старого города ко Гробу Божией Матери, что строго на восток. Процессия спускается с горы вниз, в Иосафатову долину, а навстречу ей встает солнце, так что свет зажженных свечей меркнет перед светлеющим небом и восходящим утренним солнцем. В Гефсимании, куда процессия прибывает с восходом солнца, плащаница полагается в специально устроенное для нее место, позади каменной пещеры с ложем Богоматери. Паломники, прикладываясь к плащанице Пресвятой Богородицы, по древнему обычаю, наклонившись, проползают под ней на коленях, как бы отдаваясь под ее покров. Здесь она пребывает до отдания праздника Успения, для поклонения. Паломники возжигают свечи и ставят их на ступенях храма, ведущих вглубь ко гробу Пресвятой Девы.

«О дивное чудо! Источник Жизни во гробе полагается, и лествица к Небеси гроб бывает…» — здесь, у гроба Самой Пречистой, эти слова пронзают своим первоначальным смыслом и печаль растворяется радостью: «Благодатная, радуйся, с Тобою Господь, подаяй мирови Тобою велию милость!»

На Успение в Гефсиманском храме Греческая Патриархия совершает две литургии — раннюю (около 6 часов утра) и позднюю (около 9 часов утра). Позднюю литургию в этом году совершал Патриарх Иерусалимский и Всея Палестины Феофил III. Наверное, нигде как в этот день не чувствуется так, как в Гефсиманском храме, насколько общим стал этот чудный праздник для разных народов, говорящих на разных языках, но стремящихся совместно пережить радость торжества на Святой Земле. Есть и люди с глубоким религиозным чувством, здесь же в толпе и просто туристы, но общее радостное чувство посещает всех, независимо от умения или неумения молиться, все получают Материнское благословение и благодать. «Радуйся, Обрадованная, во Успении Своем нас не оставляющая!»

Заключение

Сколько существуют святыни, столько люди будут стремиться прикоснуться к ним. Так, православные паломники устремляются на Святую Землю, и ни время, ни расстояние, ни прочие трудности их не останавливают. Путешествуя по Святой Земле, люди переживают евангельские события на тех местах, где они происходили, слушают слова Христа там, где они были сказаны, Евангелие оживает и благодать наполняет каждого с благоговением ступающего на Святую Землю.

В Успенском подземном храме с гробницей Божией Матери у подножия Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

Мы, еще в первых прародителях осужденные на смерть, теперь вправе надеяться на милость Божию к нам и свое личное спасение по молитвам Пресвятой Богородицы, чтобы наша смерть для нас не была смертью, а лишь успением, кратковременным сном перед будущей вечной жизнью. «Христианство самым переименованием смерти в сон или в успение внушает нам ту истину, что как уснувший вечером пробуждается утром с обновленными силами жизни: так уснувший смертию телесной пробудится в новую безсмертную жизнь в день всеобщего воскресения»^[10].

Память о смерти, страх умереть для вечной жизни являются внутренним двигателем для христианина в деле спасения и стяжании благодати, в том числе путем совершения путешествия для поклонения святыням. Мы учимся очищать и оберегать свои сердца от нечистоты, украшать души добрыми делами любви, молитвы, покаяния — отрешаться от тления, ибо оно не наследует нетления (1 Кор. 50), пытаемся, каждый в меру своих сил, жить «очищая себя от всякия скверны плоти и духа (2 Кор. 7,1), так, чтобы о себе мы могли сказать словами апостола Павла: «мне еже жити — Христос, и еже умрети — приобретение есть» (Флп. 1,21). Не все могут так сказать пока о себе, но многие стремятся к этому идеалу. Паломничество ко святыням оживляет это стремление в людях.

Побывать в праздник Успения на Святой Земле — это особая благодать и подарок Божией Матери. Ее святое покровительство сделало возможным для автора и ее семьи эту поездку, как и многие предшествующие поездки на Святую Землю. Под Ее небесным покровительством рождается новый проект по приему паломников и организации их пребывания на святых местах (Дивеево, Иерусалим (Елеон) и о. Кипр). Проект носит некоммерческий характер и предполагает создание опорных пунктов в указанных местах, куда любой может обратиться при подготовке и организации индивидуального паломничества, в том числе на продолжительный срок. О проекте можно подробнее узнать на сайте.

О воспетая Мати Безсмертнаго Царя небесе и земли, Христа Бога нашего, живущая и по смерти, нынешняя приношения о всечестном Твоем Успении о нас приемши, в жизни сей и в смертном успении нашем, от всякия напасти, бед и муки избави, и небеснаго царствия нас, Царице, сподоби, о Тебе вопиющих: Аллилуиа!

Журнал «Начало» №24, 2011 г.

^[1]  В Ветхом Завете конец жизни — это смерть: Адам по достижении 930 лет умер (Быт. 5,5), «и скончался Авраам, и умер в старости доброй» (Быт. 25,8), патриарх Иаков сам сказал о своей смерти «сниду к сыну моему сетуя во ад» (Быт. 37, 35). Но вот Христос называет смерть успением: Лазарь друг наш успе (Ин. 11,11).

^[2]  Митрополит Филарет (Дроздов). Слава Богоматери. М., Елеон, 1996.

^[3]  М.Н. Скабалланович. Успение Пресвятой Богородицы. К., 2004.

^[4] Там же.

^[5] См. ссылку 3.

^[6]  Там же.

^[7]  См. ссылку 3.

^[8]  См. ссылку 2.

^[9]  А. А. Дмитриевский. Празднества в Гефсимании в честь Успения Богоматери».

^[10] См. ссылку 3.

Гора Синай (Египет)

Синай… Список географически точно привязанных к этому месту событий, представленных в Священном Писании и Предании, в истории подвижничества Святых Отцов церкви длинен, их значение и масштаб трудно переоценить. Пожалуй, лишь Иерусалим и, быть может, еще Рим — те места, что достойны быть в одном ряду с Синаем.

Синай это гора или, точнее, горная гряда, которая промыслом Божиим была предназначена для явления миру великих людей. Кто-то, возможно, причислит Синай к гористой пустыне, но знатоки подскажут, что и среди многих пустынь и возвышенностей Аравии эта отличается особенной уединенностью и малолюдностью. «Даже дикие звери не остаются здесь жить, и, зашедши случайно из пустыни Аравийской, поспешат удалиться в более обитаемые места», — так говорят путешественники о Синайской гряде. И все же именно здесь, в таком безлюдном и неприветливом месте произошла встреча человека и Бога. Хотя это место, предначертанное Всевышним для главных событий истории, могло бы при отсутствии их легко быть причислено людьми к «Богом забытым места». И все же именно тут явлен народу Израиля, уже немало ко времени этой встречи проведшему под солнцем и зноем пустыни, Завет с Богом. Завет о грядущем, о лучшей жизни, о промышлении Богом о своем народе, обещание Земли Обетованной, но прежде всего — в синайской пустыне произошло избрание самого народа Израиля — народом Божьим.

Здесь, среди песков, камней и жары, среди грома, черных туч и молний, в сильнейшем страхе для всех людей — здесь явил Себя Тот, Кто недавно воды Моря расступил для народа своего.

Так почему же именно в этом месте, и почему в таких условиях? Почему не на предначертанных Им народу Своему лугах сочной травы или не на ласковом морском берегу? Это мы поймем, вспомнив, что все происходящее в мире есть любовь и Промысл Его о нас, и то, что нам неясно сразу, в дальнейшем, по размышлении, лишь подчеркивает красоту и полноту замысла Творца. Разворачивание абсолютно новой истории народа и мира в целом, которое мы можем сравнить лишь с творением мира из Небытия — вот что происходит у синайской гряды.

В самом неприветливом и практически непригодном для жизни человека месте дается точка отсчета, разворот к жизни с Богом своим, единственным, истинным. К жизни среди полноводных рек, обильных урожаев, виноградников и тучных стад, для тех, кто теперь знает Бога и принял Бога, — предназначено все это.

Моисей, Моисей, развяжи обувь с ног твоих, ибо место, на котором ты стоишь, свято… История получения Моисеем Закона хорошо известна, и нет смысла ее повторять, можно лишь указать на некоторые интересные реальные свидетельства происходившего. К примеру, до сих пор еще попадаются исследователям камни, которые при раскалывании пополам имеют на срезе… лист Купины Неопалимой, и в прошлые века и ранее гора была во множестве усеяна ими. Все многократно за все эти века испробованные паломниками попытки увезти с собой части самого куста Купины оказались тщетны — все они, как говорят, не прижились вне Синая НИГДЕ на Земле. Купина растет и сейчас, примыкая к алтарю храма в монастыре Св. Екатерины.

Куст купины стал одним из ветхозаветных прообразов Богоматери: горит и не сгорает — Дева рождает и пребывает Приснодевою, родившаяся на грешной земле Сама остается вечно Пречистою. Икона «Неопалимая Купина» — образ поистине космического звучания. Он подытоживает православное представление о Богородице-Церкви-Софии во всей красоте Ее вневременного и вселенского значения.

К северу от монастыря расположен колодец Моисея. Он считается тем колодцем, у которого, согласно Библии, Моисей встретил семь дочерей мадиамского (Исх. 2,15–17). Колодец и в настоящее время продолжает снабжать монастырь водой.

Сюда, по этой дикой, каменистой и опасной дороге, ведущей к горе Хорив на Синайском полуострове, шел в продолжение 40 дней пророк Божий Илия. Тут же, у подножия горы, он нашел себе убежище и поселился в пещере. Привело его сюда плачевное и удручающее состояние народа Израиля, настолько погрязшего в безбожии и отвратившемся от истины, что с плачем и рыданиями Илия пришел к Си наю для встречи с Богом. Пещеру-храм пророка Илии показывают паломникам, когда они спускаются с горы, она находится на склоне, ведущем в Иофорову долину. Пророк в этой пещере плачет и скорбит об оставлении израильтянами здесь же данного им Богом Завета, их беззаконие перед Богом переполняет гневом Илию. И здесь же, опять на этом самом месте, Господь повелевает пророку, горевшему гневом и негодованием против врагов Господних, выйти из пещеры и стать на гору в ожидании откровения Божия.

И был «большой и сильный ветер, раздирающий горы и сокрушающий скалы пред Господом; но не в ветре Господь. После ветра землетрясение; но не в землетрясении Господь. После землетрясения огонь; но не в огне Господь. После огня «веяние тихого ветра» («глас хлада тонка») (3 Цар. 19,11–12) — там Господь. Богоявление в «гласе хлада тонка» предваряет уже и новое понимание Бога — милующего и утешающего. Господь, по словам блаж. Феодорита, «за лучшее признал управлять родом человеческим кротостью и долготерпением, хотя нетрудно Ему послать на нечестивых и молнии и громы»^[1]. В Синайской теофании Илии содержится уже прообраз Нового Завета. На горе Хорив Господь открывает скорбевшему пророку, что Он сохранил семь тысяч верных рабов, не поклонившихся Ваалу, повелевает сделать израильским царем достойного мужа по имени Ииуя, а также призвать на пророческое служение Елисея.

Когда на Синае появились христианские отшельники, точно неизвестно, ясно лишь, что с самых древних времен. Окрестности горы Синай действительно весьма и весьма удобны для уединенного подвижничества. Ценнейшие сведения дошли до нас в тексте «Путешествие по Святой Земле» знатной паломницы Этерии, посетившей Синай в конце IV века. Она рассказывает о многочисленных монахах и нескольких епископах, а также о трех церквах, существовавших уже в это раннее время: на вершине Синайской горы, на ее склонах и внизу у подножия, на месте Неопалимой купины. Однако до вступления на престол Юстиниана I, иноки Синайские не имели монастыря. Около последней церкви, основанной святой равноапостольной Еленой на месте будущего Синайского монастыря, располагался красивый сад, как чудо в пустыне, в течение веков поражавший воображение паломников. Монастырь в древнейших источниках именовался «Неопалимая купина».

…Да не разрушится ни единая из церквей или часовен их и да не употребится ничего из принадлежащего церквам их на постройку мечетей или домов мусульманских — это отрывок из охранной грамоты Мухаммеда, с отпечатком его руки, которая дает защиту монастырю самим «пророком».

Синай. Монастырь святой Екатерины.

По сей день монастырь Святой Екатерины является центром. Здесь же был найден и частично хранится Синайский кодекс — написанный в IV веке и считающийся древнейшим пергаментным списком Библии на греческом языке. Эта самая древняя версия Нового и Ветхого заветов содержит и большое количество бесценных комментариев и пометок переписчиков. История обретения Синайского Кодекса также интересна и до сих пор похожа на фантастическую. Был он изначально найден немецким теологом Тишендорфом… в мусорной корзине библиотеки монастыря (!) Повествование всех перипетий, связанных с этим кодексом достойно отдельного многостраничного рассказа. Отметим лишь, что сейчас он полностью оцифрован и, по соглашению России, Англии и монастыря Св. Екатерины, все части его, хранящиеся в разных странах, теперь доступны в оригинальном виде любому пользователю сети Интернет.

Обязательно нужно упомянуть о том, что на Синае прожил многие годы преп. Иоанн Лествичник. В течение четырех лет он был игуменом монастыря Св. Екатерины. Здесь он и написал знаменитую «Лествицу». Отцы иноческой жизни, между прочим, Феодор Студит, Иосиф Волоколамский и другие, ссылались в своих наставлениях на «Лествицу» как на лучшую книгу. На Синай прп. Иоанн пришел в возрасте 16 лет. 19 лет он прожил в послушании у опытного старца, а после его кончины 40 лет подвизался в отшельничестве в пустынном и уединенном месте.

Известно, что в своем подвиге он уклонялся от всяких крайностей: вкушал понемногу все, что не запрещено иноческим уставом, спал столько, сколько необходимо было для поддержания сил. «Я не постился, — говорил он о себе, — и не предавался усиленному ночному бдению, не лежал на земле, но смирялся… и Господь скоро спас меня».^[2] Замечательным примером смирения прп. Иоанна служит такой случай. Одаренный высоким умом и приобретший духовную опытность, он давал наставления всем приходящим к нему. Но когда его по зависти стали упрекать в многословии и тщеславии, Иоанн наложил на себя обет молчания и в течение года не произнес ни одного слова.

Многие и многие прославившие Господа чудеса явлены были во все времена в этих местах, о них можно написать многие книги, я отмечу лишь несколько.

Неопалимая купина,
Синай (Египет)

Сохранился рассказ про очень давнее посещение обители большой группой армян, около 800 человек. Они взобрались на святую вершину и прибыли к священному камню, где Моисей получил закон. Тогда видение Божие и страшное чудо произошло на святой вершине среди людей, какое случилось и прежде при даровании закона, ибо люди явились «словно в огне». Никто не видел себя самого в огне, но только тех, кто вокруг них, люди видели пылающими. Много больше часа они оставались в изумлении и пели: «Господи, помилуй!» Огонь удалился, и ни волосы, ни одежда не были повреждены, но только посохи, с которыми каждый взбирался, продолжали гореть, подобно свечам, как свидетели видения. Тогда армяне пошли обратно. Верхушки посохов остались обожженными, как знак огня, засвидетельствовав, таким образом, о чуде.

А вот еще один рассказ. Однажды пришел некий дикий зверь к прп. Иоанну Савваиту, неся в зубах маленького звереныша, который был слепым. Положил его у ног старца. Преподобный, увидев, что звереныш слеп, плюнул на землю, и сделал брение, и помазал им его глаза, и тот сразу же прозрел. Подойдя, мать поцеловала следы старца и, взяв дитё, убежала. И вот, на следующий день мать принесла старцу целый кочан капусты, который она с большим трудом тащила в зубах. Рассмеявшись, старец сказал ей: «Где ты это взяла? Конечно, ты украла это из садов отцов. Я не ем краденого, так что откуда ты это украла, туда и верни». И тогда обличенный зверь пошел и вернул это в сад, из которого взял.

Дивным плодом Синайской пустыни был и преподобный Орентий, о котором рассказывали удивительные вещи. Известно, например, что он имел в себе огонь светильника Духа Святого, и такой, что затмевало пламя вещественного огня. Он всегда возжигал угли своей рукой, когда воскурял ладан.

Мое знакомство с этим местом произошло в 2007 году, но эта ночь и восхождение на гору Синай, и посещение монастыря, равно как и ощущения и чувства мои — свежи и сейчас, как будто это произошло вчера. Состояться должен был простой туристический «визит в монастырь и подъем на гору Моисея», всего лишь одна ночь и один день, автобусный тур туда и обратно через пустыню. Ехать надо было долго на автобусах с комфортом и кондиционером, с прохладными напитками. Затем последовал долгий путь наверх — подниматься на гору надо всю ночь, под перекрикивания арабских мальчишек и гидов постарше, под пустые разговоры туристов со всех близлежащих курортов Красного моря.

Вообще, «гора Моисея» — это столь мощное по духовному переживанию для понимающих впечатление, сколь и огромный туристический аттракцион и площадка для заработка, причем с отличной доходностью, для местного населения. Неимоверное количество людей, говорящих на разных языках, вереницей в сияющем лунном свете поднимающихся на гору. Привалы — и опять путь вверх по тропам, палатки с кофе — и опять арабский, русский, итальянский и немецкий гам. Цена на пластиковый стаканчик растворимого кофе возрастает соответственно пройденной высоте и достигает максимума на последней площадке в ста метрах от вершины. Тут и там верблюды, для тех, кто не желает пройти путь от подножия горы к вершине пешком, а хочет с комфортом взойти на гору «Мусы», в мусульманском мире также почитаемого великим пророком. Гиды-арабы говорят вам о прощении грехов тем, кто встретил рассвет, о духе Бога, который здесь обитает, от них на ломаном русском вообще поступает много причудливой и нелепой информации. Толкового гида, согласно многим опросам повторивших восхождение, просто нет ни одного, разве что группа специальная, паломническая, и ведет ее специалист, уже побывавший тут и владеющий православно-историческим контекстом.

Но все это достаточно быстро остается позади, когда ты остаешься один на вершине. Да, один, хотя в то же время рядом сотни людей. Что-то происходит тут, такое, что за пределами нормальных ощущений человека. Здесь уже не просто рассвет на вершине горы, а место какой-то огромной силы, место, намоленное веками и тысячелетиями. Чувства, которые испытываешь, стоя здесь, на вершине диких гор, не передать словами. Это нечто подобное переполнению единого, большого сосуда тела и души, — великая радость разливается в воздухе.

Гора Синай (Египет)

Куда-то ушла, куда-то исчезла вся эта безлюдная, каменистая, безжизненная пустыня. Солнце, встающее солнце, и вместе присутствие Великой Силы наполняют верхушки гор и ущелья. Становятся видны группы людей из разных стран, здесь и японские христиане, взявшись за руки, читают что-то из Писания на японском языке, и несколько матушек из России, тихо улыбаются и плачут от счастья. Здесь и молодые компании, которые вот только что на последнем привале бравировали и перешучивались — а теперь они стоят, не в силах проронить ни слова. Хочется смеяться во весь голос, петь и плакать одновременно. Величие — вот единственно точное слово по поводу происшедшего. Опомнившись, все (и мы, само собой) щелкают затворами, хотя потом становится ясно, что это лишнее, снимки ничего не передают.

Увидеть сердцем — это прекрасно, и это возможно.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

^[1] Бл. Феодорит Киррский. Толкование Пятокнижия. Творения. М., 1855. Ч. 1. (На Кн. Царств, вопр. 59). Цит. по: http://krotov.info/library/13_m/myen/1_8_109.html

^[2] Преподобный Иоанн Лествичник. Лествица. М., Лепта-Пресс, 2005. Цит. по: http://www.magister.msk.ru//library/bible/comment/ioann/lestv01.htm

Спасо-Казанский Симанский женский монастырь (Псковская епархия)

Монастырь, как говорится, дело тонкое и сложное. Свой мир, особый, с особым духом и многовековым укладом. Здесь многое претерпевают и учатся, пожалуй, самому сложному и в то же время самому простому — смирению и послушанию. Кузница смиренномудрой любви и хранения заветов предков.

Монастырь сегодня — это тема для разговора, который, думаю, будет интересен и мирскому человеку. Сейчас, после разрушительных семидесяти лет прошлого века в нашей стране по крупицам идет возрождение обителей. Восстанавливаемый монастырь и монастырь, уже функционирующий во всей своей мощи, конечно, два совершенно разных явления. Во все времена жизнь в монастыре была нелегкая, а в монастыре, еще только встающем на ноги, жизнь идет с особой интенсивностью, с большими физическими и эмоциональными затратами. Происходит проверка на прочность и, что самое главное, проверка веры. Не имея твердой веры и не предав себя воле Божией, невозможно построить монастырь. Как это сделать на пустом месте, без помощи спонсоров и поддержки ближних, преодолевая тяжелейшие искушения. Но если вера есть, то дается все необходимое. И даже более. Ведь идя по этому нелегкому пути, падая и поднимаясь снова и снова, можно быть самым счастливым человеком, потому что ты пребываешь с Богом и трудишься во славу Божию. Перед насельницами — а в данной статье речь будет идти о женской возрождающейся обители — стоят совсем непростые задачи и возникают всевозможные препоны. Поднимать монастырь с нуля, а порой, можно сказать, даже с «минуса» для человека дело непосильное, но с Божией помощью возможное. И сама Царица Небесная особо покровительствует возрождающимся обителям.

В наши дни примеров возрождения монастырей к счастью уже немало. В Псковской области это и Крыпецкий мужской монастырь, восстановленный трудами архимандрита Дамаскина с братией, и Спасо-Елеазаровский женский, также в недавнем времени возродившийся из руин. Псковская земля готовит и еще одну жемчужину — Симанский Спасо-Казанский женский монастырь, расположенный в городе Остров, в пятидесяти километрах от Пскова.

Святейший Патриарх Московский и всея Руси Алексий I (Cиманский) (1945-1970)

Основателями Спасо-Казанского женского монастыря была дворянская семья, что в ту пору было не редкость для нашей страны. Симанские — древний знатный род, занесенный в 4 часть родословной книги Псковской, Новгородской и Санкт-Петербургской губерний. Монастырь был учрежден в конце 19 века на территории имения Симанских в селе Екатерининское, которое было расположено на левом берегу реки Великой в 50-ти километрах от города Пскова. К этому роду принадлежал Патриарх Московский и Всея Руси Алексий I. Прадед будущего Патриарха, Владимир Александрович Симанский в 1845 году построил на территории имения белокаменную церковь во имя Спаса Нерукотворного Образа. Она и стала впоследствии основой Спасо-Казанского монастыря. Брат деда Алексия I, иерей Павел Владимирович Симанский, пожертвовал в 1896 году земли, храм и 15 тысяч рублей начального капитала под устройство женской обители во имя Казанской иконы Божией Матери. Сам он остаток своих дней прожил в небольшом домике.

17 августа 1897 года состоялось торжественное открытие и освящение нового женского монастыря, в котором уже поселились несколько сестер. На открытии присутствовало много духовенства во главе с епископом Псковским Антонием, архимандритами псковских монастырей и отцом Иоанном Кронштадтским. В тот день преподобный отец Иоанн произнес речь, в которой предсказал, что монастырь будет разрушен до основания, но возродится перед концом света с малым количеством насельниц.

Игуменья Руфина оказалась прекрасной духовной руководительницей и опытной в делах монастырского хозяйства, вследствие чего обитель начала быстро процветать. Число насельниц за два десятилетия существования обители достигло 30. При монастыре была организована церковно-приходская школа, хор, богадельня, гомеопатическая лечебница, школа рукоделия для девочек, где обучалось 40 учениц, заведовала школой игуменья Руфина. В 1902 году открылось и общество трезвости, в котором состояло 130 человек. Обитель активно занималась благотворительностью. В разное время обитель посещали особы царской фамилии. В начале 20 века началось строительство Казанского собора с двумя приделами во имя равноапостольного великого князя Владимира и святого мученика Павла. Однако закончить постройку храма так и не удалось — в 1917 году во время большевистских гонений монастырь был закрыт. В конце сентября 1943 года был возобновлен, как приходской, храм монастыря, вокруг которого собрались разогнанные сестры обители. Позднее в бывшем сестринском корпусе держали молодежь для перегона в Европу.

История восстановления монастыря началась в 2003 году, когда по благословению Владыки Псковского и Великолукского Евсевия к возрождению обители приступила игуменья Маркелла, уже имевшая опыт возрождения монастырей на Камчатке. Начинала в полном одиночестве на пустом месте. Точнее, на горах мусора, которыми была усыпана вся территория. Вместе с солдатиками из местной воинской части собственноручно разгребала горы помоек и свалок, скопившиеся за десятилетия. На расспросы об этом матушка всегда отвечает с веселой улыбкой, что «не мусор разгребала, а свои грехи». Первые два с половиной года матушка прожила в полуразрушенном сестринском корпусе вместе с местными «алкоголичками», не давая ругаться и безобразничать. Естественно, такое «антигуманное» отношение к человеку вызывало среди них бурю протеста.

А если серьезно, то на главный вопрос, как строится монастырь, ответ прост: молитвой. И трудами. Порой на пределе человеческих сил. Насельницы утверждают, что только на святой земле возможно выдерживать такие нагрузки, только с помощью Божией. В строящемся монастыре на насельниц возлагается нагрузка, в несколько раз превышающая возможности женщины. Дело еще осложняется острой нехваткой людей и постоянно меняющимся составом. Не хватает постоянного крепкого костяка. Как правило, это естественный процесс в строящемся монастыре, который может продолжаться вплоть до десяти лет. Безусловно, это налагает свои трудности, но об одном можно сказать точно — скучать не приходится никому и без работы никто не останется.

Что важно в возрождающейся обители, так это то, что сестры должны уметь все, браться за любую работу и выполнять быстро, четко, качественно, с толком. Послушания у сестер самые разнообразные: в трапезной, включающее любую работу по кухне от умения мастерски и со вкусом накрыть на стол до приготовления монастырского масла, сыра, творога; послушание на огороде в самом монастыре и на обширных землях подворья; уход за скотом (в монастыре есть небольшое хозяйство, состоящее из коров, коз, кур, обеспечивающее монастырь всегда свежим молоком и молочными продуктами); послушание в храме: проведение ежедневного утреннего и вечернего молитвенного правила, обязательного для сестер, послушание в свечной лавке, уборка и украшение храма, встреча паломников, проведение экскурсий; послушание на клиросе, подразумевающее безупречное знание хода богослужения и умение, что называется, «сослужить» батюшке, быть опорой для него. Также сестры занимаются привлечением местных детей из обычной общеобразовательной школы к православию, прикладывая все усилия для открытия в ближайшем будущем при монастыре воскресной школы. На данный момент действует православная детская театральная студия для детей 9–12 лет, в которой готовятся православные спектакли на такие большие праздники, как Рождество и Пасха. Идет активное строительство храма Спаса Нерукотворного и многих хозяйственных построек, благоустройство территории.

Паломники на празднике в Спасо-Казанском Симанском монастыре

Очень большую помощь монастырю оказывают паломники. Неслучайно едут люди поработать в монастырь. Едут со своими бедами, каждый со своей личной болью. Монастырь, как говорит Матушка Маркелла, — это духовная лечебница, где каждый приезжающий паломник за свои искренние труды получает помощь, прощение, утешение и ответы на волнующие вопросы. Господь воздает за труды. Через руки Матушки проходят десятки и сотни людей, нуждающихся в совете и молитве. Перед глазами проходит целая галерея женщин разного возраста, образования и социального положения. Связующим звеном для всех является вера. Через открытое сердце находят понимание люди разных профессий.

Живя бок о бок с многочисленными паломниками, можно сделать интересные и полезные наблюдения, своего рода портрет современной женщины, который поможет понять происходящее в нашей стране, понять, почему мы так нестройно живем. Становятся видны как на ладони характерные особенности воспитания современной женщины. Приезжают женщины в среднем 50–55 лет, в основном это люди городские, часто одинокие. К сожалению, теперь редко встречается настоящая крепкая, смекалистая хозяйка. А потому им приходится учиться прямо на месте, проходя хорошую школу практически боевой подготовки. Кстати, в монастыре приходит глубокое понимание значимости старинного уклада, практически утерянного в наши дни, и важности строгого распределения обязанностей между мужчиной и женщиной. И, что главное, правильности этого подхода. Матушка всегда подчеркивает, что в наше время пропало такое понятие, как жертвенность, особенно важное для женщины как хранительницы семьи. Ведь раньше этим и была сильна наша страна, и в мирное время, и во время войны. Платочки спасли Россию. В женщине десятилетиями искоренялось самопожертвование, которое было некогда нашим стержнем и опорой. А непослушание и эгоизм приветствовался и взращивался.

В монастырь приходят по-разному. Точнее, пути, которыми Господь приводит на святую землю, разнятся. «У Господа много призванных, но мало избранных», — всегда повторяет матушка Маркелла. Господь призывает всех, но не каждый откликается на этот призыв. Несмотря на многочисленных паломников и трудников, приезжающих поработать во Славу Божию, редко кто решается остаться насовсем и посвятить свою жизнь служению Богу. Даже те, у которых в душе складывается склонность к монастырской жизни, часто не могут решиться на такой шаг. Конечно же, это очень серьезное решение. Здесь и боязнь потерять привычное, укреплявшееся годами окружение; и работа, пусть уже нелюбимая и делающая человека несчастным; и домашние заботы, и страх перед мнением родных и знакомых, боязнь что-то менять в жизни, хотя ничего хорошего в этой жизни порой уже и нет. Весомым препятствием может стать даже любимая кошка, которую не на кого оставить. Просто не каждый готов открыть свое сердце Господу, отказаться от мирского.

Но кто все же приходит и остается, тот начинает нелегкий путь духовного делания. Начинается труднейшая духовная работа, со всевозможными препятствиями и искушениями. И только смирением, терпением и молитвой преодолевает это человек.

Приходят люди совершенно разные — по возрасту, социальной принадлежности, образованию, событиям прожитой жизни. Что касается возрастных категорий, то наиболее сложно приходится женщинам старшего поколения. Им сложно не в трудах, но в духовном делании. Выросшие в советское время, многие просто не понимают, что значит любить ближнего, т.к. их никто не любил. У других сложно с послушанием. Но, несмотря на это, трудятся, пытаются, исправляются. Кровью и потом соскабливают с себя то, что наросло. Трудами и молитвой «отрабатывают» свои грехи за всю прожитую жизнь. Приходит и молодежь. Разная, интересующаяся, порой трогательная, бывает, и ничего не знающая, но тянущаяся к Богу.

Каждая сестра может рассказать свою уникальную историю, одна интереснее другой. Толчком к приходу в монастырь служат разные жизненные события: кто-то до прихода в монастырь уже 30 служил при разных храмах и, наконец, в монастыре нашел постоянное пристанище, кто-то после смерти мужа получил благословение уйти в монастырь, кто-то играл в театре, кто-то закончил консерваторию. И какая радость, когда молодые девочки приходят служить Господу в самом начале жизненного пути. Целенаправленно и с полным пониманием того шага, который они совершают.

Настоятельница Спасо-Казанского Симанского монастыря игумения Маркелла (Павлова) с сестрами

Строя стены, строят души. Главное, за что ратует матушка Маркелла, — это отношения между людьми. Чтобы все в монастыре было по-домашнему, чтобы все делалось с любовью. Ведь этот дом для сестер, для паломников и трудников. Дом Господа на земле, в котором учатся все делать с любовью. Поэтому так больно за наше, наверное, ставшее уже национальной чертой равнодушие к работе и сухое бездумное исполнительство. Как говорится, все, что не мое, гори синим пламенем. Все общее, и в то же время ничье. В женщине это особенно страшно. «От осинки не родятся апельсинки», — не устает повторять матушка. Потеряны традиции, умные, верные, сохраняющие устои, семью, на которые опирается и молодое поколение. Маленькими шажками, по крупицам, прилагая все усилия, монастырь строит стены, неся нашу родную культуру живущим и рождающимся.

Журнал «Начало» №22, 2010 г.

Святой Иоанн Богослов, созерцая в откровении события мира, долженствующие предшествовать кончине его, говорит, что антихрист совершит дела великие, да и огнь сотворит сходити с небесе на землю пред человеки. На это знамение указывается Писанием, как на высшее из знамений антихриста, и место этого знамения — воздух: будет оно великолепным и страшным зрелищем.

Святитель Игнатий Брянчанинов

«О чудесах и знамениях»

Благодатный огонь

К написанию этих строк меня побудили некоторые публикации в прессе и сети интернета, принадлежащие, в основном, диакону Александру Мусину и посвященные вопросу о происхождении Благодатного огня. Автор утверждает, что никакого чуда здесь нет и причина появления Огня — обыкновенные спички. Всё это вызвало у меня удивление и страх. Удивление по поводу полной церковной нечувствительности автора, хотя он и носит сан диакона, страх же за душу человека, позволяющего себе столь безответственные в духовном отношении заявления. Можно привести множество богословских возражений сказанному Мусиным. Но я поступлю иначе. Опишу свой собственный опыт посещения Иерусалима в те святые дни как свидетельство реальности происходящего. Она и осознаётся только тогда, когда нисхождение Благодатного Огня является пусть очень важной, но всё же частью подготовки к празднованию и празднования Пасхи.

Собираясь на Пасху в Иерусалим, я полагал, что главным событием этой поездки должна быть сама Пасха, праздник Воскресения Христова именно там, где ВСЕ и произошло. Но какое-то предчувствие говорило, что этим событием может стать Благодатный Огонь, то самое чудо, о котором знает каждый христианин, и не только, и которое является центральным событием на Святой Земле и во время Пасхи, и во всем круге годичного богослужения Иерусалимской церкви. Здравый смысл подсказывал, что интерес к этому чуду слишком большой и необоснованно завышен жаждой чудес как таковых, но что-то сокровенное в сердце возражало: ведь это редкая милость к современному слабому, обнищавшему верой человеку. Именно так впоследствии и оказалось.

Еще в России между паломниками и желающими встретить Пасху на Святой Земле слухи ходили самые разные. Говорили, что на прошлую Пасху только из России приехали 72 тысячи человек, а в храм Воскресения Христова, или, как его все называют, Гроба Господня, смогли попасть не более 6 тысяч. И вообще, в старый город не пускали всех желающих, а только немногих счастливчиков. Слухов было много, и непонятный трепет охватывал уже заранее, хотя все только еще предстояло.

Прилетели мы на Святую Землю перед Лазаревой субботой, не хотелось пропустить этот праздник, события которого происходили у стен самого Иерусалима. Это евангельское чудо и по сей день переживается со слезами и трепетом, а что было тогда?! И ныне сердце сжимается, когда перед гробом праведного Лазаря в Вифании звучат евангельские строки о плачущем Христе, а что творилось с людьми, когда четверодневный мертвец вышел из гроба?! Это чудо, происшедшее в сокровенной глубине вифанской пещеры, так сильно поразило весь Иерусалим, что Синедрион даже решил убить Лазаря, а вместе с ним и само воспоминание о чуде. Думается, это чудо, перед страданиями Спасителя и Его Славным Воскресением потрясшее весь Израиль, очень «сродни» и тому самому чуду, которое ныне потрясает, воодушевляет и зовет к вере нас, Новый Израиль, ныне, как когда-то — обнищавший и маловерный!

Лазарева суббота

И вот мы в Вифании. На самой окраине этого палестинского селения, которое местные арабы называют Эль Лазария, есть монастырь, принадлежащий Иерусалимской церкви, построенный на том самом месте, где по преданию встретила Спасителя Марфа, когда Он пришел воскресить Лазаря.

Здесь надо оговориться, что на Святой Земле есть монастыри и храмы греческие, т.е. принадлежащие именно Иерусалимской церкви, русские, в том числе и относящиеся к так называемой Зарубежной церкви, католические, армянские, есть и храмы, где, как правило, арабские и греческие священники и арабская паства, они также относятся к Иерусалимскому патриархату.

Вифания

Подъезжаем к небольшому храму, обнесенному каменным забором, и спешим внутрь. В греческом монастыре идет неторопливая служба, людей чрезвычайно много, храм небольшой, все желающие не помещаются, а ведь хочется и причаститься, и приложиться к тому камню, где встретила Марфа Христа. Забит людьми даже двор храма, много греков, все сидят, стоят, двигаются и ждут крестного хода ко гробу Лазаря. Мы пытаемся протиснуться вглубь храма, но это не просто. Помоги Господи! С молитвой пробираемся внутрь, рады стоять хоть на одной ноге, народ прибавляется и постоянно передвигается по узеньким проходам между стоящих людей. Служба пролетает быстро, еще не закончилось причастие, а уже звон колоколов возвещает крестный ход ко гробу Праведного Лазаря.

Впереди хоругви, крест, праздничная икона, стройная череда монашествующих и священников, архиереи (их несколько), и за ними паломники. Идем ко гробу наверное, километр или около того, процессия растягивается, поются тропари и стихиры праздника на всех языках, и наконец подходим к самому гробу Лазаря. Слышатся евангельские строки поочередно на греческом, арабском, русском и румынском. В который раз душа трепещет и сопереживает тем, кого любляше Иисус, затем молитва Спасителя, не для Бога, а для людей, как замечает Златоуст, и вот громогласное, оглушающее и переворачивающее душу, отрывающее от земли: «Лазарь, гряди вон!» Только Тот, Кто повелел смерти взять человека, может так говорить! Только Он может повелевать мертвецу восстать из мертвых! Это невозможно придумать, это можно только услышать и написать, и даже по сей день осознать и вместить в себя невозможно! Смердящий и спутанный погребальными пеленами сам выходит из гроба. И мы перед этим гробом, безмолвными свидетелями того чуда, которое потрясло всю Иудею. Эти несколько секунд неподвластны времени, они какой-то неведомой силой останавливают его, делая нас соучастниками этого чуда. Время замерло, кажется, что и сама смерть, живущая в нас, за-мер-ла! Ее действительно нет!..

Сегодня это палестинская территория, и даже мусульмане-арабы столь почитают это место, что рядом построили свою мечеть. После молебна спускаемся по очереди во гроб. Довольно глубоко в земле небольшая пещерка с узким входом-лазом, в этой тесной пещерке душе просторно и тихо. Милость Божия, как хорошо!

То потрясение, которое испытали свидетели этого чуда, трудно себе представить. Если само свидетельство, сама мысль о нем переворачивают душу, то какие найти слова. Однако это чудо еще и лишает всякого оправдания свидетелей, не уверовавших в Него. Оно, как говорит святитель Игнатий, вырывает ум и душу человека из первогреховного дебелого состояния. Воистину, будит спящее греховной смертью человечество. Вместе с Лазарем из гроба выходим все мы, новая тварь. Господь восстанавливает и тогдашнего и нынешнего человека из смерти. Смердит не Лазарь, а Адамово преслушание, и власть над ним принадлежит только Богу. Но почему тогда так, а потом и сейчас иначе. Ведь даже в Святом Гробе все прикровенно, таинственно, за большим камнем, а здесь — потрясающе открыто и у всех на виду. У Лазарева гроба исполнились все пророчества — «мертвые восстают», такой силы над смертью не имел ни один пророк. Человечество разбужено от многовекового греховного сна, теперь ему нужно сделать выбор, как когда-то у древа познания добра и зла. Через несколько дней оно будет стоять у другого древа — крестного. Но тогда один сделал выбор за всех, теперь каждый за себя. И нам предстоит это пробуждение у Святого Гроба, и перед нами вслед за тем встанет выбор веры, а не чуда.

Спускаемся в самый низ пещеры. Протискиваемся и внутри неспешно поем тропарь праздника… «Темже и мы, яко отроцы победы знамения носяще, Тебе Победителю смерти вопием». Велик и удивителен богослужебный язык, Знамение — т.е. чудо воскрешения Лазаря — это и знамя и знак победы над смертью, и как когда-то отроки воздвигли знамения (по другому не скажешь) этой победы, приветствуя грядущего во Иерусалим Победителя этой самой смерти, так и мы ныне, праздником этого чуда вопием (в русском языке этому слову замены не найти): «Осанна в вышних, благословен Грядый во имя Господне!»

Вот уж действительно, это то самое место, где Господь поднимает знамя победы над смертью. Как это чудо было необходимо всем, и ученикам, и иудеям, и всему миру, не знавшему Христа, так и место это, и праздник нынешний, и сила евангельского чуда отрывает нас от земного и ведет за Христом. Ведь Лазарева Суббота предваряет Вход Господень в Иерусалим, который совсем близко и войти в который, кажется, так легко. А впереди, за этим входом, — Голгофа!

Вход Господень во Иерусалим

После праздника в Вифании, около полудня, отправляемся в Виффагию, к тому самому месту, где некогда Господь сел на ослика и совершил свой путь в ликующий и ждущий Его город. Многочисленные автобусы подвозят паломников на окраину Елеонской горы, к небольшому греческому монастырю, примечательному именно тем, что находится на том месте и хранит тот камень, где Спаситель начал свой путь к Золотым воротам Иерусалима. В монастыре очень многолюдно в этот день, люди с вайями стоят повсюду и ждут начала молебна и затем крестного хода в сам Иерусалим, к новому Храму, Храму Воскресения Христова.

Пальмовое шествие в Иерусалиме

Необходимо отдельно сказать о красоте этого всеми любимого на Святой земле праздника. К этому дню паломники и православные жители Иерусалима готовятся заранее. Пальмовые ветви, вайи, как их называют по славянской традиции, короткие и длинные, по 2 и более метра, заплетают различными узорами, украшают цветами, обвязывают красивыми лентами и собираются с ними к крестному ходу.

Надо сказать, что традиция с вайями встречать торжество либо провожать в последний путь сохранилась в Палестине и по сей день. Однажды мы были свидетелями похорон на Елеонской горе и с удивлением увидели процессию с длинными пальмовыми ветвями, идущую за гробом усопшего. Так промыслительно встречали и провожали своего Царя жители Иерусалима почти две тысячи лет назад. Сегодня и нам предстоит пройти путем Христовым к стенам Вечного города.

В монастырском храме начинается праздничный молебен. Туда не протолкнуться. Стоим на улице в ожидании выноса праздничной иконы. Вот выходит крестный ход из храма, по традиции впереди строй священников и монахов, хоругви, крест и за ними праздничная икона большого размера. Ее несут двое священников, поются праздничные стихиры и тропари, один из архиереев иерусалимской церкви возглавляет крестный ход, все медленно двигаются по направлению к городу.

«Осанна в вышних, благословен Грядый во имя Господне!» — многократно на всех языках произносится в праздничном тропаре. «Осанна» переводится как спасение, воистину, как Спасителя с небес встречают Христа, и пройдет всего несколько дней, когда мы услышим «Распни Его!» — душа трепещет от близости этих событий. Идем медленно, вокруг удивленная и привыкшая ко всему Палестина, любопытные взгляды на нескончаемую вереницу людей. Можно с уверенностью сказать, что такие массовые торжества здесь только в православной церкви. Людей великое множество.

Вот с пением праздничного тропаря из храма выносят икону праздника и все собираются установленным порядком. Процессия начинает медленно двигаться по направлению к Иерусалиму — путь не близкий. Крестный ход растягивается, но ширина улиц позволяет идти всем вместе. Неторопливо подходим к Елеонской горе и двигаемся дальше. С горы открывается вид на Святой город, смеркается, город освещен многочисленными огнями, глаза упираются в мечеть Купола Скалы. На этом месте когда-то был Второй храм, именно в него вошел Спаситель на ослике. Теперь Золотые ворота замурованы камнем, когда-то их откроют?

Идем к Стефановым или Львиным воротам, почти оттуда начинается крестный путь, сегодня они символически совпадают. Господи, все так близко, помоги вместить в себя столько. Дошли до Храма Воскресения Христова и расходимся отдыхать перед ночной службой.

Здесь снова надо оговориться. В храме Воскресения Христова, или, иначе, Гроба Господня, находится монастырь, где есть свой игумен, или, как его называют, — начальник Гроба, свой устав и распорядок, заведенный много веков назад. Служба утренняя и литургия совершается ночью, по святогробскому времени, которое отличается от городского на час назад, примерно в половине двенадцатого. Но храм открывают не каждый день и паломникам удается попасть на службу лишь 2–3 раза в неделю. Поэтому каждое ночное богослужение для паломников — событие, на котором непременно стремятся все побывать, помолиться, причаститься, а день посвятить собственно посещению святых мест. Само ночное богослужение на Гробе Господнем — это нечто особенное. И дух, и молитва, и сама размеренность и неторопливость этих служб оставляют в сердце тот неизгладимый след, который спустя долгое время непостижимым образом связывает нас с тем самым местом на земле, где произошло наше искупление, т.е. выкуп из рабства греху. Это место осмыслить и вместить в свой разум невозможно.

Вот и полночь. Паломников очень много: как пропустить такой праздник. В приделе Воскресения Христова начинается всенощная, которая завершится литургией в самом Гробе Господнем. Греческий язык торжественно мелодичен, на клиросе всего несколько человек, и негромкая служба неторопливо течет, как само время. Все многоязычное богомольческое собрание ждет: кто молится, кто отдыхает после дневных трудов, кто делится впечатлениями — каждый, сколько может вместить, столько и вмещает. Но вот певчие выходят на середину храма и начинают петь Трисвятое, из алтаря появляются священнослужители, за ними архиереи, и все двигаются ко Гробу Спасителя, гаснут последние звуки песнопения, и мы замираем. «Благословенно Царство Отца, и Сына, и Святого Духа! Аминь!» Жаждущая и вожделеющая этого Царства душа — ликует! Этот возглас, кажется, приоткрывает двери рая, а здесь, на востоке, это ощущение особенно сильное!

Литургия пролетает в одно мгновение, ночи нет вовсе, день нестареющийся. Причастие идет быстро, люди потихоньку расходятся и ночь возвращается на несколько часов, чтобы после короткого отдыха мы продолжили свой паломнический труд.

В XIX-ом веке, судя по запискам Авраама Сергеевича Норова, который посетил Святую Землю в 1835 году, начиная с этого праздника все паломники, или, как их называли, поклонники, переселялись на всю страстную седмицу в Храм Святого Гроба и, кроме выезда на Иордан для омовения в Великий Понедельник, больше храм не покидали. Какая замечательная традиция, хотя сейчас времена другие, но мы стараемся быть соучастниками всех событий Страстной Седмицы и держаться как можно ближе к храму.

Страстная Седмица

Иордан

Сегодняшние события Страстной Седмицы на Святой Земле выглядят примерно так. Начиная с Великого Понедельника и по Великую Среду включительно на Голгофе служится в 6.30 праздничная Литургия. В Великий Вторник около 12 часов дня освящается Иордан. Раньше паломники имели возможность омыться в водах святой реки, теперь же построены странного вида душевые, как на пляже, что бы желающие могли постоять под струей иорданской воды и набрать с собой. Надо сказать, что сам Иордан является государственной границей, и меры по ее охране каждый год ужесточаются. Но паломнику это не помеха, и после освящения Иордана мы едем ближе к Галилейскому морю, туда, где Иордан течет собственно по территории Израиля и беспрепятственно купаемся в его освященных водах.

В Великую Среду около 2 часов дня, по традиции — в воспоминание предсмертного помазания Спасителя Мариею в доме Лазаря, в греческом приделе Храма Воскресения Христова совершается елеосвящение, или соборование, как его у нас называют.

Ночью — также всенощная и литургия Великого Четверга

В этот день на площади перед входом в храм совершается обряд Омовения ног. Иерусалимский патриарх, символизируя Христа, умывает ноги священников, которые сидят на специальном помосте высоко над землей, так чтобы могли видеть окружающие. При этом все собравшиеся вокруг во дворе храма слышат евангельские диалоги, которые происходили во время Тайной Вечери, в тот самый момент, когда Господь умывал ноги ученикам. Людей собирается на этот чин омовения очень много. Желающие приходят пораньше и выбирают места повыше, чтобы видеть все происходящее, но разве мыслимо вместить всех, и поэтому как водится — давка, суета, недовольство окружающих. Обряд проходит довольно быстро, и после небольшого отдыха большая часть русских паломников спешит в Троицкий собор Русской Духовной Миссии. Там на Утрене Великой Пятницы, которая совершается в этом соборе на русском языке, мы стремимся сопережить вновь те страдания Христа, которыми открылся Его Крестный путь, который, по Его обетованию, должен стать нашим.

Гора Голгофа

Наступает Великая Пятница. Примерно в 10 часов утра все паломники собираются к претории, т.е. тому месту, где Господь был в темнице на протяжении ночи, предшествующей Его распятию. Место это торжественное и мрачное одновременно. Прикладываясь к тому камню, точнее, скале с выдолбленными в ней отверстиями, где у узников сковывали ноги, чувствуешь тяжелый холод каменной плиты. Через несколько секунд руки болят от холода камня, а каково просидеть тут всю ночь?! Душа трепещет: именно здесь томился Божественный Страдалец, в молчании и молитве все ждут начала крестного хода по крестному пути. Здесь надо оговориться особо: крестный путь — это та дорога, которая пролегла от претории, где Господь был осужден на распятие, и до Голгофы. Этим путем некогда шел с крестом Спаситель, этим же путем паломники идут с молитвами и песнопениями Великой Пятницы, возглавляемые архиереем, который также несет значительных размеров крест. Людей собирается огромное количество, в этом празднике особая сила, узкие улицы старого города буквально трещат под натиском людей, все наполнены скорбью и торжеством. Кажется, что все повторяется — равнодушно торгующий мир вокруг, неистовая полиция, которая тщетно пытается поддержать порядок и не скупится на крайности, и то ничтожное, по сравнению со всем миром, количество сострадающих и плачущих чад Христовых, которые здесь, как нигде, понимают, сколь малое стадо идет тесным путем. На крестном пути Спасителя отмечены часовнями и памятными знаками места остановок Господа — здесь Он упал под тяжестью креста, здесь вынесла Ему плат Вероника, и Он оставил на нем Свой Божественный Лик, здесь, у Судных врат города, был оглашен приговор, и назад пути уже не было. И вот мы во дворе храма, где все собираются у подножия Голгофы и молятся и страдают вместе. Затем процессия двигается на Голгофу, где много часов подряд паломники будут ждать своей очереди, чтобы приложиться к тому самому месту, где был водружен крест Спасителя и где ныне замирает всякая плоть.

Великая Пятница заканчивается трогательным и удивительно красивым обрядом Погребения плащаницы, который совершается поздно вечером и заканчивается около двух часов ночи Великой Субботы. После всенощной несколько архиереев поднимают распростертую на Голгофе плащаницу, наполненную лепестками белых и красных роз, в напоминание нам, как кровь и вода вытекли из прободенного Тела Спасителя. Эту плащаницу под пение погребальных стихир переносят на камень помазания и, молитвами символично омывая Тело Спасителя, проходят дальше, обнося ее трижды вокруг Кувуклии, после чего она заносится в сам Гроб Господень и кладется на священное ложе Христа. Ощущение, что через несколько часов здесь появится благодатный огонь, буквально заполняет весь храм. Гаснут последние звуки песнопений, казалось бы, надо идти отдыхать перед столь долгожданным днем, но никто не спешит уходить. Все уже ждут!

Благодатный Огонь

Благодатный огонь

Еще несколько лет назад паломники могли беспрепятственно оставаться в храме на всю ночь Великой Субботы. Видимо, и людей было не так много, и отношение к ним проще. Но сейчас все по-другому, полиция очищает весь храм от паломников с особой тщательностью и только в 9 утра храм открывается для крестных ходов, из которых первый — армянский. За ним приходят греки, и потом идет крестный ход из Русской Духовной миссии. Желающих попасть в храм столько, что весь старый город их вмещает с трудом, но еще и в сам этот город попасть не так-то легко. Кордоны полицейских перекрывают все улицы и ворота старого города еще ночью. Пропускают по пропускам, достать которые очень трудно, и большинство желающих попасть на благодатный огонь ожидают чуда уже здесь. Задолго до Великой Субботы вопросы и разговоры о том, как попасть в храм к моменту схождения Благодатного огня, велись повсеместно. Все пытались заранее для себя решить этот вопрос, и, как водится, спрос рождал предложение. Многочисленные жители старого города были вовлечены в этот процесс и предлагали провести эту ночь как можно ближе к храму. Лавочники арабы, клирики армянской церкви и просто жители христианского квартала заранее набирали себе постояльцев на эту ночь, но разве можно вместить всех желающих, да и плата за эту ночь достаточно высока, так что многие вверяли себя промыслу Божиему и зачастую всю ночь путешествовали от кордона к кордону, прячась по углам и подворотням, в надежде быть незамеченными. Как уж каждый попадал в храм, пусть останется маленькой тайной, но этот «каждый» по своей вере, безусловно, получил просимое. Как бы там ни было, но к 12 часам дня храм наполнился многочисленными паломниками, из которых явное большинство говорило на русском языке. В 12 часов дня начинается православный крестный ход Иерусалимской церкви, который возглавляет патриарх. Незадолго до этого храм буквально взорвался шумными возгласами молодых арабов, которые, по традиции, вот уже много столетий на плечах друг друга кричат что есть сил о правоте своей веры. Дети Востока дают волю своим эмоциям в этот день, ожидая его из года в год, чтобы гордо перед всем восточным миром объявить себя христианами. Все, как могут, славят величие и непостижимость Спасителя, и этот день — явный тому свидетель.

Страсти потихоньку затихают, но напряжение растет. Те, кто несколько часов как мог сидел, полулежал, стоял, все вытянулись в полный рост и с напряжением наблюдают за происходящим. Самые нетерпеливые «свидетели» молний и всполохов под куполом храма добавляют масла в огонь ожидания, громко восклицая о своих наблюдениях. Все ждут.

Вот уже начинается крестный ход, и духовенство с хоругвями обходит трижды Гроб Господень, возглавляемое патриархом. Патриарх Иерусалимский в белом подризнике с незажженными свечами останавливается перед закрытыми дверями Кувуклии и ждет. В соответствии с древним чином снимается восковая печать, которой были перед этим запечатаны двери Святого Гроба, и патриарх, сопровождаемый игуменом монастыря и представителем армянской церкви, входит в придел Ангела, т.е. в первую часть часовни Гроба Господня, за которой небольшой низкий вход без всяких дверей в сам Гроб Спасителя, в который можно попасть только по одному и сильно нагнувшись. Именно туда проходит патриарх, а все сопровождающие остаются в предыдущем приделе.

Все это можно узнать только косвенно, так как все происходит за закрытыми дверями Кувуклии, а нам остается ждать и верить.

Тянутся долгие минуты ожидания, вся бушевавшая до этого толпа людей замерла, погашены все лампады и свечи, кажется, что стало темно. Все помнят и осознают, что по древнему преданию Церкви в тот год, в который не сойдет на землю благодатный огонь, жизнь на земле прекратится. По этой причине ожидание становится великим трепетом. За несколько лет до сегодняшнего праздника ожидание длилось почти два часа, не было уже никаких сил, но огонь сошел, и все встало на свои места. Вот и сейчас, сколько пробудет патриарх за дверями Кувуклии, неизвестно, но мы ждем, как ждут все…

Свершение самого чуда остается в тайне от нас, за закрытыми дверями. То, что мы называем благодатным огнем, греки называют святым светом. По нашему представлению, он «сходит», хотя сам этот свет, от которого загорается огонь, появляется на мраморной плите, которая покрывает ложе (кувуклию) Спасителя. Конечно, все хотят видеть чудо, доверяя при этом своим глазам, но разве глазами можно его увидеть? Как бы близко кто ни стоял к самому Святому Гробу, все, что он увидит, увидят и миллионы смотрящих это по телевизору. А именно — как из Святого Гроба выйдет патриарх с зажженными свечами, вот и все!

Вот в полумраке всколыхнулась вся несметная толпа людей, как один организм. Глубоко вздохнула и выдохнула единым вскриком, воплем, в котором смешалось все, и радость, и торжество, и надежда! Среди почти темного пространства вокруг Кувуклии вдруг ярко и даже резко вырвался всплеск света, и весь храм буквально взорвался ликованием, было ощущение, что над нами опрокинулся невидимый сосуд, буквально окатив нас тем редким переживанием, который мы именуем благодатью. Что тут началось! Все стоящие вокруг люди на несколько минут стали самыми близкими друг другу, огонь в мгновение ока распространился по всему храму. Люди плакали, смеялись, умывались в огне и не сводили с него глаз. Необычайное было в этом огне: он и согревал и не обжигал, он радовал и вселял надежду, он свидетельствовал о том неземном Царстве, из которого он был послан к нам, слабым и маловерным. Весь храм буквально полыхал этим огнем, тысячи свечей горели вместе с тысячами сердец, и весь храм был одним человеческим сердцем, пылающим и ликующим, любящим и ждущим своего Творца и Спасителя. Какая непостижимая милость Божия ко всем нам грешным!

Через некоторое время свечи затухают, храм наполняется дымом, и очнувшиеся люди начинают неторопливо двигаться к выходу. Кто-то несет огонь в маленьких фонариках, но у большинства этот огонь будет долго, если не всю жизнь, гореть в сердце. Какой удивительный промысел Божий — перед самым днем Пасхи на Святой Земле омыть неземным светом все человеческое, приникшее к земле существо! Дать человеку вспомнить, что на земле он стоит лишь стопами, незначительной частью своего тела, а все остальное в человеке сотворено устремленным в небо! Через несколько часов мы снова у Гроба Господня в ожидании Пасхи. Состояние души самое возвышенное и мирное, в ночном храме слышится поразительное по своей мелодичности и красоте пение тропаря Светлого Воскресения Христова. На всех языках мира раздается многоголосое «Христос Воскресе!» «Воистину Воскресе!» — мирно, тихо и радостно, отголоском света благодатного огня Христова долго еще звучит в душе, приоткрывая нам великую тайну и безмерное человеколюбие Спасителя!

Требующим чуда

Благодатный огонь

После всего виденного и слышанного как-то странно и трудно рассуждать о чудесах Христовых, точнее, об их достоверности, но и молчать так же трудно. Чудеса эти соблазняли немощный человеческий ум от самого их появления, и не удивительно, что и сегодня этот ум посягает на то, что не принадлежит земле. Как некогда, не желая замечать и верить истинным, покрытым смирением чудесам Спасителя, иудейский ум требовал от Него иных чудес, так и сегодня, это требование становится настойчивее и громче. Как когда-то чудесам Спасителя не было веры, так и сегодня сам образ совершения этих чудес не приемлется и преследуется горделивым и самовлюбленным умом.

Журнал «Начало» №20, 2009 г.