Васнецова В.М.
«Царь Иван Васильевич Грозный».
1897 г. Холст, масло.
Третьяковская галерея (Москва).

Ну, а Ивана Грозного с Петром Великим, напротив, сравнить всегда поучительно. Только (Боже нас упаси от этого) не в стремлении обнаружить некоторые циклы в русской истории или ее вечное теперь как некоторую неизменную линию, пролегающую через все историческое бытие Руси-России. Куда более уместным и конструктивным представляется разведение этих двух государей по своим углам, их контрастная противопоставленность. Разумеется, интерес при этом представляет не она сама по себе, а то, как происходила, чем закончилась и что породила каждая из двух культурных катастроф России. А то, что происходило в царствование Ивана Грозного и Петра Великого равно может быть обозначено как катастрофа. Но вот ведь оказывается, что есть катастрофы и катастрофы. Наверное, лучше бы их в русских пределах не было, в любом из возможных вариантов. Но коли уж они имели место, нужна какая-то их если не классификация, то квалификация уж точно. Последняя же возможна лишь на основе сопоставления каждой из катастроф с каждой другой. Те же из них, о которых у нас пойдет речь, неотрывны от двух царственных особ. Ими они были вызваны, направлялись и непосредственно осуществлялись, а стало быть, разговор о государях Иване Грозном и Петре Великом, об их царствованиях и станет в нашем случае совмещением индивидуально-биографического с эпохально-историческим.

Общность биографий двух государей легко бросается в глаза уже при обращении к первым годам их жизни. И тот, и другой потеряли отца в самом раннем детстве, почти в младенчестве. Для обоих «безотцовщина» рано обернулась неустроением в державе. Правда, для Петра после смерти старшего брата Федора Алексеевича, тогда как для Ивана сразу по смерти отца — великого князя Московского и Всея Руси Василия Ивановича, еще при жизни матери — Елены Глинской. Далее мы видим раннее возмужание, когда шестнадцатилетний Иван Васильевич решается на принятие царского сана. Петр Алексеевич в этом же возрасте отстраняет от власти правительницу и сестру царевну Софью Алексеевну и сам становится реальным самодержцем.

Оба они, кто-то в большей степени под влиянием советников, кто-то в меньшей, рано осознают необходимость решения двух настоятельно заявляющих о себе внешнеполитических задач. Для Ивана Грозного это была в первую очередь задача сокрушения остатков Золотой Орды — Казанского и Астраханского ханств. Если последнее, находясь в устье Волги, создавало некоторые препятствия для русской торговли с Персией и другими южноазиатскими странами, то несравненно более мощное Казанское ханство оставалось непосредственной угрозой внутрирусской стабильности ввиду всегда готовых разразиться опустошительных набегов татарской конницы. Непосредственно она постоянно угрожала Нижнему Новгороду и Рязани, но и до Москвы от казанских пределов было не так далеко. Этот «восточный вопрос» Иван Грозный в конце концов решил успешным штурмом Казани, после чего Астрахань была обречена на поглощение Московской державой.

Совсем иначе закончилась попытка разрешения «западного вопроса», предполагавшая разгром одряхлевшего и архаичного к середине XVI века Ливонского ордена и присоединение большей части его земель к России. По видимости, в этом случае Иван IV стал «слишком медленным предтечей слишком медленной весны». Весна наступила только в начале XVIII века в царствование Петра Великого, покамест же имела место первая проба сил. В действительности, однако, такая логика совсем не работает. Хотя бы потому, что Петр в войне со Швецией за все ту же Ливонию не просто модернизировал свою армию, он еще сумел создать антишведскую коалицию. Конечно, его союзники, король Речи Посполитой, он же курфюрст Саксонии, и король Дании оказались союзниками слабыми и ненадежными, особенно первый из них — Август Сильный, чья сила относилась исключительно к несокрушимому здоровью, физической мощи и, соответственно, способности испытать многочисленные и разнообразные удовольствия. Тем не менее, участие Польши-Саксонии и Дании в антишведской коалиции сыграло свою роль — ее наличие привело к рассосредоточению сил Карла XII, что позволило России, в частности, оправиться от нарвского поражения.

П.П. Соколо-Скаля «Взятие Иваном Грозным крепости Кокенгаузен. 1577 год».
1943 год.

В полную противоположность Петру Великому, Иван Грозный не только выступил против Ливонского ордена в одиночку, это как раз для России было не страшно. Плохо было то, что, в конце концов, русский царь сумел восстановить против себя всех соседей, в результате он столкнулся с противодействием его завоевательным планам со стороны польско-литовского государства, Швеции и Дании. Силы оказались слишком неравны, и Ливонскую войну Иван Грозный проиграл вчистую, не только не получив приобретений за счет слабого и дряхлеющего соседа, но еще и потеряв некоторые русские земли в районе Прибалтики, уступленные им Швеции. Конечно, не «слишком медленная весна» привела к поражению России в Ливонской войне и даже не сами по себе относительно низкие боевые качества русского войска по сравнению с поляками и особенно шведами, а, в первую очередь, несостоятельность русского царя на военном и дипломатическом поприще. Действуй он более искусно и, стремясь к осуществлению возможного, несомненно, Московская Русь получила бы некоторое приращение за счет Ливонии наряду с Польшей-Литвой, Швецией и Данией.

А.Е. Коцебу «Штурм крепости Нотебург.
11 октября 1702 года».
1846 г.

Несколько напоминает, отдаленно и по чисто формальным признакам, неудачу Ивана Грозного на Балтике конечное поражение Петра Великого в войнах с Османской Турцией. Так что вроде бы можно сказать: одному из государей удалось на западе то, что другому на востоке, так же как и наоборот, неудаче на востоке Петра противостоит удача Ивана. Повторюсь, все это сопряжение чисто формальное, так как Петр Великий в войне с Турцией и ее союзником и вассалом Крымским ханством столкнулся с ситуацией для него крайне неблагоприятной. Османская держава все еще оставалась могущественной и, что не менее важно, столкновение с ней для России было возможным не иначе, чем в местностях, крайне неблагоприятных для регулярной армии, где зато как рыба в воде чувствовала себя стремительная татарская конница.

Воевал Петр Великий со Швецией и Турцией в разгар грандиозных преобразований, превращения Московской Руси в Петербургскую Россию. За Иваном же Грозным если что и числится по этой части, то преобразование великого княжества Московского в Московское царство. Звучит последнее почти так же внушительно и патетически, как и первое. Но, увы, на этот раз мы имеем дело с реалиями вообще несопоставимыми, поскольку преобразование Петра Великого — это грандиозный переворот, титаническое по замаху и осуществлению деяние. Московское же царство внутри Московского великого княжества длительное время вызревало и великий князь Иван стал царем Московским и Всея Руси всего лишь поставив точку над «i», завершив то, что было исторически необходимо и даже неизбежно.

Если уж всерьез говорить о каких-то преобразованиях Ивана Грозного, то, разумеется, об Опричнине. Это действительно был переворот. Только, знаете, существенно в ином смысле, чем тот, который числится за Петром. Его я бы обозначил как переворот вверх дном. И это не будет пустой игрой в слова, потому что своей Опричниной царь Иван Московскую Русь не столько преобразовывал, сколько лишал ее всякого образа. Она становилась безобразной и безобразной за счет того, что, разделив царство на земщину и Опричнину, себя царь поставил во главе Опричнины, той части Руси, которая всеми силами отрицала и попирала земщину, то есть по существу русскую землю. По существу, Опричнина стала антимиром Московской Руси. В ее создании действовала логика оборотничества, переворачивания, выворачивания наизнанку. Опричнина стала некоторым подобием «черной мессы», в том отношении, что, будучи антирусью, она воспроизводила себя как чистое отрицание Руси, изживание за счет паразитирования на ней, выжимания из нее всех соков.

Попробуем в очередной раз задаться вопросом: создавался ли Опричниной какой-то новый, пускай жестокий, страшный, но порядок, лад, строй? Ответ на него вряд ли может быть утвердительным. Задержись Опричнина подольше, хотя бы до конца царствования Ивана Грозного, и распад Руси мог бы зайти так далеко, что возврат к жизни и смыслу стал бы не просто очень трудным и болезненным, а, скорее всего, проблематичным. Слишком большие увечья были бы нанесены Опричниной земщине, и сама бы она разложилась в своем скотстве, непотребстве, инфернальности, если хотите, до чего-то близкого смердящему трупу.

М. Горелик «Народ просит Ивана IV
отменить опричнину».

В конечном счете, Иван Грозный Опричнину упраздняет сам, но не потому ли, что иначе она бы отменила Московскую Русь вместе со своим страшным и непотребным «царем-Иродом»? Насколько по этому пункту Опричнина далека от петровских преобразований, пояснять нет никакого смысла. Последние обернулись новой Россией и стали необратимыми, несмотря на то, что Петру наследовали незадачливые преемники. А это и есть свидетельство в корне различного характера двух катастроф. Катастрофа Опричнины после ее отмены и смерти Ивана IV изживалась долго и как тяжелая болезнь — у нее будет еще и страшный рецидив Смутного времени, когда опять историческое бытие Московской Руси окажется под вопросом. Петровские же преобразования — это реальность не просто необратимая: они задали инерцию движения в сторону их углубления, главное же — уже свершенное требовало своего разворачивания даже и по направлениям, непосредственно Петром Великим не подразумевавшимся. Скажем, в петровское царствование в России менялось что угодно, только не по части свободы. Последняя как была в Московской Руси, так и оставалась в начале XVIII века реальностью давно в русской культуре изжитой. И все-таки Россия, какой она стала после Петра, могла удержаться в достигнутом, у нее открывались дальнейшие перспективы не иначе, чем при условии превращения дворянского сословия в сословие свободных людей. А теперь сравним петровскую Россию с опричной Русью. Последняя была страной прогрессирующего холопства, угодничества перед выше стоящим и самого наглого и свирепого подавления нижестоящих. Свободы Опричнина не предполагала ни в каком отношении и ни в какой самой отдаленной исторической перспективе.

Н.Н. Ге. «Петр I допрашивает царевича Алексея Петровича в Петергофе». 1871 г.

Демонстрацию несовместимости переворотов по Петру и Ивану можно было бы продолжить и далее, так же как и коренного различия между деяниями каждого из государей, их образов и личностей, но эту линию придется все-таки прервать, сосредоточившись на сходстве внутри различий. Некоторые из них уж очень бросаются в глаза и как будто далеко, слишком далеко заходят. Обращу внимание в первую очередь на крайнюю, временами представляющуюся немыслимой жестокость каждого из государей. Тут ведь с позиции того, что перед нами действительно христианские государи-помазанники Божии, особенно важна не жестокость как таковая, а то, по поводу чего мне остается сказать — это самое откровенное палачество, дух убийства и убийцы, проникавший в самое нутро Ивана Грозного и Петра Великого. Свидетельств сказанному предостаточно.

Напомню хотя бы многочисленные казни, совершавшиеся не просто по повелению московского царя, а в его присутствии и при самом пристальном интересе к происходящему. Иван Грозный к тому же и приговаривал к смерти внезапно, здесь и теперь, очевидным образом испытывая особое удовольствие от происходящего. Можно вспомнить и пытки, наблюдать за которыми царь Иван тоже не чурался. Так ведь и был он маньяком и садистом — скажете вы. Возразить мне на это будет особенно нечего. Тут все ясно, как простая гамма, во всяком случае, на уровне фиксации ивановых чудовищных злодейств.

Но вот мы обращаемся к Петру Великому. И встречаемся с фактурой не менее чудовищной, чем в случае с Иваном Грозным. В том числе и с такой, когда Петр заходил, пожалуй, дальше Ивана. Взять хотя бы те же самые казни на Красной площади. По части их массовости тут один государь с другим могли бы еще поспорить. Но только, бесспорно, вперед вырывается именно Петр в качестве того, кто сам рубил головы стрельцов на плахах, заполнивших Красную площадь. Стрелецких голов, слетевших с плеч под ударом петровского топора, были десятки. Как к этому отнестись, до конца не знаю, но, как минимум, несомненно одно — Петр в стрелецких казнях мог выступать как неумолимо строгий Судия, но быть палачом — исполнителем своего судебного приговора ему было негоже. Как палач он повергал в прах свой царский сан, отрекался от своей царственности, не меньше. Сам голов своих подданных, кажется, не рубил при всем своем окаянстве даже Иван Грозный. Но можно ли тогда сказать, что Петр был еще более жесток, чем его предшественник, а значит, от его правления исходил дух небытия не меньше, чем от Иванова царствования?

В попытке ответить на этот вопрос мы неизбежно вступаем на очень зыбкую почву относительных оценок того, что нельзя не отвергать с ужасом и отвращением, не ища никому никаких оправданий или смягчающих вину обстоятельств. Да, то, что Петр Великий бывал еще и палачом — это ужас кромешный. И в этой точке он вполне сходится с Иваном Грозным. Но ведь не только палач первый российский император, а еще и преобразователь и устроитель новой России. А это обстоятельство предполагает именно выпадение Петра в жестокость, пускай и самую последнюю и беспощадную. Она овладевала им как вихрь, все сокрушающий и переворачивающий. Вихрь рождался в петровской душе, становился одержимостью и буйством. Жестокость, устремленность к разрушению, попранию и извращению всего и вся не подтачивала душу Петра непрерывно, временами давая выбросы творимого им кромешного ужаса. У него была именно одержимость, когда она покидала Петра, он был способен на великодушие, понимание ближнего, любовь к нему. Этому сохранилось множество свидетельств.

М. Клодт «Иван Грозный и тени его жертв»,
конец XIX века.

Иное, совсем иное представляет собой казус Ивана Грозного. Он был весь, насквозь и необратимо отравлен ядом подозрительности, злобы, мстительности. Наверное, Иван был способен к привязанности, не чужд чувствительности. Но любил ли он когда-либо кого-нибудь? В этом мы вправе усомниться. Привязанность ослабевала и изживала себя, и вчерашнего любимца и избранника Иван Грозный с легкостью мог послать на казнь. Чувствительность легко переходила в разочарование, раздражительность, гнев. Царь Иван находился в заколдованном кругу своих душевных метаний, где, в конце концов, торжествовали зло и греховность, выхода из этого круга не было. Пожалуй, рискну и на такое утверждение — Иван Грозный, не знаю, с какого периода в точности, непрерывно пребывал в аду. В нем были свои страхи, горести, но были и удовольствия, запретные и не очень. К Петру Великому, к счастью, сказанное никакого отношения не имеет. Если при жизни он и побывал в аду, то это было фрагментарное пребывание в преддверии ада. Как целое же его жизнь — это именно жизнь, а не умирание извратившей свой путь души, как у Ивана Грозного. Жизнь, а значит, действие, деяние, творчество, подвиг.

Наконец, следует обратить внимание и на такое сходство между двумя государями, как их приверженность игровому началу, «скоморошеству», травестии, «карнавалу». Словом, такого рода веселию, где происходит переворачивание мира, повержение его в бурный поток становления. И Петр, и Иван были до такого охочи и равно знали в нем толк. С этим обстоятельством приходится считаться, оно нуждается в истолковании. Поскольку нас касается не более, чем сопоставление обеих персон, нам можно ограничиться указанием на то, что «карнавал» в духе Ивана Грозного — это буйство и бесовское кружение, которое готово было втянуть в себя всю Русь, растворить ее в себе, повергая царство в ничто. Свидетельством этому хотя бы действия опричников. Их омерзительные церемонии и пиры переходили в попрание и раздирание на части своей страны теми, кто стремился поживиться ею со всей алчностью, пожить и погулять всласть на чужой счет. Скажу еще и так: у Ивана Грозного «карнавал» был первичен и длил себя в жизнь страны и державы. Никакого отношения к петровой карнавальности это не имело.

Современники иностранцы неоднократно, иногда не без иронии, отмечали готовность Петра Великого устраивать роскошные празднества даже по незначительному поводу. Скажем, возьмут русские войска какую-нибудь небольшую крепость или одержат победу над незначительным отрядом шведов — и вот тебе празднество на весь Петербург, в котором непосредственно задействованы тысячи людей. Пускай так, и Петр был здесь не без греха. Но учтем и другое — празднование оставалось вторичным по отношению к его поводу. Оно довершало собой реальное историческое событие, а не подменяло его, не становилось жизнью-подменой и переворачиванием смыслов. Это как раз грех Ивана Грозного, а вовсе не Петра Великого.

Поль Деларош.
«Портрет Петра I».
1838 г.

Если даже со своими имперскими праздниками, не говоря уже о каком-нибудь всепьянейшем соборе или кощунственных процессиях Петр перебарщивал, это не разрушало, а, в крайнем случае, осложняло созидаемое Петром. Созидание Российской империи все равно происходило. Оно действительно было катастрофичным, несло в себе очень внятный момент разрушения устоявшегося. Историческое бытие Московской Руси сменилось становлением. Оно же не предполагает ничего незыблемо устойчивого. Все растет, тянется, трансформируется, преобразуется, как будто подспудная стихия вырвалась наружу. А это уже «карнавал» самой жизни. Он близок Петру не столько в противостоянии старому и устоявшемуся, отменяя его, сколько в обращенности к вершащемуся на глазах и к будущему. Тем самым происходившее не имеет смысла сводить к переиначиванию. В последнем как таковом таятся две потенции — дух гибели, ухода в небытие или маятниковый ритм выхода в «карнавал» и оргию с последующим возвращением к старому. Иван Грозный со всем своим шутовством, с Опричниной в том числе, балансировал где-то на грани одного и другого. Петр Великий здесь ни при чем. И ничего не меняет то, что он видел некоторое сходство между собой и Иваном Грозным. Оба резко выделялись из ряда российских государей, в чем же именно, это Петр мог и не очень понимать. Попросту трудно предположить, что он был достаточно осведомлен о царствовании Ивана Грозного, во всей его реальности. Такого рода знание не предполагалось давать наследнику российского престола. Договаривая же до конца, нужно признать, что историческое знание и историческое образование в Московской Руси не могло не быть насквозь пронизано стандартными формулами, общими местами, самым настоящим мифологизированием. Так что на самом деле о сходстве и различиях между Петром Великим и Иваном Грозным лучше судить нам. Наш суд будет более беспристрастным и способен не смешивать историческое величие с по-своему грандиозным и все-таки историческим буйством и непотребством.

Журнал «Начало» №23, 2011 г.

В истории России есть события, которые имеют судьбоносное значение. К их числу можно отнести битву со шведами под Нарвой в начале Северной Войны, 300-летие которой было отмече­но в Ивангороде 19 ноября 2000 года. Здесь нет необходимости рассмат­ривать основные этапы Северной войны на протяжении двадцати одно­го года ее длительности. Эту работу уже давно выполнили историки. Предметом нашего внимания будет отношение к знаменательной дате властей как областного, так и федерального уровня. Сразу же скажем, что оживленный интерес к юбилею проявили только органы власти Ивангорода, незамеченным он не остался и в Кингисеппе, где состоя­лась юбилейная конференция. Что касается реакции руководства феде­рального уровня, Санкт-Петербурга и Ленобласти, то ее в лучшем слу­чае можно определить как нейтральную.

Выдвигались предложения придать рассматриваемому событию об­щероссийский резонанс, однако никакой поддержки со стороны цен­трального руководства они не получили. Причем мотивировка отказа выглядит неубедительной во всех аспектах: и в воспитательном, и в политическом, и в культурно-историческом, да и просто с позиций здраво­го смысла. В официальном ответе федеральных властей говорилось о том, что, поскольку война началась с поражения русского воинства под Нарвой, то и повода для праздника нет.

Такую позицию иначе как близорукой назвать нельзя. Действитель­но, в истории России известна не одна великая война, которые начина­лись с поражений (не будем их называть, они хорошо известны), причем более значительных, чем неудачная попытка отвоевать одну крепость, как это случилось в 1700 г. Но как бы там ни было, а победителей не су­дят. Северная война, как известно, закончилась победоносным Ништадтским миром 1721 г., который в конечном счете зафиксировал при­знание России великой европейской державой, с одной стороны, и утра­ту своего могущества Швецией, с другой. Напомним, что Северная вой­на за два десятилетия своей истории знала, кроме первоначальной не­удачи под Нарвой, целый ряд блестящих побед, одна из которых — взя­тие той же самой Нарвы в 1704 г., т.е. уже через четыре года после дейст­вительно сокрушительного поражения Петра I. Отсюда следует, что трагическая неудача в начале Северной войны, как и любой другой, мо­жет и должна оцениваться в свете последующих побед и окончательно­го ее завершения. И наоборот, если в какой-либо войне на начальном этапе боевые операции и имели успех, то было бы странным ликовать по их поводу спустя сотни лет в случае итогового поражения. Ведь не при­дет же в голову отмечать события Ливонской войны, хотя на первона­чальном этапе она развивалась успешно (учтем также, что цели и регион этой войны вполне сопрягаются с целями и регионом Северной войны).

В свете сказанного становится ясным, что наши руководители явно страдают недостатком исторического чутья и понимания очевидных ис­тин. Нет сомнения в том, что через 300 лет, как и в минувшие века, участ­ники боев против шведов заслуживают и восхищения, и поклонения. Это хорошо понимали наши соотечественники 100 лет назад. Свиде­тельство тому — величественный памятник на левом берегу Наровы, оказавшийся теперь за границей, на территории Эстонии, воздвигну­тый в честь жертв боев за Нарву в 1700 г. Двухсотлетие начала борьбы за прибалтийские земли отмечено было также изданием внушительного по своему объему и содержанию альбома. В нем нашли отражение все этапы войны, как трагические, так и победоносные, собраны многочис­ленные репродукции с гравюр и картин, связанных с историей Север­ной войны. Вряд ли авторы, всё это осуществившие, не были в курсе того, что Нарвская битва 1700 г. закончилась для русских поражением.

Далее, само собой понятно, что поражение так или иначе вещь груст­ная. Но ведь праздник далеко не всегда означает бурное веселье. Празд­ник — это прежде всего выход из состояния повседневности в простран­ство возвышенного, торжественного, приобретение человеком как бы нового измерения его жизни. В такие моменты наш обычный мир рас­ширяется, и мы начинаем чувствовать себя не частными лицами, а теми, кто сопричастен великим событиям отечественной, всемирной истории или сверхистории, т. е. реальности священного. Последнее состояние мы обретаем благодаря Церкви. Так вот, церковная поминальная служ­ба по павшим триста лет назад русским воинам объединяет в себе все только что перечисленные смыслы праздника. Конечно, перепляс с час­тушками или пивной фестиваль были бы здесь неуместны. Но этого ни­как нельзя сказать о поминальной молитве, отдании воинских почестей, торжественных речах высоких государственных лиц, пристойной, тор­жественной же трапезе, за которой содержание тостов складывалось бы само собой вследствие богатейшего исторического содержания отме­чаемого события. Кстати, вот прекрасный повод подбодрить пережи­вающих не самые лёгкие времена людей замечательными примерами из прошлого. Когда испытавшая тяжелейшее поражение страна благодаря мудрости власти и мужеству граждан нашла в себе силы изменить ка­завшийся неизбежным ход событий и стать сильнейшей европейской державой. Почему же такой праздник с точки зрения федеральных вла­стей нельзя праздновать, да ещё в нынешнее время, когда он жизненно необходим?

Память о героях Северной войны в прежние времена в отличие от нынешних всегда сохранялась в сознании русских людей и запечатлена в выдающихся произведениях искусства. Упомянем о некоторых из них. Все убранство Петровских ворот Петропавловской крепости про­славляет победу России над Швецией; вспомним композицию барелье­фа «Низвержение Симона-волхва» — аллегорию сокрушения гордыни шведского короля Карла ХII-го. Хорошо известно, что победу над север­ным соседом символизирует и гениальный памятник Фальконе «Мед­ный всадник». Менее известна мемориальная доска с перечнем полков, участвовавших в сражениях при Гангуте и Гренгаме, сооруженная и ук­репленная в 1914 г. (в год 200-летия этих сражений) на фасаде церкви Св. великомученика и целителя Пантелеимона, сооружённая по ини­циативе Военно-исторического общества. О великой победе Петра I на­поминает и скульптурная группа Летнего сада «Мир и изобилие», вы­полненная знаменитым венецианским скульптором П. Баратта в 1722 г.

Одним словом, весь облик старого Петербурга дышит памятью о славной победе в великой войне. На таком фоне выглядит странным и весьма тревожным полное забвение со стороны российского государст­венного руководства трехвекового юбилея ее начала. И еще раз подчеркнем, исторический индифферентизм властей удивляет еще силь­ней, если учесть, что в Петербурге идет активная подготовка к праздно­ванию 300-летия его основания, которое, судя по всему, обещает быть пышным и шумным. Но за этой планируемой пышностью уже угадыва­ется фальшь, стремление к внешнему эффекту в ущерб смыслу. Иначе разве допустимо теперь, уже можно сказать в канун грандиозного юби­лея города, забвение памяти тех, чьи жизнь и подвиг самым непосредст­венным образом были связаны с его возникновением. Ведь Нарвское сражение было тяжёлым, но важным уроком, повлиявшим на дальней­шие шаги Петра Великого.

Удивляет также безразличие к юбилею руководителей Санкт-Петер­бурга и Ленинградской области. Казалось бы, именно накануне празд­нования 300-летия основания города на Неве следовало уделить особое внимание началу Северной войны. Ведь именно в ее начальный период были отбиты у шведов крепость Нотебург (Орешек) и г.Ниеншанц, сто­явший при впадении реки Охты в Неву, и заложен Санкт-Петербург. Именно по Ништадскому мирному договору были возвращены искон­но русские земли, утраченные Россией в результате заключения со Швецией в 1617 г. договора о вечном мире в Столбове. Обширные про­странства отвоеванных территорий и сейчас составляют самые привле­кательные районы Ленинградской области, с ними связана история строительства Санкт-Петербурга. Не помнить об этом нельзя. Точнее, можно, если ты по своей сути сродни или не чужд тем же самым больше­викам, которые с необыкновенным простодушием и невежеством пе­чально знаменитых вандалов уничтожали многочисленные святыни Санкт-Петербурга, в том числе и храмы, созданные в память жертв и подвигов русского воинства. Среди них и церковь апостола Матфея, ос­вященная 31 января 1720 г. на Петербургской стороне в память о взятии русскими войсками Нарвы 9 августа 1704 г. (день памяти апостола Мат­фея). Церковь первоначально была деревянной, но за свою долгую исто­рию перестраивалась и в начале ХХ века получила статус собора. За­крыта и взорвана летом 1932 г. по решению Ленгороблисполкома. Так, видимо, городские власти того времени решили «отметить» очередную годовщину взятия Нарвы. Потрясающая историко-культурная неосведомлённость или безразличие властей города, претендующего название культурной столицы России, проявляется ещё и в том, что ими совер­шенно проигнорирована важнейшая особенность сражения 1700 г. Несмотря на его общий неудачный исход, героический отпор врагу оказа­ли Преображенский и Семёновский полки, т.е. Нарвская битва стала местом боевого крещения русской гвардии, 19(30) ноября можно счи­тать датой её рождения как реальной военной силы. Не случайно памят­ник в честь двухсотлетия сражения был воздвигнут по инициативе и при участии офицеров, проходивших службу в Преображенском полку. Но это в 1900 году. Что же происходит через столетие? Парадокс, но именно в ноябре в Эрмитаже открывается выставка, посвящённая трёхсотлетию русской гвардии. Если бы её устроители относились к своему начинанию всерьёз, т.е. видели в нём реальный шаг к нашему на­ционально-культурному оживлению, по настоящему любили, как наш великий соотечественник, «сиянье шапок этих медных, насквозь про­стреленных в бою», то они обязательно почтили бы память первых гвар­дейцев на месте их подвига в составе сколько-нибудь представительной делегации. Отсутствие такого рода действий весьма показательно, и в свете этого интересная эрмитажная экспозиция начинает выглядеть всего лишь очередным шоу для иностранцев. Впрочем, в этом нет ниче­го удивительного. Если жизни нет в тебе самом, то ты невольно начина­ешь обслуживать того, в ком эта жизнь есть.

Однако уже отмечалось, что пренебрежение трехсотлетним юбилеем со стороны властей федерального, городского (СПб.) и областного уровня не расчетливо (о глубоких патриотических чувствах здесь гово­рить не приходится), по меньшей мере, с трех точек зрения. Первая из них — воспитательная. В условиях, когда обветшали и обнаружили свою несостоятельность коммунистические идеалы, обращение к отечест­венной истории, к краеведению дает не только обильный, но и свобод­ный от сомнительной идеологии материал для пробуждения нацио­нального самосознания и любви к своей стране, народу. Учтем также большое значение возрождения исторической памяти на фоне все боль­ше о себе заявляющих националистических настроениях как в России, так и в странах, возникших на развалинах СССР. Празднование знаме­нательных дат в этом случае создает действительные, а не фальшивые предпосылки преодоления подобных настроений. Исторический мас­штаб выдающихся событий нашего прошлого тут же обнаруживает узость, примитивизм национализма, невозможность что-либо понять в истории с его помощью.

Совершенно не учтён российскими властями и политический мо­мент. Сегодня, когда сила, особенно на европейском континенте, не яв­ляется преимущественным способом решения межгосударственных проблем, политика оказывается связанной с культурой совершенно осо­бым образом. В целях политического влияния часто используется то, что можно назвать культурным присутствием на той или иной террито­рии. Вспомним, сколь активная компания по пропаганде господствую­щего положения и гуманитарной значимости местных национальных культур в сопоставлении с убогой идеологии СССР как «страны-агрес­сора», была развёрнута в неподконтрольных компартии средствах мас­совой информации прибалтийских республик накануне распада Совет­ского государства. Ничего путного, кроме тех же в конец обветшавших коммунистических лозунгов, противоположная сторона предъявить не могла. В результате русскоязычное население было полностью разориентировано и деморализовано. Оно до сих пор оказывается не способ­ным к созданию национально-культурной общины. Конечно же, и в дру­гих случаях культура в наше время оказывается если не средством, то тесной союзницей политики.

В этой связи игнорирование рассматриваемого нами события вы­глядит тем более удручающе в обстановке повышенной активности в юбилейные дни на Эстонском берегу в Нарве. Казалось бы, чему радо­ваться эстонцам и их шведским гостям: ведь успех Швеции 19 ноября 1700 года — это лишь кратковременная военная удача, за которой после­довали многочисленные поражения, завершившиеся полной ее катаст­рофой. Тем не менее, на прибрежной площади г. Нарвы при поддержке шведской стороны установлено скульптурное изображение льва. Что стоит за этой аллегорией, можно только догадываться. Скорее всего, это знак, увековечивающий победу трехсотлетней давности (к которой, кстати, эстонцы никакого отношения не имеют). Интересно, как будет восприниматься этот символ через четыре года, когда придется вспом­нить о взятии шведской крепости русскими. Ведь здесь невольно может прийти на память другая, уже упомянутая нами аллегория, а именно скульптурная группа «Мир и изобилие», отнюдь не лестная для шведов. Напомним, что здесь на голову льва (утраченный символ Швеции) опи­рается нога ангела, возлагающего лавровый венок на голову молодой женщины (образ России — победительницы). Но сейчас важно другое: несмотря на проигранную войну, шведы вспомнили о ее начале, хотя и весьма своеобразно. Россия, которой Северная война принесла небыва­лую славу и могущество, спустя триста лет впала почти в полное историческое беспамятство. Парадоксально, не правда ли?

И все же беспамятства в юбилейные дни удалось избежать. Как гово­рилось выше, они были отмечены двумя мероприятиями, благодаря инициативе местного руководства в Ивангороде и Кингисеппе. Надо сразу же сказать, что на Российском берегу реки Наровы вблизи Иван-города у Креста, установленного напротив левобережного памятника 1900 года, вот уже в течение нескольких лет в конце ноября ивангородцы вместе с регулярно приезжающими сюда студентами Санкт-Петер­бургского Института богословия и философии^[1] участвуют в отдании памяти погибшим русским воинам — поминальной службе, которую практически ежегодно проводит архимандрит Гурий (Кузьмин), настоятель Екатерининского собора в Кингисеппе. Панихида была отслужена и в юбилейный день 2000 г. Причем на этот раз отдать дань памяти прибыли не только студенты института и многочисленные ивангородские школьники и жители города, но также и воины пограничной заста­вы. Впервые прозвучал салют из оружейных залпов.

Важным событием в жизни Ивангорода стала также установка мемо­риальной доски у памятного камня, находящегося в центре города в мес­те гибели русских воинов при штурме Нарвы 1704 года. По этому слу­чаю состоялся митинг, на котором с речами выступили глава муници­пального образования «Город Ивангород» Николай Каломейцев, пред­седатель собрания представителей Анатолий Тарелкин, председатель комитета по культуре Ирина Селивёрстова, директор ивангородского историко-архитектурного музея Геннадий Попов, проректор Института богословия и философии Олег Иванов. Затем состоялось открытие му­зейной экспозиции, посвященной Северной войне. В конце прошло по­минальное чаепитие. Панихида и митинг были отсняты и показаны в специальной передаче областного телевидения. Последнее обстоятель­ство тоже требует комментария, так как на протяжении ряда лет с ка­ким-то чуть ли не мистическим упорством и Санкт-Петербургское и Областное телевидение, как и другие средства массовой информации, отказывались освещать памятные мероприятия на берегу Наровы, хотя не только по смыслу но и в видовом отношении они заслуживают вни­мания. Панихиды служатся православными священниками одновре­менно у двух памятников, на российском и эстонском берегах Наровы, в непосредственной видимости с той и другой стороны. Вот реальная де­монстрация духовной связи с нашими соотечественниками, живущими теперь за границей, дающая ощущение нашей единой истории. Но нет, это нашему телезрителю почему-то смотреть не положено, здесь его право на информацию урезано. Но почему? Неужели ничего кроме кри­минальных и спортивных новостей наш телезритель, по мнению теле­визионного руководства, усвоить не способен? К счастью и эта грустная гипотеза оказалась в ивангородский юбилей опровергнутой. В програм­ме «ЛОТ» вышла замечательная передача «Стратегия форпоста», автор её Валентина Абраменко. Вообще удивительно, насколько много зави­сит сегодня от одного человека, пусть не находящегося на вершинах го­сударственной власти, но по-государственному смотрящего на вещи.

Хочется вспомнить в этой связи и ведущего специалиста по культуре ивангородской администрации Валентину Петрук, без усилий которой праздник вряд ли состоялся бы так широко.

Конечно, следует признать, что в масштабе небольшого, одиннадца­титысячного Ивангорода проведенные мероприятия — событие неорди­нарное. И можно только радоваться и восхищаться чуткости, вниманию жителей и городского руководства к истории своего города, которая оказалась включена в орбиту судьбоносных событий отечественного прошлого. Но еще раз подчеркнем, что государственно-исторические масштабы Северной войны требовали государственного же уровня, праздничных мероприятий, что соответствовало бы, кроме всего проче­го, и особенностям нынешней политической обстановки, т.е. имело бы очевидный прагматический смысл, который дальновидный политик не имеет права игнорировать.

«Забывчивость» высокопоставленного руководства к знаменатель­ным историческим датам, несомненно, воспринята от большевиков, для которых вся история причудливым образом сконцентрировалась на ре­альностях послеоктябрьского периода. Все, что ему предшествовало, — это, по их мнению, не более чем предыстория, т.е. нечто малозначитель­ное. Такие мысли мы находим и у классиков марксизма. В принципе, по­добные установки очень сродни обывательской привычке видеть толь­ко то, что находится в непосредственной близости по времени и месту, что называется, «не дальше своего носа». Выйти за рамки наличной дей­ствительности обывателю, конечно, не дано. Ему невдомек, что про­шлое во многом предопределило настоящее, и без его вдумчивого изуче­ния всякие попытки осмысленно отнестись к своей собственной ситуа­ции обречены на неудачу. Такой человек напоминает брейгелевского слепца, ведущего за собой себе подобных к обрыву.

Отсутствие отчетливой позиции в отношении к своему прошлому наглядно выражено и в пренебрежении реставрацией памятников ста­рины. В Ленинградской области немалое их количество продолжает разрушаться или восстановлено лишь частично. На завершение рестав­рации, как всегда, нет средств. Возвращаясь к нашей теме, укажем на плачевное состояние Ивангородской крепости, восстановленной дале­ко не полностью. Очевидно, что в ближайшей перспективе реставраци­онные работы возобновлены не будут. А ведь эта крепость — не только памятник русской культуры, но и «свидетель» и «участник» многих битв за безопасность и целостность Руси — России. Удручает и другое. Ивангородская крепость стоит напротив замка, построенного Тевтонским орденом. Обстоятельства строительства крепости и замка нераз­рывно связаны с решением военных задач в различных военных кон­фликтах. Они по своему выражают вынужденное противодействие Рос­сии Западу. К сожалению, с распадом СССР прошлые символы (уже вне военных функций) опять стали актуальными: над обеими крепостями развеваются государственные флаги Российской Федерации и Эстон­ской Республики. Но если эстонцы установили свой флаг на идеально отстроенной крепости, то российский вьётся над строениями, во многом напоминающими руины. Весьма показательный и довольно зловещий символ. Вот почему, как бы мы ни относились к современной Эстонии, ясно одно: ее нельзя упрекнуть в том, что ее народ, власти пренебрегают историей культуры, притом даже не культуры своего собственного на­рода, а его, по сути дела, завоевателей. К сожалению, Россия, победив­шая во многих войнах, выглядит на этом фоне как безнадёжно проиг­равшая сторона. Непозволительно медленная реставрация Ивангородской крепости — яркое и вместе с тем печальное тому свидетельство. Она «олицетворяет» не только историческое беспамятство властей фе­дерального уровня (местное руководство и работники историко-архи­тектурного музея делают всё для них возможное), но и политическую недальновидность, отсутствие государственного подхода. Плохо, когда памятники отечественной истории находятся в руинах, но ещё хуже, ко­гда в таком же состоянии душа.

Журнал «Начало» № 10, 2001 г.

[1] Об истории воздвижения креста подробнее см. в журнале «Начало», №6,1998, стат. М.Н.Лобановой «Границы, которые соединяют».