Ключевые слова: покаяние, искупление, раскаяние, любовь.

Репин И.Е. «Монахиня». 1887 год. Холст, масло, 55.5×87.3 см. Национальный музей «Киевская картинная галерея» (Киев).

В русском языке слова «раскаяние» и «покаяние» созвучны и в обиходе часто взаимозаменяемы. Между тем, раскаяние – первый этап на пути к покаянию. Не будем отрицать, что нерелигиозный человек тоже может раскаиваться, тогда как покаяние – реальность исключительно христианская.

Раскаяние – сожаление о содеянном, признание своей слабости. Оно совершается наедине с собой, по линии «человек-человек». Раскаяние сопряжено с муками совести, и градации глубины его могут быть различны.

Не всякое раскаяние ведет к покаянию. Покаяние – это обращенность к Богу, путь изживания своей греховности, путь от себя прежнего к себе новому, пребывающему в Боге. Митрополит Антоний Сурожский говорил: «В чем заключается покаяние? Человек, который отвернулся от Бога или жил собой, вдруг или постепенно понимает, что его жизнь не может быть полной в том виде, в каком он ее переживает. Покаяние заключается в том, чтобы обернуться лицом к Богу» [1].

Пример раскаяния без покаяния дан нам в Евангелии в лице Иуды, которого пронизывает осознание: «согрешил я, предав кровь невинную» (Мф. 27,4). Раскаяние у Иуды сопряжено с отчаянием, оно есть неприятие себя. Но, поскольку путь к Богу невозможен, то для него остается только один выход – пойти и удавиться (Мф. 27,5). Пётр же, отрекшись от Христа, растерян, заливается слезами, но именно через обращенность к Богу выходит к покаянию и впоследствии становится первым из апостолов.

Ещё одним примером может стать раскаяние Клавдия, короля датского, в трагедии «Гамлет». Это раскаяние как глубокое сожаление о содеянном: «Удушлив смрад злодейства моего. На мне печать древнейшего проклятья: Убийство брата. Жаждою горю, Всем сердцем рвусь, но не могу молиться» [2, с. 94]. Раскаяние Клавдия не перерастает в покаяние, ибо не может он отказаться от того, чего добился, убив брата, отца Гамлета, – от короны, от королевы, от власти: «Как мне быть? Покаяться? Раскаянье всесильно. Но что, когда и каяться нельзя! Мучение!» [2, с. 95]. Король делает попытку молиться, но молитва остается лишь словами без участия его души. На протяжении всей трагедии мы наблюдаем, как Клавдий всё сильнее вязнет в грехах. Отчаянию противостоит надежда на искупление. Его человек принимает из рук Бога как результат покаяния.

Репин И.Е. Портрет писателя И.С. Тургенева. 1874. Холст, масло, 116.5×89 см. Государственная Третьяковская галерея (Москва).

Таким образом, покаяние – реальность церковная, оно же есть таинство. Однако и в секулярной культуре, в частности, в русской классической литературе, так или иначе звучит тема искупления и покаяния, примером чему становится творчество Ивана Сергеевича Тургенева. Причастность его христианству неоспорима, однако он не был религиозен, как, скажем, Достоевский. Одно из свидетельств тому – роман «Дворянское гнездо».

Главная героиня романа Лиза Калитина в финале уходит в монастырь, как может показаться неискушенному читателю, по причине разочарованности в любви к Лаврецкому. Но так ли это? Вглядимся внимательнее в образ Лизы.

На страницах романа впервые она появляется в сценах с Паншиным, они в четыре руки играют кантату, написанную учителем музыки Леммом. Однако Тургенев не спешит рассказать читателю о своей героине, создать её образ. До некоторых пор она остается трудно уловимой, хотя мы и замечаем, что повествование будет центрироваться ею. Лиза и неудачника Лемма «расшевелила», и Паншина увлекает, и тётушка Марфа Тимофеевна души в ней не чает. О Лизе мы узнаем сначала от второстепенных героев романа, затем от Лаврецкого. Тургенев как бы дает читателю возможность взглянуть на Лизу глазами разных героев. И только после объяснения с Лаврецким образ Лизы дополняется авторской характеристикой, историей воспитания Лизы, в котором важную роль сыграла няня Агафья. Заканчивая характеристику Лизы, Тургенев укрепляет читателя в том, что ему уже довелось узнать о ней на предшествующих страницах романа: «Вся проникнутая чувством долга, боязнью оскорбить кого бы то ни было, с сердцем добрым и кротким, она любила всех и никого в особенности; она любила одного Бога восторженно, робко, нежно» [3, с. 113].

Таким образом, с одной стороны подчеркивается скромность, смиренность, доброе сердце Лизы, а с другой – остается ощущение некой блеклости образа, всё в ней тихо, ровно, без отчетливо выступающих черт. Здесь и начинается противоречие в созданном Тургеневым образе.

Лиза отправляется в монастырь, чтобы искупить грехи своего отца, поскольку знает, что имение нажито неправедно, хочет отмолить и свои грехи, и чужие. То, как она объясняет свой уход Марфе Тимофеевне, не оставляет сомнений в том, что Лиза всё продумала, пришла к тому, что это её путь, и причина здесь не только в невозможности быть с Лаврецким: «Счастье ко мне не шло; даже когда у меня были надежды на счастье, сердце у меня всё щемило. …чувствую я, что мне не житье здесь; я уже со всем простилась, всему в доме поклонилась в последний раз; отзывает меня что-то; тошно мне, хочется мне запереться навек» [3, с. 152].

Лизой движет два чувства: уход от мира, в котором «тошно», и желание искупить грехи. Лиза берет на себя и грехи отца, и грехи Лаврецкого, который не может простить жену, и не готов к встрече с Богом. Поскольку Лиза подлинно любит Лаврецкого, их любовь состоялась, но не довершена, она хочет искупить его грехи и, отчасти, через Лаврецкого, грехи его жены Варвары Павловны. Здесь впору задаться вопросами: даст ли жертвенный поступок Лизы Варваре Павловне надежду на спасение и насколько возможно искупление грехов другого человека без его участия?

Варвара Павловна Лаврецкая настолько погружена в свой грех, настолько оторвана от Бога, что даже не задумывается о том, что есть какая-то иная жизнь, кроме удовольствий и распутства. Вины своей она не ощущает, менять образ жизни не собирается. Глумится над Лаврецким за его спиной, от него ей нужны только средства к существованию, заполучив которые, она снова уезжает в Париж.

Христос умер, искупив грехи человеческие и дав нам возможность спасения. Но спасение – личный акт воссоединения человека с Богом, акт свободного выбора, который никто другой без его участия совершить не может. Если человек не осознает свой грех или осознает, но не может покаяться, то единственное, чем другой может помочь, – молиться за него, чтобы он сам сделал свой выбор и покаялся.

Лиза Калитина. Художник Д.Б. Боровский. Рисунок к роману «Дворянское гнездо» И.С. Турненева.

По силам ли Лизе браться за Варвару Павловну, для которой не существует ни Бога, ни другого человека? Другой для неё – лишь инструмент для извлечения из жизни удовольствий. А Лизе бы со своими грехами разобраться, грехами Лаврецкого и любовью к нему.

У Пушкина образ Татьяны Лариной в некотором роде схож с образом Лизы. Татьяна «дика, печальна, молчалива» [4, с. 300]. Однако «Татьяны милой и бледный цвет и вид унылый» первой части романа [4, с. 327] во второй его части перерождается во «всё тихо, просто было в ней» [4, с. 404]. Но несмотря на всю её простоту и безыскусность, взоры всех гостей обращены в её сторону. Татьяна владеет собой, при встрече с Онегиным «у ней и бровь не шевельнулась» [4, с. 405]. Но мы знаем, что в финале романа состоится ещё одна их встреча, которая всё прояснит и навсегда расставит по своим местам. Их любовь состоится, несмотря на неизбежное расставание. Образ Татьяны цельный, законченный, состоявшийся.

Тургеневым Лиза тоже представлена в недосягаемой высоте и чистоте, глубина и красота её образа сравнима с образом Татьяны Лариной (их ставит в один ряд в своей Пушкинской речи Ф.М. Достоевский). Но довершить этот образ что-то Тургеневу не позволяет. Когда Лиза произносит слово «отмолить», то в  нём же читается и «искупить», т.е. она проникнута покаянным чувством, но что делать с  ним – толком не знает; она произносит слово «запереться» – единственным выходом видится ей уход в монастырь, хотя покаяние возможно не только в монастыре.

В финале романа Тургенев демонстрирует нам встречу Лизы и Лаврецкого, но каков же облик Лизы: «…Она прошла близко мимо него, прошла ровной, торопливо-смиренной походкой монахини – и не взглянула на него; только ресницы обращенного к нему глаза чуть-чуть дрогнули, только ещё ниже наклонила она свое исхудалое лицо – и пальцы сжатых рук, перевитые четками, ещё крепче прижались друг к другу» [3, с. 160]. Ресницы дрогнули – значит, заметила, значит, что-то почувствовала; «наклонила лицо» – вероятно, Тургенев пытается указать на то, что непозволительно монахине взглянуть на мужчину, которого она любит? А любит ли, продолжает любить? Хочется верить, что да, но Тургенев не дает нам ответа, а разводит руками: «Что подумали, что почувствовали оба? Кто узнает? Кто скажет?» [3, с. 160].

Недоговоренность в образе Лизы возникает, по-видимому, ввиду недостаточности христианского опыта автора. Тургенев, следуя своему дару, схватывает в Лизе смиренность, тихость, невозможность жить в этом мире, указывает на то, что уход в  монастырь – не вынужденная мера, а её, Лизы, особый путь, но далее он останавливается. В сцене встречи с Лаврецким не чувствуется, что её коснулась благодать, что любовь её к Лаврецкому – свет, а  не страдание. Лиза не смогла в этом эпизоде укрепить Лаврецкого в его пути, на который сама же когда-то ему указала. Лаврецкому же, как более слабому, это необходимо. Облик Лизы-монахини, подлинной Христовой невесты, помог бы ему прийти к Богу. Хоть и произошел в его жизни перелом, «без которого нельзя остаться порядочным человеком до конца» [3], но в эпилоге Лаврецкий показан как отживший старик (это в сорок три года!), который никому не мешает, но и не нужен никому, которому остается только тихо уйти, в пределе – в мир иной.

Лиза и Лаврецкий у пруда. Иллюстрация к роману И.С. Тургенева «Дворянское гнездо». Художник К.И. Рудаков.

Похоже, что Лиза действительно «заперлась», совершила некое насилие над собой. Вопрос «сохранила ли она в своей душе любовь к Лаврецкому?» остается без ответа. Не решен и вопрос о том, что приобрела Лиза взамен, отрекшись от земного мира? Её монашество видится унылым, тяжелым и аскетически напряженным, большего же Тургенев добавить не может.

Неожиданным может показаться сопоставление образов Лизы Калитиной и Сони Мармеладовой, монахини и блудницы. Начнем с внешнего сходства. Достоевский, как и Тургенев о Лизе, говорит о бледности «личика» Сони, её худости и тонкости, но тут же выделяет «замечательные голубые глаза» [5].  Впервые читатель встречается с Соней у постели умирающего Мармеладова, т.е. в пограничной ситуации, и смотрит на неё глазами несчастного: «Вдруг он узнал её, приниженную, убитую, расфранченную и стыдящуюся, смиренно ожидающую своей очереди проститься с умирающим отцом…» [5, с. 162]. Умирает Мармеладов у неё на руках, что указывает на особую роль Сони в семье Мармеладовых. Это роль жертвы, навсегда закрепившаяся за Соней, которая иногда и сама сомневается в необходимости этой жертвы, но веруя, находит силы нести эту жертву.

Они сближаются с Раскольниковым – два грешника, два страдальца. После признания Раскольникова в убийстве Соня, ощущая его мучения как свои собственные, говорит: «Страдание принять и искупить себя им, вот что надо» [5, с. 367]. Она предлагает ему встать на путь покаяния, т.е. повернуться к Богу. Раскольников же к этому не готов. Убив старушонку, он убил часть себя, и на момент разговора с Соней он зависает между отчаянием и мукой (путь Иуды и Клавдия) и покаянием. Что же может повернуть его на путь покаяния? Только любовь. Соня сопровождает Родиона на каторгу, поселяется неподалеку, принося очередную жертву. Но именно эта жертва обернется искуплением и для неё, и для него.

Поначалу Раскольников «не раскаивался в своем преступлении» и даже заболел в остроге «от уязвленной гордости». Он клянет себя за слабость и ставит себе в вину только то, что принес явку с повинной. С Соней держится отстраненно. Она же регулярно навещает его. Ещё в Петербурге она оставила свое ремесло и здесь занимается шитьем. Раскольников замечает, что все её очень полюбили. Для него самого перелом произошел во время болезни, когда после сна о моровой язве, которая поглотила всех и остались жить только избранные, он проснулся и, среди ночи подойдя к окну, увидел вдали у ворот Соню.  Что-то сдвигается в его душе, и, когда после болезни они встречаются, он ощущает бесконечную любовь к ней. Впереди ещё семь лет каторги, страдания и нелёгкий путь покаяния, но поворот уже произошел.

Раскольников думает, держа в руках Евангелие, которое принесла ему Соня: «Разве могут её убеждения не быть теперь и моими убеждениями? Её чувства, её стремления по крайней мере…» [5, с. 486]. Он опасался, что она «замучит его религией» [5, с. 486], но она не разговаривает об этом, не давит, не терзает его. Самое важное, что она делает, – любит его и всей душой разделяет его страдания. Лиза Калитина тоже любит и хочет отмолить грехи Лаврецкого, но, удаляясь в монастырь, она перекрывает возможность Лаврецкому выйти на путь покаяния и встречи с Богом.

Лиза Калитина. Художник П.М. Боклевский. 1880 год.

С возвращением Варвары Павловны создается неразрешимая ситуация. Возможности быть вместе у Лаврецкого и  Лизы нет. Развод Варвара Павловна никогда не даст, да и Лиза не примет этого развода. Тургенев видит выход в пострижении Лизы, но это видимое разрешение обернулось лишь подтверждением неразрешимости. Причина – не только во внешних обстоятельствах, а прежде всего во внутренней неготовности самих героев к преодолению этих обстоятельств и  преображению души. В романе «Дворянское гнездо» Тургенев живописует любовь-встречу его с ней и точно так же недосягаемость заявленной высоты любви, делает заявку на реальность покаяния, но демонстрирует покаяние со срывами, что в целом органично выражает интуиции секулярного человека.

У Достоевского образ Сони, так же, как и образ Лизы, созданный Тургеневым, не является цельным и законченным. Слишком многое в ней искорежено, слишком много изломов и углов в её душе, но ей удается через любовь повернуть Раскольникова к Богу. Финал романа обещает нам путь преображения Родиона Романовича.

Ещё раз сошлюсь на владыку Антония Сурожского: «Мы должны жить так, что, если все Евангелия будут утеряны, люди могли бы их прочесть по нашим лицам» [1]. Прежде всего потому, что в любви человека к человеку присутствует отсвет божественной любви. Эту любовь удалось пронести Татьяне и Соне и, по-видимому, не удалось Лизе.

Журнал «Начало» №36, 2019 г.

Литература:

1. Митрополит Сурожский Антоний. Быть христианином / Сост. Е.Л. Майданович Фонд «Духовное наследие митрополита Антония Сурожского», 2012. 112 с.
2. Шекспир У. «Гамлет» в русских переводах XIX-XX вв. / Сост. И.О. Шайтанов М.: ИНТЕРБУК, 1994. 670 с.
3. Тургенев И.С. Дворянское гнездо / Тургенев И.С. Собрание сочинений в 6 т. М.: Правда, 1968. Т.2.
4. Пушкин А.С. Евгений Онегин / Пушкин А.С. Избранное: в 2 т. М.: ТЕРРА, 1996. Т.1.
5. Достоевский Ф.М. Преступление и наказание / Достоевский Ф.М. Харьков: Вища школа. Изд-во при Харьк. ун-те, 1983. 480 с.

УДК 821.161.1

A.S. Shashkina

Repentance in the novel of J.S. Turgenev’s «Home of the Gentry»

The article is devoted to the consideration of the concept of «repentance» on the material of literature. In particular, the author refers to the images of Liza Kalitina from the novel of I.S. Turgenev’s «Home of the Gentry» and Sonya Marmeladova from the novel «Crime and Punishment» by F.M. Dostoevsky. It is a question of significant differences between the concepts of “repentance”, “regnet” and “redemption”. It is concluded that repentance is possible through the love of a person for a person who bears the reflection of divine love.

Keywords: repentance, redemption, regnet, love.

Где: Государственный Эрмитаж, выставка: «Эпоха Рембрандта и Вермеера. Шедевры Лейденской коллекции»

Выставку посетили Юлия Кузнецова и Антонина Шашкина

«Кающаяся Мария Магдалина», Годфридус Схалкен. 1700 год. https://www.theleidencollection.com/artwork/conversion-of-mary-magdalen

Довольно интересно задержаться около картины «Кающаяся Мария Магдалина» Годфрида Схалкена, известного нидерландского живописца, творившего в XVII веке в Лейдене, где он брал уроки в мастерской ученика Рембрандта Герарда Доу. И остановиться у этого полотна действительно стоит — для попытки сравнения того, как изображает художник евангельское событие покаяния Марии Магдалины, ставшей впоследствии святой, с библейским событием. Но здесь важно отметить, что, к примеру, в православной и католической церквях почитание Марии Магдалины различается. В православии почитание святой основывается в большей степени на тексте Евангелия: она — мироносица, из которой ранее были изгнаны бесы, и в иконописном ряду довольно часто можно увидеть Марию Магдалину, держащую сосуд с миром, а также с алым яйцом в руке, символом Воскресения Христа. В католичестве же получил большое распространение образ кающейся блудницы, и по традиции западного изобразительного искусства, художники представляли ее с непокрытой головой и распущенными волосами, а также с сосудом благовонных масел, как фактическое указание на то, что именно она была одной из жен-мироносиц, которым ангел известил о Воскресении. И нельзя не заметить, что Годфрид Схалкен, являясь представителем голландского искусства, которое так или иначе отвечало на Реформацию, все-таки отражает в своей работе влияние западной (католической) традиции в живописи своего времени.

Обратимся к тексту Евангелия: «После сего Он проходил по городам и селениям, проповедуя и благовествуя Царствие Божие, и с Ним двенадцать, и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов, и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили Ему имением своим» (Лук.8:1-3). Это один из совсем немногих отрывков Нового Завета, в котором упоминается Мария Магдалина. И остановиться в данном случае необходимо на словах о том, что из нее «вышли семь бесов». А значит, говорить нам нужно об освобождении от греха, о покаянии — т.е. о том, как покаяние Марии Магдалины видит живописец Годфрид Схалкен.

Антонина Шашкина: Интересно, что у Схалкена несколько картин на эту тему: и «Кающаяся Мария Магдалина», и «Мария Магдалина при свечах», и «Преображение Марии Магдалины». Но, так или иначе, все они основаны на событиях Нового Завета и сюжете о преображении души грешницы. Если речь идет о преображении, то оно предполагает покаяние и обращение к Богу. Видим ли мы это на картине?

Юлия Кузнецова: Мы видим молодую полуобнаженную женщину, она сидит около каменного саркофага, на котором лежит толстая книга внушительного размера, вполне естественно предположить, что это Священное Писание. Она, облокотившись на книгу, одной рукой придерживает подсвечник, блики свечи которого отражаются на ее обнаженной груди. Выходит, что свет свечи на этой картине призван подчеркнуть и выделить красоту женского тела и чувственность изображаемой героини на полотне. Наверное, понятие «героическое» здесь буквально сорвалось с языка не так уж и случайно. И на ум скорее приходят мысли о древних статуях богинь и полотнах, посвященных античным мифам с их богами и героями. К ногам античной красавицы брошены дары, у ее ног небрежно лежат два куска ткани: бордовый с золотой вышивкой и синий, на которых тоже в беспорядке расположились золотые и серебряные чаши и кубки, и другие драгоценные предметы. Она, словно принимая дары, легко опустила ножку на все это драгоценное великолепие, однако не упустим важную деталь: ее ступня легла прямо на императорскую корону, рядом с которой лежит скипетр. Чтобы это означало? Быть может, этот жест ногой означает, что она победила искушение к роскоши — как жизни земной, и художник таким образом цитирует: «впадая в роскошь в противность Христу» (1Тим 5:11).

Антонина Шашкина: Любопытная деталь, которую можно и не заметить… И кроме того, странная. Художник помещает Марию Магдалину в декорации современной ему эпохи, а в это время уже священство и царство были сопряжены, да и монарх — помазанник Божий. Разве можно попирать то, что дано от Бога? Либо в этом жесте остается ещё что-то от грешницы.

Юлия Кузнецова: Теперь было бы важным вглядеться в лицо Марии Магдалины. Ее голова приподнята вверх, обещая движение взора к небу, а лицо обращено в сторону двух розовощеких ангелочков, которые держат в пухлых ручках пальмовую ветвь и венок. Лучи света, исходящие от ангелов падают прямо на ее голову, озаряя верхнюю часть лица. Но, возможно, небесный свет сияет на лбу Магдалины, и это может свидетельствовать о том, что с этого момента она, отринув эти дары, готова начать движение по совсем иному пути, требующему отказаться от всего земного?

Антонина Шашкина: В том-то и дело, что голова вроде бы повернута в сторону ангелов, но взор к ним не устремлен, она смотрит куда-то вбок. Лицо её вовсе не выражает готовности этот путь начать. Оно расслабленно, в нём нет собранности, нет устремленности. Ни взор, ни выражение лица не отражают того, что преображение её души совершилось, что она устремилась к Богу. Да и насчет света. Небесный свет на картине выглядит слишком ярким, не спокойным, а резким, выбеливающим лоб Магдалины, тогда как свет свечи наоборот — тёплый и спокойный. Мне кажется, если бы свет свечи освещал лицо, а не обнаженную грудь Магдалины, этот был бы более удачный живописный ход.

Юлия Кузнецова: Но все-таки, что же в ее лице? Полуулыбка и, возможно, небольшое удивление, и легкий румянец, и взгляд, который все же как будто встречается и пересекается со взглядом ангелов. Но никакого напряжения или сосредоточенности в ее лице и фигуре на том, что называется «метанойя» — раскаяние, изменение образа мыслей. Выходит, что покаяния здесь все-таки нет. К примеру, на картинах Ель Греко и Тициана, Мария Магдалина изображена тоже с возведенным к небу глазами, однако эти лица выражают нечто совсем иное: бледное с залегшими глубокими тенями под глазами лицо Марии Магдалины у Ель Греко, и покрасневшие глаза от слез со взглядом полным раскаяния у Тициана. Ничего подобного на данной картине голландского художника найти невозможно. Кстати, можно посмотреть еще на одну из картину Годфрида Схалкена — «Бесполезный урок нравственности». Название картины, конечно, говорит само за себя. Но, если присмотреться, то вообще-то портретное сходство с «Кающейся Марией Магдалиной» просто бросается в глаза.

«Бесполезный урок нравственности», Годфрид Схалкен

Антонина Шашкина: Если всмотреться в лицо героини картины «Бесполезный урок нравственности», то мы увидим ещё более расслабленное лицо. Несмотря на находящуюся рядом с назидательным жестом руки пожилую женщину (гувернантку или мать?), девушка явно пребывает где-то далеко. Это даже не думы, ведь на лице незаметно напряжение мысли. Взгляд вроде бы обращен на зрителя, а вроде и в пустоту — верный признак кокетства. Из маленького ларчика высовывается птичка, которая выглядит так, будто ей крышкой прищемили крылья.

Юлия Кузнецова: Да, лица на этих картинах похожи, и главное здесь не само портретное сходство, известно, что многие художники обращались к одному женскому образу на разных по сюжету картинах. Мечтательное расслабленное выражение лица героини «Бесполезного урока нравственности», для которой, совершенно очевидно, такой урок бесполезен, слишком похоже на выражение лица «Марии Магдалины». Но тогда получается, что художник не видит различия между покаянием и невниманием к нравственности, а значит, самое существенное в данной библейской истории упускает. Снова возвращаясь к «Кающейся Марии Магдалине», переместим взгляд от самой Марии на задний фон картины. В него нужно пристальнее вглядеться, этот фон довольно темный и словно размыт, но все же можно увидеть, что там изображено бушующее море и корабль, который терпит крушение. Что можно сказать об этом символе в свете заявленного художником покаяния Марии Магдалины?

Антонина Шашкина: Напрашивается вывод о том, что бушующее море — это страсти, которым подвластна душа Магдалины, и о них разбивается корабль — хрупкий оплот покаяния и добродетели. Ещё стоит обратить внимание, как это море переходит в небо — линия горизонта весьма размыта. Очередное противоречие. Или это символ того, что Мария находится словно на перепутье? Т.е. вроде бы от греха она отвернулась, но к Богу ещё не обратилась.

Юлия Кузнецова: Замечу еще одну деталь: в приведенных к сравнению картинах Марии Магдалина тоже полуобнажена, но при этом и в том, и в другом случае рука одновременно олицетворяет жест волнения в раскаянии и прикрытия наготы. А у Схалкена поза Марии расслаблена в своей естественной наготе, и никакого жеста скрыть обнаженное тело здесь тоже художник не обещает, иначе зачем свеча, расположенная почти буквально в центре картины, акцентирует наше внимание? К слову об ангелах-ангелочках в верхней части картины: они скорее напоминают маленьких амуров, что тоже дает нам отсылку к изображениям романтическим или мифологическим, нежели соотнесенным с опытом христианства. Эти ангелочки с равным успехом могут держать в руках не только пальмовые ветви — библейский символ Входа Господня в Иерусалим, а лук и стрелы. И снова обращаю внимание на небольшую деталь — жемчужное ожерелье…

Антонина Шашкина: Однако оно порвано, и часть его лежит у её ног на синем полотне. Слишком много противоречий в картине, что похоже не дает ей состояться.

Юлия Кузнецова: Возможно, то, что оно порвано, как раз в пользу святости Марии могло бы говорить. Но вот только то, что часть его так и осталась на ее шее, причем расположилось так надежно, словно и не собирается упасть, это, конечно же, симптом противоречия — того, что все-таки не «позволяет» художник своей Марии Магдалине встать на путь святости.

Патриарх Кирилл во главе Царского хода (фото: Екатеринбургская епархия)

Идея посетить памятные мероприятия, приуроченные к 100-летней годовщине со дня расстрела Царской Семьи, возникла у меня уже давно. Убийство в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге остается одной из самых трагичных страниц в истории нашей страны. Осмысление событий роковой ночи с 16 на 17 июля 1918 года является необходимым условием для прекращения продолжающейся уже целое столетие Гражданской войны, раскола российского общества на «красных» и «белых». Распря между сторонниками различных взглядов протекает в настоящее время в форме общественной дискуссии и, слава Богу, редко приводит к прямому физическому насилию, однако конца раздору между враждующими сторонами пока не предвидится. Царские дни в Екатеринбурге – мероприятия в память о расстреле Императора Николая II, его Семьи и слуг – стали своеобразным индикатором настроений нашего общества.

Кульминационным моментом Царских дней была Божественная Литургия в ночь с 16 на 17 июля перед Храмом-на-Крови, построенном на месте Ипатьевского дома, и крестный ход до Монастыря Святых Царственных Страстотерпцев в урочище Ганина Яма. Обитель, основанная в 2000 году, построена вокруг заброшенного рудника, известного как «шахта № 7», в которой убийцы пытались скрыть следы преступления. Участие в крестном ходе стало основной целью визита нашей маленькой паломнической группы в Екатеринбург.

Храм-на-Крови

Уже с первых минут пребывания в столице Урала стало заметно, что годовщина расстрела Царской Семьи – по-настоящему знаковое событие в жизни Екатеринбурга. По обочинам дороги из аэропорта в город стояли многочисленные билборды, либо приветствовавшие Патриарха Кирилла, который находился на Урале с официальным визитом во время Царских дней, либо напоминавшие водителям о Святых Царственных Страстотерпцах. Портреты Николая Александровича и членов его Семьи чередовались с цитатами последнего русского Императора. Впоследствии рекламные щиты, посвященные Царским дням, встречались нам по всему городу. Тема расстрела в подвале Ипатьевского дома оказалась представленной не только на билбордах, но и среди объектов стрит-арта: на стенах подземного перехода недалеко от Храма-на-Крови появились изображения Царской Семьи и убийц с наведенными на жертв пистолетами. Между двумя выполненными на пленке картинами, в середине перехода, помещен красный знак с подписью «Точка невозврата». Свидетельством актуальности вопроса об ипатьевском убийстве среди жителей Екатеринбурга стало отношение к инсталляции: пленка с изображением одного из убийц была исполосована ножом. Впрочем, ближе к вечеру 18 июля сочувствующие большевикам прохожие ободрали «часть» Николая II.

Дыхание Царских дней можно было ощутить, зайдя в любой из екатеринбургских храмов. Излишне говорить о том, что в каждой церкви города есть икона Святых Царственных Страстотерпцев. Во всех церковных лавках значительная часть книжного отдела посвящена Николаю II и его эпохе, а образ последнего русского Императора и его Семьи активно используется для оформления продукции, которую И. удачно назвал «православный мерч». Магниты, футболки, значки, кружки – все это и сотни других сувениров могут приобрести паломники, съехавшиеся на Царские дни. Даже выйдя из храма, уже рядом с церковью вы сталкиваетесь с изображениями августейшей Семьи и информационными стендами, посвященными Николаю II.

Храм-на-Крови

Храм-на-Крови

Тем не менее на пути к Храму-на-Крови вечером 16 июля могло сложиться впечатление, что город забыл о страшных событиях, случившихся здесь ровно сто лет назад. Несмотря на будний день, около 11 вечера в центре Екатеринбурга было полно народа, из открытых дверей баров доносилась веселая музыка, а по набережной Исети прогуливались сотни местных жителей. Стояла удивительно теплая погода, и можно было подумать, что мы не на Урале, а в одном из южных курортных городов. Однако стоило свернуть на одну из улиц, ведущих от проспекта Ленина к Храму-на-Крови (а ведь к чему дорога, если она не приводит к храму? – в тот момент я невольно вспомнил о шедевре Тенгиза Абуладзе), как беспечность и легкость прекрасного летнего вечера сменились чувством тревожного и торжественного ожидания. Перед стоящим на возвышенности Храмом-на-Крови — в тот момент недостижимым, как Монсальват — собралась многотысячная толпа. А затем — при участии патриарха Кирилла — началась Божественная Литургия. Богослужение проводилось на специальном помосте рядом со входом в нижний храм, в котором находится т. н. «Царская комната» — придел, возведенный на месте убийства Царской Семьи. Святейшему сослужили ряд церковных иерархов со всей России и из стран ближнего зарубежья. На богослужении присутствовали потомки Дома Романовых: представители ветви Кирилловичей и семейства Куликовских-Романовых.

Богослужение перед Храмом-на-Крови

Перед причастием Патриарх обратился к собравшимся с Первосвятительским словом. Относительно этой проповеди в интернете уже сломано немало копий, и я не буду пытаться разбирать ее, хвалить или, наоборот, подвергать критике. Отмечу лишь одно странное, режущее слух выражение, использованное Патриархом: «казнь Царской Семьи». Употребляя слово «казнь», мы подразумеваем, что приведению приговора в исполнение предшествовала некая судебная процедура. Говоря об убийстве французскими революционерами несчастного Людовика XVI, вполне уместно использовать лексему «казнь». Трагедии 21 января 1793 года предшествовал судебный процесс, и отправка Короля на гильотину была произведена только после выполнения всех необходимых формальностей. В случае с Николаем II, его Семьей и слугами не было даже попытки организовать судопроизводство хотя бы в форме какого-нибудь ускоренного военно-полевого суда. Как верно заметил в своем интервью профессор С. Л. Фирсов, мы имеем дело с уголовным убийством, пусть и совершенным политически ангажированными людьми. Таким образом, слова о «казни Царской Семьи» были, конечно, не совсем корректными.

По окончании Литургии начался Царский крестный ход до монастыря в урочище Ганина Яма (21 километр). Шествие возглавил сам Патриарх Кирилл, который преодолел весь маршрут целиком. Для меня это был первый опыт участия в подобных мероприятиях, поэтому что-то из того, на чем я заострю внимание, многим покажется обычным, заурядным явлением, наблюдаемым на любом крестном ходе. В то же время другие мои наблюдения могут оказаться новыми и оригинальными.

Царский крестный ход. Людская река, у которой не видно ни начала, ни конца

Возвращаясь к дискуссии, которая состоялась у нас с И. еще в Екатеринбурге, повторю свою мысль, что Царский крестный ход показал срез церковной общественности современной России. Церковные иерархи и чиновники в костюмах, бабушки в платочках и священники в рясах, казаки в соответствующей униформе и бородатые господа в тематических футболках с громкими лозунгами, университетские преподаватели и парни рабоче-крестьянского происхождения — их нельзя назвать маргиналами и отщепенцами (хотя какой-то процент маргиналов, и, прежде всего, маргиналов церковных, среди участников хода, конечно, присутствовал). Большинство паломников не являются маргиналами ни с точки зрения своего социального статуса в российском обществе, ни с точки зрения Русской православной церкви. Скорее наоборот — на крестном ходе был представлен в первую очередь церковный «мейнстрим».

Возможно, наиболее колоритной (и как раз маргинальной) группой на Царском ходе были царебожники. Сторонники учения об искупительной жертве Николая II составляли ничтожную долю процента от общего числа участников процессии, но выделялись своими неканоническими и экстравагантными иконами. Чего стоит только изображение отрубленной головы Николая Александровича на блюде – очевидная аналогия с Иоанном Предтечей! Разумеется, не обошлось и без икон с изображением Григория Распутина. Царебожники представляют собой определенный интерес для религиоведа, однако само по себе существование цареискупительной ереси вызывает грусть у любого православного верующего. Во время хода между православными и царебожниками поддерживался своеобразный статус-кво: последние не пытались проповедовать свои идеи, а остальные участники процессии не обращали внимание на еретические иконы.

Естественно, что большинство икон, представленных на ходе были каноническими. Многие участники процессии несли на груди образ Святых Царственных Страстотерпцев; большие иконы перемещались на специальных носилках. Из паломнической «атрибутики» самым популярным элементом был черно-желто-белый гербовый флаг Российской империи, в наше время иногда именуемый «имперским». В начале XX века данный флаг активно использовался монархическими организациями в России; несмотря на распространенное заблуждение, черно-желто-белый флаг никогда не был государственным, однако часто появлялся на официальных мероприятиях наряду с бело-сине-красным. Современный российский триколор за весь ход я видел всего один раз. По-своему обидно, что в наше время с монархией ассоциируется только гербовый флаг, ведь русский флаг бело-сине-красных цветов ничуть не менее «монархичен», чем «имперское» полотнище. На протяжении хода была интересно наблюдать, как используют гербовый флаг разные участники процессии: большинство предпочитали держать его черной полосой вверх, но некоторые поднимали вверх белую полосу. До революции 1917 года встречались оба сочетания «имперских» цветов, и современные споры о том, какой вариант флага правильнее, на мой взгляд, лишены смысла. Без дискуссий на эту тему не обошлось и во время Царского хода. Уже ближе к концу пути ко мне подошла типичная «церковная бабушка» и сказала, что я неправильно несу гербовый флаг (дескать, единственный допустимый вариант – это «белым вверх»). В качестве обоснования своих слов она заявила: «Так сказали!». Никаких более убедительных аргументов она привести не смогла.

Наша паломническая группа

Помимо черно-желто-белых флагов на Царском ходе можно было увидеть флаг Новороссии, который несли два парня в военной форме с соответствующими нашивками; Андреевский флаг в руках высокого священника с мощным, глубоким голосом, который на протяжении всего пути громко пел Иисусову молитву; два государственных флага Сербии. После 15 километров хода нас догнала группа паломников из братской балканской страны: несколько священников, две монахини и миряне. Мы шли рядом с ними около двух километров; все это время сербы пели Иисусову молитву, причем делали это с красивым южнославянским акцентом. Стоит заметить, что Иисусову молитву творили все паломники. В отличие от Великорецкого крестного хода, на котором, как известно, чтение данной молитвы вслух не благословляется, участники Царского хода пели антифоном (мужскими и женскими голосами) Иисусову молитву на протяжении всего пути.

Сербские паломники

По окончании Царского хода Патриарх отслужил молебен Святым Царственным Страстотерпцам в монастыре на Ганиной Яме.

Монастырь в урочище Ганина Яма

Поклонный крест рядом с шахтой № 7

Шахта № 7

Участие в Царском ходе стало интересным и запоминающимся событием. Тот факт, что около 100 тысяч человек из разных регионов России и зарубежных стран собрались в Екатеринбурге, чтобы почтить память последнего русского Императора, показывает, что попытки некоторых общественно-политических деятелей оправдать ипатьевское убийство не имеют поддержки в народе. Можно сколько угодно критиковать те или иные решения и поступки Николая II, говорить о проблемах последнего царствования и обсуждать роковые ошибки монарха, которые привели страну к революционной трагедии, но память о жестокой расправе над невинными людьми в ночь с 16 на 17 июля 1918 года всегда будет жить в сердцах всех православных христиан. Хочется надеяться, что традиция проведения Царского крестного хода в Екатеринбурге сохранится в будущем и станет одним из символов духовного возрождения России.

Скульптура перед Храмом-на-Крови

Во-первых, в некоторое недоумение вводит название — «Путь к покаянию. Простое и сложное в православии», — к сожалению, оно не вполне определенно и не очень понятно. Этой неопределенности за названием следует и сам текст: то ли путь к покаянию идет от простого к сложному, то ли через простое и сложное идет этот путь, а по тексту получается, что путь сам по себе, а простоты совсем нет. В общем, название, безусловно, отражает некоторую проблематику статьи, но не определяет ее, к сожалению, да и в самой статье какая-либо определенность трудно уловима, потому как статья «о жизни». А «жизнь», как известно, под какие-либо определения не подведешь. Но название не главное… может быть!?

С эпиграфами легче. Кто ж не согласится, что живем мы недостойно, но вот контекст. Мы действительно, и я в том числе, живем «как будто Христос никогда не приходил», но нельзя забывать и то, что Он не когда-то пришел, а пришел навсегда, и пребывает с нами навсегда, прежде всего Телом Своим. И наверно, правильнее сказать, что мы живем так, как будто Христос не пришел, а это уже совсем другое дело. Ведь Он и никуда не уходил, и поэтому возможно и покаяние, и радость жизни со Христом и во Христе. Со Христом, ибо благодаря Его делу искупления появляется «новое тело, чистое от всякого касания греха, свободное от всякой внешней необходимости, отделенное от всякого нашего беззакония, от всякой чуждой воли драгоценной Кровию Христовой. Это Церковь, чистая и непорочная среда, в которой мы достигаем единения с Богом»; и во Христе, ибо Его тело — «это также и наша природа, как внедренная в Церковь, как часть Тела Христова, в которое мы входим крещением», по словам В.Н. Лосского («Очерк мистического богословия восточной церкви».)

Но все-таки, будем говорить о самой статье. Трудно не согласиться с автором, что «искажение восприятия света духовных истин и Главного Источника Истины (а почему только источника?) — масштаб имеет небывалый», но труднее согласиться с тем, что «смыть скверну» «общества потребителей» (к которому мы все в той или иной мере принадлежим, а порой, и весьма часто, грехами своими участвуем) «может только некое глобально-катастрофическое событие». Прошу пощады! Простите, дорогой автор, но ведь если даже не исследовать глубоко святоотеческие творения, а просто понять, что в этом «обществе потребителей» наши матери, отцы, сестры, братья и многочисленные родственники, а по Адамовой линии мы все родственники, то честно говоря — жалко, и себя в том числе.

«Предстояние «концу времен», дыхание Вечности не ощущаются гиперплотяностью современного социума» — и это вполне понятно: они (а зачастую и мы) Христа не знают. Но нам бы с вами нельзя забывать, что незнающий бит будет мало, а знающий — больше. И знание — вполне обоюдоострый меч. Кстати о мече: «Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все взявшие меч мечом погибнут» (Мф. 26, 52). А ведь ученик хотел защитить любимого Учителя, но как важно подчинять свою волю воле Божией. А она, т.е. воля Божия, явлена нам на кресте.

Еще надо сказать несколько слов о «конце времен». Совершенно справедливо, что сегодня (как и всегда) ему «предстояние», но оно ничем не отличается от предстояния первых веков христианства. И мы должны действительно это предстояние всегда чувствовать, этот самый «конец времен» вполне может быть завтра или даже сегодня. И это предстояние — спасительно, но глядя на бесконечное милосердие Божие и на Его долготерпение к каждому из нас, мы вполне можем иметь и надежду, что как каждому из нас ко дню судному дается известное время для покаяния и подготовки, так и к миру Господь милостив. Если нельзя уповать, то просить можно.

Думается, что нет нужды говорить о критике «поколений», о рухнувшей системе, об обществе и культуре его ремонта — как бы не впасть в осуждение. Еще труднее понять, чем принципиально отличается Райкин от Петросяна. Не об этом речь. Тем более, нет смысла обсуждать, было ли «искушение» у православия создавать «христианскую цивилизацию», и надо ли ее создавать. Думается, что и автор не ищет ответов на эти вопросы.

Но вот на неком порядке «деградации» человека следовало бы остановиться. По учению Святых отцов, все происходит несколько иначе, чем по утверждению автора. «Прежде падает дух в человеках, и не может более руководить душой, далее тело выходит из подчинения души», и это отдаляет нас от Христа, а правильнее сказать отдалило: весьма давно, в момент грехопадения человечества. Душа и тело не повинуются по своей иерархии духу. «Но Бог — вносит некий порядок в гущу беспорядка… Сама его (человека) смертность пробудит в нем раскаяние, т.е. возможность новой любви», как говорит В.Н. Лосский (в том же «Очерке…»). Как мы видим, способность человека к покаянию, обусловленная смертностью, является началом новой любви к Богу. И покаяние — необходимое условие этой любви. При этом св. Игнатий Брянчанинов, в точном соответствии со святыми Отцами, замечает, что если расстройство нашей внутренней иерархии, происшедшее во время грехопадения человечества, усваивалось дохристианским миром по принуждению первородным грехом, то после Христова Воскресения, грех суть наш произвол. Но как велика сила покаяния, если и такой грех врачуется им без изъянов и исключений.

И рискну утверждать, что менее всего в православии сложности. А напротив, именно простота есть путь к Богу. Сложны мы, а не православие, и в этом действительно проблема. Потому как именно нам надлежит быть овцами среди волков, мудрыми как змии, и простыми, как голуби (Мф. 10, 16). Но как трудно!

И не простыми ли рыбаками благовествовалось Евангелие, которые, замечу, нигде не учились. И «боговдохновенные тексты» и писались и уяснялись вполне неучеными монахами. Но великая наука покаяния стяжалась ими на протяжении всей их жизни. Да, Отцы церкви были весьма образованы, но сколько примеров, когда простые и необразованные в светских науках пастыри церкви, такие как святитель Спиридон Тримифунтский, защищали догматы Православия силою Духа. Нельзя утверждать, что образование не имеет важности или первостепенности, но кому сколько дано вместить, столько и вмещает. И образованность — важнейшее условие православного знания, но не определяющее. Гораздо труднее бывает понять ту область знания, которую автор определяет как «мистический опыт», в противовес «школьной теологии».

Прежде всего, о «школьной теологии». Не совсем понятно, что имеется в виду, и понимает ли сам автор предмет своей критики. Сегодняшнее богословие, а это и есть теология, трудно назвать школьным, и уж тем более приписать к какой-либо школе. Современные учебники богословия, во всяком случае — догматического, составлены в лучшем духе современной, точнее говоря, 20-го столетия, богословской мысли. По дореволюционным никто давно не учится. Следовательно, либо критика устарела, либо эта критика с чужих слов.

Но вот с мистическим опытом надо разобраться внимательнее. Некоторое представление об этом опыте можно почерпнуть из следующих слов автора статьи: «Совершить покаяние искреннее, настоящее, которое есть Дар человеку, сопоставимый, по словам св. отцов, с доской в бушующем море после кораблекрушения, последней надеждой для терпящего бедствие. Услышать голос Ангела-хранителя в душе и немедленно последовать его внушениям».

В этой фразе заключено несколько недоумений и есть весьма важное противоречие. Во-первых, как совершить покаяние, которое есть Дар? Во-вторых, почему этот Дар сопоставим именно с последней надеждой утопающего, когда Дар этот не отымается Богом до конца земной жизни. Возможно, потому, что мы, утопая в грехах, всегда «хватаемся» за этот Дар, как за доску. Но сколько мы этот Дар ни отвергаем своими грехами, он остается Даром. Почему тогда не все спасаются? Как понять, чей голос звучит в душе, Ангела-хранителя или беса, если совершаемое покаяние явно свидетельствует о скверне в этой душе, и может ли в ней в таком случае звучать голос Ангела? Попробуем тут разобраться в соответствии со словом Святых отцов, на которое опирается автор статьи.

«Блаженна душа, которая сознала себя вполне недостойною Бога, которая осудила себя, как окаянную и грешную! Она — на пути спасения; в ней нет самообольщения. Напротив того, кто считает себя готовым к принятию благодати, кто считает себя достойным Бога, ожидает и просит Его таинственного пришествия, говорит, что он готов принять, услышать и увидеть Господа, тот обманывает себя, тот льстит себе; тот достиг высокого утеса гордости, с которого падение в мрачную пропасть пагубы», — говорит преподобный Исаак Сирин в своем 55 слове (Слова подвижнические).

«Сын Восточной Церкви, Единой Святой и Истинной! В невидимом подвиге твоем руководствуйся наставлениями святых Отцов твоей Церкви; от всякого видения, от всякого гласа вне и внутри тебя, прежде нежели обновишься явственным действием Святаго Духа, они повелевают отвращаться, как от явного повода к самообольщению». Слова Преподобного Григория Синаита (О безмолвии, гл. 7).

«Чувство плача и покаяния — едино на потребу душе, приступившей к Господу с намерением получить от Него прощение грехов своих. Это — благая часть! Не променяй этого сокровища на пустые, ложные, насильственные, мнимоблагодатные чувствования, не погуби себя лестию себе», — взывает святитель Игнатий Брянчанинов (т. 2. Зрение греха своего).

«Все святые признавали себя недостойными Бога: этим они явили свое достоинство, состоящее в смирении». Прп. Исаак Сирин (Слово 36, там же).

«Зрение греха своего и рождаемое им покаяние суть делания, не имеющие окончания на земле: зрением греха возбуждается покаяние; покаянием доставляется очищение; постепенно очищаемое око ума начинает усматривать такие недостатки и повреждения во всем существе человеческом, которых оно прежде, в омрачении своем, не примечало». Продолжает в том же произведении св. Игнатий.

Добавить здесь, собственно, нечего. Но вот мимо «аристократии духа», после таких ясных и недвусмысленных слов святых отцов, пройти нельзя. «Верный слуга Христов, крещеный в Его смерть, а значит, неуязвимый для мира аристократ духа» должен помнить слова прп. Исайи Отшельника: «Не надейся на себя: все благое, совершающееся в тебе, есть следствие милости и силы Божией. Не превозносись верою твоею; но пребывай в страхе до последнего издыхания. Не высокомудрствуй о жительстве твоем, признавая его достойным одобрения: потому что враги стоят пред лицем твоим. Не возуповай на себя, доколе странствуешь в земной жизни, доколе ты не миновал темных властей воздушных» (Слово 17). Там истинная «аристократия духа», где истинная глубина смирения его. И путь Христов — это путь смирения, где необходимое условие — отвержение себя. «Отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Лк. 9, 23). Такой человек и есть «человек спасающийся», но еще не спасшийся.

Трудно взять свой крест, и как часто собственный крест нам кажется не нашим, или незаслуженным. И страна у нас не та, и люди в ней не те, и жить среди них — недоразумение! Но не в руках ли Божиих судьбы мира. Когда прп. Антоний Великий, «будучи однажды приведен в недоумение глубиною домостроительства Божия и судов Божиих, помолился и сказал: Господи! Отчего некоторые из человеков достигают старости и состояния немощи, а другие умирают в детском возрасте и живут мало? Отчего одни бедны, — другие богаты? Отчего тираны и злодеи благоденствуют и обилуют земными благами, а праведные угнетаются напастями и нищетою? — долго был он занят этим размышлением, и пришел к нему глас: Антоний! Внимай себе и не подвергай твоему исследованию судеб Божиих, потому что это — душевредно» (Отечник. Сост. св. Игнатием Авва Антоний Великий, 195 поучение).

Как важно нам понять, что крест наш в нас и на нас самих. Что делание каждого по любви к миру и Богу наполняет и Церковь и в итоге сам мир истинным миром Христовым. Что нельзя любить Бога, которого не видим, если не научимся любить ближнего, которого видим. Что простой и неученый монах прп. Серафим в нескольких словах определил суть креста нашего и нашего соотношения с миром: «Стяжи дух мирен, и тысячи спасутся вокруг тебя».

Как важно понять, что православие не каста аристократов пусть даже духа, не клуб единомышленников, соединенных таинствами и мистическими переживаниями, а вслед за Христом, принесение самого себя в жертву за всех. Это и сказать трудно, и помыслить нелегко, а уж сделать почти невозможно. Но надо…

Трудно и на бумагу положить свои мысли, особенно когда они и в голове не помещаются, и в сердце им тесно. Тем более, что жертва эта не всегда (а, как правило, — никогда не) чиста перед Богом. Но та искренность, с которой автор, пусть даже и сбивчиво, решился сказать слово, очень важна. Господь и намерения целует. Надеюсь, что и эта заметка будет принята как доброе намерение помочь разобраться в том, в чем и сам не имею должного понятия.

Журнал «Начало» №15, 2006 г.

«Мы живем так, как будто Христос никогда не приходил»

протопр. А. Шмеман

Я не психолог, а высший реалист» — сказал о себе Ф.М. Достоевский в своем «Дневнике писателя». Может ли человек узреть во всей полноте реальность, коли психика одноканальна, как утверждают те же психологи старой советской школы, впрочем, и поныне весьма здравствующие? Что человек знает о реальности, в которую сам же и погружен, и как уйти от односторонности в описании оной?

Но некая односторонность всегда будет присуща, поскольку «каждый живет в своей реальности», и как можно утвердить какую—то одну, единую для всех? И по более скромным вопросам нет единства мнений и тем более единства знаний. Реальность — может, это и есть Истина? А раз так, то это и есть Христос. Но знание о Христе до каждой личности человеческой доходит разно, и не всегда становится знанием Христа, в силу множества «переменных», как то: как (и что) говорят о Христе в данной культуре, в данном доме, и что за человек говорит, и говорит ли вообще, и т.д. и т.п. В настоящее время мы живем в пепле и развалинах последнего Православного царства, и искажение восприятия света духовных истин и Главного Источника Истины — масштаб имеет небывалый. Теперь безбожие переместилось из государственной идеологии непосредственно в сердца, и как только не стало верующих в Личность, не стало личностей, и народ необходимо превратился в народную массу, т.е. в толпу.

Фрагмент картины Рембрандта «Возвращение блудного сына.» ок. 1666—1669

Благовестие звучит абсурдом и безумием в среде общества потребителей (NEW эллины и NEW иудеи), и смыть эту скверну может только некое глобально-катастрофическое событие. Серость разрослась удивительно буйно, и количество ее переросло в качество, т.е. все «зерна» летят на сухую либо каменистую почву…

Предстояние «концу времен», дыхание Вечности не ощущаются гипер—плотяностью современного социума. Событием и культом стало посещение магазинов, маркетов («фитнес как религия» — тут же), а посещение Храма не более чем странноватым ритуалом (бабушка водила; надо свечку поставить… ), неизбежно редким и неуютно-волнующим, а значит, и лишним.

Поколение семидесятых-восьмидесятых в лице лучших своих представителей еще сопротивлялось системе, еще плодило идеи, явственно видя в ней олицетворение врага. Ощущение, что есть враг, его присутствие, позволяло самоидентифицироваться человеку, уразуметь некие, пусть и искаженные, нравственные ценности. Так возникла «параллельная культура» питерского андеграунда. Это было время кафе, шалманов и разнообразных «пивнушек», время домашних концертов и домашних же выставок. И настоящим триумфом стала теперь почти былинная выставка в ДК «Газа» (1974 г.) и следующая за ней выставка в ДК «Невский» (1975 г.), которые буквально взорвали до предела наэлектризованную атмосферу тех лет.

Но вот система рухнула, и идеология, сохранив свою пошлую сущность «провалилась» в подсознание масс. Внешние атрибуты власти изменились, она распалась на множество ни за что не отвечающих «пикселов», растворилась и как бы перестала быть. Но распавшись, власть продолжила довлеть личности, она «размазалась» всюду, все заразив своими битыми осколками, сделавшись поистине неуязвимой, и несет свое бремя регламентированного насилия. Теперь, когда власть не «имеет адреса», когда принимаемые решения имеют коллективную природу, стало некому оппонировать, т.о. власть приобрела неоценимое свойство, а именно анонимность.

Сопротивление ей потеряло всякий смысл, а уже в наши дни закрылись многие-многие советской поры «шалманы», очаги диссидентства и интеллектуальной коммуникации. Кончилось время «Сайгона» и «Лягушатника», а в немногих оставшихся рюмочных царит ни на что не похожий, бесформенный смрад.

Распалось и общество, творческие натуры творят в своих квартирах, время сделало оборот, не вернувшись на «круги своя», но многие возвратились на кухни. Дом вновь стал пристанищем для гостей, дом тщательно облагораживают, точнее: городскую квартиру. Церковнославянский язык определяет комнату как клеть. И вот современная интеллигенция прозябает в добровольно-принудительном заточении.

Петербург наших дней строится и ремонтируется на всех социальных уровнях. Каждый рабочий стремится оклеить свою клеть новыми обоями и возвысить до потолка стеллажи с DVD-дисками. Но дом — это всего лишь пыль. Много-много пыли, временно ставшей камнем. И полки с множеством фильмов — смешная иллюзия благополучия! Сегодня забыли В. Высоцкого и А. Райкина, а получили взамен Петросяна и Галкина…

Время трухи и трудовых будней, пошлого душевного драматизма, пустых разговоров и небытийных событий. Череда нескончаемой мутной грязи, сладковатой ржавчины — вот наша реальность. Количество «ремонтов» — это не признак лучшего мироустройства, а лишь жалкое сопротивление распаду. «Если вынуть из России самодержавие и православие, в ней ничего не останется», пророчески сказал в XIX в. Константин Леонтьев, увидевший еще тогда в нарождающейся стандартизации признаки распада Европы, ее умирания, тления. Самодержавие — наследие Византии — кануло в лету, православие же, сохранив чистоту предания, имеет только очаговый характер. Храм, монастырь, за их пределами на сотни километров лежит ледяная пустыня, местность бывшей Российской Империи.

Православие, не поддавшись искушению подобно католикам (власть), или протестантам (свобода), не сумело создать Христианскую цивилизацию.

Завет Слова тлеет еще местами, и Ангелы помогают служить Литургию немногим наследникам Апостольским, но в массовом сознании эта наиреальнейшая реальность даже не былина . . . И мы не слишком далеки от той России, но как-то безнадежно в другой комнате. А Она рядом и повсюду грезится, причудливой фантасмагорией, частицами Ее наполнены музеи и антикварные лавки города. И какой же Она была, если даже от вещей веет духом (!), ибо сделаны все руками мастеров. Глаза самых простых людей на истертых карточках живут сквозь толщу лет. Иконичные лица. Если нашего современника приодеть в театральной гримерке и «щелкнуть» старинной фотокамерой — ничего не выйдет. Фальшь проступит немедленно, и «некрещеный» ее заметит. Что это? Часто причащались, истинно веровали?

По мысли К. Леонтьева, «мы прожили долго, духом сотворили мало и стоим у какой-то страшной черты». И все же Россия жила … А потом народ-богоносец устроил «пожар до небес», да такой, что весь мир вздрогнул … Европа поскорее изменила свой уклад, глядя на бушующие орды пролетариев (Вот мы опять ее спасли! Какой ценой!).

Но все это не умаляет Истины Христовой, а только отдаляет нас от Него. Соответственно, прежде падает дух в человеках, и не может более руководить душой, далее тело выходит из подчинения души (по немощи последней), и плотско-душевные человеки живут единственно инстинктом. Дорожат построенным на песке из пыли, рассылают резюме по офисам в надежде и поиске вакантного места. А кто-то уже и «доволен своим местом, как червяк, забравшийся в хорошее яблоко» (А. П. Чехов). Оказывается, что русская душа по природе вовсе не «православная христианка», а всего лишь наставленная Византией, хаотично-земная язычница, и «налет» культуры оказался не так стоек, как думалось и хотелось. И Алеша со всей силой почувствовал в себе «страсть карамазовскую» (встреча с Грушенькой), но смог устоять, а многие не смогли.

Почему православные не создали Христианскую цивилизацию? Почему не смогли? На сложный вопрос не бывает простого ответа. Факторов воздействия, различных переменных существует огромное множество (от глубоко укорененных мифов и откровенных «басен», до идей провиденциального вмешательства). Нижеследующее частное мнение, конечно, не претендует на всеобщность, окончательность и даже оригинальность, оно просто совпадает с «ответом», который лежит на поверхности, для всякого интересующегося теологией.

Дело в том, что Православие само по себе слишком сложно. Это действительно «умная религия», в которой есть всё. Нигилизм и позитивизм, преобладавшие в XIX в. в студенческой среде и многих других умах (Писарев), прост весьма и потому доступен. Ничего в нем умного нет, всякая глубина воззрения исключена по определению, и поскольку «серьезность» приводит часто к излишней сухости, то возобладали в этой среде цинизм пополам с умением насмехаться. Человек часто становится тем, что слишком отрицает в себе и другом, так и наука незаметно приобрела собственную мифологию, уверовав и опершись на себя саму. Проигнорировав знание о трансцендентном, поставив во главу угла пресловутый «факт» (т.е. нечто вырванное из контекста, фрагментарное), научное видение сделалось одномерным, а попытка самоактуализации (неизбежная самозащита) породила нечто вроде теорий квантовой механики, т.е. умозрительные гипотезы о невидимом,по сути — квази веру.

Для позитивистского сознания не существует внешнего (ум всеобъемлющ), для него ничего нет над ним. Следовательно, все мироустройство (несправедливое), можно и нужно изменить и так, чтобы всем стало хорошо! Но если человек произошел от обезьяны, если он «политическое животное», зачем уравниловка? Не лучше ли начать войну всех против всех, грызть зубами врагов, жечь, завоевывать, т.е. быть по определению именно животным; зачем правила и всеобщее благоденствие? В этом смысле русская революция — событие если и логичное (количество верующих в атеизм), то как-то внутренне противоречивое (зачем животному моральные ценности?). Конечно, укорененная падшая природа вполне себя проявила в вакхической, ничем не ограниченной, темной свободе, сохранив и извратив иерархию, с удовольствием купаясь в крови. Обнаружив в человеке потусторонне-адские потенции, залегающие, впрочем, не слишком глубоко.

Итак, нигилизм и позитивизм просты и доступны, ничего в них умного нет, и они, по сути, произвели революцию. А чтобы быть истинно православным христианином, надо сначала слишком многое уяснить, тем более если среда агрессивна и секулярна. Хотя и из семей священников выходили атеисты (Чернышевский, Добролюбов).

Христианская библиотека необъятна по своей природе, десятки дисциплин и знание нескольких языков являются необходимым условием для глубокого прочтения текста Священного Писания. Далее этот глубочайший материал должен быть уяснен вполне и только тогда откроется некая богословская перспектива. Отцы Церкви имели блестящее образование, и мы сегодня не имеем права отстать в этом. Иначе уровень их сознания, отображенный в знаменитых творениях, останется не воспринят должным образом, а писали они буквально для нас, нам.

Но эти боговдохновенные тексты не уяснить, скажем, без отличного знания всех течений древнегреческой философской мысли, без понимания исторического и интеллектуального контекста того времени. Далее: средневековая мистика, новое время …, но что такое эти горы книг, что в этой титанической работе, если она будет являться «школьной теологией», окажется лишенной настоящего мистического опыта!? Как знание о Боге сможет заменить Бога Живого? Как произойдет сокрушение духовное, сознание греховности и собственного ничтожества (?), тщеты мирской жизни и скоротечности уходящих дней! И как соединить величие человека с его ограниченностью, как обрести веру? Ведь вера — это одновременно и Дар и выбор. Начать движение навстречу Богу уже здесь, на Земле. Чаять воскресения из мертвых и жизни будущего века! познакомиться, стать другом Христу еще будучи во плоти, истончить кожаные ризы, примириться с миром, порвать с ним, будучи в нем и восходя на Небо, быть Там уже ожидаемым и желанным не гостем, а участником вечного блаженства, Жизни вечной.

Итак, быть христианином в полноте этого слова действительно, очень сложно. В наши дни, когда плоть заслонила душу и умертвила дух, человек сделался не чувствителен к духовной реальности, к Слову. Памятование о часе смертном заслоняется квазикультурой. Для современности «смерти нет», но не в христианском, светлом пасхальном смысле. Нет и греха, как нет покаяния. Современность «заклинило» в отпадении, но благодать никогда не перестает, и в свете этого рассуждения в ответ на вопрос: «Как?», — возникает образ священника, который говорит в по-бунински темном храме, воздев перст: «Постом и молитвой!». Дабы истончить кожаные ризы, соделать душу чувствительной к своей падшести, ощутить греховную неправоту свою и близость Бога, который тихо стоит при дверях, не решаясь попрать однажды дарованную свободу. Совершить покаяние искреннее, настоящее, которое есть Дар человеку, сопоставимый, по словам св. отцов, с доской в бушующем море после кораблекрушения, последней надеждой для терпящего бедствие. Услышать голос Ангела-хранителя в душе и немедленно последовать его внушениям. Понять, что человек не ведает всего свершенного им зла, проистекающего из поступков, и ревностно отрешиться от демонской стихии.

Сделать поворот в условиях современного шумно-агрессивного города, посреди интеллектуально-технического безбожия, среди мириадов, спешащих на заработок. Среди увлеченно торгующих и торгующихся. Может, не «пойти по миру», все раздав нищим, но ощутить очень полно тщету материального, и пустоту; «звенящую пустоту» всех житейских сует и того, что называют современной жизнью со всей рекламой и теле-радио новостями, образом «успешного человека», который проявляет деловую активность или гонится за удовольствием, пожираемый заживо ненасытным тщеславием.

В этой стране уж нет самодержавия, она не стала «последним православным царством», народ русский вовсе не «Богоносец». Вера и знание носят лишь очаговый характер, но, может быть, подвижников и не должно быть много? Может, действительно, всего несколько человек способны произвести перемены в обществе? Сегодня ясно, что «социальный вопрос», а также все вопросы справедливого мироустройства — это некий «призрак», которым пользуется власть для оправдания себя самой.

Две тысячи лет льется кровь и уничтожаются, распадаются, «трещат по швам», все устои всех обществ. Исчезают в никуда целые народы, цивилизации. И сегодня идут войны, и сегодня полно голодающих и кто—то вечно преследует свои интересы. И если Государь был садовником в собственном огороде (со всеми возможными оговорками), то какой пошлостью веет от современной политической элиты (элитность — термин, почти животноводческий). На что же можно надеяться, на какие социальные улучшения (гарантии), если мир живет в эсхатологическую эпоху, и возможно, недолго ему уже осталось…

Чем ближе к концу времен, тем хуже и хуже все будет становиться, а значит, и Христианство с неизбежностью попадет под этот молот. Тьма теперь очень на виду, в эпоху стандартизации и массовости, в эпоху сверхпроводимости обыденного сознания, обмирщения и утилитаризма она «сгладила» свой негативизм, умертвила живое чувство жизни и исказила самосознание последних интеллигентов. Состояние соревнования, эстафеты за призрачным благом — неотъемлемый атрибут современности.

Вера Христова должна стать личным деланием каждого. Христианство — религия личного спасения, и стоит поспешить на этом тернистом пути за Ним, и ради Него. Остановка же равна падению, падение равно потере всего, чего достиг прежде, но это единственная дорога, по которой можно уйти от слияния с безличной толпой, приблизиться к миру горнему и вздохнуть полной грудью. Выйти за пределы пошлости, ощутить явно себя личностью и перестать бояться одиночества. Тогда едва ли захочется вернуться назад, в душную суету отравленного, погибающего города. А если есть такая необходимость, то это уже будет возвращение в новом качестве.

Один среди «развоплощенных» — это не человекобог, не гордый, надменный отступник, одержимый демоном противления, это верный слуга Христов, крещеный в Его смерть, а значит, неуязвимый для мира аристократ духа. Живущий временно здесь, но не здешний. Не раб и не господин над другими, а человек спасающийся. В таком по праву господствует дух, а тело находится в подчинении у души.

Подобное личное предстояние Истине оградит от опасных стадных инстинктов в т.ч. и интеллектуализированных, таких как экуменические настроения, от устремлений создать общий сплав всех верований, «единую» глобальную религию. Вообще же нашей современности свойственно ретушировать собственный распад иллюзорным единством (и человек отрубленную конечность рефлекторно стремится «приставить» на тоже место).

Еще раз надо подчеркнуть, что Христианство вообще и Православие в частности (как полнота) — это умная религия, в ней есть все, и это обстоятельство является особенно сложным препятствием для проникновения в таинство истинного Богообщения. Не вдруг и не сразу «придет» понимание текстов, глубины молитв, сущности обрядов. Десятки дисциплин, и каждая «стоит» на первом месте, нет ничего второстепенного, как нет в Церкви «винтиков». Но при этом, и самое глубокое, вдумчивое прочтение Св. Писания, с пониманием мельчайших нюансов и «сложных мест» не есть гарантия подлинной веры (ее обретения). Как можно быть учителем нравственности, оставаясь по сути человеком глубоко безнравственным, так и добросовестное теологическое образование не необходимо ведет в Церковь.

Журнал «Начало» №14, 2005 г.

Сон разума рождает чудовищ.
Когда опустится безгласной ночи мгла
На стены торжествующего града —
Безвестные свершаются дела
Под сению немотствующего сада.

Все в жизни нам приходится делать в первый раз. В первый раз мы любим, в первый раз определяем свою будущую рабо­ту, в первый раз заключаем брак, в первый раз рождаем ребенка. Но мнение, идущее, видимо, еще от грехопадения, что мы и так все знаем, мешает воспринимать эти значительные, и другие, менее значитель­ные, события открытым сердцем, именно как в первый раз. Получает­ся, что большинство людей за свою жизнь так ничего и не узнали, так как до того, как событие произошло в их жизни, имеет о нем уже пред­взятое понятие. Этот-то идол и не впускает в человеческую душу под­линное знание вещей. Я вот недавно видела свадьбу. Запомнилось лицо невесты. Полная растерянность читалась в ее глазах. Наверное, она так ждала этого дня, вот он наступил, но оказался совсем не таким, как она думала. Мне стало ее жалко: свадьба, праздник встречи двух любящих людей, может быть, они венчались — Бог благословил их союз, но все это происходило как бы мимо нее, и осталось незамеченным. Стояла она на набережной, в красивом белом платье, каком-то нелепом среди серого гранита. Ситуация известная. Но она-то думала, что этот день будет не таким, как все остальные, что он запомнится на всю жизнь — а выяснилось, что запоминать-то нечего. Представления, взятые из теле­сериалов и журнала Cosmopoliten, не соответствующие действитель­ности, так и не впустили реальный праздник в ее душу.

Как правило, чем больше такие люди готовятся к радостным собы­тиям своей жизни — тем более неудовлетворенными остаются. Ду­ша-то уже занята идолом, и возможности радоваться действительно­сти — ведь праздник есть выход из нашего профанного бытия в иное, более высокое измерение, праздник приоткрывает завесу Божествен­ной тайны, — и возможности радоваться этому не остается. Так можно прожить всю свою жизнь, не впуская в себя живительный воздух Божьего мира, — в окружении идолов. Ведь ты и так уже прекрасно знаешь цену всему, пусть этого раньше с тобой никогда и не было.

Вот эти ложные представления ограниченного человеческого ум­ствования и образуют «темный сад». Можно прожить в нем всю жизнь, пугаясь собственной тени. Тогда и к старости неоткуда будет набраться мудрости. А можно подняться над тенями, и будут гораздо виднее истинные события и их связь. Это возвышение ума по-грече­ски называется μετάνοια, перемена ума. Или покаяние.

Идолы, которых мы пускаем в душу, и которые мешают видеть мир таким, каков он есть, в простоте душевной, — идолов этих называют еще страстями. Страсть искажает наше сознание, и без Божьей помо­щи из этого темного сада не выбраться. Ведь еще наши предки захоте­ли стать «как Боги», познав добро и зло, и змея ложного мнения про­никла в их души. А мы-то теперь уж так далеки от Райского сада, нас окружает сад темный. Зато Господь видит все, используя нашу услов­ную терминологию, с неба. В этом — тайна Божественного всеведе­ния, Он знает все, что творится в сотворенном Им мире. И люди, спо­добившиеся перемены ума, становясь святыми, приобщаются Боже­ственному всеведению по безграничной любви Бога к нам.

Но в наше время ходить на исповедь и переменить свой ум — явле­ния, далеко не всегда совпадающие. Конечно, в Церковь ходить надо, но очень часто человек, добросовестно приходя на исповедь, внутрен­не не меняется. И у меня есть подозрение, что он боится внутри себя любой перемены.

Образ ночного сада пригодится нам и здесь. Идолы прочно вросли в душу человека, и своими усилиями ум не переменить — эти усилия подобны попытке барона Мюнхгаузена вытащить себя за волосы из болота. То же самое, что заглянуть себе в глаза (без помощи зеркала). Ведь наш ум — это мы сами. Поэтому, прежде всего надо стать самим собой, чтоб было, что менять. Не тем, каким человек себе кажется, не тем, что, как ему кажется, о нем думают другие, а приобрести самосоз­нание, что ты — это именно ты, а не кто-то другой. Это — сложнейшая задача. Господь путем всей жизни подводит нас к ее решению, но, как говорится, Бог дает нам орехи, но колоть их для нас Он не станет.

Путем ошибок и заблуждений идем мы к покаянию, и рано или поздно идолы должны отпасть, как шелуха. Тогда-то и появится под­линное наше «я», во всей красоте и безобразии. Прекрасное, как Бо­жье творение, как Образ Божий — и безобразное, как следствие наших грехов.

Но это далеко не сразу, а многие думают в неофитском пылу, что те­перь вся жизнь пойдет по-другому, стоит только напрячься и пере­черкнуть греховное прошлое. Однако время идет, ничего особого не меняется, а идолы в душе не дремлют. Сколько я видела в церкви лю­дей со стеклянными глазами, которые ежедневно придумывают себе различные благодатные дары! У кого-то смирения день ото дня стано­вится больше и больше, ну а когда такое «смирение» вдруг взрывает­ся, как сжатый газ, — значит, лукавый позавидовал и спихнул с дос­тигнутой высоты.

Кто-то с приклеенной улыбкой благодарит за несправедливые об­винения, хотя честней с его стороны было бы высказать, что он при этом думает. А у кого-то уже и лампадка на молитве сама зажигается. Но при всем при том люди начинают ощущать свою внутреннюю несдвинутость.

Тогда они ищут причину и возможности разрешения этого состоя­ния. Естественно, не в себе, т.к. сами от себя они закрыты железными воротами. Человек может счесть, что не все христианское учение ему открыто, и пуститься на поиски «тайной доктрины», либо искать бо­лее серьезного креста для себя, дополнительных скорбей. Как первый путь — прямая дорога в ересь и сектантство, так второй — в духовную прелесть. Отличительная черта гностических сект — им надо ка­ких-то скрытых знаний. Я знала одну женщину, которой мало было Писания, ибо оно для профанов. Она с пылом меня убеждала, что свя­щенников в Духовной Академии учат секретному от нас, недостой­ных, а именно — апокрифам. Но ведь ничего «тайного» в христианст­ве они не открывают. Если же учесть, что происхождения они сомни­тельного, часто гностического, то непонятно, как вообще искать там высшей православной мудрости. Кстати, то, что можно взять из апок­рифов, уже взято, и используется в Православной Церкви. Первая часть апокрифического Евангелия от Иакова (второе название «Ис­тория Иакова о рождении Марии») породила два двунадесятых праздника, и праздник Зачатия Богородицы. Только в этом Еванге­лии упоминаются имена родителей Пресвятой Богородицы, называ­ется количество избиенных при Ироде младенцев, только там гово­рится, что братья Иисуса Христа были сводные.

Мы так привыкли к праздникам Рождества Введения во храм Пресв. Богородицы, именам Богоотец Иоакима и Анны, что для мно­гих будет открытием, что происходят эти факты из апокрифа. Но это — не секретная информация. Христианство потому и является безус­ловной Истиной, что онтологически не может иметь тайную доктри­ну. Все же тайные доктрины, выросшие на этой почве, не являются христианскими. Христианство — религия любви и спасения, любовь не имеет секретов. Тайна любви — в открытом каждому человеку Та­инстве. Впрочем, если кто не до конца выяснил для себя этот вопрос — пусть читает Евангелие и Катехизис.

Тот разряд жаждущих святости, которые отправляются на поиски дополнительных скорбей, напоминает наркоманов, которым обыч­ной дозы скорбей уже не хватает. Есть сведения из жизни первых хри­стиан, что, когда у них в миру дела шли благополучно, они начинали тревожиться за спасение своей души. Но надо знать, на каком подъеме жили первые христиане, если можно так выразиться, на острие Божь­ей Воли, в любой момент готовые к мученичеству. Ведь Бог не всегда действует согласно человеческому естеству, иногда Он, как врач, при­чиняет мучительную боль (легко ли было Аврааму решиться принес- тив жертву Исаака?).

Если первые христиане жили в апокалиптическом измерении, то атмосфера, в которой живем мы, совершенно другая. И в наше время одна вполне благополучная женщина, прочитав о жизни первохри­стиан и обнаружив, что живет с мужем и детьми слишком хорошо, стала слезно просить Бога послать ей тяжкие испытания, причем об этом почему-то узнали знакомые и заговорили о ее святости. Что в этом? Экзальтация или даже симптомы истерии.

Христос в Гефсиманском саду молился: «Отче Мой, если возмож­но, да минует Меня чаша сия, впрочем, не как Я хочу, но как Ты» (Мф. 26:39). Значит, вышеозначенная дама хотела явиться праведней Са­мого Христа, впрочем, не ведая, что творит. Кстати, и во времена первохристианские Церковь придерживалась трезвого подхода в оценке такого рода мыслей. Во II веке папа Виктор I написал два обличитель­ных послания против монтанизма. Последователи этой секты пропо­ведовали апокалиптический «экспрессионизм», эмоционально при­зывая к аскезе, безбрачию, отказу от всего и мученичеству в ожидании Пришествия Христова.

Как легко заметить, ложные пути покаяния простираются в гори­зонтальном измерении, первый — расшириться за счет приобретения тайных знаний, второй — пуститься в странствие на поиски более тя­желого креста. В конце концов, это должно плохо кончится, как и под­виг одной девочки, с которой вместе я работала в одном из храмов на­шего города много лет назад. Она училась в институте на вечернем, усердно трудилась в храме, постилась ежедневно очень строго, не пропускала ни одной службы, и ее домашнее правило занимало пол­ночи. Ее мать приходила к настоятелю, тот пытался беседовать с этой молодой особой, пытались и другие священники. Но она только «сми­ренно» улыбалась, кивала головой. И продолжала делать то же самое, под одобрительное кивание прочих «молитвенниц». Когда ее, прямо из Собора, забрала «скорая» из психиатрической больницы, «молитвенницы» недоумевали. Впрочем, две из них, я это точно знаю, уже тоже там.

Идущий в сторону часто полагает, что устремляется «прямо вверх». Это когда человек уже настолько впал в прелесть, что полно­стью не видит себя. Потому что глаза у него голубые-голубые от смот­рения прямо в небо. Их очень много среди околомонастырских жите­лей. Они говорят: «Когда причащаешься — ничего в тот день не давай никому. Бесы сразу пришлют к тебе просителей, кому — хлеба, кому — соли. А дашь — сразу вся благодать и уйдет». Я слышала это из уст од­ной достаточно молодой жительницы Печор. И что к Причастию надо подходить не иначе, как с зажженной свечой в руках, только так все твои грехи действительно попалятся. В общем, нет такого грубого суеверия, которое не нашло бы места в их сердцах. Нет там места толь­ко одному: «Любите друг друга, и так исполните закон Христов». Спорить с ними бесполезно, они все возражения воспринимают как бесовскую напасть. Слава Богу, в нашем городе таких почти нет. Этот тип людей можно назвать «религиозными экстремистами».

По учению св. Отцов, с Богом можно общаться через глубину своего ума и сердца. Но только покаяние очищает сердце и просветляет ум.

Для того, чтобы двигаться по этому пути вперед не надо прилагать нечеловеческих усилий. Надо просто быть честным человеком — пе­ред Богом, людьми и самим собой. Это просто, но это же и сложно. Идолы, ночные деревья и тени не дают глянуть за пределы темного сада и увидеть бессмыслицу лжи. Ведь действительно нет ничего тай­ного, что со временем не сделалось бы явным. Не осознать это можно лишь сидя на дне темного колодца. Идолы — это еще и маски, личины, которые диктуют нам, что говорить и как вести себя, чтоб всем казать­ся лучше, чем ты есть на самом деле. Это и есть лицемерие, когда при­меряется чужое лицо. Честность же, как сказал один мудрый наш со­временник, — это способность не изменить своему духовному началу.

Никуда не деться, лицемерим мы слишком часто. Особенно отвра­тительно, когда это прорывается в молитве и на исповеди. Но это — личное дело каждого, следить за собой и избегать личин.

Если мы говорим о покаянии, я не могу не обратить внимания еще на один поистине страшный факт нашей действительности. Покая­ние как перемена ума вытесняется ныне другим понятием, я не могу ему дать иного названия, как комплекс вины. Ранее мы уже говорили, что переменить свой ум самому невозможно так же, как заглянуть себе в глаза. Но, не разобравшись в чем дело, многие изо всех сил ста­раются это совершить. И получается из этого уныние беспробудное или ложное самоутешение. Нечто совершенно неправославное, а близкое к классическому протестантизму. Когда человек не видит в себе ничего хорошего, ничего, кроме безвылазной греховности. Неко­торым православным родными покажутся следующие мысли: «Все дела человека, какими бы они ни казались добрыми — грешны, все дела Божии, какими бы они ни казались, святы». Но это сказал Лю­тер. Или: «Вследствие грехопадения Адама весь род человеческий был проклят. Иисус Христос искупил проклятия, но и после искупле­ния испорченная человеческая природа не производит ничего хоро­шего», — Кальвин. Это мысли основоположников протестантизма. То, что они становятся близки православным — печально, ибо право­славие зиждется на усыновлении падшего человека Богу через Хри­ста, ведь Христос через кенозис, страшную крестную смерть, искупил грехи и усыновил человечество Богу.

Живущему в мире идолов человеку невнятен ни догмат о Боговоплощении, ни перемена ума, открывающая дверь в Отчий дом. Он ви­дит перед собой только свою греховность, неизбывную и безнадеж­ную, возникает потребность каяться, чтоб избежать наказания. Чем больше ты расскажешь на исповеди — тем меньше получишь обвине­ний на воздушных мытарствах. Бог является немилосердным судьей, и от сознания этой нависшей грозной силы у человека возникает ком­плекс вины. Рассуждения становятся такого типа: «Вот, я разбила лю­бимую кружку, это Бог покарал: про соседку плохо подумала». Чело­век сам «играет в свои ворота», складывается впечатление, что Бог только тем и занят, чтоб посылать «искушения» на его голову. Так воз­никает комплекс вины, который, как и остальные комплексы, не жи­вотворит душу. Я помню, как один священник рассказывал: пришла к нему на исповедь совсем юная девушка. И с надрывающими душу вздохами заявила: «Грешна я, батюшка. Всеми грехами». И совсем надрывно: «Нет ни одного греха, который я не совершила». Священ­ник удивился: «Убивала? Воровала? Святотатствовала?» — спраши­вает. И так грехов десять, самых страшных. Девица ресницами похло­пала: «Нет», — говорит. Ну и досталось же ей от здравомыслящего священника! Он ей объяснил, что не все покаянные слова святых сле­дует примерять к себе. Я тоже уверена, что читала она «Жития свя­тых», очень ей понравились содержащиеся там фразы и она начала лгать о себе по недомыслию. Как человек, лишась ощущения боли, что бывает от злоупотребления наркотическими веществами, начинает резать себя в поисках боли, чтоб до нее добраться… Так, не чувствуя покаяния, громоздят на себя мыслимое и немыслимое, чтоб хоть что-то почувствовать, ввести себя в сокрушенное состояние, своего рода транс, по его мнению, необходимое для Причастия.

Великие Отцы говорили: помни о смерти, и не согрешишь никогда. Но, глухой к своей подлинной греховности, человек оказывается так же глух и к своей смерти. Им подавай — чтоб сразу Страшный Суд. Почему-то о смерти как суде частном думают не очень. Зато конец света, Страшный Суд тревожит многие умы. В самом деле, куда как проще думать о глобальной катастрофе!

Большинство брошюрок о покаянии (XIX век и стилизации под это время) ввергнут в уныние кого угодно. Там нет живой веры, толь­ко долбежка под указку: ты должен, должен, должен… Если ты хочешь спастись, то ты должен… и т.д. Но в том-то и дело, что долг — неоплат­ный! И что сделал бы кредитор, если бы его прощенный должник не­отступно ходил сзади, не веря, что его простили, и считая, что посту­пает правильно, твердил бессмысленные речи о своем огромном дол­ге. Митрополит Антоний Сурожский в своей книге «О встрече» пи­шет следующее: «Если бы нам подарили древнюю картину или икону, поврежденную временем, обстоятельствами, небрежностью или злой волей людей, мы могли бы отнестись к ней двояко. Либо, разглядев все, что в ней испорчено, плакаться об этом; и тогда это единственное, что мы можем сделать. Либо мы можем всмотреться в то, что осталось от первоначальной красоты изображения, и вглядевшись очень дол­го, очень внимательно, вобрав в себя всю красоту, какую мы можем в ней прозреть, если только мы способны на такой труд, отождествив­шись с этой красотой, мы могли бы начать восстанавливать то, что разрушено, как бы распространяя на поврежденные части ту красоту, которая все еще есть».

Мне кажется, что это очень положительный способ обходиться с тем неладным, что в нас е с т ь, — а именно, начав с той красоты, кото­рая все еще е с т ь в нас. Потому что не может христианину прий­ти на ум, чтобы образ Божий, запечатленный в нас в акте сотворения, мог бы быть до конца искоренен или уничтожен: он есть. Мы — как иконы поврежденные, но все же иконы; мы все равно дороги Богу, мы все равно для Него значительны, и, в сотрудничестве с Ним, мы можем сделать что-то ради этой красоты»^[1].

Многим нашим «законникам», якобы от лица Закона обличающих себя, а заодно и ближних, следовало бы вспомнить слова св. Апостола Павла: «Итак, закон противен обетованиям Божиим? Никак. Ибо если бы дан был закон, могущий животворить, то подлинно правед­ность была бы от закона. Но Писание всех заключило под грехом, дабы обетование верующим дано было по вере в Иисуса Христа. А до пришествия веры мы заключены были под стражею закона, до того времени, как надлежало открыться вере. Итак, закон был для нас детоводителем ко Христу, дабы нам оправдаться верою. По пришествии же веры мы уже не под руководством детоводителя. Ибо все вы — Сыны Божии, по вере в Иисуса Христа; все вы, во Христе крестив­шиеся, во Христа облеклись. Нет уже ни Иудея, ни язычника, ни раба, ни свободного, нет ни мужского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе» (Гал. 3,21—28).

Заметьте, не сказано: во Христа облекаетесь, но глагол дан принци­пиально в совершенном виде: облеклись. Уже облеклись во Христа через крещение. И спрос уже — не как с имеющего получить, а как с уже получившего. Попытка не заметить этого, жить, будто ничего не произошло: дескать, недостойные мы рабы Божии, — сейчас является лицемерием. Отказом от сыновства является такая попытка унасле­довать таковое в дальнейшем, все равно как: по милости Божьей или по своим заслугам.

«Послание» написано к Галатской Церкви, когда там появились люди, пользующиеся тем, что восприятие Ветхого завета как предте­чи нового еще не устоялось, зато была явна Ветхозаветная правед­ность — праведность Закона. О том пишет ап. Павел, что люди эти не изобретают ничего нового, они превратно истолковывают Благовестие в пользу закона относительно благодати. Нам сейчас должно быть известно, что закон и благодать не противоречат друг другу, как писал о. Валентин Свенцицкий: «Взаимодействие закона и благодати тако­во же, как и взаимодействие человеческой воли и воли Божественной. Человек для своего спасения должен привести к некоему единству свою волю и с Божественной волей. И исполнение закона должно быть в полном единстве с действом благодати. Благодать не отменяет закон, восполняет его. И Господь не упраздняет свободной воли чело­веческой, а восполняет и объемлет ее Своей Божественной волей. Иногда воля Божия может на время приостанавливать действие сво­бодной воли человека. И благодать выше закона, и потому в отдельных случаях может приостанавливать действие закона»^[2].

В том-то и беда, что исполнению закона мы уделяем глобальное внимание, будто вся духовная жизнь в нем и заключается. А исполнив закон, привыкнув жить в его рамках, отправляемся на поиски иного, более тяжелого «креста» для себя, т.к. благодати нет, а хочется. И бла­го, если бы мы несли этот крест сами, но часть груза перекладывается и на ближних, страдающих от соседства с таким «праведником».

«Христос искупил нас от клятвы закона, сделавшись за нас клят­вою, ибо написано: «проклят всяк, висящий на древе» (Втор. 21:23, Гал.3:13).

Христос искупил нас страшной смертью на Кресте, это было на са­мом деле: Сын Божий, нарушив древние религиозные и этические представления, умер позорно на Кресте. Он спас нас такой ценой, и это страшно. Так почему мы отменяем это Событие? По сути, мы отка­зываемся от Него, отказавшись от сыновства. Жизнь под законом — спокойней и приятней, как у египетских котлов с мясом. Иудеи роп­тали: зачем Моисей вывел их из рабства египетского, в пустыню, на поиски Земли Обетованной? Мы тоже находимся в этой пустыне, Земля Обетованная — впереди. Темный сад ложных мнений окружа­ет нас, не давая увидеть райский Сад за своими пределами. Темный сад уже был один раз Гефсиманским садом, давайте же «поднимемся на крышу дома», увидим, что главное уже произошло и в Гефсиманском саду основан Новый Завет, Сын Божий умер за нас и воскрес, Он на самом деле усыновил нас отцу, ответственность осознания этого раз и навсегда отменяет лицемерное «недостоинство».

«Еще скажу, — пишет ап. Павел, — наследник, доколе в детстве, ни­чем не отличается от раба, хотя и господин всего: он подчинен попечи­телям и домоправителям, до срока, Отцом назначенного. Так и мы; до­коле были в детстве, были порабощены вещественным началам мира. Но когда пришла полнота времени, Бог послал Сына Своего (Едино­родного), Который родился от жены, подчинился закону, чтобы иску­пить подзаконных, дабы нам получить усыновление. А как вы — сыны, то Бог послал в сердца ваши Духа Сына Своего, вопиющего: «Авва Отче!» Посему ты уже не раб, но сын, а если сын, то и наследник Божий через Иисуса Христа» (Гал.4:1—7).

«Ибо весь закон в одном заключается: люби ближнего твоего, как самого себя (Лев. 19:18). Если же друг друга угрызаете, берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом» (Гал.5:14—15).

Страшно сказать, но у некоторых православных братий слово «лю­бовь» ассоциируется с чем-то неприличным. В лучшем случае ска­жут, что любовь, о которой в Евангелии — это для совершенных, так же как и сыновство — где-то на верхней ступени лестницы, которая начинается со смирения. Вопрос: как же может быть смирение без любви? Это неправильно понятое святоотеческое учение о восхожде­нии в добродетели отдает завоевательством и накопительством: сего­дня я стану отрешенным от мира, где-то через месяц — смиренным, че­рез два — кротким, потом слезный дар должен появиться, потом — це­ломудрие, ну, а к концу пути — любовь, «если Господь сподобит». Вот и «смиряется» человек. Неудобно ему, колко и неестественно в таком положении, но он считает это «скорбями по плоти», происходящими от разнузданности этой плоти. Действительно, естество наше далеко от святости, но смирением себя не изнасилуешь! Смирение — лишь проявление разносторонней любви к Богу, к Божьему Творению. Если любишь — смиришься, без насилия над собой. Одно лишь уси­лие — но какое! — вспомнить в нужный момент, что и этого человека Бог возлюбил так же сильно, как и тебя.

Так что, пока мы не научимся любить себя так, как надо, об отвер­жении себя ради Бога или ближнего думать преждевременно. Опять же, в горизонтальном измерении без горнего ориентира мы не можем двигаться верно. Только помня о Боге и помня о смерти мы познаем истинную цену мирским неурядицам. Тогда и возникает истинное смирение.

Но идолы в нашей душе сильны, и о Боге представление часто сформировано ими. В ночном же саду все видится не так, как при сол­нечном свете. Часто человек творит себе кумира, думая, что это-то и есть Единый Бог Троица. Из этих темных зарослей своими усилиями не выбраться вообще, всю жизнь будешь хватать руками лунные бли­ки. Бог открывается Сам. И вовсе не из-за заслуг человека. Митропо­лит Антоний Сурожский очень метко заметил, что Бог — «хитрый» ловец человеков. Бог может открыться и в момент совершения греха. Такими примерами пестрят «Жития святых». Бог открывается, когда человек неожиданно становится способен принять Его. И у каждого человека в жизни были такие моменты Богоявления. Но идол Бога за­нял место в душе — и истинный Бог остался неузнанным. Ведь мы свободны и не принятьЕго. Наша свобода не отменима ничем.

Как не лишне напомнить об этом сегодня, во время нашего церков­ного возрождения, когда ищущим часто дается в руки нечто подобное сборнику «Что посоветуете, батюшка?», при составлении которого были использованы некоторые вопросы, поступающие в газету «Тро­ицкая книга». Вопросы, например, такие: «Есть ли работы грехов­ные?». Ответ: «Да, есть работы греховные, или с грехом пополам: тор­говля водкой, сигаретами, быть актрисой, делать аборты, писать или печатать греховную литературу, спекулировать, постоянно нарушать воскресный день и т.п. есть работа, которая на первый взгляд безобид­на, но тем не менее греховна. Например, хорошо ли работать библио­текарем? Это смотря при каких книгах состоять. Если при св. книгах, то и дело святое и доброе, да и для своей души полезное. А если страст­ные романы, или, еще того хуже, — антирелигиозная литература, то такая работа греховна, ее надо переменить на другую. К сожалению, многие мирские работы в наше время связаны с грехами, и в этих гре­хах надо каяться на исповеди».

С тем, что делать аборты грешно — никто спорить не станет. Но при чем здесь, например, работа в библиотеке? Получается, что я, работая в институтской библиотеке, совершаю грех, т.к. книги там содержатся совершенно разные. И как вообще провести черту между греховными и не греховными книгами? Автор «страстных» романов Достоевский попадает ли под запрет? Другое дело, что всякая книга может быть использована и во благо, и во зло — в зависимости от воли читающего. Вообще же, от этого ханжеского совета недалеко до книжных костров. Неужели доживем? Но как бы то ни было, каяться в библиотечной ра­боте на исповеди я не собираюсь. ^[3]

Или такой характерный вопрос: «Что посоветовать, если моего ре­бенка заставляют учить в школе произведения еретиков, например, Толстого, или романы о любви, читать которые грешно, или совершать иные антихристианские поступки?»

В Печорах на моей памяти одна женщина из «околомонастыр­ских», в целях сохранения от греха, запрещала дочери читать все кни­ги, кроме Евангелия: «все это бесовское». Не действовали даже слова игумена Тавриона, в то время духовника братии. На его вразумления ответом было «смиренное» молчание, а за глаза приговор: «Как был ты, батюшка, школьным директором, так в тебе и осталось что-то та­кое неправославное». Исход был печальным: не развив интеллекта, не зная норм человеческих отношений, о которых, как правило, из «гре­ховных» книг и узнают, получая неудовлетворительные оценки в школе, девочка пустилась во все тяжкие. Что с ней сейчас — не знаю. Вот так, из желания сохранить чадо от греха, мать толкнула его во гре­хи серьезнейшие.

Ответ же «Что посоветуете, батюшка?» на указанный вопрос пре­дельно лаконичен: «В школе надо стараться избегать всего греховно­го. Во всем слушаться учителей, всех любить, но не более Бога. В Дея­ниях апостольских читаем: «Должно повиноваться более Богу, нежели человекам» (Деян. 5:29).^[4]

И, наконец, такой «перл»: «Если человек, состоящий в браке граж­данском и имеющий детей, решит стать монахом, надо ли им стать, или все же повенчаться и остаться в семье?» — «Принять монашество по правилам Церкви разрешается по обоюдному согласию супругов. Если они повенчаны, то надо оставаться в семье до достижения всеми детьми совершеннолетия, а гражданский брак для христианина не имеет значения».^[5] Но ведь получается, что, по крайней мере, дети в таком случае уже не в счет, что принимающий монашество избавлен от ответствен­ности за их будущее, если они рождены в гражданском браке.

В книге «Что посоветуете, батюшка?» — 192 страницы! Можно представить, в какие дебри они могут завести человека, пожелавшего все это исполнить! Тут уж не останется времени ни для любви, ни для мыслей, — сплошные вопрошания, типа: «Куда девать найденное? Ко­гда разрешается нарушать пост? Полезна ли частная исповедь? Су­ществует ли молитва против сна? Можно ли носить крестик на цепоч­ке?» и «Куда девать теперь телевизор?» До такой дотошности дошли только нынешние фарисеи и законники!

В.С. Соловьев, личность во многом спорная, во многом далекая от Православия, имел, однако, некоторую интуицию, очень показательную для нас в вопросе о тщательности в исполнении «закона» и борь­бе со своими «грехами», на которую я и хочу сейчас указать.

В «Трех разговорах» Соловьев приводит очень интересный рас­сказ про афонского странника, который говорит с человеком до уны­ния, до болезни озабоченным своими грехами:

Когда мой друг начинал сообщать ему свои нравственные сомне­ния, — прав ли он был в этом, не прегрешил ли в том, — Варсонофий тот час перебивал его: «Э-э, насчет грехов своих сокрушаться — брось, пустое! Вот как я тебе скажу: в день 539 раз греши, да, главное, не кай­ся, потому согрешить и покаяться — это всякий может, а ты греши по­стоянно, и не кайся никогда, потому ежели грех — зло, то ведь зло пом­нить — значит быть злопамятным, и этого никто не похвалит. И самое, что ни на есть худшее злопамятство — свои грехи помнить. Уж лучше ты помни то зло, которое тебе другие сделают — в этом есть своя поль­за: вперед таких людей остерегаться будешь, а свое зло — забудь о нем и думать, чтоб вовсе его не было. Грех один только и есть смертный — уныние, потому что из него рождается отчаяние, а отчаяние — это уже, собственно, и не грех, а сама смерть духовная…. А чтоб, значит, преж­нее все вспоминать да сокрушаться: зачем себя прямо-таки дьяволу в путы отдавать. Ему, конечно, лестно, чтоб твоя душа вперед и вверх не шла, а все бы на одном грязном месте топталась…

А хочешь от меня непременно правила, так вот тебе и правило: в вере будь тверд не по страху грехов, а потому, что уж очень приятно умному человеку с Богом жить, а без Бога-то довольно пакостно…

Генерал: Ведь, я думаю, не всем же он это говорит. Какого-нибудь душегубца или пакостника, наверно, в другом тоне поучает.

Г-н Z: Ну конечно. Но как только заметит нравственную мнитель­ность, сейчас философом становится и даже фаталистом. Одну очень умную, образованную старушку он привел в восхищение… он ей не дал много говорить о своих духовных затруднениях. «Да из-за чего ты этакою дрянью себя беспокоишь! Кому это нужно? Вот и мне, просто­му мужику, скучно тебя слушать, а неужто ты думаешь, что Богу-то интересно! И о чем тут толковать: ты стара, ты слаба и никогда лучше не будешь.^[6]

Конечно же, это крайность. Но не является ли противоположной крайностью распространенная книга «Что посоветуете, батюшка?» Соловьевский генерал правильно замечает выборочность такого от­ношения странника и совершающих грех: душегубцев и пакостников странник поучал в ином тоне. Так почему же новоявленные «учите­ля» позволяют себе поучать всех нас как «душегубцев и пакостни­ков»? Несомненно, все это следствие советского одичания: подозревать в каждом шпиона и врага. Нас не учили уважать человеческую личность: ни в себе, ни в других. Это-то и надо изжить в себе в первую очередь, иначе какое покаяние, какая любовь, какое смирение, нако­нец? И большинство людей вовсе не надо бить по голове, чтобы они поняли, что делать можно, а что — нельзя.

Но, обращаясь опять к «Что посоветуете, батюшка?», читаем во­прос: «Что значит «смирение»?» Ответ: «Смирение мыслится как добродетель: страх Божий, глубокое познание своего ничтожества, изменение взора на ближних (причем они, без всякого принуждения, кажутся так смирившемуся превосходнее его по всем отношениям); ненависть к похвале человеческой; постоянное обвинение и укорение себя, правота и прямота, беспристрастие, желание распять себя миру и страстям, стремление к этому распятию. Отвержение и забвение льстивых обычаев и слов (скромных по принуждению, или умыслу и навыку притворяться); отвержение мудрости земной, как непотреб­ной для неба; презрение всего, что в человеках высоко и мерзость пе­ред Богом; оставление словооправдания, молчание перед обижаю­щим, отложение всех собственных умствований и отвержение собственного разума»^[7].

Это очень характерный документ псевдо-христианского сознания. Псевдо-христианский хотя бы потому, что свое ничтожество мы и так сознаем очень хорошо. Ничтожество перед советским, а теперь рос­сийским псевдо-государством. Ничтожество перед бандитом, перед льющейся с экранов телевизора ложью в этой жизни мы сознаем так хорошо, как никто другой. Мы это с молоком матери всосали. Зачем же нас, кого Сам Христос искупил Своей Кровью, — опять лицом в грязь? В этом смысле нам подниматься надо, а не уничижаться. Уни­чижение — паче гордости, не надо отказываться от сыновства.

Пророк Исайя, пророчествуя о Христе, говорит так: «Вот Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к Которому благово­лит душа Моя. Положу дух Мой на Него, и возвестит народам суд. Не возопиет и не возвысит голоса Своего, и не даст услышать его на ули­цах. Трости надломанной не переломит, и льна курящегося не угасит…» (Ис. 42:1—3).

Я понимаю это так, что мы-то и есть трости надломленные, и лен курящийся — наша вера. Господь не переламывает нас, и веры не гасит — но ретивые «учителя», не задумываясь, способны сделать и то и другое. Еще Митр. Антоний Сурожский пишет: «Мой духовный отец мне раз сказал: никто не может отвернуться от падшего мира и обра­титься к Богу, если не увидит либо на лице, либо в глазах хоть одного человека сияние вечной жизни».^[8] В глазах «учителей» никакого сия­ния вечной жизни нет.

Далее — по поводу превосходства окружающих над собой. Огром­ное количество современных людей страдает более или менее выра­женным комплексом неполноценности. Христианство как истина, пришедшая в мир, исцеляет человеческие души. А как назвать то, что, наоборот, усиливает душевную болезнь? В любом случае это не хри­стианство.

Остальные слова этого «ответа» говорят сами за себя. «Отверже­ние собственного разума» ведет куда угодно, только не к Богу. Да если бы ум человеку не был нужен, Господь вместо головы поставил бы на плечи не голову, а что-то другое. Вообще же, что касается отказа от собственного ума и ожидания замены этого ума умом небесным, а так же и ожидания прочих благодатных даров и знамений, в самый раз еще раз напомнить старую пословицу: «Господь дает нам орехи, но ко­лоть их для нас не станет». Ум же нужен человеку хотя бы для того, чтоб отличить орехи от мусора, правильно их расколоть и употребить по назначению, а не попрать ногами. Так ли уж невинны сами те, кто призывает к отказу от собственного разума? Под этим отказом ими подразумевается детская простота и открытость Богу, как об этом пи­шется в Евангелии: «Иисус, призвав дитя, поставил его среди них и сказал: Истинно говорю вам, если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное. Итак, кто умалится, как это дитя, тот и больше в Царстве небесном. И кто примет одно такое дитя во имя Мое, тот Меня принимает, а кто соблазнит одного из малых сих, ве­рующих в Меня, тому лучше было бы, если б повесили ему мельнич­ный жернов на шею и потопили его во глубине морской» (Мф. 18:2—6). Но если задуматься над смыслом понятия «детская вера», станет ясно, что человек, обладающий ею, прежде всего не судит дру­гих. В его понимании все равны пред Богом, а люди, совершающие грехи, ошибаются, но скоро поймут свои заблуждения и устремятся дальше к Богу. Им все равно, какой ум у человека: земной или небес­ный. Те же, что призывают к отказу от собственного ума — сами при­шли же как-то к выводу, что от своего падшего ума лучше отказаться. Значит, сами они не просты, сами они думают свои думы, судят и вы­носят приговоры, пытаясь замаскировать «детскостью» свой собст­венный произвол. Это бы не беда: может, поймут; но сколько людей, обладающих детской верой, они соблазняют вокруг себя. К ним, вы­ходит, относятся не первые слова вышеприведенной цитаты Еванге­лия, а последние. Ибо «Горе миру от соблазнов, ибо надобно прийти соблазнам, но горе тому человеку, через которого соблазн приходит» (Мф. 18:7).

Таким образом, volens-nolens, мы приходим к выводу: призывают нас к отказу от своего ума те силы, которым выгодно иметь дело с людьми без ума. Такими людьми очень легко управлять. Я повторяю, что говорю вовсе не о Православной Церкви, а о том наросте лжи, ко­торый вырос на ее многострадальном теле. О мировоззрении людей, мыслящих категориями книги «Что посоветуете, батюшка?» и подоб­ных книг. Море брошюрок сомнительного содержания печатается различными издательствами и оседает в церковных лавках. Настоя­щие богословские издания отпугивают людей серьезностью. Но быть христианином — это именно серьезно, это работа ума. Уму же нужна надлежащая пища, а не суррогаты. Суррогаты опасны еще и тем, что при видимой «ортодоксальности» в корне изменяют богословский смысл предмета. Св. Ириней Лионский в книге «Против ересей» рас­суждает так: из драгоценных камней некий художник складывает прекрасное изображение царя. А следом за ним другой художник, ра­зобрав изображение первого, из тех же камней складывает изображе­ние мерзостной лисицы. Окружающим людям, которые не видели первого изображения, царя, он выдает за царя лисицу. И люди верят — ведь камни-то те же! Так же драгоценны, так же подлинны. Но общий смысл уже не тот. Так же и в вопросах вероучения: из отдельных час­тей истины складывают ложь. Вот пресловутая цитата о смирении, например. По отдельности эти слова можно встретить во многих кни­гах — руководствах монашеской жизни. Но собранные вместе и напе­чатанные в книге для неофитов-мирян они являют собой иной, от­личный от Православия, лик. А именно — маску тоталитарной секты. Ведь разбор сущности смирения, очевидно, выбивает у читающего почву из-под ног. Кто бы мог добросовестно выполнить все, что сове­тует «батюшкин» сборник, и не оказаться в больнице для умалишен­ных?

«Желание распять себя миру, стремление к этому распятию» све­дет с ума кого угодно. Давайте все же вспомним, что за нас Христос распялся, Он нас искупил, мы теперь усыновлены Богу страшной це­ной, почему же так упорно не замечаем этого? Зачем нам сражаться с ветряными мельницами? Это совсем не так безобидно, как в романе Сервантеса, ведь наше сражение — хула на Христа. Неужели своим ге­роическим порывом мы добавим что-то к Его Жертве? Я вовсе не ут­верждаю что не надо направлять волю к благу, но, по словам нашего современника, игумена Никона, на наш век не осталось уже подвигов, только покаяние. Но и понятие покаяния извращается некоторыми ревнителями веры. Как смирение превращается в клинический слу­чай, так и «покаяние» можно озаглавить психоаналитическим терми­ном «комплекс вины». Св. Отцы говорят, что, совершив грех, после исповеди надо всеми силами стараться не повторять исповеданного греха. И это справедливо, только такое покаяние и приводит к «пере­мене ума». Сейчас же процветает, так сказать, накопительное покая­ние: чем в большем покаюсь, тем чище сделаюсь. Отсюда советы ка­яться в своей «греховной работе» (которую все равно не переменить по причине безработицы), каяться в том, что в неположенные дни произошла супружеская близость, пусть и по желанию другого суп­руга (кстати, такое «покаяние» идет вразрез со словами ап. Павла: «Жена не властна над своим телом, но муж; равно и муж не властен над своим телом, но жена» (1 Кор. 7:4). Митрополит Антоний Сурожский пишет: «Я помню священника во Франции, который мне раз ска­зал, что когда Бог глядит на нас, Он не видит наших несуществующих добродетелей или несуществующих успехов, Он видит в глубине на­шего естества, спрятанный часто мишурой и грязью и потемнением, Свой собственный образ, сияющий, как свет во тьме. И вот этому мы должны научиться».^[9] А вовсе не накопить добродетелей или, докопавшись наконец до самого главного, забытого своего греха, пережить инсайт, в результате которого переменится наш грехопадший ум.

Наставления же «ревнителей» все четче вырисовывают очертания тоталитарной секты. Во «Введении в сектоведение»^[10]  А. Дворкин пи­шет: «Критерием тут может быть наличие контроля над сознанием, подавление личности адепта организацией, информационная блока­да, разрыв родственных и дружественных связей, … наличие секретных вероучений и тайных уровней посвящения». ^[11]

Конечно же, Церковь врата адовы не одолеют никогда, слава Богу, что секретные вероучения в Православии существуют только в пом­раченном сознании ретивых матушек. Но об их сознании сейчас и идет речь. Церковь непогрешима, но она уходит все дальше и дальше, вернее, мы сами отталкиваемся от нее и уходим в сторону. Тоталитар­ная секта ставит условием «отказ от всего прошлого: человек должен признать ошибкой все, что было до того, как он попал в секту. Все, что он считал белым, на самом деле было черным, все, что он считал хоро­шим, на самом деле плохое».^[12] Мы и у себя в церкви, на «неофициаль­ном» уровне, конечно, наблюдаем то же самое; показателем истинно­го воцерковления почему-то считается как раз отречение от собствен­ного «доцерковного» прошлого как безусловно греховного. Между прочим, и автор «Введения в сектоведение» А. Дворкин, видимо, зная об этой тенденции, замечает: «Отказ от прошлого, внушение, что все прошлое — это беспросветный мрак, в корне отличается от православ­ного подхода. Мы знаем, что православный радуется всякому про­блеску истины, где бы он ни появился. Это подход ап. Павла, который пришел в Афины и не стал говорить грекам, что все они идолопоклон­ники и погрязли в грехе. Он сказал так: «вы особенно благочестивы, потому что у вас есть алтарь неведомого Бога, Которому вы, не зная Его, поклоняетесь».^[13]

Ревностные неофиты, которые, как правило, застревают в своем неофитстве надолго, часто воспринимают Евангельские слова «враги человеку домашние его» буквально, в практическом смысле. Они на­чинают смотреть на своих неподдающихся попыткам воцерковления родных как на врагов. Или, в лучшем случае, с сознанием своего пре­восходства. Впрочем, неофитам трудно что-либо объяснить, ведь они «обладают Истиной».

Недавно я общалась со Свидетелями Иеговы. Они, как водится, ос­тановили нас с мужем на улице своими дежурными фразами. Мне стало интересно самой посмотреть, что же это за люди такие, и мы вступили в разговор. Примерно через пять минут «свидетельницам» стало ясно, что в свою веру они нас не обратят, но мы продолжали про­сто беседовать, спорить о вере. Во-первых, мне стало их ужасно жал­ко: это были обычные русские женщины, попавшие в лапы заморской секты от недостатка знаний. Во-вторых, меня несколько напугало, что я, резво начавшая разговор, считая, что моих знаний о секте, почерп­нутых в брошюрах, будет достаточно, вдруг ощутила, что все мои до­воды бьют мимо цели. Ведь сами-то они, что самое главное, свою орга­низацию считают Церковью, и мой негатив, встретившись с их пози­тивом, что называется, не сработал. В-третьих, что меня напугало еще больше, их душевный настрой очень и очень напоминает многих пра­вославных, пожалуй, еще и выгодно отличаясь большей трезвостью.

А. Дворкин пишет еще об одной черте тоталитаризма: непререкае­мом авторитете лидера и фобии ухода из секты. Но не в эту ли сторону движутся и некоторые православные приходы? Такое явление, как младостарчество, становится очень распространенным. Я, например, знаю храм, где настоятель под страхом епитимии запрещает ходить своим духовным детям на исповедь к другим священникам. Беда на­чинается, когда он уходит в отпуск. Его чада не принимают участия в таинствах и исписывают листы бумаги своими грехами, ожидая при­езда батюшки. Когда одна прихожанка решила перейти к другому ду­ховнику, община на нее восстала. Они объявили ее смертельно забо­левшей, в храме никто к ней не подходил, все искренне считали ее свершившей смертельный грех и навеки погибшей. Мне не посчастливилось работать в этом храме почти год. Что там делалось среди ра­ботников, ближайшего окружения настоятеля, и вспоминать не хо­чется. Повальная слежка и доносительство на исповеди под видом раскрытия помыслов. Тем, кто находил силы уйти оттуда, требовался реабилитационный период, как после выхода из тоталитарной секты.

О младостарчестве писал митрополит Антоний Сурожский. В га­зете «Радонеж» напечатали его статью об этом явлении. Напечатали — и забыли. Зато «советчик» из книги «Что посоветуете, батюшка?» на вопрос: «Когда должно отойти от старца?» — отвечает: «Преп. Пи­мен Великий велел немедленно разлучиться со старцем, приносящим душе вред. Иное дело, когда нет душевного вреда, а только помыслы смущающие от беса, которым не надо повиноваться, как действую­щим … именно там, где мы получаем душевную пользу».^[14] И тут же на вопрос: «Как быть, если возникло дурное чувство к духовнику?» — го­ворит: «при окормлении старцем или духовником у тебя могут воз­никнуть к нему дурные чувства: подозрения, осуждения… Не подда­вайся, однако, этим чувствам, борись с ними и не отходи от духовника. Если возникает у тебя дурное чувство к духовнику — знай, что по­следний для тебя полезен, но враг задумал тебя от него отстранить».^[15]

Так как же определить, на самом деле духовник приносит душе вред, или это ваши мысли уклоняются бесом не в ту сторону? Естест­венно, по ложному смиренномудрию человек подумает последнее. Замечая соринку в глазу ближнего, мы и бревна не заметим в глазу того человека, которого возвысили над собой. Тем более, что требует­ся «отложение всех собственных умствований и отвержение собст­венного разума».

И еще. Отвержение своего разума можно охарактеризовать как тягу к иррациональному, жажду чудес: вот, я сделаю над собой то, что мне кажется отказом от ума, а там сразу это место заступит ум божест­венный. Но этого не происходит, потому что самостоятельно свой ум не переменить, не отказаться от него (повторюсь, что это будет отказ ума от самого себя — нечто в высшей степени неестественное). И то­гда место иррационализма заменяет сугубый рационализм, точнее, сухая рассудочность, религиозную значимость приобретают сначала вопросы типа: «Прихожу в церковь, стою, до службы и во время служ­бы вижу красивое, золото, свечение икон, врат и т.д. Что это?» А по­том: «Будут ли иметь силу освященные Церковью предметы, если иконку вставить в рамку, купленную в магазине, или ранее освящен­ной книге сделать переплет и т.д. Теряет ли силу освященность пред­метов стечением времени, или небрежного хранения их?»^[16]

Как говорилось ранее, искупленная и усыновленная, восстанов­ленная воплощением Христа человеческая природа не может оста­ваться такой же, как во времена дохристианские. Как бы некоторым ни хотелось жить под прикрытием собственной греховности, будто ничего не произошло, после Христовой Жертвы это уже не смирение, а отказ от сыновства, отречение от Православия, т.к. при этом попира­ется догмат о Боговоплощении. Как нельзя закрыть глаза на свою гре­ховность, ибо в таком подходе — основа лжи, духовная прелесть, так для подлинного познания греха в себе надо принять Жертву Христа, почувствовав в себе зачатки святости — основу христианства.

Но, копаясь в помойке человеческой грехопадшести, не устремля­ясь к небу, ложное покаяние и смирение имеет больше общего с пси­хоанализом, чем с обожением. Исследуя механизмы грехопадшей че­ловеческой природы, психоанализ не выходит за пределы этой самой природы греха в человеке. Топчась на одном грязном месте, принуди­тельное покаяние вместо духовной жизни являет глазу лишь ком­плекс психоаналитических проблем. Как уже говорилось, вместо пе­ремены ума возникает комплекс вины. Когда человеку постоянно на­поминают: «Что главное на пути спасения? — Чтобы укорять себя во всем, даже и при всяком добром деле: не знаю, угодно ли оно Богу?»^[17] «Что должно делать христианину, возвратясь домой с дороги? — Воз­вратясь домой, должно каяться во всех своих оплошностях, случив­шихся в дороге; когда или глазом поползнулся увидеть что недоброе, или слухом услышать, или языком изречь лишнее».^[18] «К сожалению, многие мирские работы в наше время связаны с грехами, и в этих грехах надо каяться на исповеди». ^[19]

«Желание распять себя миру, стремление к этому распятию» за­частую является замаскированным высокими фразами комплексом самоубийства. Приведу пример. Я очень хорошо знаю женщину, с дет­ства страдающую этим комплексом. Имея достаточно здравого смыс­ла, чтобы противиться физическому суициду, она в юности соверши­ла моральное самоубийство, по своему желанию надругаться над со­бой, вступив в связь с опустившимся инвалидом, просто негодяем, к которому испытывала разве что отвращение. Причем, насколько я это знаю, она полностью сознавала, на что идет. Чудом выйдя из этой си­туации и, благодаря своему обращению в православие, обретя силы к дальнейшей жизни, по прошествии двух лет напряженных духовных упражнений, молитв и покаяния она загорелась мыслью «распять себя миру» и вышла замуж. Причем, это было почти полное повторе­ние ее первого «подвига», только названное гораздо красивее. По­следствия же во втором случае были более плачевны, чем в первом. Название только стало «христианским», деяние же полностью сохра­нило свой суицидальный смысл.

Всем хорошо известна вторая заповедь Декалога: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на зем­ле внизу, и что в воде ниже земли. Не поклоняйся им и не служи им; ибо Я Господь, Бог твой…» (Исх.20:4—5).

Давно прошли времена, когда народы, ныне являющиеся христи­анскими, ставили себе золотых и деревянных истуканов и поклоня­лись им, как Богу. Буквальная трактовка этой заповеди, следователь­но, невозможна. Трактовка в переносном смысле, когда человек по­клоняется своим деньгам, земному могуществу, как Богу, мне кажет­ся, тоже теряет актуальность в современном мире: по достижении мнимого могущества люди отнюдь не начинают поклоняться ему, а с тоской ищут чего-то большего. Но есть более страшное идолопоклон­ство, более неуловимое, человеческими силами неустранимое; наибо­лее актуальное в современном индивидуалистическом мире: сотворе­ние себе Бога «по образу и подобию своему». Причем в православных кругах эта тенденция отнюдь не меньше, а может и больше, чем в кру­гах секулярных.

Здесь мне вспоминается выдвигаемая некоторыми психоаналити­ками схема, которая объясняет возникновение авторитета политиче­ского лидера: люди переносят идеальные качества своего Я на внеш­ний объект (в данном случае — политика), каждый видит в нем «отца родного», или «своего парня», или «гения всех времен и народов» именно потому, что эти понятия соответствуют запросам их собственного Я.

Я подумала, не является ли эта схема универсальной, действуя во многих, далеких от политики аспектах нашей жизни? Результат меня удивил: оказалось, что и духовная жизнь очень часто не выходит из рамок этой схемы. Что если слова «внешний объект» заменить словом «Бог»? В принципе, это возможно, ибо в христианстве Бог — Лич­ность. Неофит, воспитанный в советском обществе, склонный к тота­литаризму и чуждый христианской духовности, придя в Церковь, часто начинает действовать по этой, родной ему схеме. Он, естествен­но, стремится к Богу и святости. Не ориентируясь в духовной жизни, он первым делом силится впитать в себя всю внешнюю сторону, чтоб не отличаться от окружающих, на это уходит много сил. Он стремится к конкретной цели, которая всегда есть в конце пути. И, сам того не ве­дая, творит себе Бога «по образу и подобию своему», проецируя на Него качества своего Я.

Потому что в реальном своем душевном состоянии самое большое, на что мы способны — это либо наделить неведомый, но вожделенный объект чертами, присущими нам самим, либо теми, которых, как мы считаем, у нас нет (вожделенными чертами своего Я). Но когда Бог — отражение наших мыслей о том, каков Он должен быть — никакого объективного Богопознания не получится. Таким образом, это путь тупиковый. Кстати, он вовсе не безобиден. В пророчествах св. Отцов, где говорится об Антихристе, упоминается, что он будет близок каж­дому принявшему его, его учение найдет отражение в душах последо­вателей — его изберут правителем, здесь реалия политическая объе­динится с духовной, что еще раз свидетельствует об универсальности схемы еще раз. Явившись для всех «отцом родным», он этому почет­ному званию будет соответствовать, оставаясь Антихристом. И люди примут его за Бога, ибо он, как никто другой, будет соответствовать нашему коллективному Я.

Но, может быть, рано говорить о Боге «нечистыми устами»? Мо­жет быть, сначала надо достигнуть святости? Подставим в схему вме­сто слов «внешний объект» слово «святость». Что такое святость, мы не знаем так же, как и того, кто такой Бог: личного опыта этого пере­живания у нас не было. Зато присутствует набор понятий, объясняю­щих его, и набор черт, как нам кажется, ему присущих. Например: «смирение», «кротость», «нестяжание», «милосердие», «любовь». Любую из этих черт тоже можно подставить в схему вместо слов «внешний объект», и окажется, что для каждого человека эти понятия тоже будут значить нечто свое. Но многое становится ясным, когда мы обратимся к истинному критерию — Евангелию. В евангельском смысле одни понятия нам близки, другие — не очень. Например, еван­гельская заповедь «кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую» (Мф. 5:39) — среди современников сочувствия не на­ходит. Много пустого выдумывают, чтоб ее объяснить не в обиду себе. Потому что в человеческом сверх-Я такого идеала не заложено (за ис­ключением мазохистов — но это аномалия).

Выход здесь один — обращение не к нашим представлениям о Боге, но к Богу, открывающему Себя нам в истинном православном бого­словии. Как пишется в одной важной для православного человека книге: «Бог остается вечным источником бытия Твари, она творится непрерывно. Непрерывно в ней отменяется ее ничтожество. Уйти от ничто тварное бытие может только в Боге. Ее обожение раз и навсегда отменило бы ничто, но хотя момент грехопадения и состоит в том, что тварь отвернулась от Творца, если бы действительно порвалась связь твари с Творцом, то тварное бытие тут же бы исчезло. Бог, вызвав че­ловека из небытия, продолжает его творить и после грехопадения. Правда, уже в ином смысле, чем тогда, когда человек был в Раю. Те­перь Бог творит мир и человека, который, повернувшись к ничто, не­прерывно в него погружается. Сотворенное сразу же устремляется к небытию, его бытие стало бытием к смерти… Разумеется, не смерти… хотел человек, отворачиваясь от Бога, он хотел быть «яко бози», т.е. быть самому своей высшей и последней инстанцией, основанием сво­его бытия. Основание же его бытия двояко. Он ничто, ставшее чем-то. Тем, чем стал человек, его сделал Бог. Отпав от Бога, отвергнув Его, он только и мог повернуться в сторону ничто. Жена праведного Иова говорит: «Похули Бога и умри». Она-то знает, что там, где нет Бога, там для человека есть смерть. К ней человек устремляется сам. Бог, хотя по-прежнему творит мир, но попускает ему жить по своей воле, идти своим путем, то есть приходить к самому себе, к смерти и ничто… Приняв судьбу и смерть, человек не может сам их изжить, вернуться в Рай. Избрав ничто, он им и стал. И наш постоянно углубляющийся опыт ничто как раз и свидетельствует: современный человек как ни­когда глубоко заглянул в самого себя, в свою природу в подозрении, что самого себя можно постигнуть через самообращенность и самоуг­лубление. Тем самым, тварная природа отказывается отнестись к себе в перспективе своего вечного источника, вне которого она есть бытие, растворяющееся в ничто».^[20]

Отец Павел Флоренский писал, что грех рождает закрытость души. Можно перефразировать: закрытость души рождает грех. Здесь дурная бесконечность; страдая душевными комплексами, вме­сто духовной жизни мы крутимся в этом колесе, а выгодно это может быть только врагу Божьему и человеческому. Так православна ли кни­га «Что посоветуете, батюшка?», если она культивирует закрытость души: раб может ли быть полностью открыт господину?

Подлинное чувство греховности возникает по мере приближения к Богу. Чем чище и праведнее становится человек, чем менее затума­нен его духовный взор, тем явней ему видна собственная греховность. Великие святые молились Богу словами: «Боже вечный и Царю вся­кого создания, сподобивый мя даже в час сей доспети, прости ми гре­хи, яже сотворих в сей день делом, словом и помышелнием, и очисти, Господи, смиренную мою душу от всякия скверны плоти и духа».^[21]

Высказано крайне трезво, сильно и честно. Без живописаний сво­его ничтожества. Сказано человеком, в силу своей святости близким к Богу. Мы же, в силу своей новоначальности, не можем видеть свет Бога во всем его величии, но можем видеть отражение этого света в мире, в людях, в первую очередь — в себе. Это гораздо более достой­ный путь, чем рыться в помойке своего подсознания.

Апостол Павел говорит: «К свободе призваны вы, братья, только бы свобода ваша не была поводом к угождению плоти; но любовью служите друг другу. Ибо весь закон в одном слове заключается: «люби ближнего твоего как самого себя» (Гал. 5:13—14). Атак же: «Благосло­вен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением в небесах, так как Он из­брал нас в Нем прежде создания мира, чтобы мы были святы и непо­рочны пред Ним в любви, предопределив усыновить нас Себе через Иисуса Христа, по благоволению воли Своей, в похвалу славы благо­дати Своей, которою Он облагодетельствовал нас в Возлюбленном, в Котором мы имеем искупление Кровью Его, прощение грехов, по бо­гатству благости Его, каковую Он в преизбытке даровал нам во вся­кой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей воли по Сво­ему благословению, которое Он прежде положил в Нем, в устроении полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом» (Ефес. 1:3—10).

В заключение хочу заметить, что апостол Павел никогда не стал бы Апостолом языков, если бы всю жизнь только и делал, что оплакивал те времена, когда был Савлом и держал одежды побивающих камня­ми первомученика архидиакона Стефана. И апостол Петр не был бы Апостолом, если бы всю жизнь только сокрушался о своем отречении. И все апостолы не принесли бы благую весть в разные страны, если не знали бы твердо, что их главная миссия — благовестие, а не «постоян­ное обвинение и укорение себя».

Журнал «Начало» №8, 1999 г.

[1] Митр. Антоний Сурожский. О встрече. СПб., 1994, с. 200—201.

[2] Прот. Валентин Свенцицкий. Диалоги. М., 1993, с. 137.

[3] Что посоветуете батюшка? — «Благовест», 1995, с. 6—7.

[4] Там же, с. 11.

[5] Там же, с. 70.

[6] Там же, с. 289.

[7] Там же, с. 93.

[8] Митр. Антоний Сурожский. О встрече. СПб, 1994, с. 89.

[9] Там же, с. 103.

[10]       Издание братства во имя св. Великого князя Александра Невского. Нижний Новго­род, 1998.

[11]       Дворкин А. Введение в сектоведение. Нижний Новгород, 1998, с. 34.

[12]       Там же, с. 49.

[13] Там же, с. 50.

[14]       Что посоветуете, батюшка? с. 137.

[15]       Там же, с. 152.

[16]       Там же, с. 87,101.

[17]       Там же, с. 170.

[18]       Там же, с. 161.

[19]       Там же, с. 7.

[20]Сапронов П.А. Феномен героизма. СПб, 1997, с. 29—29.

[21]Молитва 1 на сон грядущим св. Макария Великого.

Н.М. Карамзин

…ибо узрел несомненную милость Божию к восставшему на себя и казнившему себя.

Ф.М. Достоевский

Каждое поколение по-новому перечитывает классические тексты. Возвращение к вечному означает более глубо­кое погружение в настоящее, ибо в явлениях прошлого выделяются те черты, которые роднят его с сегодняшним днем. Вполне объяснимо поэтому и пристальное внимание к духовному пути А.С. Пушкина, пути сложному и противоречивому, представленному в столь же про­тиворечивых оценках и современников поэта и его потомков. Нельзя не согласиться с мнением С. Булгакова, писавшего: «Ему был свойст­вен свой личный путь и особый удел — предстояние перед Богом в служении поэта. Поэтическое служение, достойное своего жребия, есть священное и страшное служение: поэт в своей художественной правде есть свидетель горняго мира, и в этом призвании он есть «сам свой высший суд».

С. Булгаков недаром определяет служение поэта не только как священное, но и страшное, ибо художнику-человеку суждено пере­жить великий страх перехода земного порога. Ему суждено стать пророком:

И он мне грудь рассек мечом
И сердце трепетное вынул,
И угль, пылающий огнем,
Во грудь отверстую водвинул.

Эти строки «Пророка», как и все стихотворение в целом, традици­онно рассматривалось как поэтическая метафора. Но «Пророк» не только художественный манифест. Он и рядом с другими гениальны­ми текстами Пушкина, и внеположен им. Он — из другого измерения. Энергия духовного прозрения, исходящая от текста «Пророка», по­зволяет соотнести его с Библейским словом. О значении «Пророка» хорошо сказал Вяч. Иванов, заметив, что «в ослепительных, как мол­нии, строках «Пророка» сказалась, с мощной силой призыва, вся ис­томившая дух жажда целостного возрождения».

По мнению многих исследователей, 1825—26 годы — важнейшие вехи духовного пути А.С. Пушкина. В это время он сформировался как зрелая личность, как подлинный художник и мыслитель. Однако обратим внимание на то, сколь важен среди всех составляющих ком­понент, который сам поэт определил как «духовную жажду». Томи­мый ею, Пушкин мучительно ищет ответы на «проклятые» вопросы, и поиск ответов находит отражение прежде всего в творчестве.

Предшествуя «Пророку» на этом этапе, трагедия «Борис Годунов», законченная в 1825 году, стала одним из самых серьезных поворотов в духовном движении А.С. Пушкина. «Жажда целостного возрожде­ния» приводит к иной, чем прежде, системе отсчета. Задумав истори­ческую трагедию, драматург понимает, что, оставшись внутри исто­рии, как бы сама по себе она ни была интересна, он увязнет в процессе, в тех маленьких правдах, которыми разрешаются локальные истори­ческие коллизии. Чтобы приблизиться к истине, драматическому пи­сателю нужен взгляд из Над-истории в историю, иначе говоря, Пуш­кин приходит к необходимости использования обратной перспекти­вы. Об этом свидетельствует заметка на полях в черновой рукописи сцены между летописцем Пименом и Григорием Отрепьевым: «при­ближаюсь к тому времени, когда перестало земное быть для меня зна­чительным». Эта запись, по мысли Вяч. Иванова, согласуется с то­гдашним умонастроением поэта, впервые познающего красоту духов­ного трезвения и смиренномудрой отрешенности. Толковать мысль Пушкина можно по-разному. То, что земное все же занимательно для него, отразится и в тексте «Бориса Годунова». Оно проявится во вни­мании к историческому антуражу, к тому, что можно назвать «жи­вым» в истории — предлагаемым обстоятельствам и человеческим ха­рактерам, к деталям и мелочам, к ошибкам и коллизиям. Это можно усмотреть и в сочетании трагического и комического, и в мощной ли­рической струе, вдруг пробивающейся в сцене Самозванца и Марины

Мнишек у фонтана, и во многом другом. Однако живая плоть истории укрощена в «Борисе Годунове» мощным духовным движением, для чего Пушкиным выстроена иная система координат. Она-то и яви­лась во многом причиной неприятия трагедии современниками, ус­мотревшими нарушение канонов традиционной для русской сцены исторической драмы. Обратим внимание на главные упреки автору: наличие вместо одного двух главных героев — Бориса Годунова и Са­мозванца, продолжение действия пьесы после смерти центрального персонажа и потеря в финале второго героя. Несообразности, отме­ченные первыми читателями пьесы, свидетельствовали о непонима­нии не только того нового, что внес в поэтику исторической драмы А.С. Пушкин вслед за Шекспиром, но тех содержательных парамет­ров, которые совершенно меняли взгляд на историю, беря за основу вертикаль с её надмирным, надысторическим ракурсом. Путаницу вносил также параллелизм в восприятии трагедии Пушкина и соот­ветствующих глав «Истории государства Российского» Н.М. Карам­зина, считавшейся источником «Бориса Годунова». Пушкин сам во многом ввел в заблуждение публику, настойчиво подчеркивая свою близость к Карамзину. Внимательное прочтение убеждает и в том, что Пушкин наследовал Карамзину, и в том, что он пошел много дальше своего учителя. Прежде всего в остроте исторического зрения, глуби­не мысли и в совершенно особой способности сцепления всех состав­ляющих той вселенной, что называется художественным миром Пушкина.

Одной из этих составляющих в «Борисе Годунове» является про­блема покаяния, традиционно отмечавшаяся исследователями А.С. Пушкина, но как дополнительная, «привязанная» ко множеству дру­гих, то есть как одна из частных проблем «Бориса Годунова». На пер­вый план выдвигались следующие «шекспировские» вопросы: что есть власть и какова её природа? В чем положен предел человеческой воле? Имеется ли у нации право самой влиять на свою судьбу? Несет ли она ответственность за деяния своих властителей? Где выход из за­висимости моральных причин и политических следствий? Полити­ческие аспекты центрального конфликта драмы очевидны, но если бы ими все замыкалось, «Борис Годунов» никогда не стал бы подлинной трагедией. Трагедийным для Пушкина был протекающий в сфере духа неразрешимый и неснимаемый конфликт, получающий только видимый исход, но, по существу своему, самим этим исходом подтвер­ждаемый и возобновляемый. Этот конфликт лежит в сфере отноше­ний человека с Божьим образом в себе, на нем неизгладимая печать драмы отпадения человека от Бога.

В покаянии, при искреннем раскаянии и намерении исправить свою жизнь, происходит невидимое разрешение от всех грехов Спа­сителем. В этом таинстве наиболее полно выражена внутренняя расколотость бытия, в нем человек переступает через себя и приближает­ся к Образу Божьему в себе. Покаяние невозможно без предваритель­ного совестного суда человека над собой. Совесть же есть взгляд чело­века и человечества на себя с той высоты, которая задана человеку при творении, она есть слышание «Бога гласа».

Общеизвестно мнение о русской литературе как о литературе со­вестной. Понятно, что такое мнение сложилось благодаря Ф.М. Дос­тоевскому и Л.Н. Толстому, но не только им. Вне всякого сомнения, А.С. Пушкин — один из зачинателей совестной линии в русской лите­ратуре, и «Борису Годунову» в этом смысле принадлежит одно из ведущих мест.

По мнению пушкиноведа B.C. Непомнящего, доминирование в русской литературе проблемы совести, переживаемой как драма вины, определяет её «пасхальный» характер. Исследователь делит христианскую культуру на «рождественскую» и «пасхальную». Для «рождественской» культуры крест — символ тяжкого и скорбного, символ трагедии человеческого бытия; для «пасхальной» же крест — трагедия человеческой вины перед Бытием, перед Богом скорбящим и страдающим, перед Христом распятым и распинаемым постоянно мною, но одновременно — и символ победы благодати и истины Хри­ста над «чином естества», а потому и орудие Спасения.

Сопряжение взгляда из Над-истории с предельным вниманием к живому историческому процессу приводит к тому, что было названо в «Борисе Годунове» скрытой сюжетной и композиционной двухэтажностью: «на уровне персонажей и отдельных событий действие разви­вается по обычной, причинно-следственной логике, на уровне же об­щего «сюжета» Истории как одного сверхсобытия логика уже другая: здесь провиденциально осуществляется высший смысл происходя­щего и ход действия телеологичен: то, что происходит, происходит не только «почему-то», но и для «чего-то». Двухэтажность определяет принцип своеобразного двойничества или зеркального отражения, примененного Пушкиным в «Борисе Годунове». Взять хотя бы идею самозванства. Самозванцем в пьесе именуется вполне конкретный исторический персонаж, с которым связана главная интрига, — Гриш­ка Отрепьев. Благородная идея возмездия, которой оправдывается Лжедмитрий, терпит неизбежный крах, прежде всего потому, что От­репьев посягает на права Высшего Судии. Дерзновение Самозванца греховно изначально. При этом он «тверд в грехе», ему ни в малой сте­пени не свойственно стремление ни к раскаянию, ни к покаянию. Лжедмитрию «зеркально» возвращается в финале вина Бориса (убийство сына Годунова — Федора) и тем самым подтверждается мысль о возвращающемся зле, если борьба с ним мнима по причине очевидных земных, корыстных интересов.

Но в пьесе не один самозванец. Так можно назвать и Бориса Году­нова, учитывая те обстоятельства, которые привели его на престол. Своему изначальному греху он также дал возвышенные оправдания. Не престол, не власть как таковая, а благо государства, могущество державы, умиротворение народа — вот мотивы искателя престола. Все они, несмотря на благородное звучание, столь же корыстны и за­землены, а следовательно, греховны. Изначальное допущение зла и последующая цепь его оправданий, постепенное убеждение в том, что «жалок тот, в ком совесть нечиста», усиливающиеся под давлением знаков свыше муки совести героя, упорство очевидному — вот путь второго (а вернее, первого) самозванца, венчающийся не только ухо­дом в небытие, но и посмертным воздаянием — гибелью семьи и сына-наследника, воцарением Смуты в Российском государстве. Исход­ные действия и результаты зеркально отражаются, причины перете­кают в следствия, зло множится в мире. Так развенчивается автором сама идея самозванства, если рассматривать ее не только как неоправ­данную претензию на государственный престол, но и как принятие на себя (сам зван) роли высшего судьи. Вместе с тем отметим, что при яв­ной зарифмованности образов Бориса Годунова и Гришки Отрепьева, автор кардинально разводит их. Борис Годунов — трагическая лич­ность, только с ним в пьесе связана настоящая духовная проблема. Только такая больная совесть, душевные муки свидетельствуют о причастности к конфликту, связанному с отношением человека с Божьим образом в себе. Лжедмитрий, не выпадая из общего трагиче­ского пространства пьесы, лично лишен права на трагизм. Для него не существует ни покаяния, ни самой проблемы его покаяния. Он исче­зает из пьесы за четыре сцены до финала, и последнее слово автора о нем — ремарка: «Ложится, кладет седло под голову и засыпает». Обра­тим внимание на композиционную рифму и здесь. Появляется Само­званец в пятой сцене пьесы в келье Пимена, и первое слово автора о нем — тоже ремарка: «Григорий спящий». Итак, все, что происходит с Лжедмитрием, — это сон. Как будто подтверждаются слова Бориса о нем «пустое имя, тень, звук». Да, тень. Но чья? Сон и явь, тени и жи­вые люди, грешники и святые причудливо переплетаются в простран­стве пьесы Пушкина.

В системе оппозиций трагедии, наряду с противопоставлением «двух самозванцев», важную роль играет оппозиция «Борис Годунов — народ». В исследовательской литературе её трансформация чаще всего выглядит как «народ-власть», что, естественно, акцентирует социаль­но-политический аспект драмы А.С. Пушкина. Не умаляя значения этого ракурса проблемы и отметив степень её разработанности в науке, обратимся к другой стороне, связанной с проблемой вины. Понятно, что духовная драма Бориса Годунова — это драма не только частного человека. Его преступление сказывается не только на нем одном или близких ему людях. В орбиту втягиваются такие понятия, как страна, государство, народ. Однако взгляд из Над-истории многое меняет, в том числе и масштабы явлений и событий. Перед Высшим судом урав­нивается то, что несоизмеримо в обычной, земной жизни. «История в «Борисе Годунове» есть функция больной искаженной совести людей (и царя-преступника, и народа, избравшего его на царство), она есть процесс противления людей высшей правде, извращение ими порядка ценностей; однако, пока люди, по выражению Карамзина, думают «не об истине, но единственно о пользе», «истина» царствует и управляет, устремляя тот же процесс к иной пользе, к исполнению Высшей прав­ды», — справедливо считает В. Непомнящий. В свете этой Высшей правды вину в трагедии несет в себе не только Борис, но и его антаго­нист — народ. Его вина столь же велика и трагична.

Это вина неверного выбора, когда ясно, кто неправ, а потому ка­жется, что прав уже тот, кто вступил в оппозицию неправому. А ему тоже до права дела нет, и силы, стоящие за ним, так же не заинтересо­ваны в праве. В трагедии Пушкина народ — стихия, волнуемая как океан. Власть эту стихию направляет, но ею же и управляется. Личная виновность Бориса Годунова соотнесена с обезличенной виной на­ции. Народ, одновременно почитая как святого невинно убиенного Димитрия, в то же время верит в реальное право Самозванца на мос­ковский престол. «Нельзя молиться за царя Ирода — Богородица не велит», — звучат слова Юродивого. Но молился же народ — не только когда с «хоругвями святыми» призывал Бориса на царство, но ив на­стоящем молитвенном стоянии: в сцене «Москва. Дом Шуйского» мы слышим эту молитву:

Помолимся о нашем государе,
Об избранном тобой, благочестивом,
Всех христиан царе самодержавном.

Молиться о властях православному народу положено, но здесь есть нечто помимо молитвы, некая «верноподданность», относящая­ся не к божественному освящению власти, а разделяющая грехи по­следней и даже провоцирующая на совершение греха. Знаменатель­но, что звучит эта молитва в устах мальчика, ребенка, и этому не мо­жет быть не придано символическое значение. Образы детей вообще занимают в пьесе Пушкина особое место. Это и дитя, брошенное об земь матерью, чтобы оно громче плакало, в сцене прошения народа Борису стать царем, и мальчик в доме Шуйского, и дети, обижающие Николку, это и убиенный царевич Димитрий, и убитый сын Годунова — Федор — два конца незримой цепи, замыкающей начало и финал трагедии.

Дети — знак иного мира, в котором главенствуют два персонажа, составляющие ещё одну — важнейшую — смысловую оппозицию тек­ста «Бориса Годунова». Это летописец Пимен и Юродивый. Содержа­тельная значимость этих образов отмечена в многочисленной, в том числе современной, исследовательской литературе. Справедливо мнение о том, что только Летописец и Юродивый являются носителя­ми независимого от власти, от толпы личного мнения, что только эти двое освобождены от моральной ответственности за катастрофу. Пи­мен замечателен своим надтрагедийным положением: у него нет судьбы в трагедийном понимании, она осталась в том прошлом, кото­рое теперь «безмолвно и спокойно» расстилается перед взором лето­писца. И в тоже время лицо это замечательно тем, что, оставаясь бес­пристрастным, слушающим историю, но не принимающим деятель­ного участия, в её нынешнем течении, оно оказывает на это течение максимально возможное для человека влияние. Именно в келье Пи­мена происходит завязка трагедии. Положение Юродивого так же надтрагедийно, как и положение Пимена: судьба его уже состоялась, и ему «ничего не нужно», миссия его — пророческая. Тогда становится понятным, почему сцены с Пименом и Юродивым расположены в системе трагедии почти полностью симметрично. Так сцена в келье, где впервые в устах Пимена возникает тема Божьего суда, и сцена у собора, где Божий суд произносится во всеуслышание Юродивым, образуют два столпа, на которых утверждена трагедия. Любопытно замечание исследователя о том, что сцена с Юродивым находится на одной оси со сценой Пимена, и отношения между ними — отношения центра и эпицентра. Таким образом, проясняется ответ на вопрос: за­чем Пушкину понадобились два персонажа для выражения взгляда из Над-истории. В этом не только драматургическая необходимость создания напряжения в действии трагедии. Эпицентр — это проекция на поверхности центра глубинного процесса, в данном случае отраже­ние Над-исторического в истории. Попытка выстраивания иерархии отношений Пимена и Юродивого по принципу — кто главнее? кто ближе к Богу? — бесплодна.

Прежде всего потому, что это не вопрос автора. В его художествен­ном мире важнее принцип дополнительности, нежели принцип ие­рархии. Гораздо интереснее то, как мастерски выстраивает Пушкин взаимоотношения в треугольнике Борис — Пимен — Николка, тем более что именно в нем находит свое разрешение тема покаяния.

Обращает на себя внимание то, что все трое отмечены, своеобразно увенчаны. Годунов — шапкой Мономаха, Пимен — клобуком, а Юро­дивый — железным колпаком. Видимость формальной иерархии об­наруживается сразу же. Шапка Мономаха скоро оказывается слиш­ком тяжелой, а железный колпак — символ перевернутого, изнаноч­ного мира — позволит говорить от имени Богородицы. «Верх» и «низ», таким образом, взаимозамещаются.

О замене златого венца на клобук говорит и Пимен в разговоре с Григорием в своей келье. Эта сцена — одна из ключевых в пьесе — важ­на тем, что именно в ней, предваряя многие события, совершается из­начальное покаяние:

О, страшное, невиданное горе!
Прогневали мы Бога, согрешили:
Владыкою себе цареубийцу
мы нарекли.

В коротких четырех строках сказано все. Назван грех, совершено открытое признание в нем. Знаменательно местоимение «мы», дваж­ды повторенное Пименом. Вынесенное в начало последнего стиха, оно обрушивается непомерной тяжестью на совесть всех, причастных к греху. Далее в устах Пимена развертывается картина преступления в Угличе. Эмоциональность описания событий подчеркивается мно­гократным употреблением местоимения «я». В таком переживании события — личное покаяние свидетеля. Данное же ему право общего покаяния взывает к совести всех, причастных к преступлению, и пре­жде всего — к царю-детоубийце.

Как известно, Борис Годунов появляется всего в шести сценах из двадцати трех, составляющих трагедию. И каждая из них так или иначе отражает внутреннее движение героя, повороты этого движения на пути к так и не состоявшемуся покаянию. Характерно, что уже в пер­вой, экспозиционной сцене трагедии в свернутом виде будет предска­зан финал. Слово «раскаяние» появляется в устах Воротынского, пред­полагающего то, что «губителя раскаяние тревожит …ему ступить ме­шает на престол». На что Шуйский отвечает: «Перешагнет; Борис не так-то робок!» Все дело в этом слове — «перешагнет». Оно ключевое. Каждый поворот духовной драмы Годунова — это муки его совести пе­ред очередным перешагиванием. В. Непомнящий считает, что главное действие Бориса Годунова во всех моментах его появления в драме — «замкнуть слух от голоса совести». Вряд ли это справедливо в полной мере. Пушкину чрезвычайно важен голос совести героя, без него, как уже говорилось выше, не было бы настоящей трагедии.

Во всю мощь он звучит в монологе «достиг я высшей власти». Пе­ред нами беспощадный самоанализ героя, попытка понять причины краха задуманного им великого дела — мудрого управления государ­ством. Всякое добро, учиняемое им, превращается во зло, все перевер­тывается. Причина — и это Годунов понимает ясно — в «едином» пят­не на совести. Но он упорно продолжает считать его «случайным».

Мечущиеся душа и сознание героя упираются в стену, еще более отго­раживающую его от Бога, от мира, от людей. В судьбе Бориса Годуно­ва есть момент решающего выбора. Патриарх предлагает Борису пе­ревезти мощи убиенного царевича, которые уже проявили чудодейст­венную силу, в Москву и поставить в Успенском соборе. Царь отказы­вается — ибо это означало бы признать в Димитрии святого мученика. Это означает, что он отказывается тем самым восстановить утрачен­ный центр мира — ис того времени его жизнь, жизнь его семьи и воз­главляемое им государство начинают рушиться окончательно.

Н.М. Карамзин писал: «Перед ним был трон, венец и могила: суп­руга, дети и ближние, уже обреченные жертвы судьбы…пред ним и святое знамение христианства: образ Того, Кто не отвергает, может быть, и позднего раскаяния». Борис же отверг его: «… и душу мне не­когда очистить покаяньем» — слова предсмертного монолога.

Но этим проблема покаяния в пьесе Пушкина не исчерпывается. Как известно, трагедия завершается ремаркой «Народ безмолвству­ет». Толкованиям её несть числа. Несомненно, то, что в безмолвии на­рода — голос проснувшейся совести, ответившей на призыв Пимена и Юродивого. Молчание озаряет светом истины падший мир без помо­щи моральных оценок. Это и есть «позднее раскаяние».

Сценическая судьба гениальной трагедии А.С. Пушкина «Борис Годунов» драматична. Автор, знавший настоящую цену своему творе­нию, никогда не увидел ее на подмостках. Когда же сцена начала «от­крывать» «Бориса Годунова», то сразу ощутила свою беспомощность перед этим театральным Сфинксом с его загадками и тайнами. По­чувствовав свою робость, театр создал легенду о несценичности «Бо­риса Годунова и тем самым обрек режиссеров и актеров всякий раз преодолевать страх при обращении к пушкинскому тексту. Хотя театр XX века дерзок и не испытывает священного трепета перед самыми высокими авторитетами, спектакли по «Борису Годунову» за редким исключением — это «датские», юбилейные постановки, в которых не может не ощущаться принуждение, влекущее за собой определенный взгляд на пьесу, соответствующий идеологическим и эстетическим установкам времени. Раннему МХАТу была свойственна символиче­ская трактовка. Ленинградский академический театр драмы в 1934 году делал упор на заговор бояр против Бориса Годунова, а в Малом театре в 1937 году главный герой выступал как выразитель нацио­нальной идеи, собиратель государства российского. Симптоматично, что в 30-е годы В.И. Немирович-Данченко, положивший в основу спектакля тему совести Бориса Годунова в сочетании с темой «Живая власть для черни ненавистна», не довел спектакль до премьеры. Не увидел света рампы и спектакль В.Э. Мейерхольда, судя по замыслу, протягивавший нити от Пушкина к Достоевскому. Спектакли, по­ставленные в 1999 году, тоже юбилейные, но в них больше живого от­ношения к автору, больше свободы в обращении с его сочинением. На сцене АБДТ им. Г.А. Товстоногова едва ли не впервые на русской сце­не с «Борисом Годуновым» обходятся так, как она этого заслуживает: по-шекспировски смело, не испытывая пиетета. Спектакль насыщен поразительной энергией. Хотя в этой пьесе все трудно: и одушевить одетые Пушкиным в художественную плоть Заповеди, и поднять тол­щу его размышлений о природе власти в России, и сделать живыми монологи, от которых и сегодня, как говорил некогда В.И. Качалов, «шерсть на загривке встает дыбом». На все необходимо не только мас­терство — работа духа. Ею отмечены прежде всего работы режиссера Т. Чхеидзе и исполнителя главной роли — В. Ивченко.

Спектакль лишен традиционной эпичности, замедлявшей дейст­вие, он соединяет, казалось бы, несоединимое. Тяжелые меха бояр­ских одеяний и «голый конструктивизм» сценографии. Злобу дня — и гул вечности. Этот гул ощутим почти физически, режиссер использу­ет прием наложения мизансцен спектакля, когда закончившие сцену актеры еще не ушли и в их присутствии начинается другой эпизод. Образуется общее пространство и время, сценический хронотоп, ко­гда история состоит не из кусков и эпизодов, а являет собой сгусток энергии, движимый и человеческими устремлениями, и теми высши­ми силами, которые за ними стоят.

Энергию спектаклю определяет работа духа, решающего главную проблему — проблему мук совести человека, дерзнувшего посягнуть на Божеский Закон. В центре его личность, вступившая в дьяволь­скую борьбу за власть. Неправедно же обретенная Борисом Годуно­вым власть трактуется в спектакле как проклятие, которое не снима­ется никакими благими намерениями.

Таким образом, режиссер актуализирует в конце XX века изна­чальную мысль Пушкина в «Борисе Годунове», воспринятую им вслед Н.М. Карамзину («…суд Божий гремел над державным пре­ступником!»), которому и была посвящена автором трагедия. О том, что «Борис Годунов» — это трагедия возмездия, писали и первые кри­тики — В.И. Киреевский и Н.А. Полевой. Последовавшие за первона­чальной иные трактовки («народ и власть», «царь и боярство» и т.д.) не столько расширяли или дополняли исследовательское поле, сколько «задвигали» на задний план, размывали идею Пушкина.

Основу спектакля составляют отношения трех персонажей, отчет­ливо выделенных режиссером. Это Борис Годунов, Лжедмитрий и Пи­мен. Они сыграны актерами вполне достоверно, однако полем их борь­бы по воле режиссера становится инфернальная территория, и тогда каждый из персонажей представительствует от имени высших сил.

Пимен начинает и заканчивает спектакль. Более того, он присутст­вует на сцене в тех эпизодах, где его, по тексту Пушкина, нет. В его ус­тах звучит последняя реплика пьесы «Народ безмолвствует». Он выс­ший судия, вершащий суд от имени истины. Его летопись пишется не на земле. Это другая книга, где «последнее сказанье» — это «послед­нее» Слово о людях и их деяниях. В его келье и от его рассказа об Уг­личском событии пробуждается ото сна и переходит к действию Са­мозванец. Так Гришка Отрепьев становится орудием Промысла и двойником Бориса Годунова. Истинная природа авантюризма Лжедмитрия — нечеловеческая, оборотневая. Кажется, что он появится у русских границ не из Польши, а из преисподней. Оправдание Отрепь­евым своих поступков, своего зла местью за убиенного царевича изна­чально обречено, ибо не месть, а только христианское покаяние спо­собно прервать цепочку зла. У литовской границы осознание свер­шающегося («Я ж вас веду на братьев…») посеет сомнение в душе Са­мозванца. Но тут же он воскликнет:

Но пусть мой грех падет не на меня — А на тебя Борис — цареубийца!

Вот это допущение возможности оправдать грех, переложить его на другого и является роковым и для Бориса Годунова и для Лжедмитрия.

Художник дал спектаклю три цвета: серый, черный и красный. Платье Бориса Годунова цвета запекшейся крови. С этим знаком Бо­рис появится на сцене в момент триумфа — он всенародно избран, он — законный правитель государства. И хотя Борис говорит: «Обнаже­на моя душа пред вами», — он лукавит, так как «единое пятно», кото­рое «случайно завелося», не дает ему покоя. Внутреннее беспокойст­во, смятение, душевная мука сопровождают царя от первой до послед­ней минуты его пребывания на сцене».

При том, что внешний рисунок роли строг: нет ни тени душевной патологии, ни внешних аффектов. Исполнителю роли Бориса прису­ща поразительная сосредоточенность и почти забытая самоотвержен­ность. Артист настолько свободно чувствует себя в тексте, что созда­ется впечатление, будто гармония пушкинского слова ограничивает стремление нарушить целостность образа, уподобить его героям Дос­тоевского. Простая и великая пушкинская формула «жалок тот, в ком совесть нечиста» разверзается со всею беспощадностью в трагедии этого конкретного человека.

Борис Годунов посягнул на высшую власть, но нарушил Божест­венную Заповедь. Это его деяние. Трагедия А.С. Пушкина — о воздая­нии за свершенное. В русской культуре проблема воздаяния во мно­гом сведена к проблеме наказания, но чаще всего рассматривается как проблема искупления.

Трагедия Бориса Годунова в том, что грех им прочувствован и осоз­нан, но покаяние не наступает. То покаяние, которое предполагает ис­креннее сердечное раскаяние и твердое намерение исправить свою жизнь. Евангелие понимает покаяние не просто как раскаяние, но и как возрождение, перемену ума — метанойю. Преграду на пути к по­каянию поставил себе сам Борис, изначально разрешив себе оправ­дать свой грех. Ведь он пошел на злодеяние не столько из жажды вла­сти или богатства или, во всяком случае, не только ради этого. Будь так, то была бы ординарная история преступного злодея-самозванца, не достойная внимания гения. Но Борис полагал, что его деятель­ность направлена на благо государства и народа, которое он, как муд­рый правитель, способен обеспечить («Я думал свой народ // В до­вольствии, во славе успокоить»). Он сотворил столько добра — и еди­ное, случайное пятно на совести несправедливо перевешивает все. Совесть, которая в интерпретации психологии государя Макиавелли (известно, что Пушкин живо интересовался его теорией), не должна была его тревожить, мучает Бориса, свидетельствуя тем самым, что он не злодей и лицемер. Душевные муки Бориса приводят к полному краху иллюзий, причем во всех аспектах его деятельности. Одиноче­ство становится его уделом. В нем происходит саморазрушение лич­ности, ибо чем более он оправдывает свой грех, тем более разрушает­ся. Он видит все знаки, которые подает ему Провидение, и потому в монологе «достиг я высшей власти» осознает: «Предчувствую небес­ный гром и горе». Вот почему Борис спокоен и обречен в сцене с юро­дивым — Николка ничего не открывает царю. Поэтому нет трагиче­ского прозрения при известии о «живом мертвеце», о фантоме, о тени Димитрия». Он ждал его, и теперь вступает в последнюю игру-борьбу, результат которой ему хорошо известен. Это борьба на поле главного Самозванца — Антихриста. Его искушение — чудом, тайной и автори­тетом — принял и Борис Годунов, и Гришка Отрепьев. Лжедмитрий тоже знает свой удел — он открылся ему в троекратно повторенном сне. Ему суждено падение с высокой башни (второе искушение Хри­ста). Борис же обречен на самое страшное для него — быть виновни­ком смерти семьи, бывшей ему единственным утешением, виновни­ком смерти сына, последнего его упования. Сцена смерти Бориса Го­дунова, одна из сильнейших в спектакле, открывает во всей наготе бездну, в которую вверг себя царь Борис. «Ад — это я», — может ска­зать о себе пушкинский герой.

Вместо традиционного монолога царя, слабеющими устами даю­щего своему сыну наставления, перед зрителями предстает сцена предсмертных мук нераскаявшегося грешника. Не священник, а сын избран духовником. Федор поддерживает руками теряющего силы, но упорно стремящегося остаться на ногах отца. Раскачивающееся, слабеющее тело Бориса, как на кресте, повисает на хрупком теле юно­ши. В этой жуткой мизансцене Борис произносит свой последний мо­нолог. Все его мудрые наставления ничто по сравнению с ужасом не-Покаяния. И то, что не державу, а грех наследует он сыну, очевид­но для всех. Круг замкнулся. Недаром же в глазах Бориса не мальчик, а «мальчики кровавые».

Так неужели же все беды русского государства: самозванство, заго­воры, иноземные нашествия, Смута с её неисчислимыми бедствиями, — все это от пролившейся невинной крови младенца? Именно так. И театр, вслед за Пушкиным, утверждает в «Борисе Годунове» эту «ме­тафизику судьбы» не только всерьез, но и с сокрушительной очевид­ностью.

Журнал «Начало» №8, 1999 г.