Кто встретит меня и кого увижу я, когда отворится дверь, в которую я стучу.

Серым пасмурным днем мы небольшой группой во главе с отцом Иоанном, прогуливались по окрестностям Дивеевского монастыря. После чудовищных экскурсий местных экскурсоводов-женщин, озабоченных гендерными вопросами, он взял на себя долг восполнить недосказанное ими. Подвиги, святость, история – земля казалась пропитанной всем тем, о чем повествовал он нам. Вглядываясь во все природные и культурные произрастания окрестностей, я искал подтверждения всему им сказанному. Поглощенный этим занятием, я не заметил, как отстал, а мои знакомые ушли далеко вперед. Хотел было нагнать их, но выглянуло солнце, и окрестности преобразились. Небо начало проясняться, и становилось все более очевидным, что, невзирая на пасмурное утро, дождя сегодня не будет. Как не было его уже довольно давно…

— Простите, молодой человек, – услышал я обращение в свой адрес. – Могу ли я попросить вас о маленькой услуге?

Я обернулся. Передо мною стояла высокая, худощавая женщина средних лет, с покрытой местами сединою головой и истощенным лицом. В тонких пальцах рук она держала сумку, как если бы была таким же путником или просто любознательным прохожим, как и я. Она неподвижно стояла на месте, пристально вглядываясь в мое лицо, и вдруг ее серое лицо ожило. Она засуетилась, а глаза загорелись в нетерпении.

— Здравствуйте, – как можно спокойнее старался ответить я, ибо меня испугала ее столь разительная перемена. – Чем я могу вам помочь?

— Их нужно полить, они умирают, – торопливо ответила она и скорым шагом направилась к высокому дереву на возвышенности, под которым ровными грядами выращивалась то ли капуста, то ли некие другие растения, которые я не сумел распознать.

— Но чем же я могу вам помочь? – Не скрывая удивления от такой просьбы, повторил я.

— Их нужно полить, молодой человек.

— Я понимаю, но при чем здесь я? – Недоумевая, развел я руками. – Что я могу сделать?

— Вам ничего не нужно делать, — в некой растерянности и с едва уловимыми нотами отчаяния в голосе ответила она, опуская свой взор на растения. — Я все сама сделаю. Мне только нужна поливалка.

— Простите, но я не местный житель, я турист, как и многие здесь присутствующие…

— Я понимаю, — перебила она меня, — но они умирают… Их нужно полить. Неважно что: лейка, тазик, кружка, что-нибудь… Я все сама сделаю…

Ситуация становилась патовой. Мы явно то ли не понимали, то ли не слышали друг друга, хотя и говорили на одном языке. Чаще всего, оказавшись в такой ситуации, мы разводим руками и расходимся в разные стороны, каждый оставаясь при своем мнении. Своем, но одном и том же – меня не услышали, меня не поняли. Так, вероятно, должен был поступить и я, сочтя эту женщину странной, если не сказать безумной. Но своим поведением она пробудила во мне воспоминания из давно минувшего. Да и этот тон отчаяния и беспомощности, которые я улавливал в ее голосе, все это не позволяло мне махнуть рукой на ее более чем странную просьбу о помощи.

— Ну, хорошо. Тогда скажите мне, где я могу взять то, о чем вы меня просите?

— Там.

Она указала рукой в сторону, где неподалеку от грядок стоял скит. Судя по всему, этот участок возделываемой земли относился к скиту и служил источником пропитания для его насельников.

— Но почему вы сами не возьмете то, что вам нужно? – удивленно спросил я. – Зачем вам нужна моя помощь?

— Они мне не дадут. – Смутившись и опустив глаза в землю, тихо ответила она.

— Почему?

— У них время молитвы.

— Тогда как же я, – начал было возражать я, но меня уже никто не слушал.

Женщина аккуратно поставила свою сумку у дерева и склонилась над растениями, поглаживая их молодые листы, вглядываясь в их цвет и едва слышно что-то нашептывая им. Мое же положение оказалось гораздо более сложным. Я медленно направился в сторону скита, постоянно напоминая самому себе, что негоже прерывать молитву. Не спешил еще и потому, что надеялся на скорое разрешение возникшей ситуации. Я думал, что эта странная женщина более походит на больную. А значит, она скоро забудет о просьбе и сама уйдет, позволив мне не вмешиваться в уставную жизнь местного монашества. Украдкой, дабы не привлекать к себе внимания с ее стороны, я продолжал наблюдать за женщиной, медленно шагая в сторону скита. Но чем дольше я всматривался в нее, чем дольше наблюдал за ее поведением, тем меньше находил в ней признаков безумия, которое готов был ранее приписать ей, и тем сильнее она напоминала мне одну женщину, которая жила на окраине русских земель, в глубинах Полесья, где я был взращен и воспитан.

Женщина, о которой я вспомнил, была профессиональным ученым, химиком-биологом и членом ученого совета Института мелиорации, основной задачей которого было проведение работ по осушению Полесья. Эта молодая тогда еще женщина работала в самом «ненужном», по мнению того же ученого совета советских биологов, отделе, который занимался исследованием экологических последствий, вызванных осушением болот. В ходе своих исследований и наблюдений она обнаружила, что лимит плодородия высвобождаемой почвы ограничен и что очень скоро все осушенные земли превратятся в прах – в мертвую, безжизненную пустыню, но не из песка, а из пыли. Все ее действия были направлены на то, чтобы донести это открытие до сознания ученых и найти способ предотвратить будущую катастрофу, куда большего масштаба, чем та, которая уже совершилась к этому моменту.

«Сама земля говорит вам об этом! – увещевала она своих сотрудников и коллег. – Неужели вы не видите? Эту надвигающуюся катастрофу еще можно предотвратить!». Но ни ее требования, ни ее доказательства московским ученым советом (массово представленным непосредственно на месте, в Институте, для личного наблюдения и контроля за планом осушения, т.е. сбросом подземных пресных вод в Черное море) не были признаны научными, а наоборот, даже бездоказательными. «Она разговаривает с землей! Растения шепчут ей…», — было ответом ее коллег и сотрудников. Упорство и настойчивость, выказываемое этой женщиной в требованиях осуществления разработанных ею мер предотвращения «невидимой, гипотетически возможной катастрофы», расценивались ими как маниакальные. Все чаще коллеги стали просить именно ее выступать с критическими материалами в прессе и перед ученым советом из Москвы. И вскоре ей стало понятно, кем они ее воспринимают и хотят представить, – безумной. И она отошла от всякой публичной деятельности. Публикации ее трудов и исследования блокировались, защита диссертации откладывалась. Не прекращалось только одно – насмешки.

Начали сотрудникам Института выдавать земли под дачные участки, не обошли вниманием и эту женщину. Но когда она приехала, чтобы увидеть свой клочок земли,  ее недоумению и даже возмущению не было предела. «Типичная реакция для таких людей», — перешептывались интеллектуалы и знатоки медицины. «Вы можете отказаться от земли», — говорили они ей. Отказаться от земли… «А вы, биолог, это называете землей?» — спрашивала она.

Среди всех размеченных под наделы участков был один, который выделялся на их общем фоне. Маленький, серый островок на обширном поле чернозема. Небольшой квадрат в шесть соток серой, безжизненной массы, покрытый слоем земного праха, пыли, которая клубами вздымалась вверх при каждом шаге, а во время летнего зноя нагревалась так, что оставляла ожег на ногах, если ступить на нее босым. В округе ни участки, ни даже дорога улицы, вдоль которой тянулись все эти участки, не имели на себе следов такой гибели. Только он один – этот маленький клочок земли.

«Ну, ты же слышишь землю! Знаешь, что она говорит тебе и что ей нужно. Справишься, ведь ты же биолог», — насмехались ее коллеги, ставшие теперь еще и соседями. «А нет, так откажись от земли!» — настойчиво твердили они ей. Только один человек не отвернулся от нее – ее муж. «Я помогу тебе, — успокаивая горькие слёзы молодой жены, говорил он ей. – Ты только скажи мне, чего хочет эта земля? Что нужно ей? Я ведь тоже крестьянин».

Никому не подсчитать числа тех камней, которые они перенесли на своих руках, которые они собирали не только в окрестностях, но и везли на своих плечах в рюкзаках из разных мест. Никому не взвесить, сколько из них они перемололи до состояния мелкой крошки собственными руками. Нет такой емкости, чтобы вместить в себя пролитые ими слезы, возвращающие соль земле. Не подсчитать количества труда и бессонных ночей, вложенных в прах земной. Трудно описать то смирение, с каким они воспринимали насмешки над собой, когда их видели с тачками полными продуктов жизнедеятельности животных и скота, которые они собирали в полях, на другом берегу реки и везли на свой участок. Не назвать всех видов растений, корений и водорослей, которые были высушены и вкопаны в землю ту. Никто и никогда не узнает, что именно и в каких пропорциях настаивалось и бродило в тех стальных кубах, которые стояли посреди участка, сработанные и выкрашенные в черный цвет специально ее мужем. Никому не сказать, сколько раз в течение одного сезона вспахивалась эта земля. Казалось, что ее заново начинали перекапывать, как только заканчивали. Никто не припомнит, сколько раз эта женщина срывалась с работы посреди будней, сколько раз срывала она с работы своего мужа, ибо нужно было делать на земле нечто «именно сейчас, потому что в выходные будет поздно». И никому не передать той радости, которая воспламенила их сердца. Когда уставшие дачники радовались своему урожаю, эти двое не могли вместить в себя радость и счастье от того, что на их земле впервые за годы вырос сорняк. Земля откликнулась на любовь и заботу о ней. И очень скоро там появился дом, и наполнился детским смехом.

«Недостаточно изучать землю, — говорила она, высаживая новое растение на своей земле. – Недостаточно знать, из чего она состоит и чем питается, как дышит. Она, как малое дитя, у которого все есть, которому все дано, но которое ничего само не может. И возлюбить ее должно, как малое дитя, иначе само оно погибнет. Как малое дитя, она не может сказать тебе ни чего именно она хочет, ни что у нее болит. И когда случается, что твое дитя заболело, то как узнаешь ты об этом? Как узнаешь, чем именно оно больно? Недостаточно знать, из чего оно состоит и как оно устроено. Нужно научиться слышать и понимать его, пока твое собственное сердце не истекло кровью от горя. Но и знать, что болит, как вылечить боль, недостаточно — нужно все сделать точно и вовремя. Ибо больше – губительно, а меньше – недостаточно. Раньше – вредно, а позже – бесполезно. И не бывает одинаковых земель, как не бывает одинаковых детей. Все разные, но любви всем потребно одинаково. Земля тоже живая, и она реагирует на любое наше прикосновение к ней. И нуждается в любви и заботе также, как и мы».

И участок преобразился. Прах никуда не делся с его поверхности, он все так же серым слоем пыли покрывал землю. Но за прошедшие годы он не разросся, оставаясь заключенным во все те же шесть соток надела. Отличало его от прежнего лишь то, что теперь сквозь этот слой к солнцу тянулись многочисленные цветы, травы, кустарники и даже деревья. Некоторых такое преображение земли восхищало и удивляло. Они начинали верить этой женщине, приходили за советом, и не находили в ней следов того безумия, которое сами же приписывали ей ранее. Нашлись даже сочувствующие. сотрудники Института теперь хотели помочь ей в реализации ее программы. Но пришли иные времена. Наступил 91 год, московская профессура покинула Полесье, программы свернули, Институт закрыли, а люди на годы оказались предоставлены самим себе. И доверие тех немногих женщине превратилось в угрызение совести за неверие. А пыльный двор продолжал оставаться объектом зависти для одних и соблазном для других.

«Из всего многообразия, растущего на этой земле, только он один для меня загадка – виноградник. – Продолжала говорить она, когда на людей обрушился голод, а телевиденье предлагало «Сникерс» для его утоления. – И муж меня удивляет. Он знает на этом винограднике каждую гроздь, знает, чего каждой не хватает. А я этого не вижу. Но я изучу технологию, муж заготовит дубовые бочки, и вместе мы приготовим царя всех напитков земных — коньяк! Я точно знаю, что нам и нашей земле это под силу. Это будет наш дар Богу за Его дар нам. Я знаю, — говорила она мне, — что ты не видишь и не слышишь того, что вижу и слышу я. Быть может, никогда не увидишь этого. Никто и не требует от тебя этого. Мне хотелось, чтобы у тебя была другая участь, нежели та, с которой вынужденно столкнулась я. Только хочу я, чтобы ты знал: в сотворенном Богом мире нет ничего лишнего и ненужного. В нем все взаимосвязано, и человек здесь не исключение. Он часть этого творения. Пусть особая, но часть. И любое его действие всегда находит себе отражение: видимое или не замечаемое. Земля не может быть инициатором или источником жизни, словно мать. Наоборот – это человек источник ее жизни. Но не как творец, ибо творит нас Бог, а как возделыватель. В этом и состоит наша разница. Бог творит, дабы человек возделывал, ибо возделывая, он творит. Помни, что Бог не агроном, в противном случае человеку не нужно было бы ничего делать. Поэтому человек не царь земли и не ее хозяин. А возомнивший себя таковым – дьявол. Царь – это Бог, а человек с Ним со-царствует, со-творяя творение Божье.

Я вижу это, глядя в землю, и слышу это, слушая ее. Это же слышали наши предки, и все еще слышат те, кого еще можно назвать «крестьянами». Именно поэтому у нас хотят отнять землю, а если не получится, то отнять нас от земли. Многие из тех, кто соблазнился, утратил это зрение. Сегодня такие именуются по-разному. Соблазнившиеся же из числа крестьян — «колхозниками». Для них земля всего лишь средство пропитания, порождающее после насилия над ним лоно. И когда умирает одна земля, они ищут себе другую. А то, что вкладывают они в землю, чтобы повысить ее плодовитость – это не то, что нужно земле, а то, что нужно им от нее, дабы удовлетворить свои растущие потребности. Они те, кто считает себя царями земли. Их науки о земле не знают земли. Это их вера, оторванная от объекта своего изучения, вера, которой они отуманивают разум, оправдывая тем самым свою тиранию.

Но я слишком поздно это поняла…».

И в этот самый момент уже из моих уст вырвалось:

— Молитвами святых Отец наших, Господи, Иисусе Христе, Сыне, Боже наш, помилуй нас!

И через несколько секунд, далекий, едва слышный женский голос из-за двери ответил:

— Аминь!

Келья напоминала собой не старую крестьянскую избу, как того следовало бы ожидать от более чем векового монастыря, а типичный деревянный дом из числа тех, которые повсеместно можно встретить в провинциальных маленьких городах земли русской. С той лишь разницей, что в таких постройках внутреннее пространство дома открывается как единое целое, пусть и с многочисленными коридорами и закутками, как в соборе Василия Блаженного в Москве.  Здесь в каждую комнату вела отдельная дверь. Я постучал в одну из них, в ту, из-за которой мне ответили. Ждать пришлось довольно долго. Настолько долго, что я начал подозревать себя в ошибке. Однако за дверью послышался едва уловимый шорох. Я не обратил внимания на дверные петли, а потому не мог быть уверенным в том, куда именно откроется дверь. По логике быта – для удобства выхода и трудности проникновения — из помещения наружу. Но строительные нормы и требования советского периода предписывали противоположную логику. Чтобы распахнувшаяся дверь не ударила меня (а я ожидал именно такого размаха), я отступил назад. И в этот миг дверь едва приоткрылась… вовнутрь. Мне пришлось изрядно отклониться в сторону, чтобы взглянуть на обитательницу кельи, от чего я сам себе показался карикатурным, застыв в такой неестественной, скрюченной позе. Однако, заглянув, я вздрогнул и тотчас выпрямился. У монашества иное измерение красоты, посему детально описывать внешность невысокой, худой женщины лет сорока, а может пятидесяти, нет ни малейшего смысла. Но ее взгляд…

В Дивееве очень трудно уловить на себе взгляд монахинь. Они почти всегда отводят его в сторону, когда на их пути возникает представитель мужского пола, если только это не представитель клира. Разве что по необходимости послушания их взгляд остановится на мужчине. Да и то они чаще всего будут смотреть куда-нибудь в сторону, разговаривая с ним. Конечно же, в таком факте легко усмотреть логику борьбы со страстями, которые могут пробудить в женских сердцах такого рода встречи. Одним словом, соблазн и искушение.

Но если их взгляд все-таки откроется вам… Холодный, отрешенный и бесконечно далекий, словно отделенный непреодолимой пропастью. В нем «смерть для мира» тождественна «умервщлению жизни». Увидеть меня, постороннего мужчину, окликнувшим и прервавшим ее молитвенное правило, явно стало для монахини неожиданностью. На какое-то мгновение она растерялась, и отголосок жизни смущением озарил ее удивление. Но нужно отдать должное ее собранности. Она довольно быстро преодолела свою растерянность и тотчас отвела взгляд в сторону. Я понял, что дверь сейчас закроется, а я окажусь в еще более глупой ситуации, нежели и без того пребывал в данную минуту. Узнавать глубины такого погружения никак не входило в мои планы. Посему без представлений и вежливости я прямо задал свой вопрос, надеясь, что от отголосков возникшего в ней смущения она еще не успела избавиться.

— Простите, могу ли я попросить у вас лейку?

— Возьмите, – с некоторым раздражением ответила она и закрыла передо мною дверь.

Минуту я приходил в себя, опустошенно пялясь на темную закрытую дверь кельи. Собравшись с мыслями и переведя дух, я обернулся и осмотрелся. Это была довольно большая «передняя» (не холл, и даже не сени). Напоминала она собою скорее остекленную веранду, нежели часть внутреннего пространства дома. Невзирая на большие окна, здесь было довольно темно и сыро. Типичная и довольно распространенная ошибка позиционирования дома относительно суточного движения солнца. Если вы не знаете, с какой стороны света должен располагаться вход в дом и при его возведении вы этого не угадаете, то что бы вы ни делали и как бы ни старались исправить ситуацию, дом всегда будет сырым. Строители кельи точно не знали об этом и возвели ее так, как обычно располагают погреба, а не жилые дома. Поэтому сколь бы ни заливало солнце внутренние комнаты своими лучами, сколь бы большими ни были окна, это место все равно будет гнить и плесневеть. Правда, нужно отметить, что здесь было очень чисто и все аккуратно собрано и разложено по своим местам. Лейки среди всей здешней утвари я, к сожалению, не заметил. Вместо этого у входа я обнаружил пластиковый таз, доверху наполненный разной мелочью и пакетами. Мучаясь сомнениями (дескать, мне разрешили взять лейку, а беру таз), я аккуратно выложил его содержимое, стараясь сделать это как можно тише, дабы не мешать молитве (как будто постучав, я ей не помешал, а теперь об этом беспокоюсь!), и вышел.

Завидев меня с тазом в руках, женщина отложила в сторону пучки трав и сорняков (за время моего отсутствия она успела немало прополоть келейные грядки) и быстрым шагом направилась ко мне на встречу. В ее торопливой походке и радостно улыбающемся лице явственно читалась благодарность. Поэтому она могла бы не утруждать себя выражением этого вслух, я и так уже это понял, но все же:

— Спасибо вам большое, молодой человек, – быстро проговорила она и, взяв таз из моих рук, так же торопливо удалилась вместе с ним. Я решил более не задерживаться здесь. Мне казалось, что весь этот эпизод с поисками лейки отнял у меня не более нескольких минут. Однако нагнать или просто отыскать свою группу мне не удалось. Посему я прекратил поиски, чтобы мы напрасно не бегали в поисках друг друга и вернулся к тому месту, где видел своих спутников в последний раз, надеясь, что они встретят меня обратном пути.

Выглянувшее из-за туч после пасмурного утра солнце разительно преобразило виды Дивеевского монастыря. Засверкало золото куполов соборов, и их могучие белые стены, казалось, напрягают все свои силы, дабы не позволить им взойти на небеса. Словно земля удерживает в своих руках солнце, а оно, возвращаясь обратно на небо, вытягивает из земли собор. Я невольно залюбовался этим потрясающим зрелищем, пытаясь найти в нем архитектурное воплощение христологического догмата – доказательство истины христианства и высшей формы вероисповедания Церкви. И вот они – эти две мощи, две противоположные силы: к небу и к земле, вдруг застывают в монументальности Троицкого собора. Момент и воплощение любви. Но сколь бы грандиозным и эпическим ни представлялось мне это зрелище, оно не было совершенным, подлинно христианским. То была скорее своего рода теомахия, от которой кружит голову. Воплощение предела мифологического познания в мире, прекращенного чьей-то более властной, еще более могучей, нежели земля и небо, силой. Неведомой, непостижимой… Теомахия еще и потому, что в этой застывшей мощи борьбы между небом и землей, солнце куполов не вытягивало (как бы странно это ни показалось) за собой пространство этой самой земли. Как если бы земля – это некая сущность, не имеющая вокруг себя пространства, а сама являющаяся им. Словно в этой борьбе застыли верх и низ, а между ними бытие. Собор и есть бытие, столп! Но только не ось, ибо он ничего не вращает вокруг себя, да и вращаться нечему. Будто нет ничего за пределами этого собора. Я со слезами на глазах стоял и смотрел на это явление, понимая, что меня нет для него… что ему никто не нужен… что мы далеки друг от друга…

— Ты что, плачешь? – услышал я насмешливый тон своего приятеля, хлопнувшего меня по плечу.

— Купола яркие! Видимо, глаза заслезились! – Моя группа возвращалась, а солнце снова начало прятаться за тучку.

…Он мнит себя Христом! Христос не входит в собор, напротив, он заменяет Его собой, — продолжая осмыслять увиденное, думал я, молча и угрюмо следуя за своей группой. Какое-то время мой приятель пытался ободрить меня и поделиться со мною радостью «полноты жизни», которую он испытывал, пребывая на этой святой земле. Но вскоре и он оставил меня одного, примкнув к остальным, так и не дождавшись моего ответа на свой вопрос: «Что случилось и почему я такой угрюмый?». Но я не в силах был выразить ему ту бездну отчаяния, беспомощности, которые одолевают, если некто любимый и почитаемый вдруг сообщает тебе, что тебя нет. Что ничего нет. А то, что есть, существует само по себе и не нуждается ни в твоем присутствии, ни в твоем существовании.

Конечно, если ты образован и подготовлен, если сам в состоянии сказать себе, что ты никто, что ты есть воплощение ничтожествующего бытия, то такое заявление в твой адрес не сломит тебя, ибо в таком случае ты знаешь, что нет бытия только для себя. Ты просто обнаружишь ложность такого воззрения. Но ведь это только в случае «если…».

Нет, святость не разливается по этой земле, не освящает ее собою. А подвиги святых остаются только их собственными подвигами. Личным прорывом к Богу из недр этого ничтожного мира. Принять такое положение дела за христианство в его подлинном смысле я не мог. Христос пришел в мир не для того, чтобы бросить его на произвол ничто и оставить прежним. Нет, Он пришел дабы указать путь ко спасению, Сам став этим путем. И путь этот лежит в факте его Воскресения – в пространстве Воскресшего и пребывающего в мире с человеком Христа. Но именно опыта соприсутствия Бога с миром Дивеевский монастырь в себе не отражает, думал я.

Под грузом этих мыслей я брел позади своей группы, стараясь не глядеть по сторонам. И без того утро выдалось довольно трудным и требовало осмысления. Мы повернули за угол и снова оказались у знакомой кельи. К этому моменту та странная женщина закончила ухаживать за монашескими грядками, и сорняки более не грозили заглушить собою созревание в них овощей. Но, невзирая на окончание работ, женщина не ушла. С тазиком в одной руке и своей сумочкой в другой, она молча стояла у дороги, вглядываясь то в одну, то в другую сторону. Заметив мое появление, она быстрым шагом направилась в мою сторону, минуя любопытные взгляды группы.

— Спасибо вам, молодой человек, – тихо проговорила она, протягивая мне таз. Ее спокойный тон словно прощал мне тот укор, который я выговаривал самому себе за то, что оставил ее, не дождавшись окончания работы.

Забирая таз, я обратил внимание на чистоту ее рук, несмотря на работы в земле. Тонкие, длинные пальцы, под стать ее высокой, худой фигуре, аккуратные и чистые ногти – все это говорило о том, что она не живет собственным хозяйством. Скорее она городской житель, нежели выросла в селе.

— Но почему вы полили не все растения? – Удивленно спросил я, заметив, что большая часть грядок осталась сухой. – Почему только у дерева?

— Потому что дерево заслоняет их собой и отбирает у них те малые крохи, которые достаются им после дождя. Все остальные его дождутся, – проговорила она после короткой паузы, глядя на небо.

— Понятно, – ответил я, тоном указывая на то, что наш разговор окончен.

Женщина едва заметно улыбнулась, и хотела было уже уйти, но остановилась и еще раз пристально посмотрела на меня.

— Для них на все воля Божья. Но не каждый говорящий «Господи, Господи» войдет в Царствие Небесное, – тихо заговорила она. – Бог не должен следить за твоим огородом, пока ты Ему молишься. Это кощунство. Бог не агроном!

Последнюю фразу она произнесла с особым акцентом, как если бы специально хотела выделить ее. Я проводил взглядом уходящую женщину и отнес таз обратно в келью. Тихо, без лишнего шума  поставил его на место и сложил в него все то, что ранее в нем хранилось. Только сейчас, возвращаясь обратно к дороге, я заметил, что моя группа во главе с отцом Иоанном пристально и молча наблюдала за всем происходящим. «Сейчас начнется…», — мелькнуло у меня в голове.

Моя дерзость — вмешательство в уставную жизнь монастыря — вызвала у отца Иоанна … негодование. Это, в свою очередь, вылилось в затяжную лекцию по эсхатологии, истории и патрологии, значительно расширившей кругозор собравшихся и пробудило новую волну восхищения и уважения к представителю духовенства, ведающего тайны грешной души. Дополнялась его речь обилием цитат из «Домостроя» с особым акцентом на незыблемости канона. Следовательно, заключал он, мой поступок есть действие, направленное против самой Церкви. Его речь была столь мощна и убедительна, что к ее окончанию меня оставалось только анафематствовать.

Что же касается этой странной женщины, то она в здешних местах оказалась довольно известна. Прославилась она тем, что постоянно приезжает в Дивеево и отвлекает монахинь от послушаний и молитвенных подвигов, одновременно ухаживая за их грядками и прочей растительностью. Местные почитали ее за безумную и привыкли игнорировать ее присутствие. Поэтому она ищет себе помощи среди туристов. Отец Иоанн предпочитал доверять местной молве, я же, напротив, видел в ней то, что в прежние века именовалось юродством. Но поскольку к духовному опыту прошлого мы утратили восприимчивость, сокрушаясь о том, что он утрачен, то этот феномен продолжает оставаться незамеченным. Не приходится говорить и о том, что сегодня ему можно было бы дать несколько иное, более адекватное название. Но это уже относится к невиданной доселе слабости современного языка…

Утро.

Праздничная литургия в Троицком соборе Дивеева. Народу столько, что невозможно даже перекреститься, чтобы не задеть при этом ближнего. Несмотря на огромную кубатуру пространства храма, воздуха не хватает. Пришлось несколько раз покидать службу и выходить на улицу, дабы просто подышать. Как всегда, с глубоким ощущением досады от того, что прекрасное богослужение не транслируется наружу. Сотни православных всех возрастов включая младенцев, как живое море, то сжимались, тесно прильнув друг к другу, то снова наполняли собою все пространство храма всякий раз, когда дьякон обходил его с кадилом.

От самого притвора вглубь храма вытянулась очередь к четверым принимающим исповедь священникам, дабы получить разрешение на причастие. Но, невзирая на то, что свою службу они начали нести за час до начала литургии, было понятно, что и к ее окончанию они не успеют принять всех кающихся. Кстати оказался и приезжий священник: отец Иоанн переоблачился и с благословения стал пятым. Однако на количестве желающих исповедаться это отразилось мало. Разве что очередь стала еще больше. Уже через час несения службы отца Иоанна было не узнать. Молодой, энергичный, общительный и открытый для любого разговора он начал походить на безжизненный механизм конвейера отпущения грехов. Невзирая на все его рекомендации исповедаться, высказанные им мне накануне, я не решился стать тем, кто «добьет» его своим появлением. Более того, я бы расстроил его ожидания. А этого мне теперь совсем не хотелось делать.

Сразу после окончания литургии крещение. Монахини перед амвоном, как дьякониссы, помогают священнику. Среди них одна. На вид не дал бы ей более двадцати пяти, с довольно миловидными чертами лица. Судя по всему – послушница. Предположение это я сделал исходя из той глубокой и выразительной эмоциональности (в отличие от монахини в келье), которая отразилась на ней, когда в ее руки передали младенца. С какой лаской и нежностью она брала его к себе на руки. Как по-матерински прижимала она его к своей груди. Как слезы умиления текли по ее щекам. Как не замечала она недоумения молодых родителей этого малыша и их растерянности. Как не замечала она вообще никого вокруг, всецело оставаясь погруженной в свои отношения с ребенком. Как следила она за каждым его движением и радовалась, когда ребенок улыбался ей.  Она воспринимала его так, как мать воспринимает свое собственное дитя. Так видел я тогда эту сцену.

Нет, — думал я, глядя на это, — что бы ни произошло в ее жизни и что бы ни побудило ее уйти в послушницы – не здесь ее место. Ее место в семье. Только там она сумеет выявить и, быть может, даже преодолеть то, что читалось в ней как «мое». «Мое», такое далекое от «свое» и еще более далекое от «ближний» — вот ее сердце…

Только к концу дня, к моменту нашего отъезда, в Дивееве пошел дождь…

***

Воспоминания о посещении Дивеева сопровождали меня здесь – далеко от русских земель – на Кипре. Тем более, что монастырь, который мне предстояло посетить на сей раз, также был женским. Сей факт настораживал меня, и я внутренне готовился к встрече с чем-то подобным Дивееву. Так было по той причине, что феномен христианского монашества имеет в себе не только единый импульс своего возникновения, но и веками его отличительной чертой оставалась глубокая, непрерывная линия преемственности. Можно сказать и так: какие бы страны ты ни открывал для себя, но за стенами монастыря всегда можно было встретить то, что отстранит от тебя мир культурных различий и окружит пространством человеческого, во Христе хранящем свое Ему подобие. Посему монастыри, если они подлинно христианские, всегда похожи, где бы они ни находились. По крайней мере, так мне это казалось, когда после Дивеево я перешагнул порог кипрского монастыря.

Ожидать от него чего-то столь же грандиозного, массивного, как, скажем, барочные монастыри католического Рима, воплощающие в себе мощь знания и освящающие собою само время, не приходилось. То было небольшое пространство в римском стиле, что типично для здешних мест. По всему периметру монастыря — входные двери в кельи и служебные помещения, и аккуратный внутренний двор. В центре последнего, слегка смещенная в сторону ближе к стене, отделяющей жилую и хозяйственную части комплекса, располагалась небольшая каменная церковь. «Как разумно», — мелькнуло у меня в голове. По мере изменения положения солнца в течение дня, тень, которую создавала эта церковь, покрывала собою жилую часть. Она защищала двор от перегрева и, невзирая на тридцати пятиградусную жару, внутри было находиться достаточно комфортно. Такая благотворная прохлада создавалась еще и тем, что по всему периметру монастыря рос виноградник, и его созревающие гроздья свисали прямо над головой. Замечу, что в целом  я не ощущал себя здесь гостем. Нечто родное, домашнее, близкое ощущал я, медленно прохаживаясь вдоль монастыря, пока туристическая группа «атаковала» его церковь, желая постичь прежде всего не то, что было, а то, что есть, что осталось от той великой истории, от великих имен, от великих деяний человека, воспринимающего свое бытие как бытие перед живым воскресшим Ликом Бога. В том, что величие и святость касались этих мест, у меня сомнений не было. Сомневаться можно было только в том, что от былого величия здесь хоть что-нибудь осталось.

По виноградному коридору «перистиля» я дошел до дальней стены. За массивной многовековой дверью скрывался проход в хозяйственную часть монастыря. Там и был их основной ежедневный труд и заботы. Там протекала их размеренная, неторопливая жизнь бдения каждого дня, начинающаяся и оканчивающаяся общей молитвой в церкви. Все просто! Но как прекрасна была эта простота! Простота, которая отражала в себе и полноту, ибо в ней нет излишеств. Монастырь жил вполне  самодостаточно. Ведь здесь все было: земля, дающая тебе пропитание; твой труд и забота о ней, дающие тебе право на возделывание, а вместе с тем и на любовь; ближний и Бог, все это наполняющий смыслом. Время, как некая изменчивая или переменная в себе реальность, здесь не имело смысла, было пустым лишним понятием. Что угодно могло происходить за пределами этих стен, но на пространство монастыря, на его ритм оно никак не способно было повлиять. Время для монастыря не имело значения, ибо он был над ним.

От мыслей о времени и пространстве, о той едва уловимой умом странности, что пространство может как-то превосходить время, меня отвлекла открывшаяся дверь и вышедшая из нее монахиня. Она явно не ожидала увидеть здесь – в этой части – кого-либо, что мгновенно отразилось в ее замирании и удивленном взгляде. Но не прошло и секунды, как ее лицо озарилось улыбкой и она, не сводя с меня пристального взора, медленно прошла мимо меня ко входу в хозяйственную часть. Я шагнул в сторону, дабы освободить ей проход и приветливо улыбнулся, отвечая на ее кивок. Будучи уже в дверях, она снова посмотрела на меня, тоже улыбнулась и скрылась.

Первой мыслью была неуместность моего нахождения в этой части, и я решил вернуться. Тем более что некоторые члены группы уже начали выходить из церкви после экскурсии. Но улыбка этой монахини не выходила у меня из головы. Должен признать: после посещения Дивеева я был удивлен тем, что монахиня не боится на меня смотреть. Совсем наоборот. Здесь они не только не избегают присутствия посторонних и их взглядов, предпочитая оставаться замкнутыми в самих себе, но наоборот – ищут их. Словно открывают в них мир за пределами монастырских стен. Я был в числе тех, через кого они расширяли границы собственного познания и чье появление нужно им. И вот, снова, уже другая монахиня, проходящая мимо, пристально смотрит на меня и улыбается… такой же странной улыбкой, какую я видел у первой и которую я никак не в состоянии был идентифицировать. Не мог уловить заключенных в ней смыслов. Сочетание отстраненности и открытости, снисхождения,  любознательности… Нет, не то…

И вот я в церкви.

Ни огромного внутреннего пространства, ни скрытого пространства алтаря, образующего таким образом едва ли не другой, параллельный мир, ни возносящегося до небес иконостаса, ни золотых окладов и колонн – все просто и аскетично. Небольшое, полутемное, более похожее на пещерное, пространство из грубого камня, несколько «живых» икон с лампадками и свечи. Но, невзирая на скудость убранства – это был храм. Настоящий храм, который местом молитвы наречется. Это не музей архитектуры с экспонатами примеров живописи разных эпох, как принято именовать сегодня храмы и соборы в России (достаточно упомянуть Новгородские «музеи»). Это настоящий, живой храм. Единственное, что в нем было уместно – это молитвословие. Прочтя Отче наш, я поспешил покинуть его, дабы не превращать в объект изучения.

В передней части храма была боковая дверь. Наряду с входной это был единственный источник света. Несложно догадаться, чем именно освещалось это пространство в вечернее или ночное время суток. На ум сразу пришла мысль о благоразумных девах…

Я вошел в дальнюю дверь.

К несчастью, именно эта часть церкви привлекала особое внимание туристов. Люди столпились в узком помещении перед табличкой с историческими сведениями и стеклянным полом, сквозь который являлся для обозрения древний фундамент ранней постройки, стоявшей на этом самом месте. «Ну, вот тебе и нелепость, обусловленная туристической необходимостью», — мелькнуло у меня в голове, и я вспомнил о своем ощущении вторичности времени в этом пространстве. Этот современный шрам из стекла на теле каменной церкви так сильно уродовал ее, что мне стало грустно находиться здесь. Я проталкивался через спины окунающихся в историю и восхищающихся руинами туристов, в очередной раз отмечая, что мы разучились смотреть и не понимаем, на что смотрим… Но одно меня все же радовало – эти два помещения храма не пересекались друг с другом. Кто угодно и сколь угодно может искать здесь историю и найдет ее для себя. Хотите? Пожалуйста, вот она! Но истинный жемчуг продолжал существовать рядом и в отстраненности от этого. Открытый для зрения, но при этом не разбросанный, как бисер перед… теми, кому он не нужен. Вот они, подлинные любовь и величие, восхитившие меня в этой маленькой церквушке. Группа восторгалась прошлым в поисках настоящего и не успела в полноте насладиться созерцанием руин, я поспешил занять место в очереди к подлинной истории этого монастыря – пещере Павла, в которой Апостол останавливался на своем пути в Рим для суда.

На общем пространстве монастыря вход в пещеру напоминал скорее погреб, небольшую насыпь, которая вела под землю, в глубинах которой люди сберегают для себя самое ценное. В изнуряющий зной в таких местах можно спастись от жары, а в морозы – от лютых морозов. И сейчас пещера, как нельзя более кстати, освежала перегревшиеся тела. Поэтому ожидание спуска было неутомительным, хотя и довольно долгим: находиться в пещере разрешалось по одному по причине «исцеления радикулита» на ее святых камнях. Следила за этим процессом и не позволяла особо разлеживаться в пещере пожилая монахиня. Она молча сидела на маленьком стульчике в дальнем левом углу и утомленно, отстраненно наблюдала за сменой «больных», то встающих и уходящих прочь, то приходящих и ложащихся на голые камни. Изредка показывая жестами, что не нужно раздеваться, когда ложишься, ибо далеко не все были знакомы с «процедурой» исцеления. За века культурный слой земли изрядно увеличился, и спускаться пришлось довольно глубоко. Когда же мои ноги с лестничного марша ступили на ровную поверхность, тогда я смог увидеть то, что поначалу удивило меня, а после…

Сама пещера довольно маленькая, навскидку около десяти квадратных метров, при этом немалую долю этой площади занимает ниша в правой ее части. В ней довольно свободно мог разместиться даже такой рослый человек, как я. Своего рода природное ложе. Как если бы эта пещера именно для этого и была создана, чтобы человек мог найти в ней себе место для ночлега. Но вот что никак не укладывалось в моей голове, так это ее высота. Она была слишком низкой даже для человека среднего роста, чтобы он мог спокойно и безопасно выпрямиться в ней. Людям приходилось стоять, согнувшись или полуприсев, ожидая своего часа, и уже только тогда вытянуться. И чем дольше ты стоишь в ожидании, тем явственнее становится только одна мысль, и только одно желание начинает переполнять тебя. Но поскольку исцеление спины изначально не входило в мои планы, то мысль другого рода беспокоила меня – апостол Павел. Неужели здесь? Неужели здесь: на сером камне в отдалении от городов, а не на мраморных улицах? Неужели здесь, а не в роскошных домах вельмож? Неужели здесь, а не на мягких кроватях? Неужели и жил здесь один из самых известных и самых влиятельных людей в истории? А ведь он именно жил здесь, а не остановился всего лишь на ночь. Нет! Именно здесь он жил и проповедовал. Не потому, что в городе ему было небезопасно находиться, а потому что городу было небезопасно впустить его к себе. Ибо это могло привести к волнениям, смуте и расколу. Поэтому именно сюда приходили те, кто слышал о нем и кто желал услышать его. Именно здесь появлялись его ученики – последовавшие за Христом. Именно здесь и зарождалась христианская церковь на кипрской земле. Здесь – в этой маленькой, неудобной каменной пещерке… Я упал на колени, всеми силами сдерживая свое волнение и напрягаясь, дабы слезы не проступили на моем лице.

Не возьмусь сказать, сколько я так простоял и сколько человек прошло в разных направлениях мимо меня, пока я переводил дух от осознания увиденного. Помню лишь, что шедшие за мной тоже становились на колени и шли вглубь, налево, только когда подзывала их к себе жестами монахиня. Я встретил на себе ее взгляд… И вдруг — она улыбнулась… Улыбнулась той самой улыбкой, которую я встречал у ее сестер… Улыбкой сестры брату… Улыбкой усыновленной к усыновленному…

И на меня она смотрела как на усыновляемого, на брата «ей», на равного в нашем сыновстве. И эта улыбка усыновления меня, как…улыбка матери к своему и не своему одновременно сыну… Богородицы!… Я склонил голову перед этой женщиной и поспешил выйти, ибо если останусь – расплачусь…

Чего я ожидал от посещения монастыря? Не знаю… Я ничего от него не ждал. Я просто хотел увидеть сердце истории этой земли. И что же? Обычный земледельческий уклад без амбиций на лидерство в мировой истории. Но как же он высок! Как велик он в своей простоте…

Я снова осматривал этот маленький монастырь, стоя в тени виноградных лоз и переводя дух от увиденного в пещере. Уже несколько веков все говорят об отсутствии церкви, об ее обмирщении, а то и вовсе об ее исчезновении. Сказать, что я сам себя не могу отнести к такого рода «говорунам», было бы лицемерием. Я рос среди этих разговоров, я учился этим речам и утверждениям. Пустым… Сегодня, здесь, я осознал, что это не так. Церковь была и есть, а суть разговоров об ее отсутствии можно свести к трагедии человеческого взгляда и осознания церкви. Иными словами, мы ищем и не находим в ней то, что сами ей приписываем, сами хотим навязать ей сегодня. Мы хотим видеть ее во времени, хотим втиснуть ее во временные рамки. Но Церковь выше этого – она над временем и потому все-временна. Она неизменна, ибо переменчиво только время.

И снова ко мне вернулась эта мысль о странности несовпадения времени и пространства. Словно обе эти категории имеют в себе схожие формы начала и конца. Но только одна из них переменчива, как хаос, как ничто – время. Пространство же, невзирая на свою «очерченность» – неизменно и «безгранично».

Начав размышлять над этим едва уловимым, покрытым сумраком различием, я краем глаза заметил, что за мною наблюдают. Монахиня, сидящая в той зоне монастыря, которую условно можно было бы назвать «зоной отдыха», не сводила с меня взора с того самого момента, как я вышел из пещеры. По крайней мере, так мне казалось. В этой части периметра монастыря  не было привычных боковых дверей. Здесь была глубокая терраса с мягкой мебелью и цветами, из которой открывался обзор всего внутреннего двора монастыря. Там же стояли и столики с прохладительными напитками, которыми мог воспользоваться любой желающий и чем с радостью пользовались туристы. И потому, что в глубине этой террасы была боковая дверь, и по общему плану, я рассудил, что там находится вход в помещение настоятельницы. А по спокойной, собранной, величавой, но в то же время простой осанке  монахини, смотревшей на меня, понял, что это сама настоятельница.

Она сидела в кресле в центре террасы и тихо вела беседу с нашим гидом. Точнее было бы сказать, что это гид вела с ней беседу, а настоятельница отрешенно отвечала на ее вопросы. В какой-то момент гид обернулась в мою сторону и что-то ответила монахине. Даже не зная языка и того, о чем именно они говорили, мне стало очевидно, что речь каким-то образом шла обо мне. Это меня сильно смутило, и я хотел перейти в другое место, а может и вовсе в автобус, дабы более никого не смущать. Но в этот самый момент гид встала и, что-то отвечая на ходу монахине, направилась в мою сторону.

— Простите, я так понимаю, что вы здесь уже не первый раз? – Тихо спросила она меня.

— Нет, впервые, – также тихо ответил я, искренне не поняв ее вопроса.

— Тогда, наверное, вы некое духовное лицо, священник? Здешние монахини легко узнают таких.

— Простите, но я даже не знаю, как вам на это ответить, — как можно доброжелательнее улыбнулся я, скрывая удивление и смущение. – Боюсь, мне придется разочаровать вас, но к духовенству я не имею прямого отношения.

— Но…, — попыталась что-то сказать гид, хотя явно не знала, как и с чего начать. — Но тогда я ничего не понимаю…

— Поверьте, я понимаю еще меньше!

Мои ответы явно оказались для гида неожиданными и повергли ее в замешательство. Она некоторое время стояла молча, явно собираясь с мыслями.

— Знаете, — нерешительно и робко начала она, все еще не понимая, что происходит, и не зная, с чего начать. — Не знаю, как вам сказать… Но настоятельница просит извиниться перед вами за то, что у них нет коньяка и хочет предложить вам вина… — Словно с облегчением выдохнула она.

— Вина? – Переспросил я, удивившись столь неожиданному и странному предложению. – В такую жару ни о каком вине и уж тем более о коньяке и речи быть не может! Простите, но я вынужден отказаться…

— Как? – Недоумевающе воскликнула гид. Только на сей раз ее недоумение было вызвано моим отказом. – Вы не можете отказаться! – Некая нота досады прозвучала в ее тоне. – Знаете… я уже десять лет работаю здесь гидом и почти каждый день езжу сюда… — Я вдруг явственно ощутил, как она начинает отстраняться от меня. — Я много удивительного слышала об этом монастыре и об этих монахинях. Но еще никогда, слышите, никогда я не видела, чтобы они кому-нибудь предлагали вина! – Теперь я уже отчетливо слышал обиду в ее голосе и, казалось, она на грани, чтобы не заплакать. – Они даже мне ни разу так и не предложили за все эти годы… хотя я почти каждый день бываю у них и знаю их всех. А вы…, — вдруг некое презрение ощутил я в ее взгляде и в том тоне, с которым она произнесла «вы». – Вам сама настоятельница предлагает вина… да еще и за что-то извиняется перед вами, а ведь она впервые вас видит… Я не знаю, кто вы и что вы, но вам оказана великая честь, от которой вы отказываетесь.

Она демонстративно отвернулась от меня, всем своим видом показывая, что не желает более меня видеть и слышать. Сказав нечто настоятельнице – судя по всему, перевела ей мой ответ – она села на свое прежнее место, однако не в силах была скрыть волнения. Настоятельница молча наблюдала за нашим разговором, вглядываясь то в меня, то в женщину-гида. Услышав мой отказ, ее бровь в удивлении приподнялась, но дослушав перевод до конца, только слегка улыбнулась, не сказав ни слова и так же молча продолжала смотреть на меня, не обращая внимания на собеседницу. Как вдруг она медленно встала и спокойно направилась к столу. Но не к тому большому, на котором стояли одноразовые стаканы и бутыли с прохладной водой, а к маленькому стеклянному столику среди цветов, где на подносе стоял графин, несколько стеклянных стаканов и небольшая фруктовница с виноградом. Она медленно наполнила стакан, на секунду замерла, перекрестилась, вбросила в него одну ягодку винограда и так же спокойно и медленно подошла ко мне, протягивая стакан.

Вокруг все замерло.

Замерли удивленные взгляды туристов и звуки их речей, замерло волнение и переживания гида, замерла улыбка на лице настоятельницы и ее протянутая рука, замерло мое сознание, не способное понять происходящего. Только этот наполненный стакан казался живее всех живых, ибо все замерло вокруг него и только он, казалось, был.

Я перекрестился, поклонился настоятельнице и взял протянутый мне стакан. И в этот самый миг на ее лице возникла та самая приветливая улыба, которую я читал на лицах монахинь, но которая теперь уже была понятна мне. Время снова продолжило ход, и настоятельница медленно вернулась на свое место, снова продолжив разговаривать о чем-то с нашим гидом, так же легко и естественно, словно ничего и не произошло. И действительно, а что, собственно говоря, произошло? Всего-то: настоятельница дала мне, обычному туристу, стакан воды, когда на улице стояла сильная жара и духота. Оказалось, что в стакане был виноградный компот.

— Где я могу сполоснуть стакан? – допив, спросил я.

Гид неохотно перевела мой вопрос, на который настоятельница тихо и спокойно что-то ответила.

— Она говорит, что вы можете оставить его себе, на память о монастыре.

— На память о монастыре я оставлю себе нечто куда гораздо более ценное, — не раздумывая быстро ответил я. – Память о монастыре.

На это мне никто ничего не ответил. Единственное, что я получил, была еще одна улыбка настоятельницы. Но это никак не помогало мне в поисках решения вопроса: что делать со стаканом? Я искал взглядом, где его можно сполоснуть, дабы поставить обратно на тот столик, откуда мне его дали. Но все безрезультатно. Ни умывальников, ни кранов, ни шлангов, ни питьевых фонтанчиков – ничего не было видно. А поставить его обратно к графину, после того как им воспользовался, мне было неловко. Ну не уносить же его и в самом деле с собой!..

— Что вы суетитесь, молодой человек? – раздраженно высказалась гид, явно потеряв терпение глядеть на это. – Поставьте вы наконец куда-нибудь этот стакан и идите с миром!

Я понял, что стал для нее соблазном… и что ей тяжело выносить мое присутствие. Я поставил стакан на общий стол, где им сразу же решили воспользоваться туристы. Одноразовая тара вмиг утратила актуальность, словно ее и не было на этом столе. Я поклонился еще раз настоятельнице в знак благодарности и вышел, дабы более никого не смущать.

Стоя за воротами монастыря и глядя на него, я думал об увиденном и пережитом. Думал о том, что различает нас: католицизм и православие? В чем и почему тысячу лет назад мы разошлись? Да, можно искать и находить основания этому в некой политике, даже в догматике, ссылаясь на пневмотологические различия в Символе Веры, прослеживать в них след несторианской или арианской ересей и прочее. Но вот что важно: сколько бы ни шла на уступки в попытке конкретизации вероучения та или иная церковь, это не снимает ощущения чего-то отличного друг от друга. А значит, причина расхождения, окончательно явленного в одиннадцатом веке, лежит где-то гораздо глубже, нежели в этих временных реалиях. А может, дело в самом «времени»? Эта мысль никак не отпускала меня и, более того, здесь, на православной земле, она приобретала вполне осязаемую форму и требовала дальнейшего осмысления.

Но было еще кое-что, некое ощущение родственности. Эта выжженная солнцем земля, вынести которую способны разве что оливковые деревья и виноградники. Но в то же время — любовь человека к ней, которая позволяет презреть зной и выращивать культуры, которые, казалось бы, не свойственны для этих глинистых и песчаных почв. Глядя на сам монастырь и на его окрестности, я невольно вспоминал свой дом… детство… Наш пыльный, казавшийся безжизненным дачный участок…

… Вспоминал тот виноградник, который я так любил объедать на разных стадиях его созревания. Вспомнил, что только отец понимал его, и пока он был жив, тот виноградник разрастался, и с году на год все ожидали от него обилия плодов, для того чтобы мать смогла сделать коньяк…

… Я вспоминал мать. Вспоминал эту ее мечту и слова о том, что поскольку виноградник открылся мужу, то из винограда должен быть произведен мужской напиток. Мечту, которая так и осталась не сбывшейся и уже никогда не сбудется…

… Вспоминал, как виноградник начал умирать со смертью отца, но мать выходила его, как малое дитя. Ухаживала за ним, пока он увядал. И как, в конце концов, он откликнулся на усилия матери и начал снова приносить плоды. Плоды, из которых теперь она делает вино…

Я понял слова настоятельницы и понял, что именно предложила она мне… Мне хотелось вернуться и целовать ее одежды… Но я не мог…

Я побрел под палящим солнцем в сторону автобуса, радуясь случившемуся, радуясь увиденному, радуясь осознанному. Радуясь тому, что приехав сюда чужим, я уезжал сыном.

Санкт-Петербург. Июнь 2020.

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

Ключевые слова: Синай, творение, горы, Метеоры, единое бытие, гора-монолит, Парменид, философское дело, Венеция, площадь Сан Марко, чудо хождения по воде.

Гора Синай.

Статья подобного содержания, надо признаться, задумывалась нами давно. Она представляет собой плод осмысления посещения нескольких удивительных мест. Первая поездка – на Синайский полуостров – состоялась тринадцать лет назад. Уже тогда она произвела весьма глубокое впечатление и в определённом смысле требовала реакции в виде продуманного текста. Разные обстоятельства вынуждали нас откладывать соответствующую работу. Из существенных назовём, пожалуй, нехватку, скажем так, духовно-эмпирического опыта. Видимо, посещение только Синайских гор было недостаточным. Сейчас уже можно говорить уверенно, что полученному тогда опыту не хватало завершённости и, соответственно, целостности. И вот, как нам кажется, в течение последних нескольких лет произошло ещё две встречи, в некотором смысле закругливших начавшийся тринадцать лет назад путь. Оформлению состоявшегося в итоге опыта посвящена настоящая статья.

Наверное, имеет смысл сделать ещё несколько предварительных оговорок. Первая касается выбранных точек нашего многолетнего путешествия-паломничества. Тут, надо сказать, ситуация простая: выбора в обычном смысле слова делать особо не приходилось. В каждом конкретном случае Бог ставил автора этих строк в ситуацию, в которой надлежало употребить усилие, чтобы индивидуальная воля пришла в соответствие с божественной, чтобы встреча состоялась, чтобы, в конце концов, ситуация обыденного выбора оказалась преодолена и, почти в согласии с Аристотелем, действительность стала прежде возможности.

Второе уточнение относится к теме статуса ряда, послужившего основой предстоящего здесь осмысления. Насколько он исключителен? Является ли он абсолютным? Очевидно, что нет. Синай, конечно, может быть началом любого пути, поскольку он в определённом смысле стал началом пути народа Израильского. Поэтому данное место, если и не абсолютно, то уж точно уникально. Здесь начинается, о чём ещё речь впереди, нечто фундаментальное. Что касается следующих пунктов нашего ряда, то при всей их экстраординарности они в иных условиях могли бы быть другими. В тварном доме-мире обителей много, поэтому претендентов на исключительность на самом деле тоже немало, особенно если начало брать на горе Синай. Остаётся признать, что наш ряд именно наш, он не притязает на единственно возможную онтологию, поскольку опирается на область опыта. Тем не менее, надеемся, что частный опыт способен возвыситься до обоснованных всеобщих умозаключений.

Приступая к описанию путешествия и продумыванию увиденного, начиная с поездки на гору Синай, следует предупредить читателя, что мы не можем включить в него монастырь св. Екатерины, поскольку не удалось его посетить. Дело в том, что поездка в целом менее всего предполагала так называемое паломничество по святым местам. Она изначально носила, что называется, деловой характер, следовательно, была ограничена по времени и не подразумевала не только паломничества, но даже традиционных экскурсий. Таким образом, посещение Синая было исключительно частной инициативой нескольких человек, в ходе которого попасть в знаменитый монастырь не получилось. Тем не менее, нечто существенное всё же состоялось, иначе и статья эта была бы невозможна.

Итак, на Синай мы отправлялись вечером на такси, которое подвезло к месту, откуда начинается, собственно, пешее восхождение. Надо сказать, что на протяжении большей части следующей дороги проводник предлагает воспользоваться услугами верблюда, справедливо полагая, что непривыкшие к нагрузке городские ноги её не выдержат. Они и в самом деле не выдерживали и начали «гореть», наливаться и сковываться небывалой по ощущениям свинцовой тяжестью. Поэтому раньше или позже почти все члены нашей небольшой группы на некоторое время пересаживались на «корабля пустыни». Впрочем, к последнему пункту маршрута не мог добраться и верблюд. Завершающий участок представляет собой сравнительно узкую и крутую для верблюда тропу, поэтому различные грузы туда поднимают другие бессловесные творения – ослики. Люди же, если хотят взойти к тому самому месту, должны дальше передвигаться самостоятельно.

В обычных обстоятельствах действительно незначительный по протяжению отрезок превратился в тот раз в настоящую каторгу. Почти каждые две-три-четыре ступени приходилось останавливаться и отдыхать. Это был весьма изнурительный путь, когда после рабочего дня, утомительного такси, ночного перехода по горной пустыне предстояла тянущаяся вверх лестница, неожиданно ставшая серьёзным испытанием. С физической точки зрения мышечная ткань столь быстро насыщалась ­­­­молочной кислотой, что не успевала восстанавливаться, и потому буквально не позволяла сделать пять-шесть шагов подряд. Иногда приходилось с силой отталкиваться, чтобы перенести ногу на следующую ступень. Мускулы болели и, как будто наливаясь горячим, багровым и очень неприятным мелкоточечным обжигающим, тут же твердеющим веществом, неумолимо требовали хоть какой-нибудь, но, главное, немедленной паузы.

Гора Синай. 3750 ступеней покаяния.

С позиции богословской, подобные переживания подводили к пониманию очистительного характера пути, пути преодоления тяжкого груза греха. Даже более того, путь здесь и был самым главным. Дело в том, что, преодолев последний проход, взойдя на саму гору, обнаруживаешь: наверху в каком-то смысле ничего нет. Опыт приобретается преимущественно в дороге, в самом процессе восхождения. Мы ведь даже не знаем, в точности ли это та самая гора, на которую поднимался великий пророк. «Пещера Моисея» скорее всего создана воображением благочестивого мусульманина или вовсе коммерческой сноровкой его менее благочестивых единоверцев. Это всё представляется не столь важным. Однако нет на вершине и построек, даже храма. Последний, думается, там был бы лишним, что прояснится из дальнейшего изложения. Более того, и вид с горы Моисея не имеет принципиальных отличий от подобных ему, наблюдаемых по ходу движения к этому месту непосредственно. Конечно, экскурсионная хмурь и муть подталкивает туриста к тому, чтобы тот обязательно встретил рассвет на горе Синай, так как благодаря этому «будут очищены все ваши грехи».

Автор этих строк не может поделиться каким-то особым мистическим или просто ярким эмоциональным переживанием от пребывания непосредственно на горе. К «спасительному рассвету» мы опоздали (впрочем, не особо и спешили), силы были более чем на исходе, так что, достигнув цели путешествия, наша группа попросту отдыхала. Правда, надо отметить, расположились мы не кучно, а всё-таки каждый сам по себе. Вероятно, это способствовало покою уже не столько физическому, сколько душевному и связанной с ним внутренней сосредоточенности. Она, в свою очередь, позволила закрепить в памяти увиденное как в целом, так и некоторые существенные детали. Раскрывавшийся рассвет словно помогал обозреть пройденный путь.

Приступая теперь к соответствующему обозрению, предварительно заметим, что менее всего мы хотим предложить читателю некое художественное слово, характерное для писателя-пейзажиста. Подобные картины, как живописные, так и прозаические, очевидно, существуют во множестве. Всё-таки ясно, что мы, так или иначе, преследуем богословские цели, хотя избежать природной «лирики» не сможем, поскольку природа, её виды в своём тварном статусе не может быть не причастна Богу Творцу. И в самом деле, даже доступные глазу созерцания напрашиваются быть возведёнными к творческой деятельности Бога. Очевидно, что этому способствует бескрайность созерцаний, виды предстают бесконечными в любом направлении, повсюду царит каменная непрерывность. Хребты, перевалы, перекаты необозримы, горные просторы поистине завораживают. Что, как не творческая мощь Бога Троицы причина сего величия?! Это ощущение кажется вполне оправданным. А как ещё воспринять и удержать эту грандиозную массу, это бесконечное чередование «неба и земли»! Тем более, что данное впечатление не результат кратковременной вспышки, оно не случайно, но возникает в некоторый момент, а дальше только прорастает, пускает корни по мере изнурительной ходьбы по горным тропам. Ведь под ногами тоже гора, а не только впереди, справа и слева. Толща повсюду, а в какие-то моменты и вовсе сближается толща земной горы и толща неба, порождая ощущение эмпирической «субстанции», сознание тварной непрерывности бытия.

Однако у этих наитий и представлений есть как минимум одно важное ограничение. Порой кажется, что предстоящая взору пустыня гор тяготеет к чуть ли не онтологической чистоте созерцаний, к своей первозданности. Но как раз в этом моменте содержится проблема: первозданными даже самые величественные, грандиозные и захватывающие виды и сами, с позволения сказать, «объекты», их формирующие, быть не могут. Богословски неискушённый читатель может удивиться, вопросив: «какое отношение грехопадение человека имеет к природе?» У нас нет здесь возможности заниматься детальным обоснованием данной связи. Тем не менее, нужно заявить, что исходим мы из того, что последствия грехопадения невидимого мира ангелов и видимого мира человека имеют всеобщий характер. На то они и миры, а не просто отдельные, отделённые от всего носители греха. Природа, очевидно, сама не грешит, но всё же носит на себе последствия греха свободных и разумных существ. Среди прочего опираемся мы также на известные слова Писания о том, что «вся тварь совокупно стенает доныне» ­­­­(Рим. 8, 22). Надо сказать, что вопреки некоторым, чаще первоначальным, ощущениям сама природа Синая свидетельствует не только о созидательной мощи Творца, но и о грехе «мира сего», о том, что он значительно и глубоко въелся в природные начала и стихии.

Гора Синай.

Мы не знаем, как выглядел первозданный мир, но утверждать однозначно обратное – «мол, вот он, лежащий во зле мир» – тоже не приходится. Иначе говоря, здесь неуместна прямолинейность суждений, редко когда мы можем оценить вполне глубину проникновения греха в Божье творение. Наблюдая одну и ту же горную картину, обнаруживаешь немало разноречий. С одной стороны, вот он: путь к Богу, место вдали от цивилизации, пространство, свободное от повседневных забот. Здесь ведь Моисей слушал Бога, а с ним, со своим пророком, и весь народ Израильский удостоился встречи с Творцом и Законодателем. Но и прохладой райского дня (см. Быт. 3, 8), где Бог беседовал с первозданными человеками, эти места точно не назовёшь. Слишком очевидно различие между возделываемым и хранимым садом (см. Быт. 2, 15) и бескрайней каменной пустыней. В том и беда, что среди этой творческой божественной мощи не видно венца Его творения – человека, его возделывающей руки, – садовника. А без этого и сама деятельность Бога предстаёт иной. Неверно полагать, будто человек лишь дооформляет то, что творит Бог. С нашей точки зрения, нет понятия чистого Божьего творения, но оно осуществляется совместной деятельностью Творца и сотворённого. Но как раз следов рук человеческих эти места не знают. Только – ног. В самом деле, их следы здесь бесчисленны. Приятные прогулки тут невозможны, только изнурительный путь очищения. Мы говорили уже об этой дороге преодоления и превозможения, дороге осознания греха. Надо добавить ещё то, что преодоление собственной немощи позволяет увидеть то, как грехопадение в целом проникает в мир, в природу, в творение.

Любопытно, издалека череда горных возвышений предстаёт даже некоторой мерой: хребты-горбы напоминают тех самых верблюдов, услужливо готовых облегчить проделываемый путь. Дай волю воображению, и ты станешь способен увидеть не просто однообразные перекаты склонов, а чуть ли не караваны гор, мерой восходящих на горизонте. Однако вблизи многое существенно меняется. Прежде всего пропадает мерность, расположение горбов; наверное, его нельзя назвать беспорядочным, но ещё менее – стройным: линии склонов неправильны, да и сами они сплошь бугристые. Нам скажут: «но так и должно быть в горах! Что тут неправильного?» Однако эта позиция проистекает изнутри посюстороннего мира. Её ошибочность усиливается, между прочим, тем, что мы, вообще-то, не знаем, как должно быть. Почему нагромождение вещей в доме, на столе или построек на улице или площади, эти улицу и площадь съедающее, справедливо считается ненормальным и пагубным, а такое нагромождение природных «объектов» – естественным порядком вещей, родной стихией? Что это, привычка восприятия, то есть то же самое «естественное» положение вещей или исконно мифологическое языческое ощущение дистинкции сущего на хаотическое и космическое? С христианской позиции привычное ставится под вопрос. Почему повсеместные беспорядочные развалы глыб и валунов должны восприниматься в качестве некоей нормы? Такое положение дел характерно прежде всего для обезбоженного взгляда, которому природа предстаёт чем-то наивысшим, сущим самим по себе, – взгляда, который не знает ни её истинного происхождения, ни, в сущности, её подлинного венца, в свою очередь, вовсе не выросшего из её недр, а поставленного на вершину Творцом. Стоит, к тому же, обратить особое внимание на то, что, когда некоторое состояние природы пытаются объяснить посредством «естественного положения вещей», то на самом деле не объясняют ровным счётом ничего, поскольку это чистой воды тавтология, логическая ошибка, безрезультатное стремление определить вещь через неё саму. Поэтому «норма» в данном случае природе произвольно приписывается за неимением логически внятных рассуждений и умозаключений.

Вглядываясь в непрерывные изломы хребтов, неравномерные гряды и цепи холмов, начинаешь, тем не менее, подозревать неслучайность данных «картин». Подвергая сомнению представление о так называемой «естественности», мы в то же время, повторим это, не знаем, как должно быть в исходной чистоте, но при этом попробуем предположить, что модусы «долженствования» и «наличного положения дел» могут быть развёрнуты в другую сторону. Не являются ли горы Синая напоминанием не только о Боге, но и о грехе перед Ним? С этой точки зрения величие отвесных скал предстаёт их непомерностью и необъятностью (поражает то, что вроде бы они охватываются взглядом, но удержать его не удаётся!). Ты словно вынужден постоянно его отводить, возвращаешься, но прямолинейность, следовательно, некая организованность взора не справляется с кривизной горных линий, изломанностью скал, щербинами стен. Получается, что ты неспособен самостоятельно преодолеть эту природную беспорядочность, что, несмотря на внешние успехи, в сущности, не могут этого сделать и скалолазы с альпинистами, поскольку их восхождения, какими бы невероятными они ни были, дробят реальность, носят частичный характер, не достигая цельности. В самом деле, иначе они бы не возобновляли вновь и вновь свои попытки, поскольку они не приносят настоящего успокоения и утешения от встречи с превосходящей громадиной. С этой точки зрения, парадоксальным образом само по себе восхождение на горную вершину может оказаться попросту невольным (или вольным – это уж у кого как) бегством от тех невзгод, которые содержит в себе нахождение человека среди скал, ущелий и другой природной ломоты. Ведь будучи наверху, думаешь, что всё это преодолено, что нет глыб, борозд, бесконечных отвесов и карнизов, что само восхождение предпринято ради избавления от непрерывной кривизны и встречи с чистой линией горизонта, ради отсутствия помех. Мы не будем специально останавливаться на этом и демонстрировать мнимость и тщету подобных надежд. Слишком очевидно, что линия не чиста, а пуста, что горизонт – это своеобразный эмпирический мираж, в сущности такая же пустая линия, как и перпендикуляр зрения. И если линия взгляда не уходит в тупиковую бесконечность горизонта, а становится отрезком, благодаря точке обнаруженного и удержанного смысла, то тогда-то и открывается перспектива подлинного обретения, но если она складывается с пустотой и нулём горизонта, то, соответственно, прироста, обретения не будет. А будет спуск вниз до очередного безнадёжного подъёма.

Гора Синай (Египет)

Поэтому всякий подъём важен тем, что забираешь с собой вниз, ради чего предпринимаешь восхождение. Потому не лучше ли на обратной дороге, вновь созерцая те же виды, оценивать их в новом свете, не в условиях физического рассвета, а, дерзнём сказать, в Божьем свете. Может быть, тогда борозды, испещряющие стены, окажутся на самом деле морщинами греха на теле сотворённой земли. В повсеместной неупорядоченности, в несхватываемости пространства как целого просматривается не пресловутая «естественная природа», а, напротив, её бесхозность, невозделанность, обесчеловеченность. Интересно, что всё это действительно становится ясно именно на обратном пути. Как мы уже сказали, дорога туда была фактически путём очищения, после чего правильнее говорить не об обратном пути, ведь этот речевой оборот никакого смысла не несёт, а о пути просвещения. А он указывает на то, что целое творения не схватывается, потому что его пространство не организовано, нет никакого правильного чередования. По сути дела, с каждым шагом ты на новом месте, но не в формальном смысле простого перемещения среди физических предметов, а в новых, но таких же неудерживаемых отношениях с окружающими бесконечными разнонаправленными изгибами склонов, трещин, скатов. Только Бог предотвращает дальнейший разлом.

Однако эти гористые места напоминают не только о «первозданном» грехе своими изломами, выемками, щербинами и впадинами. Гора – это вообще принцип выхода за пределы повседневности, преодоления рутины, указание на экстраординарность сущего. Важно подчеркнуть, что её выделенность обнаруживается в самых разных отношениях. Что она – молчаливый свидетель величественности Божьего творения, уже говорилось. Также упоминалось о ней как об образе пути, воссоединяющим с Творцом, ведь именно Ему мы «имеем сердца». Здесь гора вырастает литургически созидаемой дорогой. Но есть ещё один аспект, который хотелось бы акцентировать особо. Гора сама собой, с позволения сказать, своей «горностью» напоминает не только о Боге, но и о грехе перед Ним как Творцом и Промыслителем. В этом моменте нам важна не столько её монументальность, значительность сами по себе, сколько выделенность по отношению к равнине.

Путь прояснения после посещения высшей точки Синая подсказывает одну знаменательную вещь: гора (горы) и земля, из которой они в некотором роде вырастают, в существенном смысле одно и то же. И дело не просто в том, что они в равной степени Божьи творения, следовательно, единоприродны, но в том, что, будучи таковы, горы с полным правом свидетельствуют о творении в целом, в них словно заявляет о себе вся земля. Это только одна из важных сторон, один аспект темы. Другой же заключается в том, что, несмотря на их отличие от земли, в горах проступает всё та же земля, но в её забытости, оставленности человеком. В самом деле, каждый из нас (то есть миллиарды людей) бессчётное число раз попирает землю, фактически не замечая этого, соответственно, забывая о её Творце. Сделать шаг – почти то же самое, что и вдох, но истинные условия того и другого равно заслонены природой, привычкой, иначе говоря, чем-то представляющимся естественным. Это похоже на то, как мы порой ждём от Господа Бога особенного чуда (ср. с ожиданием знамения фарисеями), но не способны при этом распознать чудо в том, что считаем привычным и естественным. Так, и горы – как единая гора-земля, – эти гряды и цепи понуждают обратить внимание на то, что под ногами, на наше небрежение творением и, следовательно, Творцом. Через усилие, с каким давался каждый восходящий очистительный шаг, в горных тропах узнавалась земля и то, как порой бездумно и бесцельно она попирается нами и топчется.

Деревня Кастраки в Греции.

Метеоры

Мест, могущих претендовать на статус начала Священной истории, очевидно немало. И всё-таки гора Синай, полагаем, одно из главных. Конечно, гора (заметим, тоже гора!) Мориа целым рядом своих смысловых аспектов, возможно, даже более значительна. Однако менее всего мы собираемся ранжировать ключевые библейские эпизоды по признаку их ценности. Это, в сущности, невозможно. Мы просто констатируем разные начинания в разных местах. Так, Синай, где Бог дал Моисею Свои заповеди, становится точкой, началом распознавания греха, поскольку «законом познаётся грех» (Рим. 3, 20). Причём заповеди даются народу, народом же грех переживается и постигается. Соответственно история начинается на Синае не в значении личного пути веры, как в случае с Авраамом на горе Мориа, и не в значении личных усилий, «ищущих лице Бога», как Иаков. На Синае народ, Израиль, который зародился в борьбе с Богом в лице Иакова, начал свой путь постижения и превозможения греха. Священная история приобретает здесь через множество людей всеобщее значение, становится, скажем так, публичной, посредством чего оказывается потенциально доступной непосредственно каждому. Мы имеем в виду то, что Синай открыт, любой может подняться на него, приобщиться священным событиям, что называется, телесно. Однако путь на гору Мориа, так же как и в Пенуэл (см. Быт. 32, 24–30) неизвестен, его нельзя пройти. И дело здесь вовсе не в том, что мы не знаем их конкретного географического расположения (впрочем, полагаем, что и это не случайный факт).

В определённом смысле события, связанные с Авраамом, Исааком и Иаковом, неповторимы. Они, несомненно, реальны для каждого христианина, так же как реальны все последующие, о которых повествует Священное Писание, тем не менее, доступ к ним лежит в иной плоскости, нежели, например, к событиям сорокалетнего странствия по синайской пустыне. То, что происходило в жизни Авраама, отделяется от нас существенной приставкой пра-. Ясно, что неспроста. Авраам, Исаак, Иаков – не просто отцы, каковы Моисей и Аарон, но праотцы; их жизнь и отношения с Богом составляют не просто историю, но именно праисторию, особенно в ключевых эпизодах, а, возможно, даже указывают на метаисторию богочеловеческих отношений. На каком-то уровне их восприятие, вхождение в создаваемое ими мистическое пространство у каждого своё, они порождают в человеке, к ним прикасающемуся, то, что можно несколько условно назвать индивидуальным путём. В то же время, происходящее на Синае имеет другой образ восприятия, иначе приобщает. Не только текст Писания, но и интуиция подсказывает нечто вроде: «это наше». Соответствующие события узнаются, они, что называется, понятны и потому «современны». Именно в этом смысле на Синае начинается история, некое всеобщее начало, в котором не исчезает частное, а, вернее, личное, если до нас донесены в индивидуальном сосуде прасобытия прежних времён. И вот, если на Синае нечто существенное и фундаментальное обретает своё начало, то, с позиции нашего опыта, в греческих Метеорах оно получает своё продолжение и исполнение. Надо ли дополнительно объяснять, что Метеоры не единственное в мире место, где можно обнаружить нечто подобное? Очевидно, нет. Однако надеемся, что читатель уже сейчас предчувствует, что связь гор Синая и Метеор неслучайна, что она действительно открывает необычные вещи.

Монастыри Метеоры знамениты и хорошо известны, поэтому забирать лишнее внимание и расписывать красоты мы не будем, но от нескольких необходимых всё же слов удержаться не можем. Это место представляется совершенно грандиозным. Одни только горы чего стоят! Они возвышаются на несколько сот метров и представляют собой отдельно стоящие, крепкие, зачастую отвесные скалы. Когда-то стихия здесь явно разошлась, ведь мы и без того находимся в горах! В самом деле, этот факт как-то незаметно стирается, поскольку пешком (а это заставило бы почувствовать гору и мышцами и дыханием) уже никто не поднимается. Сто лет как сюда подведены дороги, по которым машины и автобусы перемещаются беспрепятственно. Но этот момент не должен заслонить от нас то удивительное обстоятельство, что перед нами здесь горы в горах! Действительно, скалы Метеор это не просто череда холмов или горная гряда, собственно, формирующая горы как таковые, составляющие неотъемлемые детали горного пейзажа в целом. Нет, они пребывают особняком, так как очевидно, что слишком выделяются формой, пространственным отношением и геологическим происхождением. Их обособленность подчёркивается ещё тем, что они единичны, в округе подобных скал больше не встретить. Вполне вероятно, что в других местах нашей планеты можно обнаружить такие сочетания гор, ущелий, каньонов, которые способны одарить нас столь же восхитительными созерцаниями. Но дело-то в том, что неповторимыми Метеоры делает не природа сама по себе (её ведь самой по себе и нет!), а невероятные усилия человеческого труда и молитвы.

Сказанное никакой не секрет и не открытие, всем известно, что грандиозность Метеор не воспринимается без монастырей, расположенных на верхушках скал. Для характеристики того, что предстаёт глазам путешественника, совершенно не подходят такие фразы, как «очарование природы» или, скажем, «величие природы», и прежде всего ввиду очевидного факта: зрелище это сверхприродное. Действительно, природное по-прежнему доминировало бы, если бы о монастырях можно было сказать, что они, например, «поселились на верхушках гор». Однако тут имеет место совсем другое отношение человеческого труда и Божьего творения. Это вовсе не лубочные картинки, где звери и птицы, составляют вкупе со скалами целостную природу и где постройки выглядят игрушечными. Нет, сюда пришёл человек, чтобы не раствориться в природном начале, не умалиться перед ним, его деяния природу преображают.

В поисках верных слов мы предпочитаем остановиться на таких, которые позволяют говорить, что монастыри Метеоры фактически вырастают из гор. Впрочем, тут же требуется важное уточнение: вырастают не в физическом смысле естественного роста – тогда они как раз стали бы изводом природы, – а в смысле их прямого продолжения и, скажем так, исполнения. Было бы не совсем верно говорить о том, что скала и монастырь на ней есть завершение некоего целого, поскольку это опять же соответствовало бы гармонии, закруглению целого вовнутрь, тяготению к природному бытию и его мнимой самодостаточности. Поэтому выскажемся следующим образом: монастыри есть навершие скал сродни наконечнику копья. Так, острие копья придаёт окончательный смысл тупому до того древку, свою цель которому ещё только предстоит найти. Порой кажущейся целостности не достаёт цели, разомкнутости к трансцендентному, но в том и дело, что монастыри Метеоры вырастают так, что преображают собственное место, свой фундамент, располагаясь на нём, в то же время разъясняют смысл их взаимного существования.

Монастырь Святого Варлаама или Всех Святых. Метеоры, Греция.

Особенно впечатляет та линия, которая возникает при переходе от стены скалы к стене монастыря. Эффект при этом по-настоящему поразительный, и фраза о том, что стена рукотворная есть прямое продолжение скального отвеса, никакое не преувеличение – ни фактическое, ни художественное. Напротив, необходимо говорить, что человек здесь продолжает или даже довершает Божье дело. В этой точке проясняется исполнение Синая в Метеорах. Образно выражаясь, человек (Моисей, древний Израиль, монах) восходит на Синай, сходит с него, чтобы затем строить с Богом стену, отделяющую его от греха, в том числе греха беспамятства. Так чудо творения тут поистине преображено. Чистое творение без человеческой деятельности предстаёт заброшенным. Пустыня способна поразить, но когда обнаруживаешь, что в её безбрежности, в том числе горной, глазу не задержаться, становится особенно понятной смысловая незавершённость природы, она оказывается словно невостребованной, чистым полем для всевозможных усилий человека. И вот, Метеоры…

Эти дома-монастыри на скалах есть концентрация единой Бого-человеческой деятельности, ведь человек совершает свою молитву и труд с участием Бога. Поэтому нельзя сказать, будто Бог творит лишь природу (горы, например), а человек строит на их вершинах монастыри, словно он делает это исключительно сам. Указанное единство выявляется не только частичным совпадением линии стен, скал и монастырей, хотя оно, конечно, бросается в глаза и не отпускает, как не отпускает разум бытие, совпадающее с целью. Но вот что ещё нужно обязательно отметить. Данное слияние стен имеет место не по всей окружности скалы. Наверное, это было бы и технически невозможно, и выглядело бы вполне искусственно (такую картинку, когда весь периметр горы продолжается в стену здания, легко можно себе представить). Слишком подобный вид сквозит чем-то сказочным, ненастоящим, результатом художественного упражнения, фантасмагорией наподобие замка Горменгаст, но не плодом кропотливых, возводящих к Творцу усилий. Такое возможно, скорее, в компьютерных иллюстрациях к сказочному мультфильму, в котором тогда всё оказывается на своих местах: и невесть откуда взявшаяся скала-башня, в которой нет ни входа ни выхода и в которой бесконечно долго томится заточённая кем-то принцесса, и принц, подлетающий на орле к окну. Тут встречаются и причудливо смешиваются самые разные мотивы – фантазии тоскующей по несбыточному то романтической, то полуархаической мифологизирующей души. И потому непонятно происхождение предметов, и потому скала и башня растворяются друг в друге, становясь почти неразличимыми, неся в себе облик и того и другого – выбор зависит от случайного умонастроения. Благодаря неразличённости воспринимающему сознанию становится неважно, кто и как построил дом-башню, оно попросту довольствуется констатирующим наличием. Скала-башня-столб присутствует (не есть!), и этого достаточно; она-он некогда выросли. Точка. Что из чего? Как? Несущественно. Причины и суть всего остального столь же не важны, исходная онтологическая размытость предопределяет последующие состояния.

Таким образом, оказываются устранёнными истинные участники событий и причины вещей. Если детское сознание в силу как минимум собственной нетвёрдости легко здесь осваивается, ориентируется и даже в некоторой степени возрастает, получает потребное себе, то взрослый человек тут, скорее, растворяется в предметной неопределённости своей психеи. В самом деле, в описанной картине нет ни Творца – Того, Кто созидает землю и её горы-скалы, того, Кто вдыхает любовь и жизнь в своё творение, ни, соответственно, человека, питающегося Его любовью, и любящего своего Создателя, а в Нём и его творение. Впрочем, слегка отвлекшись, вернёмся к основной теме. Ясно, что монастыри Метеоры обнаруживают в себе как сущем всё то, что отсутствовало бы, будь оно так, как мы гипотетически описали.

Как богоприсутствие, так и антропофания реальны, возможно, прежде всего, за счёт постепенности возрастания: горы – скала – дорога – двор – стены – пространство зданий – линия стен. Предложенный ряд носит, конечно, обобщённый характер, что-то он неизбежно упускает, но главные моменты схватывает и удерживает. Бог творит, для человека Он жив, что отражается и проявляется в совместном деянии; встреча состоялась, единство осуществлено.

Могут спросить: почему не упомянут храм? Действительно, наличие храма как места встречи с Богом, тем более в монастыре, представляется обязательным. Его не может не быть. Тут спорить нечего. Но всё-таки храм в данном случае выбивается из указанного ряда. Во-первых, потому, что, как мы сказали, его не может не быть. Если мы по-настоящему отдаём себе в этом отчёт, то нет необходимости специально его называть, ведь его не может не быть ровно в соответствии со знаменитыми словами-вердиктом из фильма «Покаяние» Тенгиза Абуладзе: «Если улица не ведёт к храму, то зачем она нужна?» Храм или в широком смысле храмовое пространство создаётся встречей человека и Бога самой по себе. Тот феномен, который назывался «Советским Союзом», стал именно бесхрамовым пространством, то есть улицей, ведущей в никуда, в ничто, в нём встреча с Богом (прибавим, и с человеком^[1]) была возможна не благодаря, а исключительно вопреки. Путь, совершаемый человеком и ведущий к строительству монастыря, осуществляет в себе покаяние, следовательно, храм предполагает.

Отсюда вытекает вторая причина, по которой в нашем ряду мы не назвали храм как отдельный элемент. Дело в том, что сама последовательность выстроена так, что не требует архитектурной или иной пластики. «Пластична» сама по себе восходящая дорога, моменты которой образуют не что иное, как храм – пространство обретения истины. Следовательно, важен здесь не храм-здание, а храм-путь, взыскующий и находящий истину и жизнь.

Мы подошли к одному важнейшему моменту, который должен придать особый смысл всему изложению. Отсутствие специфичности в храмовых стенах как таковых позволяет, с нашей точки зрения, выделить неожиданную сторону (грань) внутрихрамового наполнения. Так, в одном из монастырей мы обнаружили то, что встретить в православной церкви казалось маловероятным. А именно фрески, изображающие ряд древнегреческих философов. С одной стороны, это покажется странным и весьма неожиданным (но и не случайным всё же!). Однако сосредоточение на этом факте открывает другую сторону явления: именно здесь самое точное и восхитительное (в библейском смысле слова) место подобным изображениям. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что фигуры философов находятся в одном ряду со святыми. Среди прочего разница между ними фиксируется отсутствием нимбов у первых и наличием у вторых. Указать на это различие надо, но важнее предположить то, что, будучи написаны на фреске вместе, они, в представлении иконописца, совершают в каком-то смысле общее дело.

Монастырь Русану. Метеоры, Греция.

Могут возразить, что не стоит придавать данному факту чрезмерное значение, поскольку он лишь выражает собой дань собственному культурному наследию и не более того. Мол, изображали же в Древней Руси на фресках князей и даже их семьи. Надо ли делать из этого далеко идущие выводы, искать в этом какую-либо онтологическую укоренённость? Пожалуй, с этим доводом можно согласиться, но только отчасти. Наверное, действительно есть в соответствующем факте определённая приверженность к своей культурной традиции. Мы не можем знать в точности, но вполне вероятно, что кроме как в Греции больше в других национальных православных церквах мира встретить изображения античных философов не удастся. Однако, соглашаясь с этим доводом, мы не отказываемся от того, чтобы всё же придать обнаруженному явлению всеобщее значение. В самом деле, слишком очевидно, что в отличие от большинства русских князей представители античной философии не просто выходят за пределы национальной культуры, но ни много ни мало в огромной степени определяют если не всемирную, то уж по крайней мере культуру западную. Если же говорить о постановке и решении онтологических вопросов, то они законно притязают на статус фундаментальной всеобщности. Сосредоточимся поэтому на этом поистине удивительном и многозначительном моменте: на присутствии в церковном сознании (позволим себе так выразиться) философского дела, объединённого монастырской фреской с делом святого молитвенника^[2].

Начнём с вполне очевидного для нас и трудно оспоримого положения: философский путь есть тоже путь восхождения, преодоления поверхностных, несущественных вещей в их дурной множественности; это дорога обретения истины. Например, Плотин в одном месте прямо говорит о том, что философствующий разум должен вспомнить своего отца, которого некогда забыл [см. 1, V,1]. В этой связи по сути иконописное (в значении личностных образов и деяний, а не молитвенного обращения) запечатление философов на вершине горы-скалы отражает соответствующее понимание философского дела. По аналогии с литургическим возгласом «горе имеем сердца!» философ действует в соответствии с призывом «горе имеем умы!». Надеемся, никто не упрекнёт нас в кощунстве, ведь сами по себе фрески в этих без преувеличения святых местах подталкивают и оправдывают подобное сближение смыслов, не говоря уже о множестве других примеров Священного Предания (собственно, разве не Дух Святой соткал здесь вместе с иконописцем сакральную нить Предания?), а также истории в целом. Поэтому специально защищать и обосновывать допустимость означенной общности мы не будем. Впрочем, точно так же мы не планируем выяснять соотношение «сердца» и «ума». За ними обоими стоит глубокая и почтенная традиция. Споры о первенстве того или другого с сегодняшней высоты и, прежде всего, в сегодняшней ситуации выглядят бесплодными. Так что оставим их, но при этом твёрдо отметим, что ни «сердце», ни «ум», как и вообще любое начало человеческой природы, не существуют друг без друга, хотя задействованность их в деле восхождения к Богу бывает, очевидно, разная. Все силы личности при упорном и длительном обращении к Богу с необходимостью должны быть собраны в крепкое единство, а какова в том или ином случае их «конфигурация» внутри единой целостности – слишком специальный и трудный вопрос, целесообразность решения которого следовало бы ещё продемонстрировать.

Продолжая использовать образность, метафоричность суждений, позволим следующее утверждение: философия есть горное (или даже горнее) дело. Следовательно, не только трудное, требующее известного упорства и настойчивости, но и возвышающее, возносящее над поверхностью и простотой обыденности, позволяющее тем самым оценить всё с высоты. Действительно, кто же станет отрицать то, что философия, как путь познания, осуществляется посредством дистанции к познаваемому предмету. Иначе его не увидеть, не распознать. Вместе с тем, с ним не должна утрачиваться имманентная связь, ведь только Бог Творец трансцендентен всем предметам, всему творению. Принцип «горы», с одной стороны, возносит над познаваемым сущим, с другой – остаётся для познающего его собственной почвой и связью, ведь гора, как мы уже говорили, есть та же земля, только в её выделенности, в горе земля обнаруживает свою самоинаковость.

Монастырь Святой Троицы. Метеоры, Греция.

Отдавая отчёт в условности, в определённом художественном преувеличении дальнейших метафор и уподоблений, позволим себе сравнить принцип «горы» и понятие «бытия». Точнее говоря, мы попытаемся обнаружить некоторые шаги в античной философии, выявляющие их соответствие. С нашей точки зрения, первый был осуществлён Анаксагором из Клазомен, когда он определил, согласно Диогену Лаэртскому, солнце как раскалённую глыбу^[3]. В этом суждении нас будет интересовать не столько то, что солнце мыслится не богом Гелиосом, не критика так называемой «народной религии», сколько присвоение солнцу с целью его познания понятия «глыба». Во-первых, подчеркнём, что вследствие подобного переопределения или переосмысления солнце не теряет свой божественный статус. Во-вторых, понятие «глыбы» происходит от горы или, лучше сказать, от скалы, но при этом оно выходит за рамки чисто природного («фюсисного») начала и, хотя и метафорически, улавливает нечто мета-фюсисное. Глыба представляет собой нечто более плотное, нежели «просто» гора. Она уже почти монолит, предвосхищение сплошной непрерывности. Можно сказать, что Анаксагор мыслит солнце по Ксенофану – повсюду равным самому себе, чистым и однородным; потому-то солнце у Анаксагора сохраняет свой божественный статус, поскольку Божество, согласно Ксенофану, сплошное, непроницаемое, не имеет рук и ног, «повсюду слышит» и «повсюду видит» [3, с. 160], то есть целостно и едино в себе. А что иное выражает философская интуиция солнца как глыбы? Глыба сама по себе тяготеет к внутреннему единству, самодовлеющей плотности, сплошности, сгущенности вещества до совершенной непроницаемости. В то же время глыба есть некая распирающая мощь, она не разворачивается вовне и не раздавливает нечто внележащее лишь потому, что она самодостаточна, и поэтому она спокойно себя держит в самой себе.

Следующий шаг, который иногда называют «метафизическим поворотом», делает Парменид Элейский. Он и в самом деле мета-фюсисный, поскольку им мыслится уже не солнце и не божество посредством уподобления глыбе, но сама эта глыба в мышлении и мышлением превращается в чистое бытие. Единое бытие Парменида можно уподобить глыбе-бытию или горе-бытию, ибо оно неподвижно, неизменно, самотождественно, некая единобытийствующая масса. Конечно, стоит оговориться ещё раз, сказав, что данная в опыте, чувственно воспринимаемая гора-скала не может вполне отождествиться с умопостигаемым, логически выводимым бытием Парменида, тождественным мышлению. Предложенная нами связь не безусловна. Тем не менее, метафизический образ горы позволяет обнаружить в себе и потому может быть сближен с субстанциальным началом. Под ним мы подразумеваем в данном случае моменты непрерывности, сплошности, равенства самому себе – всё то, что интуиция подсказывает в реальности горы-скалы. В ней понятие «субстанция» переходит от эмпирически-природного бытия к метафизической реальности. Так что «горность» философии предполагает определённую двоякость. Она не только подразумевает трудное восхождение познания к истине, преодоление привычки «равнинного» существования, что свидетельствует о своего рода форме философского дела, но и содержательно-субстратная его сторона тоже сродни горе-скале – плотная, стремится к сплошности, логической непрерывности, смысловому и сущностному единству.

Проведение аналогии между бытием горы и единым бытием Парменида предполагает с нашей стороны её продолжение: такая гора замкнута на себя, её бытие, как и единое элеатов, закрыто, статично, скажем так, безжизненно, но не потому, что это на самом деле так, а потому, что о нём ничего неизвестно, в сущности, о нём почти не высказаться. Эта гора единого бытия представляет собой совершенно непроницаемый монолит, и только посыл в виде тождества бытия с мышлением позволяет как бы изнутри мыслимого удерживать довольно ограниченный ряд определений, соответствующих бытию, который весьма быстро исчерпывается. Становится ясно, что пребывание внутри мыслимого бытия в значительной степени иллюзорно. Действительно, очередной шаг совершает уже не Парменид Элейский, а Парменид одноименного диалога Платона.

Сначала Платон показывает, что чистое единое бытие Парменида может быть только указано, что оно непромысливаемо. Горный монолит-монобытие всё-таки не впускает мышление, которое не может в нём ничего различить и не видит его цели. Предварительный вывод Платона о чистом едином даже более категоричен: «нельзя ни назвать его, ни высказаться о нём, ни составить себе о нём мнения, ни познать его, и ничто из существующего не может чувственно воспринять его» [4, 142a]^[4].

В то же время, несмотря на неутешительные умозаключения, собеседники диалога называли единое. При этом нельзя признать это называние ошибочным, то есть сказать, что, в сущности, имеется в виду нечто совсем другое, поскольку куда бы ни привела «апофатичность» первоначального рассмотрения единого, исходят участники диалога неизменно из его существования. Это означает, что единое есть в их сознании, оно так или иначе проговаривается (представляется, мыслится, предуказывается – в данном случае неважно). Это присутствие позволяет как вести философскую беседу и анализ, так и, главное, возобновить его, когда, казалось бы, исчерпаны все возможные шаги.

Как известно, Платон, не меняя своей задачи и исходной посылки, попросту переакцентирует её. Присутствие единого в уме (в представлении, в сознании) обеспечивает хотя бы на самом минимуме его существование. А значит, как бы там ни было, единое не только едино, но и, следовательно, существует. В соответствии со сказанным логико-аналитический акцент переносится с «единства» единого на его «существование», на причастность его бытию. Происходит это за счёт растождествления Платоном бытия и мышления, ибо их неразличимость (у элеатов) приводит к самозамыканию сущего в суждении «единое едино». Платон же, исходя из их различия, действует, скорее, по логике их совпадения (но не тождества). Так, например, мышление, тщательно вглядываясь, проникая в «существующее единое», тем самым само обнаруживается бытийствующим. Бытие же, будучи мыслимым, в мышлении раскрывает не только свою истинность и единство, но также полноту, разнообразие богатства. Не сливаясь без остатка с бытием, мышление получает воможность распознать и познавать его со стороны, поскольку удерживает по отношению к нему дистанцию. Благодаря этому мышление, будучи бытию причастным (у Платона это подразумевается, присутствует в подтексте), постигает его не только в его единстве, но и в его саморазличающихся особенностях.

Теперь настало время уподобить движение и смысл философской логики той ситуации, которая сокрыта в греческих Метеорах. В чём-то предлагаемый шаг будет рискованным, но мы исходим из известной сентенции: «для того, чтобы приблизиться к истине, мысль должна сделаться парадоксальной». С нашей точки зрения, единое неприступное бытие Парменида Элейского сродни чистой горе-скале, не знающей «ступни» человеческого дифференцирующего мышления. В допустимых данной аналогией пределах можно сказать, что они оба замкнуты в себе, не знают себя, неразличимы в собственном содержании. Продолжая начатое уподобление, надо отметить, что оба рассматриваемых предмета неприступны, пока на их «гору» не начнёт взбираться кто-то другой, и благодаря «другости» другого самой по себе не возникнет дистанция по отношению к предмету. Так, гору единого бытия должен помыслить иной носитель, нежели она сама. Ведь в каком-то смысле парменидовское бытие мыслит себя само. Этот момент нельзя путать с позицией Аристотеля, у которого само себя мыслит мышление, а не бытие, и потому оказывается способным к саморазличению. И вот, когда мыслящее начало приступит к бытию как чему-то иному, что и совершает Платон в «Пармениде», тогда оно выявит в его единой монолитной горе множество дистинкций и пройдёт по их труднейшим лабиринтам. Так и неприступность грандиозной скалы отступает, когда человек обращает ум и сердце к Богу, дерзко восходит на её вершину.

Монастырь Мегала. Метеоры, Греция.

Несколько иная ситуация возникает, если сравнить наши предметы с позиции смысла. Глубоко неверно говорить, будто единое бытие Парменида его лишено на том основании, что оно неизменно, неподвижно и потому, мол, безжизненно. На самом деле оно самодостаточно и самотождественно, следовательно, вопрос о наличии смысла не должен даже появляться, поскольку такое бытие вечно, оно и есть свои собственные жизнь и смысл, попросту совпадает с ними. Другое дело – гора как явление природы. Она не обладает самобытием, не самодостаточна. Строго говоря, её нет самой для себя, и потому смысл её сокрыт. В том и дело, что бытие горы-скалы, его цель, жизнь, наполненность возникает исключительно под другим взглядом, причём как в прямом, так и в переносном значении. Впрочем, различие очевидно. Как единое бытие элеатов, так и «единое существующее» Платона рождаются логикой мыслящего, следовательно, обязаны своему происхождению жизни и свободе. А вот творение Божье, будь то гора или что-нибудь иное, в ситуации грехопадения ещё только ожидает человеческого свободного и осмысленного соучастия. Другими словами, горе-скале, как и вообще той или иной природной стихии, невозможно примыслить из себя исходящее бытие, она несамодостаточна будучи творением Бога. Следовательно, статус и сам смысл её существования проясняются вследствие активного воздействия со стороны, под двойным созидательным усилием Бога и человека.

Позволим себе продолжить ряд неожиданных аналогий и сказать, что созерцание природы, горы, скалы со стороны, рассмотрение её величия глазами напоминает как раз логику Парменида Элейского. Прежде всего и по преимуществу обнаружением и утверждением их бытия. И в том и в другом случае последовательно фундируется их «есть». Как чистое бытие, так и гора увидены и воспеты, они появились – в мышлении и чувственном созерцании соответственно – и укоренились тем самым в своём бытийствующем статусе. Однако на данном этапе их «есть» не различается в себе, оно схватывается – логически и чувственно – и, скажем так, описывается в своих ограниченных чертах, их внутренняя сторона всё ещё монолитна, непроницаема для мышления и взгляда, неприступна. Соответствующая задача решается следующим действием: логикой Платона в «Пармениде» и восхождением человека и строительством монастыря на отвесной вершине. Так, Платон возобновляет логическое восхождение единого бытия, когда оно уже, казалось бы, зашло в тупик. Обнаруживая тончайшие мыслительные ходы в единой горе бытия, он словно наполняет её новым смыслом и жизнью.

  Монастырь же, в свою очередь, как целостный феномен совершает нечто подобное. Гора-скала теперь уже не просто созерцается, человек уже не только восхищается её красотой (восхищается «до третьего неба»), а также величием деяния Бога, но и сам непосредственно участвует в нём, силой берёт это небо (ср. Мф. 11, 12). Строя на вершине монастырь, он словно продолжает возводить Божью гору, но теперь становится внятным её внутренний смысл; Бог и человек созидают вместе. Грех преодолевается, в творении познаётся истинное бытие, поскольку гора впустила человека; воля, труд, молитва сотворили истинное движение, Промысл Божий и осмысленность человеческих действий встретились. А можно сказать и так: Метеоры иллюстрируют собой то, как деяния человека неотъемлемо входят в Промысл. Это, в свою очередь, резонирует с логикой Платона в «Пармениде», которой он демонстрирует движение чистого единого бытия. Принципиально важно подчеркнуть то, что обе линии, казалось бы, неожиданно сошлись в монастырской фреске: труд монаха с молитвой святого и мышление, философское дело запечатлены в монастырях Метеоры.

Венеция.

Венеция

Наконец, завершающим пунктом нашего путешествия становится этот удивительный город. Имеет смысл сразу сделать важную оговорку. Говоря о Венеции, легко впасть в самые очевидные банальности. Действительно, она становилась предметом всевозможных описаний поистине бессчётное число раз и, наверное, больше, чем Синай и Метеоры вместе взятые. Тот, кто решается высказаться о Венеции, рискует повторяться на каждом шагу, заявляя нечто всем известное. Поэтому наш очерк не преследует цель пройти по пунктам туристического справочника.

Есть основания полагать, что применительно к Венеции можно различить город в целом и его средоточие. Под ним мы разумеем не что иное, как площадь св. Марка со всеми формирующими её сооружениями. Именно она будет интересовать нас прежде всего. В то же время, средоточие не существует само по себе, помимо самого себя, предполагая и то, средоточием чего оно является, то есть некоторое целое. Следовательно, и целое Венеции мы не должны упустить.

К центральной точке чего-либо, в конечном счете, к цели (в этой точке должны совпадать бытие и цель, то есть решающий всё смысл), всегда ведёт дорога. По сути, мы уже говорили, что путь есть онтологическая категория. Он связывает, объединяет начало и завершение, исходное положение и цель. Кажется, в этом наблюдении нет ничего примечательного – уж слишком оно очевидно. И всё-таки не случайно мы пытаемся акцентировать на этом наше внимание. Путь содержит в себе и начало и цель, только потому он онтологичен, а не, скажем, нейтрален как некий посредник, ведущий от одной точки к другой. Он не просто посредствующее звено, ведущее к средоточию, но повсюду содержит в себе «альфа и омегу». Данная фраза выбрана совершенно сознательно и вовсе не для того, чтобы лексически обогатить изложение. Эти рассуждения позволяют серьёзнее отнестись к известным и знаменитым словам Христа: «Я есмь путь и истина и жизнь; никто не приходит к Отцу, как только чрез Меня» (Ин. 14,6). То, что сопряжены жизнь и путь, понимается нами сравнительно легко. Сложнее с истиной. Оказывается, что истина – не только заветная цель и её обретение возможно лишь в конце, только как некое итоговое свершение, но что она наличествует сразу, уже в начале. Тем самым путь ею освещён не издалека, а из самой себя, поскольку они причастны друг другу непосредственно. В подлинном смысле путь совершается вместе с Богом, со Христом и во Христе.

Поэтому целое и его средоточие тесно связаны. Более того, они смотрятся друг в друга; это означает, что есть не только средоточие пути, но и целое пути. Дорога, а лучше сказать, обретение дороги созидает путь и жизнь (бытие) так, что в некой, причём заранее неизвестной, хотя и угадываемой, точке целое пути раскрывается как его средоточие – полнота смысла и жизни; проливается истина. Дерзнём утверждать, что таков и путь в Венецию и в её самораскрывающийся центр – площадь святого апостола Марка. На его деталях мы не станем подробно останавливаться, но всё же обратим внимание на отмеченные нами особенности.

Итак, мы прибываем к историческому центру Венеции, далее начинается тот самый путь к её сердцу. Надо сказать (вещь сама по себе ничем не примечательная), что на всём протяжении путник руководствуется специальными указателями, прикреплёнными обычно к стенам домов. Вероятно, можно пройти и другой дорогой, но основная всё же притягивает. К тому же, это не тот случай, когда оправданно писать поперёк линованной бумаги, – лучше придерживаться общей дороги. Во-первых, внятно воспринимаешь эффект «незарастающей народной тропы». Во-вторых, что радует, тропа вовсе не втягивает тебя многолюдностью, в ней не теряешься, но удерживаешь свою «самость». Дело в том, что на всём протяжении что-либо постоянно требует внимания: от мимо проходящих людей, возобновляемого поиска тех самых табличек с указателями, до, разумеется, того, что делает Венецию Венецией – каналов, рукавов, подъездов домов и гостиниц, которые зачастую выходят непосредственно к воде. Притягивает непрерывное, на разные лады проигрываемое содружество камня и воды. Тут обнаруживается, как одна стихия управляет другой. А точнее говоря, как человеческий труд и искусство справились с разными стихиями, которые, когда они предоставлены сами себе, необузданны и чреваты угрозой, а порой и гибелью.

Венеция.

Получается, ты движешься в общем русле, но при этом самостоятельно, путь проложен, но он, тем не менее, твой. И вот вся Венеция представляет собой дивное сплетение каналов, зданий и набережных. Причём там, где набережная в привычном смысле отсутствует, сами дома становятся своеобразными мостовыми или берегами. Ткань, формирующая, созидающая город, поистине чудесна. Вот мост, проложенный через водный рукав. Переход по нему, а далее сход плетёт нить-дорогу: можно прошествовать дальше вглубь к искомому средоточию (фактически так и происходит), но можно мистически пуститься в неизвестность вдоль рукава (прежде всего в тех случаях, когда с моста нет спуска на пешую набережную), словно спешившись, войдя во внутреннее пространство зданий, ставших берегом и скрытыми набережными-мостовыми. Где-то вновь появляется нить-набережная, организующая пространство между линией-изгибом канала и вторящей ей линией домов. Так сплетается этот невиданный узор города, в котором улицей является то мощёная дорога, то водная артерия. Это наше наблюдение никакое не преувеличение, что подтверждается, как нам кажется, прежде всего соответствующим чередованием и уже потом периодически встречающимися гондолами.

Однако, как мы помним, всякая улица должна вести к храму, иначе зачем она нужна. В случае с Венецией этот вопрос звучал бы так: каким был бы город, не будь в нём великой площади? Замкнулось бы всё это «узоречье» само на себя? Образовало бы оно законченную целостность? Притом что подобные вопросы вряд ли могут иметь окончательные ответы, мы всё же попробуем уподобить возникающую тогда картину ковровому орнаменту. Только вот классических арабесок тоже не получится. Потому, например, что не соблюдена симметрия внутреннего рисунка, не будет и правильного внешнего обрамления. Важно и то, что в отличие от ковра, полотна или даже ювелирного украшения город невозможно в обычных условиях созерцать сверху, для этого нет необходимой в этом случае дистанции. Скорее всего, мы потеряемся в лабиринте улиц, линий, узоров, не найдя того места, которое дистанцию создавало бы. Это было бы нечто сродни какому-нибудь старому восточному городу с его бесконечным лабиринтом узеньких улочек и торговых рядов.

То, что приемлемо и уместно для ковра, невозможно для европейского города, в котором без площади, церкви, собора, ратуши на первый план вылезут какие-то случайные вещи. В конце концов, любая драгоценность, а ковёр из их числа, не существует сама по себе без носителя. Так ковру необходима стена или пол, следовательно, дом, следовательно, человек, хозяин. То же и с драгоценностью ювелирной. Подобного носителя у города нет. Поэтому, строго говоря, без обозначенных вещей его и не существует. При всём очаровании венецианской тканью, она, в сущности, «центростремительна», попросту не воспринимается, помимо своего средоточия, и лишь последовательность хода изложения может вызвать иное представление. Поэтому не случайно, только приступая к этой части повествования, мы специально оговорили связь и соотношение начала пути и его завершения.

Итак, Площадь. Какая невероятная концентрация подлинно бытийствующих реалий! Собор, именем которого названа и сама площадь, Сан Марко; его стометровая кампанила; так называемые Большие и Малые Прокурации – всего лишь административные здания, но ведь, в сущности, божество управления – место созидания права и правил, их соотнесённости и действенности; библиотека (это слово в принципе следует произносить с замиранием сердца и трепетом ума и души), где собрано множество рукописей и первопечатных изданий. Наконец, дворец дожей, Palazzo Ducale. Каждый «объект» Площади без исключения адресует к определённым первосмыслам, первопринципам, каждый сам по себе является средоточием фундаментальных и вместе с тем высших начал – священного (собор, колокольня), культурного (библиотека), властного (дворец и прокурации), и всё это собрано и организовано в Площадь, которая, таким образом, в целом, как место собрания, оказывается предельно сгущенным средоточием бытия. Безусловно, о каждом сооружении, участвующем в формировании площади Сан Марко, можно говорить отдельно. Чего уж там! Как Собор, так и Дворец дожей могут стать предметом самостоятельного исследования и различных интерпретаций. Но мы должны напомнить, что ставим перед собой иные цели, следование которым понуждает нас частности лишь упомянуть, а сосредоточиться на целом и общем.

Венеция. Гранд-канал.

…Не забудем ещё, конечно, Гранд-канал. Самая знаменитая артерия Венеции, можно даже сказать – аорта. Путеводители, всевозможные справочники, интернет-издания по праву восхищаются этим главным Протоком, непосредственно окаймлённым сплошной вереницей зданий. Но при этом они напрасно не причисляют Гранд-канал к тому ряду, который создаёт Площадь. Действительно, череда зданий в какой-то момент словно прерывается для того, чтобы выйти наружу линией, которой ограничена открытая часть Сан Марко, а сам Канал ею же непосредственно примыкает к Площади. Звучит парадоксально, но сказанное, с нашей точки зрения, нужно понимать буквально: у Площади и Канала общая грань. Между прочим, на это, вероятно, не отдавая в этом отчёт, указывают справочники, когда пишут, что площадь Сан Марко представляет собой небольшую открытую площадку (пьяцетту) от Большого канала до колокольни и собственно Площадь (Пьяцца). Поистине это безмерно поражает и восхищает, когда осознаёшь, что двадцатиметровое пространство перед дворцом дожей никакая не набережная, а тоже Площадь, и, значит, она охватывает Канал так же, как и вереница зданий вдоль него, и что она есть её прямое смысловое продолжение и исполнение. Однако главное открытие (или, дерзнём сказать, откровение) ожидало впереди.

Оно приходит, когда стоишь на грани, на краю Площади, всматриваешься в величественный фасад Дворца, предвкушая его посещение; за спиной у подошв близко и в то же время отдалённо плещется вода Канала. Ты словно прибыл гостем в гавань Венеции, взошёл сразу на площадку Площади и… ступил на берег воды. Нет, мы не пользовались услугами гондольеров, так что данное ощущение не подталкивалось неким естественным ходом событий и простых перемещений из лодки на берег. Поэтому будем утверждать, что происхождение мысли всё-таки иное. В тот момент Венеция открылась как чудо хождения Христа по воде. Объяснимся на этот счёт.

Конечно, непосредственность ощущения не означает буквальности. С точки зрения чувственного восприятия хождение Господа по воде представить себе невозможно. Поэтому о «буквальности» речи не идёт. Кроме того, повторение этого чуда в индивидуальном порядке под силу разве что единицам вроде апостола Петра, да и то, как мы помним, при экстраординарных обстоятельствах. У Венеции случай иной. Тут возможна следующая аналогия: есть пророк Моисей и народ Израилев, а есть святой апостол Пётр и венецианцы – строители, жители и гости города на воде. Аналогия не совершенна (таких и не бывает), работает не во всех отношениях. Она подразумевает то, что есть вершина и подножие, ведущий и ведомые, есть взошедший, восхищенный на священное третье небо, а есть, позволим себе так выразиться, священная «повседневность». Что-то доступно анахорету, что-то киновийному житию, есть собор и есть соборная площадь. Этот ряд можно продолжать, но существо смысла, надеемся, схвачено. У каждого, пусть это прозвучит немного банально, свой путь к Богу, каждый освящается по-разному, каждый по-своему откликается на Божий призыв: «Адам, где ты?». Один, уверовав, выходит из лодки на воду и прямо идёт ко Христу, другие в меру доступного, прежде чем выйти к Богу, строят на воде настил, возводят собор и дворец, формируют площадь и город и стремятся в такой преображённой повседневности, которая уже совсем не рутина, не смешивается в суете сует, к встрече с Творцом. В этом смысле Венеция есть «проекция» чуда хождения Христа по воде.

Не совсем верно будет понимать подобный принцип проецирования как понижение в ранге бытия. Разве встреча с Богом может иметь разную плотность качества? Да, не всякий способен подняться на Синай и получить скрижали, не каждому дано выйти из лодки на воду и пройти по ней. Но и противопоставление тех, кто способен на такое, тем, кто сосредоточен у подножия или на корме, окажется столь же ошибочным и пагубным, как противопоставление монахов мирянам. Поэтому будем исходить из того, что в определённом (но вовсе не в символически-заместительном!) смысле хождение по Венеции есть своего рода хождение по воде. Или так: хождение Христа по воде – суть ликвидация ничто, выявление и иллюстрация чистого бытия и в то же время есть призыв: «Пётр, где ты?», а в Петре – к каждому как к Адаму. Хождение же самого апостола получает продолжение, посильное исполнение, отклик, ответ на постоянный призыв к нам, «адамам», в виде венецианского рукотворного чуда.

Вернёмся к типологическому сопоставлению Ветхого и Нового Завета, пророка Моисея и апостола Петра, так как именно оно позволяет провести линию от ветхого Израиля, ожидающего своего пророка и путеводителя Моисея у подножия Синая, к новому Израилю, стремящемуся в свои лучшие минуты следовать за апостолом, а с ним навстречу Господу, истинному Чудотворцу, вдохновляющему человека на преображение. Так, преодолевая ничто, вода усмиряется в Канале и его рукавах, Площадь и народ собираются на воде – бытие примыкает к бытию, обнаруживая свою многоразличность. Парменид из Элеи снова встречен и раскрыт «Парменидом» Платона.

Венеция. Площадь Святого Марка.

В свете сказанного проясняется также ряд других примечательных и выразительных моментов. Например, тот, что Венеция стоит на деревянных сваях. Этот факт широко известен и по-своему поражает. Да, оказывается, существует такая порода дерева, как лиственница, которая необычайно тверда и практически не подвержена гниению в воде, сохраняя свои изначальные свойства на протяжении многих веков, а то и вовсе всё более твердеет. Но ведь это отнюдь не случайные вещи и далеко не просто биология и физика! Да, и они тоже, но не как главное. Ведь в сущности – это свидетельство истинной нетленности тварного мира, следовательно, указание на источник его происхождения. Кроме того, тут начинаешь понимать одну из вероятных причин многовекового и даже многотысячелетнего пребывания человека в древнем, архаичном состоянии. В самом деле, как иначе без предшествующего сверхдлительного опыта средневековый строитель Венеции мог узнать о своего рода девственной нетронутости лиственницы, о том, что она может стать своеобразным фундаментом бытия?! Возможно, в удивительном решении доставлять сплавом многометровые стволы из Приуралья к побережью Адриатического моря соединилось тысячелетнее предание (опыт) и откровение Бога Творца, произошла ещё одна встреча Бога и человека.

  Не менее удивительным является то, что на этих сваях – свидетелях вечности – покоится другой свидетель Вечности – мощи евангелиста Марка. Так, в этом дивном городе одно примыкает к другому, смыслы конгруэнтны друг другу. Не забудем и то, что евангелист Марк, к раке которого тянется поток людей, является ближайшим сподвижником апостола Петра. Здесь нет места случайным совпадениям, тут одна линия, одна, возвышающаяся к небу гора – от подводных, вертикально врытых свай до вершины Собора и кампанилы.

И последнее, что нужно сказать, завершая наш ряд и путь. Истинная нетленность творения достигается только в раю. На неё указывает Христос, идя по Тивериадскому морю, в неё входит Пётр «яко по суху», приближаясь ко Христу. Ибо рай – чистое беспримесное нетленное бытие, место, куда в истории движется, начиная от Синая, народ Израилев. Слишком очевидно, что место и время завершения этого пути неизвестны. Но столь же ясно, что одной из его вех должна стать несравненная Венеция. Помимо уже сказанного, в том числе и потому, что грандиозное полотно «Рай» Тинторетто находится именно там, на площади Сан Марко во Дворце дожей.

Журнал «Начало» №36, 2019 г.

^[1] Мы имеем в виду, конечно, не её формальную сторону, а такую, которая по существу предполагает присутствие Бога.

^[2] К сожалению, нам не удалось разглядеть конкретные имена изображённых философов, поскольку расстояние, на которое можно было приблизиться, оказалось недостаточным для этого. С другой стороны, это не столь уж принципиально, и мы надеемся обойтись приемлемыми обобщениями.

^[3] «Он утверждал, что солнце есть глыба, огненная насквозь» [2, с. 105].

^[4] Платон. Парменид. 142а.

Литература:

1.  Плотин. Эннеады. Киев, 1995.
2. Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов. М., 1979.
3. Фрагменты ранних греческих философов. М., 1989.
4. Платон. Парменид.

УДК 23/28; 130.2

T.A. Turovtsev

Sinai – Meteora – Venice. Three meetings

This article is an attempt to theological reflection on a consistent visit to three famous places on the globe — Sinai, Meteor and Venice. Each one is completely independent. And yet, the author seeks to reveal the connection and the onward movement of the human response to the Divine miracle, in which the creation of God and the various efforts of man, clothed in various forms, including philosophical forms, meet “liturgically”.

Keywords: Sinai, creation, mountains, Meteora, single being, monolith mountain, Parmenides, philosophical work, Venice, Piazza San Marco, the Miracle of walking on water.

Ключевые слова: культура, народ, вера, католичество.

Польша, город Вроцлав (Wrocław).

Каждый раз, отправляясь в путешествие, уставший за год житель большого города стремится отдохнуть от жизни и, пусть на краткий миг, почувствовать свободу и покой. Но наша поездка, поездка выпускников Института богословия и философии на российско-польскую конференцию, к разряду таких путешествий не относилась. Качество обретенной в ней свободы и покоя было другим. И слишком многому нужно суметь дать правильную оценку, найти максимально точные слова для обозначения впечатлений, что возникали у нас от соприкосновения с увиденным и от встреч с людьми разных миров. И все бы, возможно, вписалось в рамки летнего путешествия по прекрасным европейским странам, если бы не полученная в Институте привычка вглядываться в явления, а не просто скользить глазами по их поверхности, она не давала отдыха и покоя в привычном понимании этих слов. А смотреть действительно было на что. Средневековые города и замки, шедевры Дрезденской галереи, монахи католических орденов и уходящие в бесконечность шпили и своды готических соборов Майсена (ненадолго нам удалось побывать и в Германии), Вроцлава и Гданьска.

Невольно представляешь себя «внутри» некоей картины. Но историческое событие или замысел архитектора можно понять, когда он раскрылся в тебе самом. Только тогда предмет услышанного и увиденного может стать твоим. Раскрыться, как орех, который предварительно можно и нужно где-то ударить, чтобы треснул. И пускай лупить себя по затылку или бить по лбу несколько не эстетично, особенно в чужой стране, все-таки этот труд должен быть осуществлён. И если произносить высокое слово «Миссия», то, возможно, она должна осуществиться в отношении нас самих. Мы приехали учиться, чтобы потом вернуться обратно в Россию. И уже там, в России, наша миссия, возможно, станет другой. Потому что мы сами стали несколько другими и нам теперь есть что сказать. Хотелось бы сравнить нас с русскими европейцами, которые когда-то отправлялись в Европу как в страну «святых чудес», и оказаться хотя бы чуть-чуть похожими на них.

Как мне кажется, нам удалось прикоснуться к другой культуре и её носителям не так, как это происходит в обычных поездках – от турфирм или официальных организаций. Наше движение было свободно от рамок протокола и каких-то поставленных сверху задач. Каждый из нас вёз с собой своё, личное. Свои симпатии и антипатии, чувства и стереотипы. Мы ехали на польско-российскую конференцию, поэтому везли и свои подготовленные к выступлению перед поляками «школьные» доклады. Ну, и самое главное, что было большей ценностью для нас самих, чем для кого-то, мы везли свою искренность и горячее желание быть честными до конца. Перед другими и перед самими собой. И, наверное, это было для нас легче всего и ценнее всего. Очень важно в такой ответственной и непростой поездке оказаться в кругу друзей. Как это у нас получилось, будет ясно спустя время. Может быть, спустя несколько лет. А сейчас мы можем только запоминать знамения и чудеса, явленные нам свыше. Ведь мы и в этой поездке говорили и думали о Боге, который везде и всегда в нас, и в случайных встречах, и в движениях солнечных лучей, и в лицезрении того, как воспитательница ведёт большую группу малышей в храм.

Польша, город Вроцлав (Wrocław).

Не было в этой поездке ничего случайного и незначащего. Об этом мы и молились каждое утро, читая в дороге утреннее правило. Кстати, о молитве и обряде. Мы ехали в католическую Польшу. И если сравнивать христианство с рекой, то по причине накопившегося веками затора, река просто разделилась на два рукава, Запад и Восток, и потекла каждая своим положенным от Бога путём. Пытаясь понять, что исток этой реки общий, нужно всего лишь подняться вверх по руслу, как это делают рыбы, откладывая икру, и почувствовать, что вода в нашем русле изначально та же самая, что и в другом. Отчего эта «вода» с течением времени и политических треволнений стала в разных рукавах «звучать и падать» по-разному, вопрос отдельный и важный и подлежит специальному разбору. Но если «вода» не потеряла своего качества, то плоды, ею питаемые, должны быть тоже одни. Это любовь, чистота, смирение, вера, воздержание и радость о Духе Святом. Все это мы созерцали в разных формах и в Польше, и в Чехии, куда тоже удалось заглянуть, и в Германии. Все это и создавало и создаёт по сей день Европу как «страну святых чудес». Кто этого не видит, тому тяжело будет понять и другие смыслы того, что есть Европа вообще, чем она была в прошлом и что она представляет собой сейчас. На эти и другие вопросы мы отвечали самим себе и друг другу постоянно, узнавая всякий раз что-то новое и получая этому подтверждение в увиденном и услышанном далее.

Польша – страна, традиционно исповедующая христианство в западной католической традиции, и на сегодня это самая религиозная страна Евросоюза, если брать государства старой Европы. По опросам, больше 90 процентов населения верующие христиане-католики. В Польшу не пускают мигрантов-южан, нет здесь свободы известным меньшинствам, за что Польша находится в конфликте с руководством Евросоюза. Что до разрушения советских воинских памятников, то – что здесь скажешь. Это, конечно, печально, но, к слову надо сказать, что Польша из всех стран Европы имеет самое большое количество русских воинских захоронений и памятных мемориалов. И практически все они охраняются и содержатся в надлежащем состоянии.

Польша, город Гданьск (Gdańsk).

Польше вообще свойственны порядок и ухоженность. Это, по крайней мере, было первым впечатлением, когда мы пересекли границу. Бросалось в глаза отсутствие пустой, невозделанной земли вдоль трассы. Примечательно и отсутствие привычных высоких заборов из профлиста вокруг частных построек, к чему мы так привыкли в России. Есть небольшие, высотой около метра, преграды, обозначающие границу участка. Люди не скрывают себя и не боятся своего соседа. Они не отгораживаются ни от него, ни от внешнего мира. Пока мы ехали по сельской местности в Восточной Польше, практически нигде, как мы ни всматривались, мы не увидели неухоженных, развалившихся домов и брошенных строений. Порадовало и качество дорог. Их после развала девяностых и нулевых и у нас кое-где научились делать. Но мне было особенно приятно видеть как священнику то, что поляки благоговейно почитают в пути святое распятие и образ Богоматери. Где бы мы ни ехали, через город или деревню, через каждые несколько километров нас встречало деревянное распятие или фигурка, изображающая Деву Марию. Каждая украшена живыми цветами или венком. Нередко они находятся в застекленном киоте, чтобы непогода и пыль со стороны дороги не повреждали изображение.

И это Польша, сказал я сам себе, характеризуемая нынче как «недружественная» нам страна. Сказал и невольно вспомнил наши придорожные городки и посёлки, так и оставшиеся в советской разрухе, где кресты можно встретить разве что на кладбище. В России в авариях на дороге гибнет огромное количество людей, в связи с чем на обочине можно встретить лежащие венки или холмики с небольшими крестами. Но этот недавний обычай ничего общего не имеет с когда-то бывшей русской традицией ставить поклонные кресты вдоль трактов и на перекрёстках дорог, перед въездом и выездом из леса и деревни. И Польша напомнила нам эту русскую традицию, явив, тем самым, ещё одно свидетельство того, что крестьянство как сословие, тесно связанное с церковью, не было уничтожено в Польше в такой степени как у нас: сгоном со своих земель на стройки, ссылкой в лагеря, голодомором, комбедами, продразверсткой, коллективизацией. Крестьяне польских земель не знали этого. Не знали они и других сатанинских ужасов, тех, что русский крестьянин усилиями большевистской власти испил полной чашей. Церковь и храмы, не уничтожались в Польше, даже в период правления коммунистов. Это позволяло католической Церкви сохранять влияние на общественные ценности и быть хранительницей религиозной памяти поляков, ее преданий и истории. К ним она обратилась с новой силой, после естественного развала своего советского соседа, и своей, уже не делающей погоду в стране, компартии.

Польша, город Варшава (Warszaw), костёл святой Анны на Замковой площади. XVI век.

Католическая Церковь явилась своего рода знаменем нации, началом, цементирующим польское общество в борьбе с атеизмом, безрелигиозной глобализацией и советским наследием. Как это произошло на общем фоне сдавшей во многом свои религиозные позиции Европе, вопрос отдельный. Поговорить на эту тему было бы не безынтересно, как и о пессимизме в литературе «потерянного поколения», и о национальном покаянии послевоенного периода. Но в Польше авторитет Церкви высок, и она в этом смысле оказалась верна своему судьбоносному выбору, что совершился в Познани больше тысячи лет назад. В этом древнем городе, поляки приняли Крещение, приблизительно в 960 году. По сей день на этом месте стоит величественный готический собор. Прямо под зданием Собора, то есть непосредственно в историческом слое, обнаружен и частично воссоздан интерьер первого храма десятого века. Найдены нижние части опорных колонн, фрагменты (возможно) первого каменного престола и каменной купели, в которой принимал от немецкого епископа святое крещение первый польский король Мешко. Возможно, это только гипотеза археологов и перед нами вовсе не тот престол и не та каменная купель, но видя, с какой щепетильностью и любовью их попытались воссоздать, понимаешь, как ценит поляк свою национальную идентичность и религиозную принадлежность именно к христианству. Рядом находится активно посещаемый, в том числе группами студентов и школьников, интерактивный музей, посвящённый истории Польши и ее становлению как христианской страны.

Во время краткого посещения Саксонии, в частности Майсена, мы были поражены тем, как здешние исторические постройки вписываются и вливаются в общую гармонию природы и человеческих деяний. Все тяготеет и органически подключено к доминанте храма или замка. Холмы, деревья, кустарники, малые строения и дороги. В этом своя соподчинённость, своего рода иерархия пространства, но положенная в свободе. Свободная подчиненность, если так можно выразиться. И сам человек, попадая в эту гармонию, не может не вливаться в неё. В этом окружающем его космосе человек сам становится упорядоченным. Пространство центрирует и собирает его. Притом внешнее оказывается сопряжённым с внутренним. Свидетельством того является и удивительная встреча, что произошла в Гданьске.

Польша, город Варшава (Warszaw), Замковая площадь.

Проходя мимо каменной стены средневекового здания, мы обратили внимание, что в ней есть узкая деревянная дверь, к которой ведёт несколько таких же узких каменных ступенек. На мгновение я задержался на них взглядом, в этот момент дверь ушла в стену, и по ступенькам стал спускаться пожилой францисканский монах, в коричневой рясе, препоясанной белым кушаком. Он спустился по ступенькам и двинулся вдоль стены, не обращая на нас ни малейшего внимания. Мы же с моим спутником посчитали своим долгом поприветствовать его. В ответ была тёплая улыбка и удивление от встречи с незнакомцами, не говорящими по-польски. Оказалось, что монах, которого, кажется, звали Мартин, живет прямо за этой каменной стеной ещё с двумя братьями. И что сейчас он направляется кормить больного бездомного, которому ещё нужно сменить бинты. Он показал бинты, лекарства и нехитрый ужин для несчастного, который представился менее несчастным оттого, что о нем заботился подобный человек. В какой-то момент мне показалось, что в этой случайной встрече есть что-то для нас важное. Что-то сокрытое, что мы должны понять. Очевидно было, что монах не спешил поскорее отделаться от нас. Он с трудом говорил по-русски, но все понимал. Я сказал, что являюсь священником Русской Православной Церкви в Петербурге. И к нашему изумлению, францисканский монах опустился передо мной на колени и попросил благословить его. Помню, у меня выступили слезы. Сколько любви, тепла было в простой жизни и подвиге этого человека. Сколько искренности в этом коленопреклонении перед чужим священником, с которым нет евхаристического общения. Но он не передо мной грешным склонился, а перед той любовью, которою он живет и от которой черпает свои силы. Ведь он Христу в моем лице поклонился и благословения Его испросил, благодаря чему и мне открылся в нем Христос.

Тогда я тоже встал на колени и тоже просил его благословить меня. И если кто-то не верит в чудо, подумал я, то пусть посмотрит на нас. В вечернем Гданьске, на глазах у прохожих, на не очень чистом тротуаре, два совершенно незнакомых человека, встают друг перед другом на колени и просят Христа благословить их. Вот она встреча с Богом и человеком. Вот она, суть вещей и времён. И вот Его победа в этом мире. Смерть! Где твоё жало? Ад, где твоя победа? В такие редкие моменты жизни понимаешь вневременность своей жизни и в то же время смертную ее хрупкость. Мы очень хрупки, изменчивы и непостоянны, как хрупок и изменчив мир, в котором мы живем. Но рядом с этой хрупкостью, в нас живет и бытийствует, что-то великое, чистое и вечно живое, с постоянством нечеловеческой любви, энергии и силы, удерживающей этот хрупкий мир от полной и окончательной погибели и растворении в ничто. Тогда, у той старой стены, оно явило себя. И мы дали ему имя. Не сходное с абстрактными и размытыми определениями, лестными для игры ума и чувств, а то имя, которого нет насущней и выше во всех мирах. Имя, что собирает нас в нашем предстоянии друг другу, имя Христа Спасителя нашего. И если человек для другого человека становится иконой Христа и Образом Божьим, то человек, а через него и мир начинает существовать в Истине. Это уже не медленное умирание и жизнь по необходимости. Это жизнь в вечности, пусть и обременённая грехами плоти, но жизнь уже совсем другого качества.

Бенедиктинское аббатство в Кракове в районе Тынец (Польша).

Что дальше? Монах пошёл своей дорогой, а мы пошли своей. Но подобные неожиданные встречи, подумал я, дают надежду, как свет в конце туннеля или струя свежего воздуха в темном прокуренном тамбуре поезда, идущего неизвестно куда. Ощущение рукопожатия его большой и оказавшейся очень крепкой ладони, еще долго не покидало меня. Благослови тебя Бог, добрый человек. Пусть твои руки и вера всегда будут крепки, как старая кладка той стены, за которой ты живешь. А сердце и душа пусть до конца твоих дней остаются, как «вода», чистая и прозрачная, которой ты, как Евангельский самаритянин, омываешь раны и поишь путников, обессилевших на жизненном пути. Благослови тебя Бог.

По завершении нашего путешествия, лишь отдельные моменты которого я здесь описал, я говорил себе со страхом, что оно удалось. Почему со страхом, а не с радостью? Потому что всегда остаётся сомнение и недоверие к себе, к своим суждениям. А так ли мы поняли те знаки, встречи и знамения, что послал нам Господь? Но нам была дана возможность молитвы по вере, и это даёт надежду, что поставленная нами себе задача понимания того, что есть Европа, в меру наших сил выполнена. И если уж не ответили мы в полноте на все вопросы, то подошли к ответам на них очень близко. Особенно внятным стало то, что мало простого вежливого общения с людьми и разглядывания архитектурных красот. Все это безусловно необходимо. Но оно подобно скольжению по поверхности воды. А самое главное находится глубже, куда возможно проникнуть лишь затаив дыхание. И что тоже стало понятно, так это то, что никто не предложит тебе этого. Ты должен искать его сам. Молиться об этом и просить. Да, где-то в диалоге с людьми можно подбирать точные и честные формулировки, но не от них зависит результат. Он зависит от присутствия Духа в тебе. Каков он? Где он витает, чем услаждается и в какие места желает проникнуть. Если же этот правильный духовный твой выход за границы очевидного состоялся, то цель достигнута. А далее возможны и знаки, и чудеса, и, что самое главное, – встреча. Теперь возможна подлинная встреча с человеком другого мира. И Господь непременно пошлёт такого человека, будет ли это встреча неожиданная, как у нас с отцом Мартином, вышедшем «из стены», или долго ожидаемая, как с отцом Томашем и отцом Андреем в католической семинарии в Познани. Это были встречи несущие правду. Правду о том, о чем ты сам молился. Правду и о тебе самом, и о мире Европы, которую мы покидали, как все ещё существующую для нас «страну святых чудес».

Журнал «Начало» №36, 2019 г.

УДК    217; 242

Archpriest Mikhail Vladimirov

Crosses at a road

The essay is a comprehension of impressions from a trip abroad in European countries, the central event of which was the Russian-Polish conference. This experience is undertaken by an Orthodox priest. The author takes a position suggesting a connection of loyalty to the dogmas and canons of the Orthodox Church with openness to dialogue with representatives of other faiths. The essay contains observations revealing the originality of modern Poland, the importance of Catholic culture for understanding the soul of its people.

Keywords: culture, people, faith, catholicism.

Полоцк. Беларусь.

Ключевые слова: путешествие, Беларусь, Азербайджан, Грузия, самосознание

XX век. Как много он в себе изменил. Как сильно в нем изменился сам человек. Две мировые войны, атомное оружие и какое-то дикое, неудержимое желание бежать, освободиться от собственного прошлого, от уже состоявшегося – в угоду пустоте завтрашнего дня. И все же в этом мы продолжаем каким-то образом искать себе утешение. Мы тешим себя иллюзией того, что скорость собственного существования позволит нам скорее избавиться от ужасов прошлого и не повторить собственных ошибок в будущем. Какая жестокая ирония! Самое же ужасное для меня состоит в том, что и сам я почти убежден в той мысли теории относительности, что именно скорость определяет целостность подошвы наших сапог, и именно она позволит им оставаться столь же новыми, блестящими и неизношенными, какими мы помним их в первый день. Тем мы исцелили и победили болезни наших ног, и мозоли на них более не тревожат нас. Правда, исцеление это далось нам нелегко. Мы не только поседели, но и значительно утратили в густоте собственных шевелюр. И с каждым днем утраты множатся, заставляя нас искать способы исцеления от новых напастей, вдруг и неизвестно откуда пришедших на смену больным ногам. Блеск лысины – вот новая из ниоткуда всплывшая напасть. Да, XX век многое изменил.

Почему-то именно эти мысли непрестанно посещали меня, пока я в скромной телеге по разбитым дорогам возвращался домой. Сколько времени я уже в пути? Лишь Богу одному и известно. Недели, месяцы … вряд ли кто-то из моих спутников, как и я сам, способен будет точно ответить на этот вопрос. Да и дни ли исчисляют дорогу странника? Разве так важно знать, сколько дней и ночей мы провели под открытым небом, выбираясь из трясины болот? Разве интересно кому-то наше блуждание по непролазным лесам и буреломам? Разве количество обвалов, расчищенных собственными руками, привлекает к себе внимание? Разве разбойники, то и дело поджидающие путников в самых неожиданных местах, вызывают интерес или то, каким образом нам до сих пор удавалось оставаться в живых, не став жертвами их безумия? Неужели пустое приключение более ценно, нежели настоящий жемчуг – открыть для себя человеческий мир, после столь долгого блуждания в хаосе. Обнаружить вдруг возникшие из непроглядной тьмы хутор или деревушку, а то и целый город. И неужели в этот момент, после продолжительного бездорожья, после Бог весть сколько проведенного в грязи времени, когда сам путешествующий более похож на сказочного персонажа, кому-то придет в голову упрекнуть радушно встречающего тебя хозяина за покосившийся забор вокруг его хижины? Высказать ему, что его дом недостаточно хорош, чтобы без брезгливости в него войти. Заметить при этом, что у вас дома даже сарай подчас выглядит более пристойно, чем его обветшалая халупа. Но разве не она способна вдруг стать совсем иной? Разве не преображается она в пусть скромный, но все же храм, в котором неожиданно обнаруживают себя радость встречи и любовь двух совершенно незнакомых друг другу людей? Разве не она раскрывает в себе способность быть тем, что есть для живых среди бесконечного пространства пустоты? Разве не в ней больше жизни, нежели во всем встреченном доселе на пути? Разве не эта покосившаяся лачуга открывает в себе способность явить миру человека, когда в ней возникает общение и любовь? Мы веками так открывали самих себя и тех, с кем встречались. Так открывались города и страны. Так открывал себя в истории человек, рождая быт, культуру, мир. Так зародилась сама история, когда именно встреча и любовь составляли суть его бытия. Когда именно детская радость встречи и нового, без осуждения, без презрения были ценностью. В это время человек умел любить, и именно любовь провозглашал высшей своей ценностью. Удивительно, что именно тогда человек и был центром исторического содержания.

Удивительно, продолжал думать я, вглядываясь в серые пейзажи своей родины. Как странно получается. Ведь когда мы «доросли» до такого уровня сознания, при котором именно человек и его свобода стали высшей ценностью, то как раз-таки именно он и перестал быть нами замечаем. В путешествиях же мы скорее открываем для себя ровность заборов и достоинство лачуг (ибо недостойно человеку войти в обветшалый сарай для ночлега) нежели радушие и гостеприимство хозяев, давших нам свой уют и укрывших нас от непогоды. Какое странное чувство перевернутого сознания испытываю я, когда понимаю, что дав отпор разбойнику на своем пути, я сам домой вернусь разбойником. Еще большим абсурдом, откровенным безумием мне видится борьба с национализмом в условиях защиты свобод и независимости наций-государств-культур. Невольно ловлю себя на мысли, словно мы живем в слепой уверенности, что уже все давно состоялось и открыто. И никак не могу выбросить из головы то странное чувство, что отныне в условиях такой мнимой состоятельности, те радушные хозяева, открываемые нами в ходе путешествий, сегодня все чаще походят на слуг в собственном доме. Они те, кто должен почитать за честь встретить вдруг возникшего у него на пороге гостя, да еще беспрекословно служить ему и его прихотям в своем собственном доме. И если кому-нибудь кажется невозможным такая перемена в сознании, то откройте для себя Азербайджан. Этот удивительный край между двух миров. С одной его стороны православная Русь-Россия, с другой – Персидско-Турецкий Восток. Пограничный край, который в конце XX века принял на себя бремя стать отдельным и независимым государством, игнорируя при этом отсутствие народной рефлексии по поводу такой формы существования.

Собственно говоря, не только эта страна обнаруживает себя таковой. Близким ей по духу самосознания полностью соответствует и мой край — страна, Белоруссия. Посему я ехал в Азербайджан с чувством чего-то своего, родного. Того, что имманентно меня с ним связывает, но вряд ли может быть проговорено с абсолютной ясностью для того, кто некогда уже состоялся сам как единый народ, как государство. Но, в отличие от Азербайджана, мой народ глубоко обидчив и упрям. Упрям настолько, что сколь ты его не убеждай и какие при этом доводы ему ни приводи, он никогда с тобою не согласится какими бы ты регалиями и заслугами ни пестрил. Ему все равно, кто ты, обличитель и увещеватель его провинциальности. И он будет обижаться на тебя ровно до тех пор, пока ты не научишь его самого видеть. Мой народ словно соткан из жажды знать и смотреть самостоятельно, а не повторять навязываемые ему истины. Оттого он так обидчив как на окружающих его соседей, так и на себя самого, коря себя и упрекая за собственное бессилие самому, без посторонней помощи узреть истину. Собственно, именно это и делает мой край провинциальным, неся до сих пор не преодоленный отпечаток ученичества, так ярко запечатленный на его тысячелетней истории от самого крещения. Но уж если научить его видеть самостоятельно, то он с присущим ему упрямством до последнего своего вздоха будет стоять на увиденном и ничто не заставит его свернуть назад. Только истина, личное созерцание и встреча для него ценность. И будет он рваться к ней, как его герой Тарас, чтобы взобраться на Парнас (см. поэму «Тарас на Парнасе»). И если моему народу я могу себе позволить приписать обиду и упрямство, в которых обнаруживает себя его независимое существование, то Азербайджан мне открылся совсем иначе.

Баку. Азербайджан.

По аналогии со своим краем, я сказал бы, что народ Азербайджана виделся мне как народ не лишенным обидчивости и … покорности. Но что за этим стоит? Что связывает и разделяет наши народы? Быть может они и вовсе несопоставимы? Мой край христианский и существует на стыке двух христианских форм – православия и католицизма. Как угодно, но только христианские реалии и интуиции могут помочь вглядеться в него и разобраться в нем. В случае же с Азербайджаном дело обстоит куда сложнее. Это такой же пограничный край, как и мой, но граничит он с христианством, с одной стороны, что могло бы оставить на нем свой отпечаток, и с исламом – с другой. Можно подумать, что это удивительный край, место, где рождается некий синтез. И сказать по правде, я был крайне рад, что этого там нет. А если Азербайджан как-то и предстал передо мной, то не иначе как край, к христианству никак не относящийся.

Позволю себе еще раз вернуться к «обиде», живущей внутри собственного самосознания, поскольку она очень важна для независимого существования моего народа. Без нее самоидентификация и самоотделение от соседей будут крайне затруднительной. Потому-то мой край и провинциален, что держится в своем самосознании на такую пустую и аннигилирующую форму. Странно здесь немного другое – так мой народ живет не менее чем четыре сотни лет. И самое удивительное, что эта форма его соотнесенности со своими соседями его не разрушила. Есть нечто в их «обиде» такое, что удерживает от саморазрушения. Не имея возможности развернуть эту тему более широко, позволю себе лишь вкратце ее зафиксировать.

Мой народ остался верен мифу, верен Матушке-Земле. Многого ли это стоит? Кто-то будет осуждать его за «дикость» и смеяться над такой отсталостью. Другие захотят властвовать над «безумцами». Кто-то, напротив, мило улыбнется такому затянувшемуся периоду взросления. Но найдутся и те, кто возлюбит, примет и не осудит. Не для того, чтобы возвеличить, а для того, чтобы помочь выразить самих себя и тем самым перерасти столь архаическое самосознание. Были такие люди. Однако так уж сложилась историческая реальность моего народа, что количество последних измеряется единицами, отдельными индивидуумами, на фоне целых цивилизаций. Но какое бы высокомерие со стороны соседей ни ощущал мой народ, он никак не в состоянии стать тому обличителем, поскольку именно этому остался необучен. Вместе с тем, он так же не позволит себе отречься от того, кто, пусть и по высокомерию своему, видит в нем отсталость. Мой народ, как верный ученик, обижается на себя и на учителя за то, что тот гневается и бранится на него за его слабые успехи в учебе. Но никогда не позволит себе сказать, что учеба не его удел и она ему не нужна. Произойди последнее, я остался бы сиротой. Тем более что я был лично свидетелем того, в чем и как мой народ выразил себя перед лицом его возлюбившим. В день гибели своего «Песняра»^[1], того, кто всем сердцем возлюбил мой край, мой народ на мгновение, на несколько дней, одной лишь фразой, но сумел преодолеть свое безмолвие и свою обиду. Так, говоря о скорби утраты Мулявина, мой народ не назвал его «своим», не пел его песни самолюбования ради, нет. Говоря о том, кого утратил в тот день мой народ, он так и сказал: «Русский, возлюбивший Белую Русь»! Он выразил их, а они выразили себя в нем! Любовь, вот та реальность, трудность выражения которой лежит в основе «обиды». Именно она позволяет отделять себя самого от соседних с ним государств. Но при этом, повторюсь, именно она (обида) и делает мой народ провинциальным. И все же должен сказать, что именно любовь и христианство лежат в основе его существования. А вот что стоит за «обидой» Азербайджана?

Мне не с чем его сравнить. И если мои заметки вдруг кто-нибудь читает, то не судите строго за то, что сравниваю увиденное с самим собой. Возможно, кто-то, напротив, найдет в том плюс, ибо мои заметки становятся, как минимум, шире, если помимо увиденных мною стран они включают в себя также неизвестный край Белой Руси. Но вернемся все же на Восток и к той понятной мне «обиде», которую я там обнаружил. Понятной, но столь с моею различной, поскольку в стремлении быть самими собой – единым народом, государством, азербайджанцы обижаются на собственную историю и собственную покорность. Чтобы избавиться от такого зависимого от других прошлого, они во внутреннем неприятии своей истории пытаются отыскать основания для собственного существования. Такая «обида» (это еще не вражда) сродни советским мифам о внутренних врагах, при которых «я» есть не «они». И если спросить себя, что есть Азербайджан, то как раз-таки «мы не они» и станет своеобразной формой его самоидентификации.

Помню, я очень долго искал в Баку того, кто сумел бы ответить мне на один вопрос. Моя жена лишь смеялась надо мной, когда я задавал его местным жителям: покажите мне здание, которое вас выражает, в чем вы видите самих себя? И уж было отчаялся я найти отклик, тем более что никто не готов был причислить к такому символу многочисленные небоскребы и современные постройки. Как вдруг, неожиданно для меня самого, таксист со свойственной эмоциональностью указал на одно из многочисленных и типичных для центра Баку зданий.

– Видишь? – сказал он мне. – Красиво же выглядит, не так ли? – да, не шедевр, но выглядит все же вполне достойно. – А знаешь, что это за здание? – спросил местный у туриста. – Это обычные «сталинки». Просто мы решили не разрушать их, а переделать фасады. Вот и получается: красиво снаружи, а «сталинка» внутри! И никак мы не можем это искоренить из себя самих. Если есть уши, то услышишь!

Баку. Азербайджан.

Собственно говоря, его последние слова, отсылающие меня самого к Евангелию, и вовсе меня потрясли. Кто-то, быть может, заметил бы, что таксист не самая великая находка для науки, а я был крайне ему признателен. Хотя бы за то, что он выразил самого себя и ту внутреннюю обиду, которая точит его изнутри. Вот уж где безысходность небытия собственного независимого существования. Ведь то, что лежит в основе отмеченной мною «обиды», тяготеет к «юности» и бунту. Как здесь не увидеть родство с тем, в борьбу с чем он пытается вступить. Ведь если Азербайджан в собственном самосознании пытается искоренить из себя самого собственное советское прошлое (собственную историю), то идет он тем же самым путем, которым шел коммунистический нигилизм, путем уничтожения и борьбы, а не рефлексии и преображения. Да, необходимость собственного независимого существования требует самосознания. Но если оно строится на принципах борьбы и искоренения, по которому строилось советское государство, то перспектива такой самоидентификации – непреодолимый бунт. На нем далеко не уедешь, или, вернее сказать, на нем дорога в один конец. И я с ужасом слушал слова таксиста, и радовался, когда он закончил свой монолог словами: «но мы спим, и у нас нет сил бороться». Парадокс весь в том, что в его последних словах для меня было больше Азербайджана, чем в предыдущих. Хотя и они неотъемлемая часть их сегодняшнего самосознания. Но что стоит за его последними словами? Быть может, в том есть следы смирения или покорности?

Ни того, ни другого. Я бы сказал, что так была выражена их невоинственность. Склонность к бунту и хаосу, которые имманентно присущи их самосознанию, не дает мне права назвать этих людей мирными. Последнее становится возможно только лишь в христианской перспективе, в реальности любви. Невоинственность же для меня очевидно проистекает из того факта, что Азербайджан такой же крестьянский край, как и мой родной. Крестьянин же по сути своей не воин. Для него ценны быт, символы, ковры и все то, что создает домашний уют. Азербайджанцы скорее просты и, по меркам их понимания, достаточно искренни. Собственно говоря, именно простота и искренность меня с ними роднит. Достаточно заглянуть в Национальный музей искусств, чтобы понять, почему этот народ невоинственнен и почему его так притягивают к себе ковры. Средь картин, бюстов, ковров перед вашим взором предстанут доспехи, оружие и… и чехлы к ним. Тканные и вязанные чехлы к письменным принадлежностям, к домашней утвари и, как ни странно, к боевым топорам. Война – удел не этого народа, по крайней мере сегодня. Невоинственный в силу своей крестьянскости и разоренный, почти разрушенный для последней, советским прошлым. Оттого и столь разительная разница между полуразрушенными, грязными улочками местного населения и так контрастно отличающимися от них лощеным, вычищенным районам для бизнеса или туризма. И никакая это не страна контрастов. В том лишь проявление добродушности хозяина, который просто живет здесь, называя это место своим домом, хотя и с трудом способен сам для себя понять, что значит быть хозяином земли. Нет для азербайджанцев никакой «Матушки-Земли», но есть необходимость называть себя независимым самостоятельным государством, называть себя хозяевами.

Именно отсутствие связи с землей бросилось мне в глаза, как только я увидел Баку и его жителей. Эмоциональные, но незлобные, доброжелательные, приветливые, хотя почти в каждом чувствуется наличие некой внутренней пустоты (на удивление и с ужасом я заметил для себя, что за все время пребывания в этом краю я так ни разу и не встретил ни «мужского», ни «женского» – там их просто нет). И все это наряду с их непрестанным желанием обмануть, выторговать как можно больше денег, рассказать в обмен на капиталистическую ценность какую-нибудь выдуманную историю, твоего ради ими восхищения. В этот момент мне вспоминается «дом таксиста», когда содержание не соответствует видимости. Но я должен отметить, что Западный мир повлиял на них гораздо больше, чем они сами могут это в себе зафиксировать. Именно туризм сделал их такими приветливыми, улыбающимися и послушными, хотя сами они себя такими не ощущают. Я гулял по улицам Баку, вглядывался в лица прохожих и порою мне казалось, что я словно наяву вижу, как человеческое высокомерие ткет себе из душ бедности и разорения веретено комфортного существования на перекладных, следуя из одной части света в другую. Создает для себя прислугу из хозяина дома, в который так или иначе оно решило позволить себе войти. И чтобы человек остановился именно в этом доме, ты, хозяин, будь добр как минимум привести свой забор в порядок. Потому как я, человек, должен жить по-человечески. От тебя же, хозяин дома, требуется только одно – быть покорным и почитать за величайшую честь мой к тебе визит.

По сути, именно такой я увидел жизнь современного Баку. Разве не обижает местных такое к ним отношение со стороны прибывающих к ним «господ»? Но, быть может, я не прав и слишком вольно интерпретировал по сей день существующий аристократизм? И не прислугу в них нужно видеть, а слуг, сохранивших традицию верности и служения? Нет в них рефлексии по поводу последних, но первое разжигает в них внутреннюю обиду, так сильно тяготеющую к бунту. От срыва в ничто их останавливает только лишь собственная невоинственность. Порою мне казалось, что с таким отношением к самим себе они смирились, поскольку у них нет внутреннего резерва что-либо противопоставить очевидному факту собственной провинциальности, вытекающей из отсутствия национального самосознания. Но смирения я в них не нашел. Если сегодня этот народ и выглядит стабильным и спокойным, то лишь из-за врожденной для Востока покорности. При попытке промыслить свободу и покорность в контексте Писания я с ужасом для самого себя обнаруживал, что свобода несовместима с государством. Известное понимание, и Азербайджан далеко не единственная страна, в которой свобода мыслится как «свобода от…». От государства в том числе, а не только от высокомерных приезжающих людей науки и политики, постоянно им напоминающих о том, что они лишь временные хозяева на этом клочке суши, лишь по милости «великих мира сего» в конце XX века согласившихся назвать их страной и независимым государством.

В пользу того, что азербайджанцы не оседлая народность, говорит еще и тот факт, что они боятся моря. Скандинавы, народы Средиземноморья – все они прекрасные мореплаватели. Их культуры пронизаны связью с морем и с землей. Здесь этого нет. Обширная, обустроенная и обустраиваемая береговая линия, и ни одной яхты, ни одного катера. Вместо этого лишь голые скелеты нефтяных вышек и торговые суда. И если в чем-то и обитает дух этих людей, так это в хорошем, верном коне и в степи! Сегодня это проявляется в любви к роскошным автомобилям и в полном хаосе на дорогах. Сигналы поворота не включаются не только в моменты маневров на полосе движения, но и при совершении поворотов, разворотов. Вместо этого сплошной гул от звуковых сигналов и буря эмоций, изливаемых на проезжающего рядом. Ругаются все, но при этом никто не спешит приписать себе обязанность выполнять то, за что сам бранит. Поначалу этот постоянный гул меня утомлял и раздражал. Но очень скоро я сменил свое раздражение на радость, ибо не в силах был сдерживать собственного восторга: они в этом свободны! В этой свободе своего индивидуального существования они есть! Они есть, пока движутся. И если вы пожелаете их остановить, попросите вести себя тихо и спокойно в дороге, то они покорятся вашему желанию. Покорятся и непременно на вас обидятся, поскольку вы не сочли долгом понять их.

Баку. Азербайджан.

Сегодня я ловлю себя на мысли, что очень хочу увидеть этот край снова, но лет так через десять, если Бог даст и если безумный мир не разрушит сам себя до того момента. Хочу вернуться, чтобы решить для себя, что все же в них преобладает или в какую сторону склонится чаша весов. Чему в себе они позволят взять верх. Свободе и бунту? Но тогда их ждет до боли знакомая перспектива: «ничто» осветит горизонт их собственного независимого существования. А может, покорность? Но сделает ли она из них хозяев, поскольку сегодня вижу только три варианта ее развития? Первый – стать прислугой в казенном доме, находя утешение в верном коне и духе степи. Второй – попытаться увидеть себя в оседлости Персидских земель, но это приведет к потере Турецкого наследия. Перспектива обоих вариантов не очень утешительна. Так чего же я жду, что хочу увидеть в них, желая вновь туда возвратиться? Есть одна странность – третий вариант, который я никак сам для себя не могу окончательно прояснить, была ли то затухающая и увядающая последняя искра, или же все-таки луч надежды. Лично мне хочется надеяться на последнее, хотя все факты говорят в пользу первого.

Сей третий вариант мне представилось увидеть в моем попутчике между Баку и Тбилиси. В одном купе со мною оказался один пожилой мужчина, хотя старость его еще не коснулась, невзирая на довольно почтенный возраст. И далеко не сразу, а лишь вскользь я узнал, что моим попутчиком оказался довольно известный в своих кругах профессор. Удивительный человек и интересный собеседник! Мне приятно вспомнить время, проведенное с ним в общении. Говорили о многом, о разном: о турецком духе азербайджанского народа; о почти утраченном и вымершем крестьянстве, без которого мгновенно наступит культурная пустота и смерть этого народа; о Европе и значимости образования, которое, увы, как и крестьянство, представляет сегодня жалкое зрелище; и о бесперспективности человеческого существования в рамках капиталистического сознания. Как странно, думал я в это время, все эти далеко не простые темы почему-то звучат в далеком купе старого вагона, тогда как мир не особо озабочен этими вопросами. Я сам себе казался торговкой семечками, а наш разговор норовил навязать мне чувство сплетни. Но нет, мой собеседник говорил не ради разговора, а совсем по другим причинам.

Первое, что меня удивило в этом человеке – это его ответ на мой вопрос: кем он сам себя считает, грузином или азербайджанцем? Этот вопрос у меня возник, когда он рассказывал мне о своей тесной родственной связи с этими двумя странами. Он по сей день преподает в университетах обеих столиц, приглашается в другие страны мира. «Ни тем, ни другим, – ответил он мне, – я не могу вписать себя в какие-то конкретные национальные рамки». Значит, русский! – заключил я, чем вызвал у него радостную улыбку. Мне очень повезло встретить в нем живую личность, интересующуюся миром и людьми, а не озабоченного лишь самим собой индивида. Оттого и общение с ним было крайне познавательным и приятным. Сам же я для себя тогда отметил одну примечательную особенность. Русский атеист всегда христианин! Если он русский, но счел необходимым для самого себя не искать защиты у Бога, то даже в этом случае он неизбежно придет к теме встречи лиц, а значит, к любви, а значит, к Лицам. Странно, но, глядя на своего попутчика, я вспомнил «Дневники» Шмемана, который атеистов считал более честными, нежели…

Но дело все в том, что для достижения такой высоты понимания и бытия, чтобы, опираясь на не христианские термины, научиться самому любить и выходить за рамки провинциального национализма, необходимо очень мощное образование. Борьбе за последнее и посвятил все свои труды и годы мой попутчик. Но в его краях делается все с точностью наоборот. Не развивается, а разрушается посредством обесценивания и сводится к простой формальности. В минуты такого понимания друг друга мы молчали. Молча слушали друг друга и молча страдали. Порой мне было тяжело смотреть на него и его грусть, как, впрочем, и ему на меня. Тогда либо я, либо он выходили из купе. Но в эти моменты я замечал еще одну странность в моем спутнике, которая мгновенно изгоняла грусть из моего сердца, уступая место радости. Стоило ему только выглянуть из купе, как вокруг него сразу собирались люди. Задавали ему различного рода вопросы, и каждый считал за честь провести хоть несколько минут в общении с ним. Мой же попутчик всегда оставался вежливым и скромным, стараясь никого не обидеть, выслушивал и помогал всем, чем располагал на тот момент. Кому словом, кому вниманием, а с кем и обменивался координатами, чтобы обсудить вопрос при других обстоятельствах. Но, видимо, такое к нему внимание очень смущало его, и он довольно быстро возвращался в купе. Какое удивительное свойство любви притягивать к себе людей!

Баку. Азербайджан.

Любовь и есть то третье, в которое я верю и что я надеюсь увидеть в Азербайджане. Быть может, это покажется странным, но именно ее я в этом народе не увидел. Восток не имеет онтологии любви. Он либо обнаруживает себя в жестких рамках Писания и полной Ему покорности, либо в свободе от них. Это никак не отменяет возможности возникновения «я», которое обнаруживает себя в Азербайджане. Но обнаруживает — то оно себя в свободе, а бытийствует? Поскольку внутренней рефлексии касательно любви в самосознании самого народа я не обнаружил, а вне этой реальности их бытие станет лишь повторением истории этот путь аннигиляции в себе прошедший, то искать истоки возможного возникновения любви можно только с другой стороны ее границ. Для Азербайджана это путь к горам Кавказа. Туда, где сегодня стоит Грузия. Славная Грузия! Именно к ее сердцу я и направил свой следующий шаг.

Тбилиси

Когда два века тому назад Россия, будучи в своем зените, посещала эти земли, то она писала о них как о крае пира. Пир словно создал его. Он настолько пропитал эти земли, что даже сегодня, попадая в Грузию, вы непременно ощутите его присутствие. И это навеет вам напоминание о Средиземноморье и веках давно минувших. Без пира нет ни античности, ни великой Греции. Без него нет самой Римской Империи. Но пир первых никогда не ограничивался самим собой и был лишь частью бытия и находил свое выражение, в частности, в философии, а через нее преображался и весь западный мир. Пир же Грузии ни во что не перетекает и ни во что не разрешается. Грузия остается краем вечного пира и только его. Он в самом сердце этих людей и каждый заметит это сразу, как только ступит на эту землю. Но вся их радость встречи, радушие, гостеприимство, незлобие и любовь сегодня так глубоко спрятаны в недрах их душ, что далеко не каждый из них способен из себя это извлечь. А вместо этого некая напускная видимость перечисленного, скрывающая огромную печаль, одиночество и бессилие. А вместе с тем, и их пир сам собою логично перетекает в карнавал. А ведь первого без любви и быть не может. До пира дорастают далеко не все культуры, и только тогда он состоятелен, когда возникает на почве любви и радости встречи. В этом и кроется парадокс любви. Она не появляется на почве самолюбования, невозможно любить самого себя. А если ты говоришь, что любишь Бога, а брата своего ненавидишь, то ты лжешь.

Тбилиси. Грузия.

В современной Грузии я увидел печать именно такого самообращения, в попытке утвердить самих себя в собственном и независимом бытии. Печальное и ужасающее зрелище. Грузия как край пира была открыта, и лишь тогда может таковой оставаться, если она отражает в себе лишь часть того целого, в составе которого она именно в пире себя обнаруживает. Без пира нет Грузии, но таковой она может оставаться только как часть империи. В этом Азербайджан очень схож с Грузией – они обе женщины. Вот только Грузию можно назвать еще и женой. Но, Боже мой, что с нею стало! И лишь крепкие духом сумеют выдержать это зрелище, если посетят ее сегодня. Грандиозное, потрясающее и ужасающее зрелище… Ах, Грузия! Даже сейчас, когда я вспоминаю о тебе, мне сложно сдержать слезы. Сколь ты великолепна, сколь прекрасна и гостеприимна! С первого взгляда, ты окутала меня домашним уютом, словно я и не покидал родных краев. Я шел твоими улочками, сегодня невзрачными, почти разрушенными, и не мог поверить собственным глазам. Ведь за слоем разрушений ты скрывала простоту и опрятность. Мне было больно смотреть на твои серые дома. Как вдруг … асфальт сменила каменная кладка, а за раскрытыми руками ветвей ты явила мне свой дом! Дом, который так же близок мне, как и ты себя в нем обнаруживаешь. Ты впустила меня на свои улицы, и я пораженный увиденным, замер прямо посередине твоего проспекта, не веря своим глазам. Я стоял посреди города Святого Петра! Я стоял в Петербурге, хотя был в тысячах километров от него! И здесь, в этот момент, явилась мне твоя любовь, твое радушие, твоя верность. Я увидел тебя зрелой, живой, и трудно передать восторг, который наполнял мое сердце, когда я глядел на тебя такую! Ты за пределами времени, ты вне пространства. Но стоило мне сойти в сторону, как вслед за зрелостью и величием твоей любви я увидел юность прошлых лет. Юность, в которую ты вступила век назад, в верности следуя за своим мужем. Но юность всегда несет в себе бунт и отречение. В ней нет ни служения, ни послушания. Юность не приемлет истин и авторитетов. Для нее нет другого, она не знает любви.

Я видел твой разоренный в юношеском бунте край. Видел твои пустующие земли. Видел твой высыхающий на солнце виноград в полуразрушенных твоих деревнях. Руины фабрик и бурьяны средь давно заброшенных заводов. Я видел твою лень, безделье и дурман, которыми ты стремишься имитировать пир. Тебе скорее лучше воду людям подавать, чем называть вином бездельных рук напитки. Я видел нищету, которую ты начала превращать в источник собственного заработка. Твои сильные мужчины, а с ними рядом женщины и дети – все они стоят с протянутой рукою. Но ты не гонишь их в свои поля! И ты никак не хочешь понимать, что только здесь, на поле среди гор, рождаются твой праздник и твое радушие. Я видел, как те же юностью гонимые дети твои, громили улицы, напоминающие им о прошлом, продолжая выжигать память из собственного сердца. Полуразрушенные дома твоей столицы, сорванные с петель входные двери твоих домов, давно заколоченные окна близ центральных улиц… Во всей этой разрухе и нищете я видел твою юность.

Но знаешь ли, Грузия, ты в том не исключение. Не забывай, что у меня с тобою общее прошлое. И из моей груди стремятся вырвать сердце. Но вспомни, что ответила мне ты, когда я искал ответа на вопрос, что сделало тебя такою? Ты отвела меня к подножью своих гор и загнала дождем в одно из своих кафе. Туда же ты привела ко мне представителя того народа, кого долгие годы почитала за своего мужа. Мы остались одни: лишь я и он, кому как сыну мужа ты хранила верность. Сама же, словно молчаливый наш свидетель, монотонно постукивала каплями дождя, подбадривая своего избранника не стесняться того, кто за соседним с ним столом.

Первоначально его речь была тихой, осторожной, словно он боялся единственного гостя, сидящего за соседним с ним столом. Но стоило ему понять, что его речь не чужда моему уху, он словно увидел во мне благодарного слушателя. Как в театре, он с каждой минутой обретал уверенность в самом себе и настал тот час, когда он вовсе перестал замечать публику, оставаясь один перед темнотой пустующего зала. Как звонко он произносил имена своих друзей и знакомых, как громко он заявлял об их чинах и должностях. Как много среди них было тех, о ком сегодня постоянно звучат в СМИ. Много шума… И вот он заговорил о деле, после того как своеобразное представление и знакомство с публикой можно было счесть достаточным, о своей помощи больным и инвалидам. Что ж, – думал я, стараясь не обращать внимания на откровенно пошлый спектакль – достойная цель, невзирая на обстоятельства.

– Были мы в Швейцарии, – повествовал он, – чтобы получить и перенять от них необходимый опыт. Их представитель все показал нам, рассказал. И я спрашиваю у него: «Ну, это-то все как раз-таки понятно. Вы мне вот что скажите: сколько вы зарабатываете с одного вложенного в них доллара?». «Я не понимаю вашего вопроса», – ответил он мне, округлив глаза. «Сколько вы на этом зарабатываете?» пояснил я свой, как мне казалось, простой и очевидный вопрос. «Мы не зарабатываем на инвалидах, мы на них тратим, потому что существует такое понятие, как уровень жизни». Представляешь? – продолжал он уже с самим собой, – он не понял моего вопроса…

Я вышел в дождь.

Когда твой муж не был еще так сильно болен, он проложил дорогу в твои горы, Грузия. Я поднимался по ней вверх, а

В голове моей проходят роем думы:
Что родина?  Ужели это сны?
Ведь я почти для всех здесь пилигрим угрюмый
Бог весть с какой далекой стороны.
И это я!   Я, гражданин села, …
Ах, родина! Какой я стал смешной.
На щеки впалые летит сухой румянец.
Язык сограждан стал мне как чужой,
В своей стране я словно иностранец.

Мне было больно слушать этот спектакль, в котором актер еще и собственный зритель. Мне было трудно осознавать, что твой, Грузия, муж утратил человеческий облик. Невыносимо сложно видеть, как он превращается в скота на твоих глазах. Еще тяжелее осознавать, в кого он превращает тех, кто так или иначе с ним связан. Но, знаешь ли, моя дорогая Грузия, ты ошибаешься! Стоя здесь, на холмах твоей столицы и оглядывая твой серый вид, позволь мне молвить слово свое. Позволь сказать мне, что я в тебе увидел и что предстало перед взором моего разума, когда я слушал все то, что ты мне говорила. И позволь сперва напомнить тебе, что твой муж мне давно знаком. Он мой брат.

Тбилиси. Грузия.

Прости же ты меня, моя любимая Грузия, за то, что я так долго не приезжал к тебе. Когда твой муж был в здравии и когда ты пировала с ним, радушно принимая в наш дом гостей, кто-то должен был вспахивать землю. Пока из дома нашего раздавался звук радости и веселья, кто-то должен был сеять. Когда же танец захватывал вас с головой, кому-то должно было жать. Этим кем-то и был я. Я слишком долго пробыл в поле и вряд ли кто-либо из нас двоих в состоянии вспомнить нашу встречу. Но я жил вашей радостью, вашим весельем и вашей любовью. Мне было важно и достаточно того, что дома всегда кто-то есть, что он не пуст. Это придавало мне силы. В поле я всегда слышал вас, пусть даже многие и забыли мое лицо, равно как и вовсе стали забывать о моем существовании. Но вот я здесь. Я рядом с тобою. Я – брат мужа твоего. А значит я и твой брат! Как родного ты приняла меня, значит, еще есть память в тебе. Но кто встретил меня у порога дома? Ты показала мне, какою ты была и в кого ты превратилась сегодня. Мне прискорбно сознавать, что во всем этом ты винишь мужа своего. Того, кто некогда прославил на весь мир имя твое, Грузия.

Прости мне, родная, мое косноязычие. Я жил лишь звуками семьи. Высокий слог метафизических речей мне неподвластен, хоть и всегда об них я мечтал, как не подвластны мне ни пышность, ни образность фраз, коими был одарен мой брат. Сегодня я стою перед тобою как член семьи. И как родную, близкую я спрашиваю тебя: неужели ты думаешь, что я не знаю о болезни мужа твоего? Но ведь именно поэтому я здесь! Неужели ты думаешь, что только тебе одной пришлось столкнуться с бременем его болезни, и только ты испытала беды, несчастия от его безумия? Но ведь твой муж еще и мой брат, поэтому я здесь. Почему ты считаешь, что ты осталась одна в своем горе? Ведь я здесь! А коли так, то мне не интересно знать, кто муж твой, я и так знаю его. Мне не интересно слушать о том, в кого он превращается. Я знаю это и сам. Лишь одно я хочу знать. Кто ты, женщина, и какое ты имеешь право отречься от того, кому ты веками была женою, и кто такою тебя возвеличил? Отчего тебе вздумалось, что сама пребываешь в здравии, обличая безумие мужа своего?

Когда он был в полном здравии и в расцвете своих сил, когда весь мир с трепетом и уважением произносил его имя, где ты была? Ты была рядом с ним! Хранила верность ему, одаривая любовью и заботой приезжающих в наш дом. Ты готовила снедь и хмелела от вина, пускаясь в пляс. Своим задором, радостью и весельем ты исцеляла уставших путников и больных от долгого пути по бездорожью. Но не хмель ли стал твоей натурой? Разве замечала ты приезжих? Или довольно было с тебя быть рядом с мужем, чтобы пир и веселье никогда не прекращались? Разве не о себе самой ты думала все эти годы, лишь верностью держа саму себя от срыва? Ибо когда муж твой начал заболевать, но его болезнь еще не достигла опасного предела, разве обличила ты его? Разве искала ты ему лечения, как должна была поступить разумная жена, или же ты верно следовала за ним в его болезни, продолжая пить и веселиться? Ты неразумна, хоть и была ему верна! Вы вместе ступили и прошли путем хмельного веселья, танцуя на руинах былого величия. Разве сама заметила ты, что на руинах собственного дома пляшете? Если видела, то почему сама не остановилась, а продолжала весело плясать. Разве только муж твой слеп и безумен? Но когда в один прекрасный день твой виноградник высох, твой хмель сошел, и ты наконец-то увидела последствия разгульной жизни, когда увидела, в кого превратился муж твой, как ты решила поступить? Ты отреклась! И жаловалась ты мне у подножья своих гор на то, что муж твой погубил твою былую красоту и твою зрелость. Ты вдруг решила отречься, бросить того, кому когда-то была верной. Не для того ли, чтобы продолжать петь и плясать в хмельном угаре перед другими так же, как некогда перед своим мужем? И вместо того, чтобы ответить мне на мой вопрос о том, кто ты в таком своем желании, ты загоняешь меня в свое кафе, чтобы поговорить о твоем муже, чтобы оправдаться его скотским состоянием? Ты безумна, женщина! Остановись! Я бью тебя по щеке. Опомнись!

Я приехал к тебе, Грузия, и ты предстала передо мною во всем своем великолепии, как верная жена. Видя тебя такою, я и по сей день не могу тобою не любоваться и не восхищаться. В том ты радушна, любяща, гостеприимна. Ты плоть от плоти и кость от кости мужа своего, когда сияешь блеском Петербурга. Когда муж твой в тебе, а ты в муже своем! В тебе такой я видел Рим, я видел дом. В тебе я слышу радостный гул пирующих гостей, и это снова дает мне силы, чтобы для нас сеять. Потому как дом мой стоит на любви! Да, мы вместе прошли не легкий путь, сестра моя, и на этом пути мой брат серьезно искалечен. Но разве его недуг дает нам право от него отречься? Разве не его ли болезнью поражены и наши сердца, когда нам в голову приходят мысли отречься от близких только лишь ради собственного комфорта и спокойствия. Разве не такой же недуг себялюбия обнаружим мы в себе самих в таком случае? И разве не эта болезнь довела твоего мужа и моего брата до скотского состояния?

Тбилиси. Грузия.

Стоя сегодня здесь, на вершине кавказского холма, и вглядываясь в столицу твою, Грузия, я вижу твои золотые купола. Твои могучие соборы православия. Мы сотканы с тобою из любви. Ты как жена, а я всего лишь как младший брат. Но я не узнаю тебя, ведь твой удел быть женой в великой империи, быть женою великих. Но вместо осознания этого с амвона сердца твоего доносятся лишь звуки провинциальных проповедей обиженной старухи. Ты была зрелой и прекрасной. Ты была и пьяной в юности своей. Но сегодня я вижу жалкую старуху, живущую в собственных воспоминаниях и брюзжащую на мужа. Ты перестала понимать ценность жизненного наследия. Ведь таков удел старости: рефлексивная память зрелости и детства превращается в пустые слова воспоминаний о давно минувших днях. Ты стала говорить о своем возрасте, о времени, о римском наследии. Выстраиваешь хронологию своего существования, напрочь забывая, что сама являешься доказательством вневременности и внепространственности, так как юность твоя пришла после блеска зрелости. Но самым постыдным видится мне то, что весь этот дешевый исторический сор пребывает у врат иконостаса. И, видимо, оглохла ты, иль вовсе понимать не хочешь, какой вопрос звучит у алтаря: «кто ты, пред Ликом Моим ставший?». Да, ты жена, ты верная жена! Но верность ли искупит грех отсутствия самосознания? Или, назвав безумцем мужа, ты свободна от верности и своего служения? Кто ты, сегодня я спрошу, пока с таким вопросом ты не предстала в последний час пред Ликом Бога.

Я сказал свое слово о том, кого я увидел в тебе сегодня. Я не властен тебя изменить. Не властен врачевать семейное безумное самодовольство. Но в моих силах продолжать любить. В моих силах не отрекаться. Пока еще в моих силах думать, а не вспоминать. Оценивать и рефлексировать, а не самодовольно пошло обижаться. Идя сегодня твоими грязными и источающими смрад улочками, я находил в них руины нашей Церкви. Еще одно наследие буйства и безумия. Но ты не вымела из этих храмов сор, хотя они всего лишь в метрах от твоих разгульных улиц, вычищенных для пира. Вместо этого ты построила себе новые храмы, великолепные соборы на возвышенных местах, куда и в здравии добраться весьма трудно. И стоя в центральном из них, прости, я игнорировал твое слово, ибо сыт был услышанным от тебя. Но я молился вместе с тобою, как и продолжаю молиться за тебя по возвращении к себе домой. Молился и молюсь, чтоб не утратить разум. Ибо какой мерой мерим, той и отмерено будет нам. Молюсь, чтобы мы не отреклись от верности к любимым, пусть даже так сегодня на самих себя не похожих. Но они есть в нас, пока мы с ними. Молюсь, ибо верю, что глядя на нас он (близкий) вспомнит о самом себе, если его образ не померкнет в нас. И еще я молился о тебе, моя родная Грузия, чтобы ты вспомнила и не забывала более образ свой. Чтобы ты помнила о себе, а не искала оправдания своему безумию в злодеяниях другого. Ибо тогда злом себя меришь, от собственного самодовольства того не замечая и зло оправданием своим избираешь. Но зло в тебе не ты есть, а лишь порок, воспринятый от неразумия, но в верности. Он исцелим посредством метанойи! Итак, молясь с тобою, я молился о тебе (а о ком была твоя молитва?) как о жене, о той, в ком я есть брат твой. Удел жены быть плоть от плоти мужа. Молясь с тобой, молился я о нас. Во мне есть ты, в тебе твой муж, мой брат. Молясь с тобой, молюсь за всех нас, в любви-единстве, в верности рожденных! Молился и молюсь, чтобы ты никогда этого не забывала, а жила непрестанной памятью о том, чтобы оставаться в образе той, какою запомнил тебя твой муж, будучи в здравии. Ведь чем оправдаешься ты, если хозяин твой вновь возвратится в виноградник свой? Что сделает он с тою женой, которая в хмельном угаре танцует на разоренном ею винограднике перед каждым прохожим, а от мужа своего отворачивается? Погаси светильник свой, как благоразумная дева, доколе не услышишь, что избранник твой идет и пора выходить к нему на встречу.

Вспомни, в ком ты воспета. Чей памятник стоит в преддверии Тбилиси, в подножьи гор средь двух монастырей? Певец твой – Лермонтов, великий средь великих. Тебя воспел он в созданном им образе, и я по сей день вижу в тебе Бэлу. Из пустоты времен, из недр небытия, из низших форм обрядов и традиций, она в служение верностью Печорину женою отдана. Сколь ни казался бы безумным нам Печорин, она не смела даже думать об отречении и разврате. Ему она отдана, и до самой смерти была ему верна! И тем преобразила, возвеличила и воспела в себе кавказский мир! Она та, кто сумела сохранить в себе любовь. В ней ты, моя Грузия, и в ней тебя я вижу.

Но вместо того, чтобы слышать имена, тебя воспевшие, вместо того, чтобы помимо пусть увядающих, но все же живых форм своего величия заявить, что ты и есть часть Руси-России, а она в тебе, вместо того, чтобы воспевать великое, ты разрушаешь свое имперское наследие и источаешь на каждом углу своих улиц мерзость русского шансона. Ты воспеваешь воровство, убийство, отречение. И никак ты не хочешь признавать, что и в этом ты кость от кости мужа. Ты верна, но твоя любовь так глубоко спряталась в твоей душе …

Молясь с тобою, я надеялся, что когда-нибудь снова приеду к тебе. Ты не забыта, ты не одна. Пусть танец твой останется для мужа, лишь с ним ты была сама собой. Я не желаю знать в тебе развратного позора. Но ценен ли для тебя не замечаемый никем, молчаливый свидетель твоей любви, взгляд хлебороба?

Покидая тебя сегодня и храня надежду новой встречи, я все же уезжаю с тяжелым грузом осознания твоей старости. Не образ танца и не образ пира ты хранишь сегодня в себе. Они возможны только лишь в любви. Я лишь прошу тебя: опомнись! Ибо сегодня ты идешь совсем другой дорогой. Ты, как некогда и муж твой, стала на тропу самоотречения. Гуляя сегодня по улицам твоей столицы, я с ужасом открыл для себя твой современный путь. Всмотрись в саму себя, храня понимание того, что ты прежде всего Мать. Всмотрись и вспомни, что построила ты в своем сердце, в своей столице, на той возвышенности, где место храму и любви? Вспомни прямую и широкую улицу своего советского наследия. Вспомни район, где тысячи твоих сыновей ежедневно проводят свой быт. Вспомни, где играют, пересыпая песок и строя замки, дети твои, и что открывается их взорам за пределами песочниц. Что видят они каждый день? Скажи мне: золото ли храмов, синева ли небес есть каждодневный спутник их? Или, быть может, радость зелени холмов напоминает им об их земле? Увы, я был бы счастлив даже пустырю. Но вместо всего этого, вспомни, на возвышенности, в конце длинной, широкой, прямой улицы из советского прошлого зияет черной пастью смерти крематорий.

Тбилиси. Грузия.

Мне говорили, что народ выразил протест, и он все еще бездействует. Какая ложь! Ведь увидев его один раз, вытеснить его из своей памяти уже невозможно. Ты на краю, ты в шаге от ничто. И я прошу тебя: замри! Остановись! Опомнись! Ты не ничто, ты не такая. Ведь ты умеешь любить!? А быть может … мы все ошиблись в тебе?

***

Я пребывал в смятении, возвращаясь домой. Что, казалось бы, ты можешь найти сегодня в периферийных городах, так далеко стоящих от передовых современных тенденций. В странах, само существование которых в политическом или культурном контекстах вызывает немало сомнений. Что таить, мой собственный паспорт у многих вызывает улыбку и недоумение. То и дело слышишь один вопрос: это где? И вот такое «это где?» мне посчастливилось увидеть своими глазами. Увидеть Грузию и Азербайджан. Безусловно, это не Франция, не Италия и не Англия, которые восхищают своим великолепием и по сей день. Но XX век многое переменил. Не только в социально-политическом плане. Он изменил нас самих. Изменилась во многом и суть самих путешествий. Когда-то давно мы открывали другие страны, другие города, народы, их культуры. Более того, сами путешествия служили формой собственного личностного преображения. Мы открывали миры, мы открывали людей и самих себя. Сегодня же я все чаще замечаю людей, пускающихся в путь по совершенно другим причинам. Другие страны служат им лекарством от одиночества. Путешествиями они пытаются заглушить в себе бездну пустоты и зародившегося в них нигилизма.

Подводя итоги своей встречи с двумя пограничными странами, я никак не мог избавиться от двух слов, так сильно между собою разнящихся. Возвращаясь домой, я все думал: если попытаться найти слово, которое удерживало бы в моем собственном сознании бытие этих двух стран, то найду ли я его? Есть ли то слово, которое смогло бы для меня развернуть все в них увиденное? Если я скажу, что это любовь или кто-нибудь заподозрит именно ее по ходу моих заметок, то это будет не совсем верно. Если скажу – свобода, то и в этом случае промах будет сопоставим с первым. Одно могу сказать себе точно: не встреть я лично эти миры, этих людей, то вряд ли кто-нибудь сумел бы убедить меня в том, что это вообще возможно. Да, это слово я для себя открыл в них – это верность. Но весь парадокс в том, что сама верность, способная удержать в бытии целые страны и народы, в данном конкретном случае, этих двух государств, имеет две разные формы своего выражения. Настолько между собою отличные, что довольно неубедительно с моей стороны будет приписать ее обоим мирам. Так в случае с Грузией верность, казалось бы, логично вытекает из присутствия в ней русскости. Женственность русской культуры – общеизвестный и неоспоримый факт. Но, встретив Грузию сегодня, я готов переосмыслить женственность под знаком именно верности. Да, женское – это всегда верность. Впрочем, простите, разве верность лишь женская форма? Муж не менее верен слову и жене, чем жена своему мужу. Но когда мы говорим о русском мире, то мы очень часто забываем то важное обстоятельство, что предел достигнутый Русью-Россией не в ее государственности, а в имперскости! Последнее же гораздо глубже, шире первого и это можно выразить как «единство» в сопоставлении с государственной формой «единого». Русский мир – это единство! Это радуга. В единстве цветов она есть свет. Но именно такое единство ставит огромную – а во многом непреодолимую с научной точки зрения – проблему обнаружения оттенков внутри единого пространства. Посему, если мои заметки в вас вызывают нарекания, то прошу умерить строгость. Это только заметки. Но что оказалось исключительно важным для меня, так это то, что в верности я обнаружил Грузию. И в ее самобытности, и как неповторимую неотъемлемую часть единого пространства русского мира. Эта верность рождается единственно в любви. И именно любовь так сильно разнит ее с соседним государством. Но есть в них и нечто общее. Азербайджан – тоже женщина. С той лишь разницей, что это женщина Востока. Применительно к последней верность – реальность далеко не основополагающая. И дело здесь не в отличиях между женщинами Востока и христианского мира, а в способе выражения и восприятия женского. В христианском мире женское выразимо в верности мужу. В случае же с восточным миром – в покорности. Все сделанные выше оговорки применительно к верности как к личностной, а не половой реальности, в равной степени относятся и к покорности. Муж так же покорен Слову Писания, как и жена мужу. Здесь и обнаруживает себя то, что именуется свободой. Независимость от Писания, человеческое бытие за пределами покорства. В свободе само Писание становится ее ограничителем. Само Слово лишнее для свободы. Здесь рождается ничто. И только преображение покорности в верность способно удержать эти миры от провала в бездну чистой свободы, чистого ничто. Но чтобы верность сменила собою покорность, необходим источник любви. Только откуда же ему взяться, если основные лозунги современности торжественно призывают к свободе. К независимости от Слова. К полной пустоте, стало быть, поскольку лишь любовь есть бытие.

Журнал «Начало» №35, 2018 г.

^[1] Певца

V.A. Kuhta

Amazing province

Not so long ago the political space of the world underwent a considerable change and a number of states appeared on the map, many of which was not expected before. Even today, decades after their inception, you can often hear «where is it?» or «who is it?». Perhaps these notes, compiled after a personal visit to such countries, will be able to shed some light on their being and their self-awareness. Moreover, as the author of these notes finds in himself the involvement in one of such new state formations.

Keywords: travel, Belarus, Azerbaijan, Georgia, consciousness

И. К. Айвазовский. Вид Константинополя и Босфора

См. вторую часть

Впервые я побывал в Константинополе еще школьником. Яркие образы византийской столицы навсегда отпечатались в моем сознании и сохранились в памяти на долгие годы. Мозаики в соборе Святой Софии, виды Босфора и бухты Золотой рог, заметная издалека Галатская башня – все эти картинки проплыли у меня перед глазами, когда в декабре прошлого года мы с друзьями заговорили о поездке в Константинополь.

Гуляя по узким улочкам последнего города Римской империи, я дополнял школьные впечатления новыми наблюдениями. Во второй раз я вернулся в Константинополь с багажом прочитанных по византийской культуре книг и статей и с чувством преклонения перед величественным Царьградом. Я далек от мысли идеализировать Византию: в ее истории – как и в истории любого другого государства – отвага соседствует с трусостью, честность – с подлостью, великодушие – с низостью и жестокостью. Тем не менее несомненным остается влияние, которое византийцы оказали на формирование культуры Западной и Восточной Европы, влияние, заметное даже сейчас, более чем через пять столетий после захвата Константинополя турками. Кроме того, даже сознавая недостатки византийского общества, сложно не испытать восхищения перед блеском прекрасного Константинополя – города, мечта о котором проходит красной нитью через всю историю России.

Несколько дней в Константинополе в феврале 2019 года подарили мне массу новых эмоций. Я не предлагаю читателю подробный отчет о каждом шаге, сделанном мною в имперской столице, не докучаю ему подробным изложением хитросплетений истории Византии, не составляю путеводитель по городу. Я всего лишь пытаюсь взглянуть из XXI века на осколки Римской державы, погибшей в 1453 году (ведь византийцы никогда не называли себя византийцами; они считали себя римлянами, а свое государство – Римской империей).

Римское прошлое в Константинополе сохранилось под турецкой патиной. Достаточно чуть-чуть поскрести этот внешний слой — и вы перед вами появятся остатки Византии. Старая мечеть превратится в христианский храм, одна из центральных площадей – в Ипподром, а заброшенные руины рядом со спортивным полем – во дворец базилевса. С каждым местом древней столицы связаны исторические события, которые с течением времени обросли многочисленными мифами и легендами.

Путешествие в Византию лучше всего начать с ее сердца. Настоящим центром Константинополя и всей Империи – духовным, культурным и даже во многом политическим – является собор Святой Софии. Величественное сооружение было возведено на месте ранее сгоревшей церкви в 532-537 гг., при императоре Юстиниане I – одном из наиболее известных правителей Византии. Масштабы постройки поражают и в наше время, и можно только представить, какое впечатление производил главный храм византийской столицы в Средние века. «Не знаем мы, на небе мы были или на земле», — хрестоматийная фраза послов киевского князя Владимира передает впечатления от службы в Святой Софии. Уже в XX веке Осип Мандельштам писал о великолепном куполе собора:

Айя-София,- здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевидца,
Как на цепи, подвешен к небесам.

Святая София интересна не только колоссальными размерами, но и шедеврами изобразительного искусства. Мозаичное изображение Бородицы в апсиде появилось сразу после окончания периода иконоборчества в IX веке и знаменует собой настоящее торжество Православия над еретическими учениями. Еще один триумф православных отмечен мозаикой Христа Пантократора в окружении Иоанна Крестителя и Девы Марии. Это изображение появилось в соборе вскоре после 1261 года, когда правитель Никейского царства Михаил VIII Палеолог отвоевал Константинополь у латинян и вернул его грекам. «Константинополь, этот акрополь вселенной, царственная столица ромеев, бывшая под латинянами, сделалась, по Божьему соизволению, снова под ромеями, — это дал им Бог чрез нас», — писал Михаил Палеолог в своей «Автобиографии».

Если вышеупомянутая мозаика отмечает конец Латинской империи, то расположенная неподалеку от изображения могильная плита связана с началом господства крестоносцев в Константинополе. Эта плита показывает предполагаемое место захоронения «злого гения» Византии – дожа Венеции Энрико Дандоло. Этот выдающийся венецианский государственный деятель в 1170-е годы был посланником в столице Империи. За участие в интригах он был ослеплен по приказу императора Мануила Комнина (1143-1180), после чего затаил ненависть к византийцам. Впрочем, есть версия, что Дандоло потерял зрение вследствие сильного удара по голове, полученного в схватке; кроме того, дискуссионным остается вопрос, была ли его потеря зрения полной или только частичной. Как бы то ни было, в 1204 году дож стал одним из главных инициаторов штурма Константинополя участниками Четвертого крестового похода – события, повернувшего ход всей европейской истории. После взятия города крестоносцами Дандоло принял активное участие в создании Латинской империи и пролоббировал избрание первого латинского императора – Балдуина I Фландрского. В 1205 году дож Венеции скончался в Константинополе и был похоронен в Святой Софии. Его могила была уничтожена турками в 1453 году, и нынешняя плита показывает лишь возможное место упокоения одного из самых знаменитых венецианцев в истории.

Было бы ошибочно считать, что гости с Запада появились в Константинополе только в 1204 году. Империя всегда поддерживала торговые отношения с другими европейскими странами, и в столице Византии можно было увидеть наемных воинов или купцов из Западной и Северной Европы. Интересное свидетельство пребывания гостей с севера континента в Константинополе можно найти в соборе Святой Софии — один из варяжских наемников на византийской службе выцарапал руническую надпись на камнях в соборе.

Галатская башня

Основная масса латинян в Константинополе жила в районе Галата. Латинская диаспора в столице Византии особенно увеличилась в XI-XII веках, в период правления династии Комнинов. Император Мануил Комнин увлекался западными обычаями, проводил рыцарские турниры и мечтал о восстановлении Империи в границах времен Юстиниана. Галата являлась настоящим символом могущества и влияния латинян в Империи. Они обладали своим судом и пользовались значительными таможенными привилегиями. Район находился под защитой крепких стен, а Галатская башня представляла собой важный пункт обороны, в котором закреплялась цепь, которая при необходимости перегораживала бухту Золотой рог. Старая Галатская башня была разрушена крестоносцами во время Четвертого крестового похода; сейчас можно увидеть лишь постройку XIV века.

Но вернемся из Галаты на другой берег Золотого рога. Как я уже писал, мозаика в апсиде собора Святой Софии появилась сразу после окончания периода иконоборчества. В то же время расположенный недалеко от Софии другой древний храм – церковь Св. Ирины – хранит следы печальной борьбы против иконописных изображений. В апсиде храма вместо традиционного изображения Христа иконоборцами был выложен мозаичный крест. Стоя в церкви Святой Ирины, я думал о периоде иконоборчества. Это явление способствовало ухудшению отношений между Западной и Восточной церквями и нанесло огромный ущерб византийской живописной традиции.

Период иконоборчества начался при императоре Льве III Исавре (717-741). Талантливый полководец и способный правитель, Лев III воспринимал почитание икон как идолопоклонство и с 726 г. начал борьбу против изображений Спасителя и святых. Иконы систематически уничтожались и заменялись аскетичными орнаментами или изображениями креста. Против иконоборчества выступили широкие массы населения и духовенства; горячим сторонником почитания икон был знаменитый Иоанн Дамаскин. Тем не менее император пользовался поддержкой армии и аристократии и продолжал борьбу с иконами до самой смерти. Его сын Константин V продолжил политику отца и в 754 году даже созвал так называемый «Иконоборческий собор» (позднее признанный разбойничьим), который определил, что «восстановлять образы святых посредством материальных красок и цветов есть дело бесполезное, праздное и даже богопротивное и дьявольское». Только после смерти Константина это решение было осуждено на Втором Никейском соборе. Казалось, что иконоборчество в Византии окончательно побеждено, но в начале IX века движение получило новую жизнь при императоре Льве V. Лишь в 843 году, в первое воскресенье Великого поста, на Константинопольском соборе была одержана окончательная победа над иконоборцами. Это событие до сих пор отмечается в Православной церкви как Торжество Православия.

Византийцам удалось одержать победу над «христианскими» иконоборцами в IX веке, однако представители другой конфессии, также выступающие против религиозных изображений, шесть столетий спустя оказались сильнее наследников римлян. После 1453 года турки разрушили либо превратили в мечети практически все церкви. Черты христианских храмов до сих пор легко угадываются в архитектуре многих мусульманских молитвенных домов в европейской части Константинополя. Например, от бывшего дворца императора Романа Лакапина (920-944), позднее превращенного в монастырь (Мирелейон), сохранилась одна небольшая церковь, сейчас функционирующая в качестве мечети.

Церкви, превращенные в мечети, сохранили свою архитектуру и сейчас могут быть объектом исследования для искусствоведов и историков архитектуры. Куда меньше повезло византийским постройкам, которые после захвата города не пригодились новым хозяевам Константинополя. Практически полностью исчез знаменитый Ипподром, остатки которого можно видеть на современной площади Султанахмет; одни руины остались от Малого Влахернского дворца; разрушились когда-то неприступные стены, построенные императором Феодосием II (408-450). Тем не менее современный Константинополь дает путешественнику уникальную возможность поближе познакомиться с осколками Византии – великой колыбели русской и европейской культуры.

Продолжение истории…

Свято-Успенская Макарьевская пустынь, Тосненский район Ленинградской области.

Совершенно неожиданно мне случилось побывать в Макариевой пустыни. Она находится примерно в 80 километрах к юго-востоку от Санкт-Петербурга, посередине между городом Любань и поселком Шапки. В глухом месте, на краю труднопроходимого топкого болота, покоятся мощи удивительного святого XVI века — преподобного Макария Римлянина Новгородского. Преподобный Макарий Римлянин Новгородский родился в конце XV столетия в Риме в семье богатых и знатных граждан. Родители воспитали его в строгих законах религии и дали ему блестящее образование. Изучение Священного Писания и творений святых отцов было постоянным занятием будущего подвижника. Духовный разлад западноевропейского общества и церковные нестроения побудили его идти на восток. Раздав неимущим богатство, преподобный Макарий покинул Рим.

Труден был путь подвижника. Наконец он достиг Великого Новгорода. Благолепие церквей и многочисленных монастырей новгородских поразили преподобного Макария. Паломничая по обителям новгородским, он пришел в Свирский монастырь преподобного Александра (+ 1533; память 30 августа/12 сентября и 17/30 апреля), где игуменствовал сам основатель обители. Приняв здесь монашество с именем Макарий, преподобный решил навсегда затвориться в келии. По благословению преподобного Александра Свирского инок Макарий избрал себе островок заболоченного берега реки Лензы, где срубил келию.

Изнуряя плоть и смиряя дух, в строгих подвигах бдения, поста и беспрестанных молитв, питаясь ягодами и травами, он подвизался немалое время в полном уединении. Господь восхотел явить подвижника миру и через него привести многих к душевному спасению. Однажды Промыслом Божиим к келии преподобного пришли охотники, заблудившиеся среди болотных топей. Преподобный Макарий принял путников в своей келии и поделился своей скромной пищей. Покидая его, охотники дивились смирению и уму одинокого подвижника. Молва о его святой жизни стала распространяться в округе, привлекая людей, жаждавших духовных наставлений и иноческой жизни. Преподобный не отказывал в духовной помощи страждущим, но мирская слава тяготила его. Преподобный Макарий переселился еще далее, в глубь болота, но Господь дивным образом открыл людям его новое убежище. Своими подвигами он привлек к месту особую благодать Божию, являвшуюся окрестным жителям то в виде столпа огненного, то в виде благоуханного дыма, распространявшегося по окрестностям. Усердно помолившись Господу, преподобный Макарий благословил ревнителей жизни иноческой ставить здесь келии. Так было положено начало новой обители.

Прп. Макарий Римлянин Новгородский.

Вскоре была построена небольшая деревянная церковь в честь Успения Пресвятой Богородицы (ок. 1540 г.). Первым игуменом стал сам преподобный Макарий, возведенный в священный сан святителем Новгородским, митрополитом Макарием. Управляя обителью в течение нескольких лет, преподобный Макарий стяжал у Господа дар прозорливости и чудотворения. Предчувствуя кончину, преподобный передал настоятельство одному из учеников, сам же удалился на место своего первоподвижничества. Здесь преподобный Макарий мирно почил о Господе 15 августа во второй половине XVI века. Иноки погребли своего игумена у стены созданной им Успенской церкви. В 1761 году при перестройке храма над могилой преподобного Макария Римлянина устроен придел в его честь.

Разоренный шведами в 1615 году, монастырь преподобного Макария Римлянина был восстановлен в XIX веке. В 1840 году крестьянин села Ижоры А.Ф. Кононов возобновил благолепный вид Успенского храма. Тогда же над местом, где почивали под спудом мощи преподобного Макария, на собранные пожертвования устроена была деревянная вызолоченная рака с древним, почитаемым чудотворным изображением на ней угодника Божия преподобного Макария. Нам даже довелось присутствовать на радостном событии возведении креста на очередную церковь Успения Божьей Матери! Создалось впечатление, что я оказалась в далёком прошлом, когда постройка велась ещё при самом святом Макарии. Дух того времени охватил мою душу и показалось, что связь настоящего с XVI веком невозможно не увидеть. Сколько бед пришлось пережить людям на пустынской земле, но Бог даёт силу каждому поколению не унывать, не сдаваться. Данную теорему жизни мне довелось проверить на себе как раз в этой поездке.

Как я уже упоминала, дорога была трудная, потому что шла по подмёрзшему болоту, засыпанному снегом. Путь составлял около 8 км в одну сторону. Если дважды пройти Невским проспектом, то выйдет именно такой километраж. Только отличие в том, что главная Петербургская улица — не зимнее болото. Идти, конечно, довольно тяжело, особенно нам — людям поколения офисного планктона. Каждый, наверное, успел провалиться хотя бы один раз в болотную грязь. Пока мы шли вереницей, как утята, за решительным отцом Сергием, который и собрал народ в это путешествие, в голове всплыла мысль: а вместе мы идём или каждый сам по себе? Кругом темнота. Только спасительные фонарики вырывали группку людей из всепоглощающего мрака. Все шли молча, лишь слышались громкие голоса тех, кто предупреждал об очередной яме. Забота друг о друге, поддержка и, можно сказать, общий подвиг составляли из нас категорию «вместе». Но каждый, делая новые и новые шаги, мыслями устремлялся в глубины себя. Тихая нетронутая природа позволяла, будучи вместе, хоть немножечко заглянуть внутрь, что говорит о второй части моего вопроса. Сейчас людей слишком уносит волной мирская суета, которая порой затуманивает разум. А дорога, полная испытаний, помогла под другим углом взглянуть на себя и друг на друга, посмотреть, что нам под силу, а что по силам другим. И сопоставить эти два полушария.

Чем дальше уходила тропа, чем больше я уставала, тем чаще меня одолевали искушения остановиться или упасть в снег. До самой последней минуты я отгоняла эти мысли и молилась Богу. Но в ту самую последнюю минуту я сказала себе: «Если за этим поворотом не будет пустыни, то я упаду на том же месте и никуда не пойду». Каковы были мои радость и разочарование, когда как раз за поворотом и показалась ещё недостроенная церковь Успения Богородицы! Разочарование, потому что я сдалась, а радость, потому что Бог указал мне на ошибку. Перед победой, как известно, одолевают самые большие искушения. Главное не сдаваться и не унывать. Бог всегда рядом.

Успенская церковь Макарьевской пустыни, 1902 год.

Также связь с тем временем выявлял образ греческого священника, шедшего рядом с нами. Помимо отца Сергия в нашей группе был архимандрит Амвросий с Афона. Греческий священник напомнил мне житие преподобного Макария. Из иной страны, Греции, прибыв в Россию, направлялся он в пустынь, чтобы помолиться, чтобы стать ближе к Богу в спокойной глуши. Обстоятельства складывались чудесным образом так, что мы все связывались невидимой нитью с прошлым. Преподобный Макарий Римлянин из далёкой Италии уходил от людей, но люди шли к нему с ещё большим рвением. Несмотря на то, что сейчас дорога до Макариевой пустыни очень трудная и далёкая, а сама пустынь почти в запустении, люди всё равно продолжают идти к Преподобному Макарию за духовным утешением в молитве, безмолвным советом. Будто прошлое невольно на какой-то миг стало настоящим, только немного в другом отображении вещей.

Прибыв на место, о. Амвросий начал богослужение возгласами на греческом языке, что создало необычную атмосферу. Если говорить честно, то литургия для половины народа была ещё большим испытанием, чем сама дорога до пустыни. Уставшие и измотанные, передохнув лишь несколько минут, мы стояли на службе. Церквушка была деревянная, без алтаря и с печью. По окончании мучительной молитвы, во время которой происходила борьба плотского с духовным, а значит, — хорошей молитвы, все немного оживились. Уже с более светлыми лицами наша группа начала перемещаться в домик, где нас ждал обед и отдых. Во время трапезы звучали разные песни, вплоть до балканской. О. Сергий даже воскликнул: «Преподобный Макарий пришёл к нам из солнечной Италии и песни сегодня поются такие же солнечные!» Даже архимандрит Амвросий спел нам греческую песню о том, что нужно любить человека таким, какой он есть. Тема любви обострила во мне желание поговорить с одним из монахов Макариевой пустыни. Я задала всего четыре вопроса, на которые мне интересно было бы получить ответы. Интервью получилось незамысловатое, но искреннее и доброе. Мне было приятно и полезно поговорить с отцом Силуаном. Собственно, вот она — наша короткая беседа:

«— Отец Силуан, не могли бы Вы рассказать немного о себе и жизни в пустыни?

— Вначале у меня так получилось в жизни, что я попал на приход к белому священнику. Он мой духовник и первый мой исповедник веры. Это отец Александр Захаров. Я воцерковлялся потихонечку. 10 лет примерно. Потом у меня созрел в голове план. Так как спутницу жизни Господь не послал, то, думаю, значит надо в монастыре спасаться. Было такое благословение. Отца Давида я знал до монашества, когда ещё не пришёл в монастырь. Он был регентом в хоре. Мы с ним знакомы давно. Получилось так, что он взялся за восстановление этой пустыни, ну и я молился Преподобному Макарию, и Преподобный как-то всё так управил. Конечно, тут не без промысла Божьего получилось. А потом здесь пожил, через полгода стал послушником, в декабре 2007 года был благословлён на ношение подрясника, пояса, чёток. В 2010 году меня постригли в рясофор (начальную степень иночества). Я ещё в начале этого пути нахожусь (пять с половиной лет, примерно), поэтому толком трудно сказать о монашеской жизни. Идёт строительство церкви потихоньку. Вы вот приезжаете. Помогаете нам и духовно, и материально. Я считаю, что здесь в пустыни идеальные условия, только нужно развивать, потому что перспектива есть к развитию места. А сейчас пока, конечно, стройка… А службы… Слава Богу, что священники приезжают, есть литургия! Потому что с батюшкой у нас несчастье. В аварию попал, травмы очень серьёзные, и по такой дороге ходить не может, а техника сломалась. Мы люди зависимые. А так я езжу в Любань. Любанский храм нам очень помогает, отец Евгений Бабинцев — настоятель храма Петра и Павла. Священники и бабушки из Любани ходили сюда акафисты читать, молились. Они это место здесь и размаливали, ухаживали за ним. В середине храма, который у нас строится, примерно под куполом, было обозначено место предполагаемого захоронения мощей Преподобного Макария. На самом деле ошиблись буквально на полтора метра, а мощи обрели около северной стены фундамента. С этого и началось возрождение обители и строительство храма. Сначала тут всё раскопали, потом стали делать фундамент. А пока построили тот храм, где была литургия. Это место раньше было пустынно: пустырь, поле. Потом решили здесь ёлки посадить, годах в 60-х. А сама пустынь находилась на открытом месте, болото было не такое заросшее в начале 20-го века, кругом были поля. Сейчас мы в других немножко условиях находимся. Раньше все дороги вели сюда. На место первых подвигов Преподобного Макария (остров на болоте, где источник) вела дорога, кареты ездили. Был там каменный храм, который разрушили во время войны. Братия была 120 человек, среди которых серьёзные проповедники, миссионеры и духовники, а сейчас живём тут — два инока и батюшка… Помогают нам, конечно. Из Тихвина ещё приезжают.

— Отец Силуан, а монашество — это радость или слёзы?

— Это и радость и слёзы одновременно, потому что Господь даёт утешение. Каждый, думаю, сподобляется своей сугубой благодати, потому что все люди разные, Господь даёт каждому своё. Для меня пример — преподобный Силуан Афонский. Считаю, что это образец монашества в наши дни. Тем более меня постригли во имя Силуана Афонского, хочется брать с него пример. И мыслить так же, и действовать так же. Но зачастую не получается и сил просто нету. В этом, я считаю, и состоит скорбь. А радость состоит в том, что Господь сводит с хорошими людьми, в общении с творением Божьим, в службе Божьей, в молитве. Нельзя, наверное, точно определить радость это или скорбь.

— А как Ваши родственники, друзья отнеслись к такому выбору — уйти в монастырь?

— Мама сначала сказала, что у каждого свой путь. А потом, когда я стал жить в монастыре, она начала говорить, что зря это всё. В общем, не очень- то. Мать есть мать, она переживает. Я понимаю. Друзья остались лишь те, которые в церковь ходят. С теми друзьями, которые были до этапа воцерковления, меня жизнь пока не сводит. Бывает, мне приходится в город выезжать, встречаться с разными людьми, а со старыми друзьями и не встречаемся. Остались только церковные друзья. Они хорошо относятся к моей воле, рады даже за меня, что выбрал такой путь.

— Какой бы Вы дали совет нам, молодому поколению? Как нам жить?

— Жениться по любви, вот так вот. И жить в любви, рожать детей. Трудиться. А ещё учиться! Самое главное учиться. Я сам упустил время и очень жалею, что занимался ерундой, вместо того, чтобы образовываться. Конечно, всё это должно быть с Богом. Господь поможет. Господь благословит. Всегда Богу молиться, уповать на Господа. А как по-другому? Духом не падать. Если жениться, то только по любви, или Богу себя посвятить. Хотя, конечно, это обуза лишняя для кого-то. Про монахов много что говорят. Монах должен трудиться, но в основном он должен молиться, проникаться словом Божьим. Жизнь не простая, поэтому нужно быть с Богом. А Божья Матерь! Просите у Божьей Матери, Она всегда заступится и поможет. Молитесь преподобному Макарию. Почаще приезжайте сюда».

Почему для меня эта поездка была такой знаменательной? Ф.М. Достоевский писал: «Человек наиболее живет в то время, когда он чего-нибудь ищет». И я считаю, что мы в тот день наиболее жили, потому что вместе шли в поиске Бога.

Журнал «Начало» №27, 2013 г.

Праздник Успения Пресвятой Богородицы, принадлежащий к числу двунадесятых, отмечается в Иерусалиме по юлианскому календарю 28 августа. Время Успенского поста, а в особенности период между праздниками Преображения и Успения — это уникальное время на Святой Земле: на Гробе Господнем каждую ночь совершаются литургии (в отличие от еженедельных в ночь с субботы на воскресенье во все остальное время года), в ночь с 24 на 25 августа совершается крестный ход с выносом плащаницы Божией Матери, в воспоминание перенесения апостолами пречистого Тела Богоматери с Сиона в Гефсиманию, и плащаница выставляется для всеобщего поклонения, а утром 28 августа в храме на Гробе Божией Матери совершается праздничное патриаршее богослужение.

Каждый год милостивая Матерь Божия собирает верующих на Свой праздник в Гефсимании, на месте Ее успения и погребения. Как некогда перед Ее славным Успением чудесным образом оказались собраны апостолы, так в эти дни многие приезжают в Иерусалим издалека, на праздник торжества жизни над смертью, на день Ее прославления. Общее благоговейное настроение паломников, цветы, праздничные богослужения — все это радостный опыт и переживания, утешающие уставшую суетиться душу. Церковь называет кончину Божией Матери не смертью, а успением — отхождением ко сну, успокоением. Это отрадный, именно новозаветный взгляд на смерть, который стал возможен благодаря искупительной жертве Спасителя мира^[1]. Мы не только не скорбим на Ее гробе, но радуемся Ее исходу и прославляем его. «Побеждены законы природы в Тебе, Дева Чистая, — сказано в тропаре праздника, — в рождении сохраняется девство, и со смертию сочетается жизнь: пребывая по рождении Девою и по смерти Живою, Ты спасаешь всегда, Богородица, наследие Твое».

Мы радуемся и прославляем Божию Матерь — Она, будучи одной из людей, удостоилась быть Матерью Самого Бога, терпеливо перенесла все страдания и величайшее мученичество, видя смерть Сына, и стала для нас небесной заступницей, радостью скорбящих и дверью нашего спасения, как поется в тропаре: «Милосердия двери отверзи нам, благословенная Богородице, надеющиеся на Тя да не погибнем».

В этом году Пресвятая Богородица собрала многих паломников на Свой праздник в Иерусалиме в очередной раз, для укрепления в вере, что смерти нет, что есть только таинственный переход в иную, вечную жизнь. В Православной Церкви смерть стала предметом праздника: торжественно возвещается смерть Христова как спасительная и живоносная для всех нас, торжественно вспоминается и смерть Богородицы как поучительная и утешительная. Как пример завершения удивительной христианской жизни: Она «совершенно созрела на земле для неба, что тела Ее не могла удержать земля до времени всеобщего воскресения»^[2]. На третий день после Успения не обнаружили апостолы во гробе тела Божией Матери, Она воскресла, и тление не коснулось Ее пречистого тела. Такой кончины не было ни у кого, кроме Нее: «Она не изъята была от закона смерти, как и Сын Ее; но Она, подобно Сыну, восторжествовала над смертью… Воскресение Ее произошло сокровенно и долго даже не было общим предметом веры в Церкви»^[3].

Много видел за свою историю Святой Град Иерусалим: вавилонские и римские войска брали его штурмом, разрушали стены, город, уничтожали его святыни. Здесь были воины-арабы и рыцари-крестоносцы, над воротами города сменяли друг друга знамена римлян, двуглавый орел Византии, османский полумесяц, ливанский кедр, а ныне шестиконечная звезда. Иерусалим превращался в развалины и отстраивался вновь. Но при этом Гроб Божией Матери оставался невредим, словно волны бушующего океана замирали у ног Богородицы.

Успенский подземный храм с гробницей Божией Матери у подножия Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

С самого погребения Ее христиане благоговейно чтили гроб Матери Божией. В V веке на месте погребения был возведен храм. Существует предание, что ранее св. равноапостольной Еленой здесь была построена базилика. В 614 г. храм был разрушен, однако Гроб Богоматери сохранился. Большая часть современного здания восходит к временам крестоносцев. Сохранились свидетельства, что в конце VII века над подземным храмом Успения Пресвятой Богородицы существовала верхняя церковь, с высокой колокольни которой был виден купол Храма Воскресения Господня. Следов этой церкви теперь не видно. В IX веке близ подземного Гефсиманского храма была выстроена обитель, в которой подвизались более 30 монахов.

Большим разрушениям подвергся храм в 1009 году, значительные изменения, следы которых остались и поныне, произвели крестоносцы в 1130 году. В ХI–ХII веках исчезла из Иерусалима часть вырезанного камня, на котором Спаситель молился в ночь Его предательства. Эта часть камня до VI века находилась в Гефсиманском храме.

Но, несмотря на разрушения и изменения, общий первоначальный крестообразный план храма сохранился. Это подземный храм, при входе в который у железных дверей стоят четыре мраморных колонны. Чтобы войти в храм, надо спуститься по лестнице из 48 ступеней. На 23-й ступени по правой стороне находится придел в честь праведных Иоакима и Анны с их гробницей, а напротив, по левой стороне — придел праведного Иосифа Обручника с его гробницей. Правый придел принадлежит Православной Церкви, а левый — Армяно-Григорианской (с 1814 года).

Раньше в храме кроме дверей были и окна, сейчас их нет. В центре храма — гробница Богородицы с двумя входами: входят западными дверьми, а выходят северными. Весь храм украшен множеством лампад и приношений. Гробница Пречистой покрыта драгоценными занавесами. Погребальное ложе Матери Божией высечено из камня по образу древнееврейских гробниц и очень сходно с Гробом Господним. За усыпальницей находится алтарь храма, в котором ежедневно совершается Божественная литургия на греческом языке.

В каменном кивоте — чудотворная икона Иерусалимской Божией Матери русского письма. Храм принадлежит грекам и армянам. Именно сюда перед праздником Успения из Малой Гефсимании близ храма Гроба Господня крестным ходом православные несут плащаницу Пресвятой Богородицы.

Пресвятая Богородица в Иерусалиме

«Будучи итогом жизни, смерть у различных людей должна быть также неодинакова, как непохожи одна на другую их жизнь и они сами. Отсюда естественное предположение, что у такой необыкновенной Личности, как Пресвятая Дева, с такой исключительной судьбой, и смерть не могла не быть единственной в своем роде»^[4].

Лестница Успенского подземного храма с гробницей Божией Матери у подножия Елеонской горы в Гефсимании.
2014 г. Фото пользователя Afinapost.

Священное Писание дает мало сведений о земной жизни Пресвятой Богородицы, ее жизнь — тайна. В Псалме царя Давида пророчески сказано о Ней: «Вся слава дщери Царя внутри» (Пс. 44,14). Вся слава Ее внутри, ибо заключается она не во внешнем блеске и великолепии, а в Ее внутренних совершенствах и добродетелях. Она по Своему смирению жила в безвестности, совершая подвиг материнского соучастия в жертвенности и страданиях Сына, Христа Спасителя. И в то же время, несмотря на сокровенность жизненных событий Богородицы, во Святом Граде существует и по сей день много осязаемых свидетельств Ее пребывания.

Вся земная жизнь Богородицы, начиная с Ее рождения и кончая Ее Успением, является как бы непрерывной цепью божественных откровений. Начиная с ветхозаветного обетования «Семя Жены сотрет главу змия» (Быт. 3,15), ветхозаветные пророки благовествовали о Ней, а за 700 лет до рождения Христа пророк Исаия предрек: «Итак Сам Господь даст вам знамение: се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7,14).

Родилась Она в Иерусалиме, в доме своих родителей, праведных Иоакима и Анны, недалеко от купальни Вифезда (ныне в границах «Старого Города», у Львиных Ворот). На этом месте устроена небольшая церковь внутри дома, где живет арабская семья. Можно спуститься по узкой лестнице вниз, туда, где, по преданию, находился дом праведных родителей Марии. Когда Ей исполнилось 3 года, пожилые Иоаким и Анна привели Дитя в Иерусалимский храм. Обещанная Своими благочестивыми родителями на служение Богу, она в три года имела такую духовную устремленность, что самостоятельно поднялась от нижней ступеньки до верхней, к храму, где осталась жить. И первосвященник принимает Ее как дар Богу, вводя Ее во Святая Святых, по внушению Духа Святого. Это событие в разное время изображали художники и иконописцы, прославляя введение во храм Пресвятой Богородицы. По сути, Она Сама со временем стала Храмом, вместив Своего Божественного Сына.

Первым известным примером признания в Марии Божией Матери было восклицание: «И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне?». Причём, эти слова Елизавета говорит не по собственному разумению, а по внушению Св. Духа. Встреча эта произошла в «нагорной стране, в городе Иудине, в доме Захарии» (Лк. 39,40). Это место находится в 4 км к западу от Иерусалима, в деревне Эйн-Карем. На месте встречи праведной Елизаветы и Пречистой Девы стоит двухэтажная церковь Посещения. Построенная изначально в V в., она много раз перестраивалась, а в 1938 году францисканцы возвели на ее месте Церковь Посещения, дорога к которой идет вдоль стен русского Горненского монастыря.

При описании евангелистами событий жизни Иисуса Христа Пресвятая Дева упоминается также как присутствовавшая на (Ин. 2,1–11). Именно по Ее просьбе Христос совершает Свое первое чудо превращения воды в вино, несмотря на то, что «еще не пришел Его час». Заметив нужду бедных людей, Божья Матерь обращается к Своему Сыну с просьбой за них, а Он проявляет уважение к этой просьбе. Это первый пример ходатайства Божией Матери за людей, Ее материнского участия в нашей жизни. После Своего Успения, Она ближе всех стоит к Престолу Божию как мать Сына Божия по плоти и приносит Свои молитвы за людей как Заступница, Приятелище сирых и странных Предстательница, скорбящих радосте и обидимым Покровительница. Доступная при Своей земной жизни лишь немногим, по Своем Успении она стала доступна всем. И все мы, православные христиане, вслед за Иоанном Богословом усыновляемся и удочеряемся Ей, подходя под Ее материнское благословение и попечение, молясь Ей и живя по-христиански.

Пережив страшную смерть Сына, Она, согласно Его завещанию, оставалась на попечении апостола Иоанна Богослова, который с этого момента «взял Её к себе» (Ин. 19,25–27). Она видела Вознесение Господа, стоя недалеко от того места, где это произошло на горе Елеон. Ее пречистая стопочка отпечаталась на камне, который бережно хранится за оградой у Вознесенского храма русского Спасо-Вознесенского монастыря на Елеоне.

Обстоятельства Успения Божией Матери известны в Православной Церкви от времен апостольских, и преимущественно из Священного Предания. В I веке об Успении Пресвятой Богородицы писал священномученик Дионисий Ареопагит. Во II веке сказание о телесном переселении Пресвятой Девы Марии на Небо находится в сочинениях Мелитона, епископа Сардийского. В IV веке на предание об Успении Матери Божией указывает святитель Епифаний Кипрский. В V веке святитель Ювеналий, Патриарх Иерусалимский, говорил святой благоверной греческой царице Пульхерии: «Хотя в Священном Писании нет повествования об обстоятельствах кончины Ее, впрочем мы знаем об них из древнейшего и вернейшего предания». Это предание с подробностью собрано и изложено в церковной истории Никифора Каллиста в ХIV веке^[5].

Кувуклия, расположенная в центре Успенского храма Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

Согласно Преданию, Пресвятая Богородица пребывала со всеми апостолами в молитве (Деян. 1,14), жила в Иерусалиме до гонения, воздвигнутого Иродом на церковь (Деян. 12,1–3), затем переселилась в Эфес, откуда посетила праведного Лазаря Четверодневного на о. Кипр и гору Афон, которую благословила как Свой удел.

К моменту Своей смерти Богородица снова вернулась в Иерусалим, посещала места, связанные с событиями жизни Ее Сына, ходила молиться на Голгофу, Гроб Господень, на Елеон. За три дня до смерти, во время молитвы на Елеоне, Ей была возвещена кончина Ангелом, который вручил Ей райскую светящуюся ветвь, символ нетления и победы над смертью. Уединяясь для молитвы, Пресвятая Богородица, согласно Преданию, размышляла о смерти и готовилась к ней, молясь о скорейшем Своем отшествии к Сыну. Во всей Своей земной жизни, насколько она нам известна, Пресвятая Дева всегда стремилась к небесному, вечному. Какой великий урок благочестия подает Она нам, и в особенности паломникам, посещающим часовню «второго Благовещения» на Елеоне. Эта часовня сейчас находится на территории т.н. Малой Галилеи, на Елеоне. Несмотря на арабско-мусульманское шумное окружение, там и сейчас царит удивительная тишина и покой. Если такая удивительная и уникальная Личность готовила Себя к смерти, насколько же нам, обычным людям, необходимо заранее начать готовить себя к своей смерти и личному суду.

Желая видеть перед смертью апостолов, Она обратилась с молитвой к Богу, и, «по повелению Божию, ангелы восхитили разошедшихся с проповедью Евангелия по концам вселенной Апостолов и на облаках принесли их в Иерусалим, поставив на Сионе пред дверями дома, где обитала Матерь Божия^[6]. Простившись со всеми близкими и сделав распоряжение относительно Своего имущества, Богородица приготовилась к смерти.

Об обстоятельствах смерти Пресвятой Богородицы есть несколько свидетельств из Предания. Если обратиться к иконе Успения Пресвятой Богородицы, то на ней мы видим пречистое Тело, почивающее на одре, собор Апостолов поднимает его и несет к месту погребения, и Сам Христос Спаситель стоит подле Ее тела и держит в руках душу Богоматери в образе младенца. На горе Сион, на месте, где совершилось Успение, сейчас находится католический храм.

Дивна была жизнь Пречистой Девы, дивно и Успение Ее, как воспевает Святая Церковь: «Бог вселенной показует на Тебе, Царица, чудеса, превышающие законы природы. И во время Рождения Он сохранил Твое девство, и во гробе соблюл от истления тело Твое» (канон 1, песнь 6, тропарь 1).

Три дня апостолы пребывали у гроба Божией Матери, воспевая псалмы. В воздухе постоянно слышалось ангельское пение. Как говорит святитель Филарет Московский^[7], полное и совершенное утешение апостолы получили «тогда, когда в третий день по Ее Успении, ради опоздавшего к Ее погребению Фомы, отверзши гроб Ее, не обрели пречистого Ее тела, и вслед за тем увидели Ее в славе воскресения и от Нее самой услышали слово утешения: «Радуйтеся, яко с вами есмь во вся дни». Тело Божией Матери было восхищено на небо.

В этот день вечером за трапезой апостолам явилась Богородица в окружении ангелов и приветствовала их словами: «Радуйтесь! — ибо Я с вами во все дни». Отходя в Церковь Небесную, Богоматерь чудесно собирает к Себе верных представителей Церкви земной, рассеянных по земле, указывая, что общение Ее с верующими на земле не прерывается Ее Успением. Живущая в Ней благодать, скрываемая по смирению, открывается после Успения и наполняет Вселенскую Церковь Ее славою^[8].

Существует православное предание, что на третий день после погребения Богородица явилась и бросила ему в утешение с Неба. На территории русского монастыря в Гефсимании есть камень, на который упал пояс Богородицы. Паломникам дозволяется подойти к нему.

События в Иерусалиме

Плита на месте захоронения Богоматери в Успенском храме Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

На подворье Гефсиманского монастыря, расположенном против дверей Храма Воскресения, хранится плащаница с изображением Успения Пресвятой Богородицы — вырезанная из дерева по контуру фигура Пресвятой Богородицы, возлежащей во гробе с закрытыми глазами и сложенными на груди руками, с обеих сторон в серебряном окладе, с золотым нимбом и украшенная драгоценными камнями. Ночью с 24 на 25 августа на подворье совершается Божественная литургия, по окончании которой, часов около четырех утра, настоятель подворья в полном облачении совершает краткий молебен перед плащаницей.

Затем плащаница торжественно переносится в Гефсиманию в воспоминание перенесения туда с Сиона апостолами тела Богоматери. В крестном ходе участвует духовенство греческое, русское, румынское и других православных церквей, монашествующие и миряне — все идут со свечами (в предпраздничном каноне поется: «Сионяне свещы возжгите»)^[9]. Плащаницу несет в предшествии клира настоятель на широкой шелковой перевязи через плечо с бархатной подушкой. Крестный ход проходит от Гефсиманского подворья по улицам старого города ко Гробу Божией Матери, что строго на восток. Процессия спускается с горы вниз, в Иосафатову долину, а навстречу ей встает солнце, так что свет зажженных свечей меркнет перед светлеющим небом и восходящим утренним солнцем. В Гефсимании, куда процессия прибывает с восходом солнца, плащаница полагается в специально устроенное для нее место, позади каменной пещеры с ложем Богоматери. Паломники, прикладываясь к плащанице Пресвятой Богородицы, по древнему обычаю, наклонившись, проползают под ней на коленях, как бы отдаваясь под ее покров. Здесь она пребывает до отдания праздника Успения, для поклонения. Паломники возжигают свечи и ставят их на ступенях храма, ведущих вглубь ко гробу Пресвятой Девы.

«О дивное чудо! Источник Жизни во гробе полагается, и лествица к Небеси гроб бывает…» — здесь, у гроба Самой Пречистой, эти слова пронзают своим первоначальным смыслом и печаль растворяется радостью: «Благодатная, радуйся, с Тобою Господь, подаяй мирови Тобою велию милость!»

На Успение в Гефсиманском храме Греческая Патриархия совершает две литургии — раннюю (около 6 часов утра) и позднюю (около 9 часов утра). Позднюю литургию в этом году совершал Патриарх Иерусалимский и Всея Палестины Феофил III. Наверное, нигде как в этот день не чувствуется так, как в Гефсиманском храме, насколько общим стал этот чудный праздник для разных народов, говорящих на разных языках, но стремящихся совместно пережить радость торжества на Святой Земле. Есть и люди с глубоким религиозным чувством, здесь же в толпе и просто туристы, но общее радостное чувство посещает всех, независимо от умения или неумения молиться, все получают Материнское благословение и благодать. «Радуйся, Обрадованная, во Успении Своем нас не оставляющая!»

Заключение

Сколько существуют святыни, столько люди будут стремиться прикоснуться к ним. Так, православные паломники устремляются на Святую Землю, и ни время, ни расстояние, ни прочие трудности их не останавливают. Путешествуя по Святой Земле, люди переживают евангельские события на тех местах, где они происходили, слушают слова Христа там, где они были сказаны, Евангелие оживает и благодать наполняет каждого с благоговением ступающего на Святую Землю.

В Успенском подземном храме с гробницей Божией Матери у подножия Елеонской горы в Гефсимании. 2014 г.
Фото пользователя Afinapost.

Мы, еще в первых прародителях осужденные на смерть, теперь вправе надеяться на милость Божию к нам и свое личное спасение по молитвам Пресвятой Богородицы, чтобы наша смерть для нас не была смертью, а лишь успением, кратковременным сном перед будущей вечной жизнью. «Христианство самым переименованием смерти в сон или в успение внушает нам ту истину, что как уснувший вечером пробуждается утром с обновленными силами жизни: так уснувший смертию телесной пробудится в новую безсмертную жизнь в день всеобщего воскресения»^[10].

Память о смерти, страх умереть для вечной жизни являются внутренним двигателем для христианина в деле спасения и стяжании благодати, в том числе путем совершения путешествия для поклонения святыням. Мы учимся очищать и оберегать свои сердца от нечистоты, украшать души добрыми делами любви, молитвы, покаяния — отрешаться от тления, ибо оно не наследует нетления (1 Кор. 50), пытаемся, каждый в меру своих сил, жить «очищая себя от всякия скверны плоти и духа (2 Кор. 7,1), так, чтобы о себе мы могли сказать словами апостола Павла: «мне еже жити — Христос, и еже умрети — приобретение есть» (Флп. 1,21). Не все могут так сказать пока о себе, но многие стремятся к этому идеалу. Паломничество ко святыням оживляет это стремление в людях.

Побывать в праздник Успения на Святой Земле — это особая благодать и подарок Божией Матери. Ее святое покровительство сделало возможным для автора и ее семьи эту поездку, как и многие предшествующие поездки на Святую Землю. Под Ее небесным покровительством рождается новый проект по приему паломников и организации их пребывания на святых местах (Дивеево, Иерусалим (Елеон) и о. Кипр). Проект носит некоммерческий характер и предполагает создание опорных пунктов в указанных местах, куда любой может обратиться при подготовке и организации индивидуального паломничества, в том числе на продолжительный срок. О проекте можно подробнее узнать на сайте.

О воспетая Мати Безсмертнаго Царя небесе и земли, Христа Бога нашего, живущая и по смерти, нынешняя приношения о всечестном Твоем Успении о нас приемши, в жизни сей и в смертном успении нашем, от всякия напасти, бед и муки избави, и небеснаго царствия нас, Царице, сподоби, о Тебе вопиющих: Аллилуиа!

Журнал «Начало» №24, 2011 г.

^[1]  В Ветхом Завете конец жизни — это смерть: Адам по достижении 930 лет умер (Быт. 5,5), «и скончался Авраам, и умер в старости доброй» (Быт. 25,8), патриарх Иаков сам сказал о своей смерти «сниду к сыну моему сетуя во ад» (Быт. 37, 35). Но вот Христос называет смерть успением: Лазарь друг наш успе (Ин. 11,11).

^[2]  Митрополит Филарет (Дроздов). Слава Богоматери. М., Елеон, 1996.

^[3]  М.Н. Скабалланович. Успение Пресвятой Богородицы. К., 2004.

^[4] Там же.

^[5] См. ссылку 3.

^[6]  Там же.

^[7]  См. ссылку 3.

^[8]  См. ссылку 2.

^[9]  А. А. Дмитриевский. Празднества в Гефсимании в честь Успения Богоматери».

^[10] См. ссылку 3.

Когда дорога уже ложится под колёса автобуса, а вокруг открываются, сменяя друг друга, скудные ингерманландские виды последнего дня осени, хочется заполнить эту пространственную пустоту, которая ещё не успела стать по-настоящему зимней, поиском смысла её существования.

Впрочем, и сама поездка, начавшаяся рано утром 30 ноября 2008 года, сразу была наполнена поиском смысла. Этот поиск, когда-то заложенный в основание ежегодного выезда на западный рубеж современной России, продолжается уже несколько лет. И несколько лет подряд даёт один и тот же ответ, поражающий простотой и ясностью. Казалось бы, зачем нужно много раз подряд ездить по одному и тому же маршруту, чтобы, в конце концов, получить ответ, о котором знаешь заранее? Наверное, нужно, ибо истина и отличается от прочих утверждений тем, что её нужно утверждать снова и снова, иначе она может затеряться в мусоре повседневности — в меру лживой, в меру деловитой, в меру покладистой, — распространяющей вокруг себя дешёвый глянец жизненной псевдофилософии.

Так что же искала довольно большая группа людей, выехавшая из Петербурга на двух автобусах утром 30 ноября 2008 года в направлении эстонской границы? Что пыталась она утвердить в очередной раз? В имманентный смысл чего хотела вникнуть, чтобы соотнести полученный опыт с трансценденцией смысла человеческого существования?

Для ответа на этот вопрос нужно, через глубь веков, взглянуть на историю Западной Ингрии. Казалось бы, причём тут Западная Ингрия? Ведь нас интересует обращенность к трансцендентному. А здесь речь идёт всего лишь о земле, пролегающей где-то между Гатчиной и Ивангородом. О неком условном географическом пространстве, этаком «медвежьем угле» современной даже не России, а скорее Московии, о котором если и вспоминают порой, то только в связи со строительством порта в Усть-Луге — не более того… Но без взгляда на историю этих мест просто не обойтись: ведь история — это прежде всего люди, которые её творят. И в этом смысле история может быть историей становления, созидания. Историей взаимоотношений. Историей разрушения, наконец. Или же, например, историей болезни — ведь человек, творящий историю, может болеть, и не только в физическом смысле. И если эта его нефизическая болезнь переходит на общество, история зачастую начинает напоминать записки врача-психиатра о своих пациентах, в которых чувствуется логика присутствия более-менее здорового наблюдателя, а всё остальное — полный бред.

В существовании Западной Ингрии можно выделить и историю становления, и историю взаимоотношений, часто приводящих к разрушениям и другим негативным последствиям. Но в последние времена остается говорить лишь об истории болезни этой земли — со всеми вытекающими отсюда последствиями, что влечёт за собой сомнения в смысле всего происходящего здесь.

Тем не менее, именно здесь начиналась Русская государственность. Изначальное русское государство, правда, было несколько больше современной Западной Ингрии, но она стала его неотъемлемой частью, поэтому, не вдаваясь в подробности, будем считать прежнее утверждение справедливым. Первой государственностью, которая распространилась на эти земли, стала государственность русская, и процесс её распространения был, вне всяких сомнений, созидательным, а, значит, и от смысла. Таковым он оставался и в последующих фазах государственного существования этой земли: и в период Новгородского владычества, и после присоединения Великого Новгорода и его земель к Московии, и после прихода сюда шведов, владевших этой землёй де-юре более ста лет, до заключения Ништадтского мира. Когда Россия стала империей, и эти земли снова вошли в её состав, смысл, конечно же, никуда не исчез, продолжив создавать над Западной Ингрией покров исторической целесообразности.

Можно, конечно, сказать о противоречивости как истории вообще, так и русской истории в частности и, соответственно, поставить под сомнение присутствие смысла в этой противоречивости. Но противоречивость нисколько не исключает того, что называется смыслом. Во всяком случае, противоречия — чисто диалектическая категория (конечно, если вкладывать в слово «диалектика» тот смысл, который заложил в него Сократ), а без диалектического проникновения в смысл человеческих отношений невозможно интерпретировать никакую историю, буквально сотканную из противоречий. Да, этой землёй владели разные государства, разные люди совершали здесь разные поступки, зачастую противоречащие всякому смыслу. Но если эти поступки признаны таковыми, значит, они выведены за скобки того, что подразумевается как цементирующая всё происходящее на этой земле сила. Сохраняется ли, однако, эта цементирующая сила сейчас — большой вопрос.

Если говорить о современной философии, то один из её основных вопросов можно считать следующий: как мы связаны с нашим прошлым? Что вообще заставляет нас осознавать наше коллективное прошлое? И почему, по выражению современного голландского философа Ф.-Р. Анкерсмита, забвение прошлого может стать чем-то вроде интеллектуальной ампутации? Эти вопросы, восходящие к одному — изначальному — влекут за собой ещё один, не менее важный. Чем может быть чревато искажение нашего коллективного прошлого? Причём искажение не только целенаправленное, совершённое в неких идеологических целях, но и неосознанное, берущее свои корни в незнании и равнодушии.

Ответ будет довольно прост — как и любая ампутация, всё это влечёт за собой утрату каких-либо функций, и, соответственно, приспособление организма к новой ущербной реальности. Эта реальность может со временем стать привычной, даже в чём-то комфортной, но, так или иначе, она будет сильно отличаться от прежнего целесообразного состояния.

Наше современное русское общество в чём-то можно сравнить с организмом, вынужденным жить в постампутационных условиях. Оно, лишённое жизненно важной составляющей, тем не менее, приспособившись к новым условиям, даже пытается рассуждать о своей истории и культуре; но такое общество совершенно не способно воспринимать диалектику смысла, ибо духовный орган, способный на это, утрачен. О нём остались лишь смутные воспоминания, и, соответственно, его былые функции представляются, может быть, важными, но уже не обязательными и в настоящих условиях не имеющими никакого значения. А в подобных условиях всегда возникает шизофреническая раздвоенность: конечно, мы русские, мы православные, нам более тысячи лет, но, в то же время, какое к нам теперешним, живущим довольно комфортно в мире потребления, массовых коммуникаций и политкорректности, — это имеет отношение?

При шизофрении становится недоступным поле целостного смысла. И народ начинает превращаться в массы — ведь сколько-нибудь устойчивый и глубокий смысл и массы несовместимы. Это уже не просто постампутационное приспособление к новым условиям — это уже своего рода мутация. Организм всеми силами пытается забыть об утраченном органе и его функциях, уговаривая себя, что нынешние ущербные условия — это и есть та полноценная жизнь, к которой и надо стремиться.

О чём-то подобном пишет известный исследователь жизни современного общества Жан Бодрийар, говоря, что массы всегда противопоставляют здравомыслию отказ от смысла и жажду зрелищ, причём делают это не потому, что кто-то сознательно вводит их в заблуждение. Это нормальное состояние толпы. Её среда обитания. Та самая пучина, в которой исчезает всякий смысл.

В этой пучине составные части самосознания любого народа — религия, культура, история — превращаются в лубок, побуждая жаждущих зрелищ создавать фантомы, в которых есть симуляция величия нации, тешащая ущербного человека, но нет смыслообразующей оценки прошлого и настоящего. Это хорошо показывает наша сегодняшняя действительность, когда обществом вполне комфортно воспринимается смешение совершенно не смешиваемых между собой символов и оценок, относящихся к нашей в том числе и недавней истории.

Попробуйте смешать между собой бензин и воду. Даже если и найдётся человек, считающий, что это вполне возможно, его будет легко убедить в обратном, проведя у него на глазах соответственный эксперимент, когда, как бы мы ни пытались создать из этих разнородных субстанций однородную смесь, они, тем не менее, изо всех сил будут отталкиваться друг от друга. Если человек, тем не менее, не поверит глазам своим, можно залить полученную «смесь» в бензобак его автомобиля, доказав ещё и таким образом всю несостоятельность эксперимента. Металлическая совокупность агрегатов, объединённых смыслом и целесообразностью физических законов, просто-напросто откажется работать, довольно быстро распознав воду в качестве чуждого для себя агента. То есть в случае попытки смешения бензина с водой мы получим полную её несостоятельность в условиях материального мира, которым правят законы физики. И человек очень хорошо ощущает эти законы на самом себе. Он не может взлететь, оттолкнувшись ногами от земли, не может существовать под водой без соответствующего снаряжения, не может нести на своих плечах чрезмерные грузы… Попытки преодолеть эту невозможность либо ни к чему не приведут, либо закончатся катастрофой. Но вот в сфере действия законов духовных человек может позволить себе какие-то временные противоречия им. Здесь отрицательный результат не будет таким моментально-наглядным, как при физическом опыте. И духовная болезнь, может быть, даже смерть не будут восприниматься визуально. Глядя на внешне благополучных людей, не всегда можно догадаться о степени их духовной болезни. Только когда это начинает уродливо проявляться в состоянии общества: его устоях, его мировоззрении, его способах грустить и его способах веселиться, — можно попытаться поставить какой-то диагноз. И найти, например, ту самую шизофреническую двойственность, которую общество обнаруживает в попытке смешать между собой совершенно не смешиваемые образы и понятия.

Сколько всевозможных призрачных монстров выдала «на гора» наша современность! Можно вспомнить и символику нашего современного государства, и попытки примирить между собой стороны онтологического противостояния, именуемого «гражданской войной» и сводимого сейчас к некоему чисто политическому внутринациональному конфликту, который якобы дал нашей нации героев как с одной, так и с другой стороны… Нет, конечно, духовных бензина и воды, разве что на уровне платоновских эйдосов, но подобные смешения восходят именно некоему подобию вышеописанного физического опыта, обречённого на неуспех. И как, интересно, восприняли бы Антон Иванович Деникин и Александр Васильевич Колчак весь антураж, сопровождавший недавно прибытие в Россию праха первого и открытие в Хабаровске памятника второму? Ведь был он насквозь советским, большевистским — то есть изначально ненавистным и генералу, и адмиралу Белого движения; и иначе как к изощрённой издёвке над своей памятью они вряд ли бы были способны к нему отнестись.

Противостояние конца десятых — начала двадцатых годов ХХ века не было похоже на внутринациональные противостояния, случавшиеся в русской истории ранее. И времена междоусобицы, и времена Смуты мы можем рассматривать как чисто политические противостояния сторонников разных князей и разных, как бы мы сейчас сказали, партий. В этой ситуации и примирение возможно, и победа одной из сторон не отменяет существование смысла как такового. Так же как в современных странах с демократической формой правления смена у власти представителей разных партий не означает утрату смысла существования того или иного государства. Политическая борьба совершается поверх фундаментальных смыслов и сквозь них, ибо они не определяются тем, кто правит обществом. И если бы большевики в своё время были лишь политической партией, в этом бы не было особой беды. Но это была не только партия. Это была деструктивная сила, противоречащая смыслу человеческого существования как такового. То есть не каким-либо социальным идеям, но онтологии человека вообще. Даже гностические системы мироздания предполагают некий паритет между силами, противостоящими друг другу в борьбе за сферы своего проявления, и в этих системах, несмотря на их несостоятельность с христианской точки зрения, есть не лишенный смысла мотив единства и борьбы противоположностей. В случае с большевиками мы не можем видеть даже их противостояния на гностический лад какой-либо силе противоположного им цвета. Это просто либо отсутствие всяческого смысла, либо сознательное сведение своей деятельности к его выхолащиванию, низводящее человеческое бытие ниже какого-либо метафизического уровня. Можно, конечно, долго говорить и спорить на эту тему, но одно то, что, согласно утверждениям большевистских идеологов, им о человеке как таковом было известно практически всё, — говорит о многом. Вообще безаппеляционность многих советских формулировок, касающихся духовных сфер, граничит с безаппеляционностью амбициозного идиота, пытающегося командовать, например, силами природы. Или иными, ещё более таинственными силами, к постижению которых лучшие человеческие умы во все времена могли выходить лишь через Откровение, не будучи способными проникнуть в Тайну Их бытия…

Смысл человеческого существования и находится как раз в соотношении с Тайной. С богословской точки зрения, это соотношение ясно без лишних слов, с философской же определяется по-разному, но, в конце концов, сводится к некоему метафизическому «общему знаменателю». И человек через это отношение становится чем-то большим, нежели объект биологии и политэкономии, и, соответственно, появляется новая категория — тайна самого человека. По словам Карла Ясперса (и он в этом утверждении не одинок), человек всегда больше того, что он знает о себе.

Человек мыслящий всегда чувствует своё отношение к Тайне — как бы он её ни называл. И, соответственно, в рамках этого отношения он и выстраивает свою жизнь. Да, о смысле существования не спорит только ленивый, но, так или иначе, эти размышления привносят в жизнь человека тот самый смысл, о котором, собственно, мы и говорим и который, в конце концов, распространяется и на жизнь всего человеческого общества. Появляются богословие, философия — а в поле этих цементирующих начал и другие общественные науки, говорящие человеку о том, что надобно соизмерять свою жизнь с высшей инстанцией и, соответственно, стремиться к постоянному духовному поиску — чем бы человек в своей жизни ни занимался. Это может быть духовная мудрость священника, смелая честность солдата, логические построения учёного, здоровое чувство целесообразности крестьянина. Конечно, это разные люди, но они — один народ, одно общество, одна сила, которая осознаёт свою причастность к Единой Тайне и свою личную недосказанность. Этой силе чужды всевозможные релятивистские конструкции и сомнительные идеи, в которых она посредством здорового инстинкта чувствует ложь и пытается противостоять этой лжи, пока этот здоровый инстинкт не утратит.

Но вернёмся к началу наших размышлений. Начали мы с путешествия в сторону эстонской границы, которое 30 ноября 2008 года предприняла группа людей, организованных Санкт-Петербургским Русским Обществом; а также с размышлений об истории Западной Ингрии. Для чего были нужны эти размышления?

Дело в том, что боевые действия, происходившие здесь в ходе последней Гражданской войны, напрямую относятся к этой истории. Велись они Северо-Западной русской армией, которая была создана для борьбы с большевистской властью. В разное время командующими этой армией были разные люди, хотя более всего деятельность армии связывается с Николаем Николаевичем Юденичем, генералом от инфантерии, который командовал вторым — осенним — наступлением на Петроград, чуть было не закончившимся взятием города.

Есть множество оценок и трактовок как событий 1919 года в Западной Ингрии, так и причин поражения Северо-Западной армии. В мемуарной литературе Русского Зарубежья в своё время сложилась целая традиция перечисления возможных факторов, включающих в себя как геополитические, так и тактические просчеты командования. Тут и отсутствие надлежащей помощи со стороны Эстонии и Англии, и авантюризм командующего Западной Добровольческой армией Бермондт-Авалова, повернувшего на Ригу, и трудности с подвозом на передовую боеприпасов, и непослушание генерала Ветренко, который, вместо того чтобы перекрыть Николаевскую железную дорогу, по которой к красным шли подкрепления, решил первым ворваться в Петроград… Даже однодневная остановка в Гатчине считалась одной из возможных тактических ошибок, не позволивших, в конце концов, потерявшим темп северо-западникам занять Северную Пальмиру. А русский писатель Александр Иванович Куприн, добровольно вступивший в ряды Северо-Западной армии и служивший военным корреспондентом, редактором газеты «Приневский край», в своём рассказе «Купол Св. Исаакия Далматского» указывал на то, что Н.Н. Юденич, место которого было бы вполне логичным при театре боевых действий, внезапно, в самый разгар наступления, уехал в Ревель, и солдаты, проявлявшие «сверхъестественную храбрость» и «неописуемое мужество», были лишены очень важной возможности — осознавать, «чувствовать» присутствие своего командующего, возможно, даже видеть его воочию — его, разделяющего с ними славу их успехов и горечь их неудач.

Но так ли это важно для нас теперешних, родившихся через много лет после тех событий в обществе, где бытовали выражения типа «банды Юденича» или, в лучшем случае, ставился вопрос о неких, может быть, хороших, но заблудших людях, не принявших идей «несомненного человеческого прогресса» и оказавшихся, в силу этого, на обочине жизни. Что будет, если мы установим точную причину поражения Северо-Западной армии? Наверное, для нас сейчас более важным будет понять — что побудило разных людей, принадлежавших к разным социальным группам, в условиях, когда ещё недавно целые дивизии дезертировали с фронтов Первой мировой (в мешанине и неразберихе того времени дезертирство было вполне возможным) собраться в единое целое для противостояния новой, неожиданно свалившейся на Россию власти? Ведь каждый из них мог, как делали в то время многие, забиться в какой-нибудь угол и переждать лихолетье, сохранив жизнь и, возможно, благополучие. Но, тем не менее, в октябре 1919 года армия насчитывала около 20 тысяч солдат и офицеров, причём, в отличие от белых частей, действовавших на Юге России, на Северо-Западе лишь 10 % от общего количества личного состава армии составляли офицеры, и, следовательно, около 90% — так называемые «нижние чины», за «счастье» которых декларативно шли в бой красноармейцы, сражавшиеся на другой стороне. И что побуждало военные формирования, воевавшие за красных, в полном составе переходить на сторону северо-западников тогда, когда об их возможной победе не было и речи? Ведь перешли же на сторону белых Семёновский, Вятский, Тульский полки, перешёл отряд Булат-Булаховича. Не чувство ли причастности к смыслу человеческого существования и, соответственно, неприятие нарождающейся бессмыслицы стало определяющим в выборе всех этих людей? И, с другой стороны, лживость заманчивых деклараций большевистских идеологов? Не здоровым ли чувством — шестым или седьмым — они определили своего врага, причём более в христианском смысле этого слова, нежели в каком-либо другом? Ведь писал же Ульянов в одном из своих писем в Петроград: «Покончить с Юденичем нам дьявольски важно».

Наверное, в 1919 году, когда события развивались стремительно, только так, интуитивно, и можно было определить врага, полагаясь на ещё не утраченное чувство высшей Правды. Это сейчас мы можем спокойно и основательно анализировать, подбирать эпитеты и делать определения — тогда всё было совсем по-другому. Впрочем, нам легче понимать происходившее в те времена не только потому, что мы отдалены от этих событий и смотрим на них «сквозь призму времени». Дело в том, что мы сами причастны к тому злу, что овладело Россией в начале ХХ века, так как буквально вышли из него, впитав его губительные соки ещё в раннем детстве. Причастны и те, кто родился уже в постсоветской России, — ведь в общественной жизни нашей страны за последние 20 лет мало что изменилось. И нам не нужно постигать это зло, как, например, предполагал это делать христианский экзистенциалист Габриэль Марсель, то есть допустить, что злая воля действительно существует, затем постараться понять её и, поместив затем внутрь себя, определить её природу. Любой современный русский человек, поразмыслив, может экзистенциально ощутить это зло в себе самом. Найти ту разницу между смыслом и бессмыслицей, что, начиная с большевистских времён, содержится в каждом из нас; и это будет началом того пути, что, возможно, приведёт нашу нацию к оздоровлению.

Крестовоздвиженская церковь в Ополье (Кингисеппский район ЛО)

В последний день ноября 2008 года два автобуса из Петербурга двигались на северо-запад, и это было еще одним усилием отодвинуть бессмыслицу и расширить пространство смысла. Вроде бы ничего особенного не происходило: автобусы, следовавшие друг за другом, доехали до села Ополье, в центре которого возвышается Крестовоздвиженский храм. Там, рядом с храмом, на освящённой земле, совсем недавно была вновь обозначена могила нескольких солдат-северо-западников, погибших в 1919-м. Их память и почтили вышедшие из автобусов люди. Затем, уже в Ивангороде, на старинном городском кладбище, где чудом сохранилась могила офицеров и солдат Северо-Западной армии, состоялся крестный ход, и была отслужена панихида по погибшим почти девять десятков лет назад воинам. Действия эти, казалось бы, внешне напоминали некое официальное мероприятие, коих каждый день случается немало. Но в свете вышесказанного представляется несомненным, что за внешне похожими атрибутами скрывалось нечто большее.

Могила солдат-северо-западников у Крестовоздвиженской церкви в Ополье

Люди, приехавшие почтить память северо-западников, погибших давным-давно, и давным-давно забытых практически всеми, таким образом восстанавливали преемственность. Преемственность, которая, в конце концов, позволит обрести тот прежний русский смысл, за который и погибали солдаты Белой гвардии. Среди них, вне всяких сомнений, были люди разного образования и воспитания. Конечно, были и люди менее приятные, чем все остальные. Кто-то из них был менее честен, чем его товарищи, а кто-то, может, и порочен. Кого-то, наверное, и христианином-то можно было назвать чисто условно — ведь многие мыслящие люди в начале ХХ века исповедовали идеи Петра Успенского, Рудольфа Штайнера и прочих оккультистов и эзотериков, считая их действительным духовным откровением. Одни были монархистами, другие — республиканцами-демократами… Но, тем не менее, они ещё были тем единым народом, который в едином порыве мог идти в бой за Русь Святую, интуитивно чувствуя непреложность этого понятия. И, восстанавливая преемственность с ними, ныне живущие русские люди могут приобщиться к этому здоровому интуитивному чувству — кем бы они ни были по своей натуре и по своим убеждениям. Ведь понятия «родина», «народ», «вера», «единство» могут заново возникнуть только в прежнем смысловом поле, которое сейчас почти прекратило своё существование и не появилось даже несмотря на всевозможные современные нам патриотические и околоцерковные движения. Ведь при всей своей «русскости» они всё-таки берут начало в советском прошлом и в силу этого смешивают те совершенно не смешиваемые понятия, о которых говорилось в начале этого текста. А смешивать понятия, ставить в один ряд Александра Невского, Сталина, Столыпина, Ленина, Пушкина как деятелей общей истории и культуры, значит идти путем, который кроме как тупиковым назвать нельзя. Даже не тупиковым — ведь тупик на худой конец может стать временным пристанищем. Это скорее путь в никуда — то ли в пропасть, то ли в бездну. Следует различать силы созидательные и силы, стремящиеся разрушить онтологическую основу существования не только того или иного народа, но и всего человечества вообще. Нельзя быть сразу на двух сторонах — нужно выбрать ту или иную. А выбрав, отдавать себе отчёт — кому намерен служить.

Поездка 30 ноября 2008 года в очередной раз засвидетельствовала такой выбор. Именно так можно понять просьбу о преемственности, обращенную к тем, кто когда-то этот выбор сделал. Конечно, наивно было бы предполагать, что достаточно посетить Ополье и Ивангород, и существование в одночасье наполнится глубоким смыслом. Но попытка сделать выбор и быть ему верным, со всей определенностью обозначив, на чьей ты стороне, позволяет увидеть в себе то, что, возможно и позволяет каждому человеку в полной мере чувствовать себя таковым.

Журнал «Начало» №19, 2009 г.