Протоиерей Стивен Платт из Оксфорда отвечает на вопросы редакции «Слова богослова» и рассказывает о себе, о митрополите Антонии Сурожском, о Церкви и ее проблемах и вызовах. Над материалом работали: Герман Сунайт, иеромонах Тихон (Васильев) и Тимофей Чернов.

Беседовал иеромонах Тихон (Васильев)

English version of the interview

СБ: Добрый день, отец Стивен!

ОС: Добрый день.

СБ: Расскажите, пожалуйста, немного о своём происхождении, о своей семье.

ОС: Я родился в небольшом городке под названием Стаурбридж, который находится в средней Англии, в местах, которые также называются «Чёрная земля».  Они так называются потому, что они были сердцем индустриальный революции. Исторически эти места полны заводами, индустриальными центрами и прочими промышленными объектами. Так что воздух был чёрным от дыма и тяжелой индустрии. Моя семья со стороны отца была владельцем крупного литейного цеха. То есть я вышел из такого окружения. Я полностью англичанин. Часть моей семьи ирландская, а другая часть –  английская. То есть я абсолютно местный.

СБ: А когда у Вас произошло первое знакомство с православием?

ОС: Моё первое знакомство с православием произошла в возрасте примерно пяти – шести лет. Каждый год наша семья ездила на отдых куда-то либо в разные места, часто на греческие острова. Мои родители, когда женились, были любителями приключений. Они провели свой медовый месяц на одном из небольших греческих островов, куда в те годы вообще никто ещё не ездил. И они продолжали возвращаться многие годы в Грецию. Из-за того, что оба моих родителя были набожными римо-католиками, они оба понимали, что необходимо ходить в церковь каждое воскресение. Конечно же, в Греции было не очень много католических церквей. И если мы останавливались в тех местах, где не было католической церкви, тогда они ходили в православную церковь. Конечно, они не очень понимали, что там происходит. И мы ходили туда, мы были там на службах, стояли вместе с людьми, и мы видели, как люди почитают иконы, как получают Причастие, и я мгновенно почувствовал притягательность к этому, будучи ребёнком. И где-то примерно с этого возраста, с пяти – шести лет, каждый раз я покупал маленькие иконки, и ставил их в своей комнате. Мне очень хотелось, чтобы моя комната была похожа на православный храм. А с возраста примерно двенадцати лет у меня были сотни икон на стенах в моей спальне. Скажем так, это была довольно необычная спальня.

СБ: Скажите, в какой момент вы почувствовали, что хотите стать священником?

ОС: Могу вам с уверенностью сказать, что с самого раннего детства, примерно с тех лет, которые я сейчас описал, больше всего я хотел стать священником. Примерно с возраста четырех – пяти лет я помню, как говорил бабушке, которая была ирландской католичкой, что я хочу стать священником, когда вырасту. Я помню, что будучи маленьким, я даже устраивал свою «маленькую церковь», где все время совершал такие «священнодействия», куда должны были приходить члены моей семьи, и я помню, что я очень расстраивался и плакал, когда после нескольких минут «службы» они находили оправдания, чтобы уйти делать свои дела.

С самых ранних дней, что я могу вспомнить себя, я чувствовал призвание быть священником. И это было призвание, которое никогда не покидало меня. Когда я подрастал дальше, я понял, что во мне сформировалось желание стать православным, обрести дом в Православной Церкви, и тогда начался мой путь по воцерковлению, который продолжался несколько лет. В то же самое время я все более ощущал себя полностью недостойным, чтобы быть священником, но тем не менее я каким-то образом все время ощущал зов Бога ко мне.

СБ: Как происходил процесс Вашего священнического становления?

ОС: Имеется в виду, как священника? Потому что я служил дьяконом больше шести лет. И служил дьяконом у митрополита Антония Сурожского, и за это время я много раз регулярно виделся с ним в приготовлении к моему рукоположению. И мы разговаривали довольно много, и многие случаи наших разговоров были связаны с тем, как владыка рассказывал про его опыт исповеди, что для него значило исповедовать людей. И как он помогал людям в их пути покаяния при помощи исповеди.

Помню, что скорее необычно было то, что я получил уведомление о том, что я буду рукоположен за несколько месяцев до рукоположения. Я был рукоположен на праздник Покрова Матери Божией. То есть у меня было много времени на подготовку к этому. Что интересно, по мере приближения даты я не укреплялся, а наоборот — наполнялся страхом и ужасом от того, что стану священником. С одной стороны я чувствовал, что это Его призвание – чтобы я стал священником, но с другой — я все время постоянно ощущал в себе свои собственные недостатки.

Помню, как я пришел поговорить об этом с митрополитом Антонием. И я сказал: «Я не очень уверен, что я – подходящая личность для этого». И он мне рассказал свою историю из своих самых первых лет служения, вскоре после рукоположения. Он вспомнил, что на одной из своих первых литургий, как молодой священник, он вдруг переполнился таким сильным чувством своего недостоинства и своих недостатков. Таким сильным, что он принял решение почти сразу после начала литургии, что он не может продолжать, потому что совсем недостоин это делать. И он принял единственно честное решение — сложить с себя сан, потому что он был такой вот полностью недостойный. То есть он захотел остановить литургию, снять с себя облачение и покинуть церковь, потому что он полон ошибочности и греха. И он мне сказал, что в этом моменте он вдруг почувствовал, что кто-то стоит между ним и престолом. Он не видел, Кто это был, но он только почувствовал, что это был сам Христос, наш Господь, который и был главным центром Божественной Литургии. И он говорил: «Мои руки двигались, мой голос говорил, но это был Христос, кто действительно праздновал здесь эту Божественную Литургию». И он понял тогда, что несмотря на то, что чувство недостойности было реальным, это не должно было стать для него препятствием к зову Христа, чтобы служить священником…

И это дало мне огромную силу уверенности. После моего рукоположения, могу честно сказать, что был период во время моих литургий, когда я реально ощущал себя как бы на Небе и на земле одновременно. Думаю, это чувство знакомо многим новым священникам, но я чувствовал, что ты как бы паришь, что ноги как бы не стоят на земле, что ты как будто пребываешь в другом измерении. Но конечно же, такой стиль жизни не может продолжаться бесконечно. И понемногу каждый возвращается на землю, где каждый должен взять свой крест, чтобы нести его. Но все равно человек, конечно же, сохраняет такое чувство в  сокровищницу своей души, чтобы помнить эти дни которые были вскоре после посвящения в сан священника.

СБ: Говоря про митрополита Антония Сурожского, какие моменты Вы считаете самыми важными в Вашем общении с митрополитом Антонием? Что он Вам дал лично?

ОС: Да, мне очень повезло, что я много времени проводил совместно с владыкой. Он мне давал много своего времени. Он приготовлял меня и он, так сказать, «огранял» меня, придавая форму и приготовляя во многих аспектах мое священническое служение, которое я собирался исполнять. Но на самом деле самое живое впечатление, которое осталось  и которое производил митрополит Антоний — было не то, что он говорил. Не слова из его лекций или семинаров, или разговоров. Все, конечно, они были очень важны. Но это было впечатление, которое шло от возможности стоять рядом с ним у алтаря, как дьякон, и смотреть, как он совершает Божественную Литургию.

Владыка Антоний был сложной фигурой. Он получил свою огранку от огромной силы душевных травм, боли и груза, которые пришлись из-за эмиграции последовавшей за революцией в России. И он нес тяжелый крест на себе, как результат этого. Но, несмотря на все это, Божественная Литургия была для него местом предельной и цельной собранности и концентрации и встречи со Христом. Он ожидал и настаивал, что в алтаре всегда должна быть полная и всеобъемлющая тишина. Он был очень строг с любым, кто нарушал тишину в храме, не только в алтаре, но и во всем храме. Он не допускал даже тихого шепота на службе, должна была быть предельная тишина и собранность. Более того, ему не очень нравилось чтение Часов пред Литургией или, например, чтение благодарственных молитв после Причастия, потому что он считал, что должна быть полная тишина в единении и встречи со Христом.

Но вот что действительно было впечатляюще — видеть человека во всем своем смирении отдающего себе отчет в своем даже возможном недостоинстве, стоящему лицом к лицу со Христом. Это выглядело как на самом деле стоит человек и ведет реальную беседу с Творцом. Вот впечатление, которое я видел и которое меня никогда не покинет. Он не был литургическим инноватором, он был полностью традиционен в праздновании Литургии, он праздновал Литургию точно так же, как был научен своим духовным отцом. Не было никакого изменения или добавления, или изъятия чего-либо из Литургии. И в этом контексте каждый раз была вот эта возможность личного приобщения, которая производила это глубочайшее впечатление на меня и, думаю что, и на других людей также. Возможность ощущать это.

СБ: Можно ли, как Вы думаете, определить, в чем суть наследия вл. Антония?

ОС: Да, это трудный вопрос, и даже я могу сказать, болезненный вопрос, потому что разделение, которое возникло в Сурожской епархии в 2006, возникло, по моему мнению, в большой мере из-за различности во мнениях о том, как точно и правильно выразить, что же считать наследием Антония Сурожского. И что это само наследие есть, или что оно было само по себе.

И я бы лично также постеснялся бы в ответ сказать, дать определение того, что же это наследие митрополита Антония есть, или чем оно было.  Но я бы сказал так: те из нас, кто продолжает жить в его традиции или пытается жить по стилю православия тем стилем, который он находил важным, вот те и пытаются прожить и жить этим наследием. И я бы хотел выделить вот какой момент: ведь на самом деле владыка Антоний не изобрел ничего нового. Он продолжил то, что он сам получил от своих учителей. Его стиль православной церковной жизни — быть действительно верным тому, что он сам нашел, как молодой человек, понявший, что православная церковь — это живая реальность бытия, а не формальность. Были и другие, кто вышел из той же школы русской эмиграции, из этой школы русской православной духовности. И я вижу владыку Антония не как одинокую фигуру, но как одного из группы или школы, которая научила нас, что это такое –  быть православным в контексте Британии или Западной Европы в двадцатом и двадцать первом веке, которые приняли свою форму от такой великой традиции, унаследованной нами и пришедшей от эмиграции российского православия. В дополнение надо сказать, что русское православие –  это не единственное православие, которое придало форму православию в этой стране в прошедшем столетии. Были и греческая православная традиция, и позже арабская и румынская традиции, вклад которых сыграл также существенную роль. И думаю, что мы должны отдавать отчет, что будущее православия в Британии будет включать влияния, которые исходят от всех этих групп и будут составлять богатую картину или палитру, которая нарисует не русскую, или греческую, или румынскую православную культуру, но православную культуру. Митрополит Антоний, думаю, понимал это сам.

В то же самое время, говоря про наследие митрополита Антония, думаю очень важно особо отметить, что митрополит Антоний был во всех обстоятельствах определенно лоялен матери-Церкви. И он делал это во времена, когда это было глубоко непопулярно. В Париже, до того как он переехал в Британию, митрополит Антоний принадлежал к группе, которая была под Московским патриархатом, которая была самой бедной, самой маленькой и также наиболее отверженной. К ней относились как к самой подозрительной, как к той, которой невозможно доверять, и он видел в этом для себя немного от того, чтобы быть исповедником, от несения креста.

В последние годы своей жизни, когда он обращался к нашей епархии и на встречах  клира, он говорил много о фигурах из своих ранних лет в Париже, о монахах, епископах, священниках, в особенности тех, которые принадлежали к этой маленькой группе, которых он считал исповедниками, свидетелями веры, как бы отвергнутыми даже другими православными… Иногда говорится людьми, мало знающими, что владыка Антоний намеревался покинуть русскую церковь, покинуть Московский патриархат и увести верных за собой. Это просто неправда. Для него было очень сильно, критично важно оставаться верным своей церкви, которая взрастила его. Даже когда он критиковал некоторые аспекты церкви, особенно в советский период, и часто сам имел от этого проблемы как “изнутри”, так и “снаружи”. Вот в этом считаю очень важно отдавать себе полностью отчет, что значит быть частью духовного наследия митрополита Антония.

СБ: Каково быть британцем во главе русского прихода?

ОС: Я стал православным не потому, что меня привлекала русская культура. Я стал православным и присоединился к православной церкви, потому что я был убежден с одной стороны в богословских утверждениях православной церкви и, с другой стороны, что более важно, я нашел здесь такой опыт общения со Христом, который я не мог ощутить будучи католиком. Я испытываю прекрасные и великолепное чувства к католической  церкви, потому что она меня привела к православию. Моя детская вера, которую мне дала бабушка и родители, и знание молитв, и святых, и присутствия Бога и Матери Божией, но это не обязательно привлекает к русской церкви. Некоторые люди вдохновляются русской церковью, читая русскую литературу или узнавая иконографию, или музыку, или похожими вещами такого сорта. Но мой путь становления православным священником был большей частью связан с моим влечением к православной вере. Когда я стал православным, на самом деле было довольно мало русских православных людей, как именно русских из России, живших в этой стране. Они были старые эмигранты из первого поколения эмиграции и их дети, многие из которых уже были породнены с местными жителями и потому были сильно «англизированные». И от середины 90-х годов и по сей день, после распада СССР, уже много больше людей с русским бэкграундом приехали жить сюда.  И они нашли свое место в русской церкви здесь. Многие из них были людьми, которые не были церковными, но для них было важно найти здесь русскую православную церковь. Но по многим параметрам это, безусловно, отличалось от того, что они ожидали в ней найти.

Я, наверное, могу показаться очень странным тем людям, которые думают, что православие только для русских. Я так не считаю. Но у православной церкви здесь есть миссия — проповедовать христианство в соотношении с православной верой, в более широком контексте. Надеюсь, они мне простят мои недостатки. Я думаю, что, наверное, стартовая позиция для них и для меня – это понять и принять то, что мы исходим из одной православной веры, высечены из одной православной традиции, мы должны помнить и принимать — это наша вера, которая идет под номером один, а наша национальность и наш язык, которые важны, очень важны, я должен это сказать, но эти вещи должны идти вторым планом.

СБ: В чем заключается своеобразие Сурожской епархии?

ОС: Конечно, наша епархия вообще очень маленькая. Географически это вся территория Соединенного королевства и Северной Ирландии — но статистически, по количеству людей… Если мы возьмем, что это несколько сотен тысяч с русским прошлым православных в Британии — большинство из них не активные прихожане церкви, а активных приходов у нас около тридцати или сорока. И это очень мало. И это дает возможность людям в наших церковных общинах действительно знать друг друга. То есть поход в Церковь для них это не то, что, наверное, человек испытывает, когда идет в большую русскую церковь, приходит в храм на литургию и, помолившись, уходит к себе в дом. Для нас “прийти в церковь” означает “принадлежать сообществу” и быть частью того, что митрополит Антоний и называл “Евхаристическое сообщество”. Первая часть того, как мы себя реализуем в Церкви  — это Божественная Литургия, где мы собираемся над единым Хлебом и единой Чашей и единимся со Христом и друг с другом. Это то, что очень ценно.

Также есть другая вещь, которая имеет большой смысл. Наша епархия здесь даже в отношении христианской жизни в Великобритании — очень мала. Православная церковь в Англии очень мала. Она составляет меньше чем 0,5 %  населения, даже, возможно, меньше чем 0,25 %. И это ставит нас в позицию вызова. Потому что мы верим, что мы православные. Что мы как православные — члены единой апостольской кафолической церкви. А вызов в том, что как жить так, когда никто о тебе даже и не слышал никогда. Вот большой выбор, он заставляет нас откатиться обратно к самым корням и жить жизнью, как жили ранние христиане и апостолы, которые понимали, что они призваны исповедовать Христа в мире, который либо враждебный, либо безразличный, или просто в котором совсем нет никакого осмысления. Мы чувствуем очень сильно снова сейчас слова апостола Павла: “Мы проповедуем Христа распятого, для иудеев соблазн, для эллинов безумие”. Общество XXI века в Британии очень близко к тому. И мы потому не имеем права расслабиться и думать: “Ну мы же православные, мы имеем право быть здесь”. И это дает нам возможность сфокусироваться на том, что действительно важно. На встречу со Христом в Божественной Литургии и несение этой встречи в мир, быть “живым судном”, посланниками Христа, которого мы получили.

СБ: Есть ли какие-то особенности во взаимоотношении с русскими?

ОС: Собственно вопрос в том, кого вы считаете “русским” человеком. Проблема в том, что по моему опыту — нет больше такого человека, как “генетический русский”. Равно как и нет теперь “генетического британца”. У мира есть “люди”. Но мы можем сказать, что в различных национальных группах и в лингвистических группах есть некоторые характеристики, которые можно различить.

Одно из того, что можно найти у тех русских, которые начинают ходить в церковь, это то, что они демонстрируют все характеристики новообращенных. У этого есть как положительные, так и отрицательные аспекты. С позитивной стороны они полны свежего интереса и рвения, переживания веры. Они веру принимают всерьез, они не релятивируют или играют в полумеры, они серьезно относятся к постам, соблюдают их. Они любят святых, любят Матерь Божию. Но иногда проявляется и тот аспект, в котором эта новообретенная вера не интегрирована в ежедневную жизнь. Есть тенденция разделять духовную жизнь со своей церковной жизнью и жизнь в мире. И когда эти две жизни живутся порознь — тогда это и есть проблема. И может понадобиться время, чтобы выдалась возможность начать жить эти жизни вместе и жить жизнь, как цельный человек, где церковная жизнь и ежедневные проблемы и бремена, так сказать, становятся одним единым.

Также может быть тенденция к легализму.  И я это вижу часто на исповеди. Есть подход такой, что чувство отношения твоего с Господом заменяется на чувство исполнения или нарушения Божиих заповедей. И как бы “если я сохраняю все Его заповеди, Он должен меня поощрить, а если я нарушаю Его заповеди, Он меня накажет за мое плохое поведение”. И это только малая часть картины. И иногда требуется время, чтобы сдвинуться от этого типа отношения с Богом, к тому, который у нас есть внутри, как чувство зова к нам, который мы должны разработать и сохранить, ответить на этот зов Бога к нам, ответно любя Его — как наш ответ. Вот эти несколько характеристик, которые можно указать.

СБ: Сегодня многие говорят о единстве христианства, митрополит Антоний считал, что православие по своей сути наднационально. Не кажется ли Вам, что земная история православия свидетельствует как раз об обратном?

ОС: История церкви к сожалению очень сильно зависима от этничности. Конечно, так не должно быть. Наверное, непопулярную вещь я сейчас скажу, но обращение Константина в христианство было не победой христианства, а трагедией и  сослужило очень плохую службу христианству. Потому что оно открыло для Церкви путь стать religia legita — признанной религией империи. И это само по себе вызвало потерю понятия Церкви, как “общества мучеников”. Конечно, это компенсировалось отчасти новым видом — мученичеством аскетизма, которое монашествующие были способны поддерживать. Но империя, в которую церковь встроилась или оказалась встроенной, была не та страна или государство, нация, которую мы можем помыслить в современном смысле сейчас.

Империя была Ойкуменой. Всей полнотой населенной земли. И она сама состояла из различных народов, и земель, и языков. И Церковь видела себя, как имеющую миссию к этим народам, и этносам, и языкам. Миссионерская деятельность великих святых Кирилла и Мефодия славянам этому хороший пример: она имела форму не только несения Слова на их языке, но и наделения их алфавитом, чтобы можно было передать Писание в письменной форме. И позже, много позже, миссионерство, которое русская церковь несла в самые крайние точки вселенной, не только стремилось передать преподавание Писания на иностранном языке, но и в соответствии с иностранными, иноземными, новыми культурными идиомами. И они были очень в этом изобретательны. То есть… послание, которое Церковь имеет провозгласить, всегда было адресовано всем людям, народам и местностям, на всех языках и в том ключе, в котором они смогут воспринять его, следуя тому Духу который в Пятидесятницу получили св. апостолы когда они молились при нисхождении на них  Святого Духа.

К сожалению, когда кто-то видит Православную церковь, особенно в последние столетия, удерживаемую духом этнофилетизма или национализма, то видна разворачивающаяся трагедия, против которой православие, по всей видимости, не может устоять. Хотя во многие времена Православная церковь осуждает и национализм, и “этническую поглощенность”, она все равно как бы связана этим, и это её одна из самых больших проблем. Что является вообще парадоксальным, потому что идея национальной церкви – вообще не православная идея. Это концепция, которая явилась как результат Просвещения в Европе, это вообще протестантское понятие — иметь одну нацию в одной церкви. И вообще ей не должно бы быть места  в православном понимании того, что должна представлять из себя и для чего вообще есть Церковь. Церковь –  это то, что вообще существует без границ, без рамок и без национальных различий. Церковь – это то, что вводит  людей в новую культуру, в новый язык, в новую национальность, чтобы принадлежать избранному народу, святой национальности, новому Израилю Христа. Поэтому наша текущая ситуация – это трагедия, когда мы видим, что опять Православная церковь в некоторых местах является заложником политических партий и других структур, которые преследуют свои националистические интересы. И это пародия на православие, не триумф православия.

СБ: В чем, по вашему мнению, заключаются основные трудности Православной Церкви в России, которые необходимо преодолевать?

ОС:  Думаю, что главнейший вызов, стоящий сейчас перед православной Россией — это вызов, который я бы назвал «духовный консьюмеризм» или «духовное потребительство». Очень популярно в России критиковать Запад за то, что он материалистичен, индивидуалистичен, за то, что он «потребительский». Но на самом деле ситуация между Западом и Россией не особенно различна. И, к сожалению, в последние двадцать лет по нарастающей русское общество привлекает, и оно вбирает в себя, всё самое плохое, что есть в Западной культуре. И равно верно то, что многие люди в России нашли для себя Церковь, также верно и то, что многие из них инфицировали Церковь духом индивидуализма, потребительства и материализма. Таким образом храмы, соборы, приходы, к сожалению, во многих местах — часто уже не те места, где человек, приходя, являет себя частью сообщества, которое в общей молитве приобщается Телу Христову, но места, куда человек приходит, чтобы удовлетворить свои определённые духовные нужды.

Это почти  так, как если бы церковь стала частью индустрии сервиса и, скажем в частности, духовных вещей, которые можно купить или продать. Я боюсь того, что … наверное скажу так: я нахожусь в ужасе, от того, что несмотря на то, что есть голоса о противоположном, повсюду в церквях видим эти свечные прилавки, на которых можно увидеть целые прайс-листы на  различные молебны, требы, услуги и так далее. Это присутствует в таком виде, в котором, по моему мнению, вообще не может происходить. Это вообще, я считаю, кощунственно, потому что милость не может быть куплена или продана — так как это бесплатный дар Бога людям. И это, к сожалению, задаёт людям неправильный посыл. И это и есть самый большой вызов, который стоит сейчас перед Церковью в России. Привлечь людей к общей жизни во Христе и подальше от такого индивидуализма, к новому  виду жизни.

СБ: Что Вы скажете о ситуации, которая сложилась в связи с прекращением евхаристического общения с Константинополем? Что простые люди могут сделать?

ОС:  Да, вы правы, что в таких местах, как у нас в Англии, и в частности в Оксфорде, это очень болезненная ситуация, в которой мы оказались. Одно дело — это прервать евхаристическое общение как «символический шаг», в месте, где никто никогда не имел бы контакта с другим православным другой юрисдикции. Другое дело, если один православный одной юрисдикции ежедневно общается с другим другой юрисдикции, как это происходит здесь. Как я уже говорил, нас здесь очень и очень мало, и мы очень нужны здесь друг другу. Мы зависимы друг от друга. И в таком городе, как Оксфорд, где православные люди с русским, сербским, греческим, румынским бэкграундом работают вместе и помогают друг другу во многих вопросах, будь то пастырских или любом другом вопросе обычной ежедневной жизни Церкви, разрыв в Причастии —  это то, что очень сложно на практическом уровне, но так же и на духовном уровне. Здесь люди практически не считают себя членами такого-то или эдакого патриархата, они просто считают себя православными.

Отвечая на вопрос о том, что мы сами можем сделать, чтобы помочь преодолеть разделение, которое на нас наложено, наложено как результат споров и мнений, поднявшихся по украинскому вопросу. Думаю, здесь мы должны помнить о том, что действительно важно, когда мы осознаём  себя православными. Так, мы всегда должны помнить, что наша молитва — важна. Что наша общая жизнь и наше свидетельство о православии — важно. Что наше покаяние и терпение — важно. И что милостью Божией и терпением через время это разделение будет преодолено. Это не впервые происходит такое, что мы имеем разрыв в евхаристическом общении. То же самое происходило в 1990-х годах в Эстонии но, конечно же, сейчас картина и более сложная и более горькая — та, что происходит  в Украине. В 1990-х был разрыв в евхаристическом общении, который продлился шесть месяцев, так что, конечно, давайте надеяться и молиться, что этот разрыв прекратится быстрее и легче.

Но мы должны помнить, что чтобы произошло исцеление любой ссоры, должно быть проявлено смирение с обоих сторон такой ссоры. Да, и тут требуется от несправедливо обиженной стороны — возможность простить.Но и от стороны, которая нанесла урон нужна способность к смирению, чтобы признать, что она была неправа и сделала ошибку. А на текущий момент очень сложно говорить об этом, потому что каждая из сторон, которая вовлечена в кризис, чувствует, что это она находится на правой позиции. Если мы хотим подражать Христу, то мы должны начать со смирения себя и несения креста своего. А это невозможно абсолютно, если мы находимся в духе самоощущения своей правоты и триумфализма или желания применить секулярные и  политические стандарты к жизни в Церкви, которая управляется не силой, но несением бремени и несением креста. Я думаю, что мы как обычные православные здесь, в Англии, с одной стороны, очень далеки от этого, а с другой –  очень и очень близки. Потому что именно мы призваны свидетельствовать о нашем общем духовном единстве и общем кресте, который мы должны нести. В смысле как часть процесса преодоления этого текущего разделения.

СБ: Что Вы пожелаете порталу «Слово богослова» и нашим зрителям?

ОС: Надеюсь те, кто просмотрят видео на портале найдут в себе силы действительно жить полной жизнью во Христе. И вспоминая здесь слова Евагрия о том, что важно помнить, когда мы упоминаем слово «богослов». Он  говорит, что настоящий богослов — это тот, кто молится. Поэтому пожелания мои, чтобы те, кто ищут познания разума Церкви, теологии Церкви, традиции Церкви, делали это в духе молитвы. И зная, что богословие — не абстрактная наука, а путь — прийти и познать любовь и прийти служить Христу. И, что важнее всего остального, найти и встретить евангельского Христа и через него найти спасение. Вот мое пожелание и мои надежды зрителям этого веб-портала.

Беседа с иереем Дмитрием Дмитриевым об образовании, свободе, осознанной вере и умении мыслить самостоятельно.

English version of the video

Митрополит Диоклийский Каллист (Уэр) о действиях Патриарха Константинопольского, о Православии и о себе в эксклюзивном интервью порталу «Слово Богослова». Материал подготовил Герман Сунайт

СБ: Прежде всего, большое спасибо Вам, Ваше Высокопреосвященство, что Вы пришли, и за Ваше желание дать интервью порталу «Слово Богослова». Мы не будем спрашивать Вас о том, как Вы пришли к православию. Вы рассказывали об этом в разных интервью. Расскажите, пожалуйста о Ваших родителях, о Вашей семье.

МК: Да, мои родители были членами Англиканской церкви. Мой отец служил в армии. Он служил в армии 30 лет, он участвовал и в Первой и во Второй мировых войнах. У меня есть один брат и две сестры. Я всегда с большой теплотой вспоминаю своих родителей, я всегда был близок к ним. Позже они переехали жить со мной здесь в Оксфорде. Перед своей смертью моя мама присоединилась к Православной Церкви.

СБ: Сейчас в России книги протопресвитера А.Шмемана пользуются определенной популярностью в правосл. среде. Особенно, когда они стали доступны после распада Советского Союза. Особый взрыв интереса к его личности произошел после публикации его дневников. Мы знаем, что Вы общались с ним. Насколько тесным было Ваше с ним общение и что Вы можете рассказать об этом и о Вашем отношении к трудам и наследию о.А.Шмемана?

МК: Я глубоко восхищаюсь трудами отца Александра, особенно мне помогла книга «За жизнь мира», также опубликованная как «Таинства и Православие». Я несколько раз встречался с ним. Меня всегда поражали его глубокий ум, он был, конечно, очень глубоко начитан в Православии, но также он очень хорошо знал Европейскую литературу. Из его дневников совершенно ясно, что у него был живой интеллект и много контактов. Да, он определенно был одним из тех авторов, которые оказали на меня влияние, то что я стал православным. Я мог бы упомянуть два других русских православных автора, которые привлекли меня к Православной церкви: отец Георгий Флоровский и богослов-мирянин Владимир Лосский. Наверное, они оказали на меня большее влияние чем отец Александр. Также я хорошо знал отца Иоанна Мейендорфа. Я глубоко ценил его книгу о Св. Григории Паламе. Позже я был также вдохновлен богословскими трудами митрополита Иоанна Зизиуласа. Так что не только русские но и греки помогали мне на моем православном пути.

СБ: Кто был самым великим православными богословом 20 века? Вы могли бы назвать чье-то имя?

МК: Многие люди сказали бы что самым выдающимся православным богословом 20 века был отец Сергий Булгаков. Я никогда не встречался с ним. Мне было только 10 лет когда он умер. Но наряду с отцом Булгаковым я бы назвал очень значительными православными богословами Владимира Лосского и отца Георгия Флоровского, которых я уже упомянул. Поэтому скорее чем выделять одного православного богослова, я предпочту упомянуть троих.

СБ: Один из важных аспектов Церкви — это единство. О единстве Церкви сказано в Символе Веры, на самом деле и Вы писали об этом в Вашей книге «Православная Церковь». Мы помним слова Христа о единстве, обращенные к ученикам. Но получается, что чертой православия всегда была связь с государством. Изначально это была Византийская империя, потом национальные государства. Связь государства и Церкви приводит к тому, что Церковь делится на патриархаты, число юрисдикций прибавляется. Насколько это всё соответствует духу евангельского единства? Как бы Вы это прокомментировали?

МК: Да, в прошлом Православие часто оперировало идеей, что должна быть государственная церковь. Именно так существовала Константинопольская церковь во времена Византийской империи. Это мы видим и во многих автокефальных церквях, но в 20 веке мы явились свидетелями тому что связь между государством и церковью становится намного слабее в разных странах.

Отсюда мы приходим к вопросу: что же объединяет церковь и делает ее единой? В прошлом, люди наверное бы ответили, что государство – это то, что объединяет церковь. Совершенно очевидно, что в 21 веке мы не можем дать такого рода ответ. Давайте пойдем глубже. Действительно объединяет церковь святая Евхаристия, общение в Теле и Крови Христовых. Это наиболее существенное дело, которым занимается церковь, и которое никто другой не может делать. И я думаю, что именно Божественная литургия является основанием единства церкви, как внутри каждой православной церкви, так и между разными православными церквями. Итак, мы не ищем у секулярного государства поддержки в нашем единстве. Святые таинства являются тем, что сообщает нам единство.

СБ: Я думаю, что подход Католической церкви, и в протестантских церквах немного отличается. Кажется, что главный принцип единства в этих церквях – это не Евхаристия, не так ли?

МК: Не в такой степени, как у православных. Были некоторые римо-католические богословы, которые подчеркивали важность Евхаристии. Я думаю особенно это можно сказать об Анри де Любак, который говорил так: «Церковь творит Евхаристию, а Евхаристия созидает Церковь». Но в целом, по римо-католическому учению, особенно в соответсвии с Первым Ватиканским Собором, юрисдикция Папы является тем, что объединяет церковь. Юридический, а не литургический принцип единства. Что касается протестантов, они так разделены между собой, так многочисленны, что в целом они более подчеркивают личную веру верующего, а не единство церкви.

СБ: Учитывая такую важность Евхаристии, и конечно Евхаристического общения, мы не можем не коснуться текущих сложных событий в Православной Церкви, которые явились причиной разделений между православными в данный момент. Что Вы думаете о ситуации вокруг вопроса об автокефалии Церкви на Украине? Ваше мнение особенно ценно так как Вы являетесь архиереем Константинопольской Церкви, Вселенского Патриархата, и Вам должна быть знакома ситуация изнутри. Что происходит? Могли бы Вы поделиться этим с нами?

МК: во-первых, ситуация на Украине чрезвычайно серьезная. И я очень расстроен тем, что происходит. И на данный момент я не вижу, в чем может состоять решение проблемы. Далее, во-вторых, хотя я и являюсь митрополитом Вселенского Патриархата, я совершенно не согласен с позицией, которую занял Патриарх Варфоломей. Со всем должным уважением к моему Патриарху, я обязан сказать, что я согласен с мнением выраженным Московским Патриархатом, что Украина относится к Русской Церкви. В конце концов, Киевская Митрополия по соглашению 1676 года была передана из под омофора Вселенского Патриархата под омофор Московского Патриархата. И таким образом на протяжении 330 лет Украина была частью Русской Церкви. Это конечно не будет популярной точкой зрения в Константинополе, и я знаю, что его Всесвятейшество Вселенский Патриарх имеет другое мнение, но я определенно считаю, что это было неразумно со стороны Константинопольского Патриарха, односторонне заявить, что соглашение 1676 года отменено. В конце концов, как говорит Аристотель «даже Бог не может изменить прошлое». Это исторический факт: Украина относилась и относится к Русской церкви. Поэтому я считаю ошибкой Вселенского Патриарха – давать автокефалию двум раскольничьим епископам Филарету и Макарию. Выходом из данной ситуации возможно должна быть встреча глав всех Православных Церквей, не только Константинополя и Москвы, но также и всех других. Потому что это проблема, которая касается всех Православных церквей.  Продвижение вперед должно быть только через всеправославные дискуссии. Возможно, нам нужно будет опять созвать Святой и Великий Собор, который два года назад собрался на Крите. Одновременно, я обеспокоен действиями Патриарха Московского Кирилла и Русской Церкви. Я встревожен, что они разорвали общение с Константинополем. Я считаю, что эта дискуссия ситуации на Украине должна рассматриваться в духе братской любви, без всякого разрыва общения.  Таким образом, я не могу полностью согласиться ни с одной из сторон. И я усиленно молюсь, чтобы каким-то образом произошло примирение.

СБ: Вы уже много сказали и поделились своим мнением, но, если пойти дальше. Каково Ваше мнение, возможно, Ваше личное мнение по поводу того почему этот вопрос был активирован сейчас. Потому что, конечно, вопрос украинской автокефалии, различное понимание того, кому принадлежит Украинская церковь, это все длится многие годы. Но вот именно этот момент, — каково Ваше видение?

МК: Я не знаю. У меня нет никакой инсайдерской информации по этому делу. Отмечу, однако, что в 2016 году Русская Церковь не участвовала в Святом и Великом Соборе, который проходил на Крите. И Вселенский Патриарх Варфоломей чрезвычайно много потрудился, чтобы этот Собор состоялся. И это для него вероятно было большим разочарованием, что в конце концов Русская Церковь, хотя она и приняла активное участие во всех приготовлениях, решила, что она не может приехать на Собор. Это уже является трудностью, разделением между Константинополем и Москвой. Но, помимо этого, я не знаю, почему Патриарх Варфоломей выбрал именно этот момент, чтобы вмешаться на Украину.

СБ: Кажется Вы уже упомянули, как Вы расстроены разрывом. У Вас были близкие отношения с Русской Церковью, Вы посещали Россию почти каждый год в течение многих лет. Как Вы думаете, насколько серьезна ситуация с разрывом общения между Русской Православной Церковью и Константинополем? Влияет ли это на Ваши контакты с русским православием?

МК: Да, следует отметить, что в то время как Русская Церковь нашла целесообразным разорвать общение с Константинополем, Вслененский Константинопольский Патриархат ни с кем не разорвал общение. Мы продолжаем говорить, что мы бы хотели иметь полные братские отношения со всеми православными церквами, включая Московский Патриархат. Поэтому со стороны Константинополя я все еще свободен поддерживать все свои многообразные контакты с Русской Церковью. И я могу засвидетельствовать, что мои связи с Русской Церковью и здесь в Западной Европе и в самой России всегда были очень важны для меня. Когда я только стал православным, я был принят греческим епископом в Лондоне, но он потом послал меня для исповеди к моему духовному отцу, который был русским священником, отец Георгий Шереметьев. И, так, с того времени я всегда поддерживал близкие отношения с Русской церковью. Я высоко ценю мои поездки в Россию. Одни из самых счастливых часов моей жизни были проведены перед святыми иконами в Третьяковской галерее в Москве.

СБ: Есть мнение, может быть не всеми разделяемое, что в России Церковь, как институт, подверглась негативному влиянию советского режима и результатом этого является поддержка государственной политики Кремля епископатом в наши дни. Многие, многие, особенно в Западных СМИ, лидеры оппозиции в России, говорят об очень близких отношениях между церковью и государством в России. Что Вы об этом думаете? Многие ли епископы в Константинополе придерживаются такого мнения?

МК: Я не могу говорить за других епископов в Константинополе, но я скажу за себя. Важно разделять между тем как церковь существовала во времена коммунизма, и положением церкви сегодня. При коммунизме государство было официально атеистическим, оно занималось уничтожением церкви. И хотя иногда оно могло терпеть церковь, их конечная цель всегда была уничтожить церковь. Сегодня, конечно же, режим в России не является антихристианским или антиправославным. Путин – это не то же, что и Сталин. Путин, как нам говорят, и есть все основания этому верить, что он – практикующий член Православной Церкви. Итак, две ситуации – при коммунизме и сегодня – очень различны. И не нужно их путать. Что касается коммунистической эры, скажем с 1917 по 1988, мы должны отметить прежде всего свидетельство Российских новомучеников и исповедников. До того, как я стал православным я читал о гонениях, которые были в 1920-30-х годах, и о тех страданиях, которые многие православные христиане претерпели в это время. Я был глубоко тронут, и на самом деле это была одна из причин, почему меня привлекла Православная Церковь. Я видел Православную Церковь как церковь мучеников. И я очень рад что сейчас Московский Патриархат имеет возможность открыто прославлять в своем богослужении этих исповедников и мучеников. Но ситуация при коммунизме была очень сложной. Я преклоняюсь перед памятью Патриарха Тихона. Но я бы хотел знать, насколько мудрыми явились уступки Патриарха Сергия (он еще не был Патриархом в то время) , которые он делал перед советскими властями в 1927 году и впоследствии. Мне кажется, что церковь в коммунистическую эру не лучшим образом была используема атеистическим государством, особенно заграницей для продвижения международной политики советской власти. Таким образом, да, есть много вещей которые в ситуации Церкви в России во времена коммунизма меня беспокоят, но я не жил, как они, во времена гонения. Поэтому у меня нет права судить. Важно отметить что даже если были некоторые епископы, которые были секретными  агентами КГБ, все же было неисчислимое количество епископов, священников и мирян, которые остались по-настоящему верны Церкви. И мы не должны этого забывать. Даже если и было некоторое проникновение секретных служб в церковь, это не помешало преследуемой Русской Церкви иметь живой духовный опыт. Да, ситуация сегодняшнего дня. Лично мне было бы приятнее, если бы не было такой довольно-таки близкой связи между Русской Церковью и государством. Истинный идеал, к которому мы стремимся, состоит в том, что церковь на самом деле должна иметь хорошие отношения с государством, но она должна всегда сохранять свою внутреннюю свободу. И я молюсь, чтобы так было и в России, и сейчас, и в будущем.

СБ: Возвращаясь к вопросу единства церкви. Христос молясь с апостолами на Тайной вечери говорил о единстве:

Да будут все едино; как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино, – да уверует мир, что ты послал Меня. И славу, которую Ты дал Мне, Я дал им: да будут едино, как Мы едино. (Ин.17,21–22)

Возможно ли сегодня единство христианства?

МК: Я вспоминаю слова покойного Патриарха Константинопольского Афиногора. Он сказал: «Единство будет являться чудом». Но потом он добавил: «Чудом в истории». Единство будет чудом, что мы не сможем просто через наши человеческие усилия добиться восстановления единства христиан. Нам нужно просить Святого Духа, чтобы Он сошел и объединил нас. Но Вселенский Патриарх Афинагор был совершенно прав, когда говорил что единство будет чудом в истории. Мы не просто надеемся, что мы будем едины в будущем веке, мы призваны работать для единства даже сейчас. Поэтому я поддерживаю усилия предпринимаемые в экуменическом движении. Я думаю, что мы можем больше приобрести через двусторонние диалоги, чем через членство во Всемирном Совете Церквей. Но я поддерживаю также участие Православной церкви во Всемирном Совете. Я поэтому определенно не считаю экуменизм ересью. Мы должны от всего сердца работать для примирения. Но в то же самое время мы верим, что Православная Церковь есть единая истинная Церковь Христа. И когда мы вступаем в дискуссии с другими христианскими общинами, мы не должны делать компромисс по отношению к Святой Православной вере. Без фанатизма, но с твердой ясностью, в наших контактах с другими христианами мы должны свидетельствовать о полной истине Православия. Единство не может быть достигнуто через компромисс. Таким образом, в православной вере мы обладаем неоценимым сокровищем. По словам святого Апостола Павла «мы имеем это сокровище в глиняных сосудах слава и сила исходят от Бога, не от нас» Таким образом, конечно, мы, православные сегодняшнего дня недостойны этого сокровища, но давайте будем всеми силами держаться его. Давайте будем открыты с любовью по отношению к другим христианам, но никогда не отречемся от нашего Православия.

СБ: В ситуации, которую мы уже обсудили, когда у нас есть серьезные проблемы с единством между православными на уровне церковной иерархии, в самом деле – это епископы и синоды, кто решает в общении мы или не в общении, трудно переоценить важность менее официальных и неофициальных контактов на всеправославном уровне. Недавнее примеры неофициальных православных инициатив на всеправославном уровне это IOTA – Международная Православная Богословская Ассоциация, которая планирует провести конференцию в январе в Румынии. И также на самом деле наша местная инициатива OATS – Православная Ассоциация Богословских Школ. Будут ли такие инициативы каким-то образом подрывать авторитет епископов? Что бы Вы сказали об этом?

МК: Это зависит от того как работают эти, мы можем так назвать, пара-церковные, неофициальные группы. Важно чтобы они работали в полном сотрудничестве с епископами. Они должны искать благословения епископов. Но в то же время, мы просим наших епископов, чтобы они доверяли нам, и дали нам свободу, чтобы могла быть открытая дискуссия. В этих неофициальных движениях присутствуют те же проблемы, с которыми сталкивается наше Православие сегодня. Таким образом, мы желаем работать с епископами, но мы просим их доверять нам. Говоря о неофициальных движениях у нас в Британии есть Православное Содружество Иоанна Крестителя, которое каждый год организовывает конференции, и издает небольшой журнал «Предтеча». Но мы всегда в нашем Содружестве святого Иоанна Крестителя старались получить благословение православных епископов, которое они нам и давали. Во Франции и в других странах Западной Европы существуют очень активные православные братства, которые по моему мнению, делают большой вклад в жизнь разных приходов на местах. Также в Британии у нас есть Содружество святых Албания и Сергия, которое не является исключительно православным. В этом движении участвуют западные христиане, особенно англикане, которые хотят быть ближе с православными.

Но я думаю, что Содружество святых Албания и Сергия очень помогает самим православными глубже понимать их собственную веру. Таким образом, я приветствую такие неофициальные группы. Нам нужны такие группы, которые бы работали бок о бок с нашими приходскими структурами и организованными епархиями. Конфликта быть не должно. Они могут обогатить нашу православную жизнь. И я считаю, это именно то, что они  сейчас и делают.

СБ: Может быть в качестве добавления к нашему изначальному плану я приготовил несколько коротких вопросов, которые может и не всегда требуют большого ответа, такой блиц.

CБ: Кто у Вас любимый писатель?

МК: Любимый писатель, да. Писатель, который оказал на меня очень большое влияние – это Чарльз Вильямс. Он был англичанином и умер в 1945 году. Среди всего прочего он был автором семи замечательных романов, которые мы могли бы даже назвать «cверхъестественные триллеры». Особенно я помню одну книгу под названием «Канун дня Всех Святых» и другую «Сошествие во ад». Эти романы, которые я читал, когда был подростком в школе, мне они всегда нравились, и я часто к ним возвращался. Чарльз Вильямс не очень широко известен, он был близким другом КС Льюиса, который гораздо более известен, и также Дж Р Толкиена. Наряду с романами Чарльза Вильямса, я очень любил и часто перечитывал трилогию Толкиена «Властелин колец». Вот эти книги, можно сказать, христианская фантастика, которые я люблю, но которые и многому меня научили.

СБ: На скольких языках Вы говорите?

МК: Языки, которые я знаю лучше всего – это те, на которых я на самом деле не говорю, это -древнегреческий и латинский. Потому что я изучал их в университете и получил диплом по классическим языкам. Но в свое время я выучил новогреческий, я также весьма бегло говорю по-французски. Так что я могу писать по-французски и говорить на нем проповеди. Но у меня не очень хороший акцент. Другие языки я не знаю так уж хорошо, но я могу читать по-немецки и по-итальянски. Я знаю в достаточной мере церковно-славянский и могу служить литургию по-славянски, если нужно. Но я должен был бы знать современный русский язык лучше, чем я его знаю.

СБ: Кого бы Вы назвали самым выдающимся православным богословом сегодня? Назовете какие-то имена?

МК: Да, ранее я упомянул людей, которые в основном уже перешли в иной мир. Среди тех, кто сегодня жив, я наиболее всего чту Митрополита Иоанна Зизиуласа, Митрополита Пергамского. Я глубоко уважаю его труды и касательно Церкви, и о человеческой личности. Так что я бы его поставил на первое место.

СБ: Вы смотрите телевизор?

МК: Обычно нет. У меня нет телевизора.

СБ: Вы слушаете музыку?

МК: Я люблю музыку. Особенно композиторов эпохи барокко, и возможно также немного более ранних. Я люблю Монтеверди, Вивальди и Баха. И я очень люблю русскую церковную музыку. Она чрезвычайна красива.

СБ: Что Вы сейчас читаете? Может, несколько книг?

МК: Я читаю несколько книг. Но именно сейчас в минуты отдыха я читаю роман Джона Бакана «Джон Бернет Барнский». Я очень люблю романы Бакана. Я люблю читать романы более раннего времени, я не очень много читаю современных авторов.

СБ: У Вас есть мечта, которая еще не осуществилась?

МК: Есть ли у меня такая мечта, которая еще не исполнилась.. У меня были такие мечты, которые исполнились. Очень давно, когда еще были мои первые контакты с Православием, задолго до того как я стал православным у меня был сон, в котором я видел себя православным священником, кадящим святые иконы на иконостасе. Это было очень живо. Для меня это было знаком, что возможно я был призван присоединиться к Православной Церкви. Эта мечта осуществилась.

СБ: Могли бы Вы поделиться своей любимой шуткой?

МК: О, это трудно. Шутки зависят от контекста, они должны возникать спонтанно из общения. Мне сказали, что в интернете есть программа с названием «Шутки епископа», которая состоит из разного рода шуток, которые я использовал в разных беседах. Но мне кажется очень странным, когда они вырваны из контекста и соотносятся просто сами с собой. Так что мне кажется это трудным – выделить какую-то отдельную шутку.

СБ: В любом случае, спасибо большое! Есть ли у Вас особое слово, с которым Вы хотели бы обратиться к нашей аудитории. Я упоминал, что это будет в основном российская аудитория. Что Вы хотели бы пожелать зрителям и читателям портала Слово Богослова?

МК: Мы встречаемся во время Рождественского поста. Таким образом, мое обращение к русским православным людям будет таким: Да благословит вас Господь в грядущий праздник Рождества Христова. Один из текстов который особым образом упоминается в службе всенощного бдения накануне Рождества это «с нами Бог». И я молюсь, чтобы вы почувствовали реальное присутствие Христа в вашей повседневной жизни, и особенно в грядущий праздник! Христос Бог избрал для себя войти в общение с человеческим родом самым ближайшим из всех возможных способов, Сам став человеком. И это является источником постоянной радости и неисчерпаемой надежды для всех нас. Пусть вы станете со-причастниками этой Рождественской радости в этом году, и в каждом году!

]]> 9565 https://teolog.info/video/oxford/ Sun, 17 Jun 2018 17:26:07 +0000 https://teolog.info/?p=5517 В чем своеобразие Оксфордского университета? Кто в нем учится? Как происходит обучение? Как живут студенты, и где проживают преподаватели? Об этом и много другом рассказывает иеромонах Тихон (Васильев), докторант Оксфордского университета. Материал подготовил: Герман Сунайт.

Вторая часть. Православное богословие в Оксфорде