«На улицах Петрограда». Художник Иван Алексеевич Владимиров. 1918.

Победившая в России революция привела к быстрому исчезновению множества социальных групп, культурных общностей, человеческих типов. Так, исчезают дворянин, офицер, чиновник в своем подлинном виде, предприниматель, несколько позднее крестьянин, исчезает даже революционер, а вот интеллигент сохраняется. И это несмотря на то, что слово это так и останется в большевистской России сомнительным, в 20-е и 30-е годы его употребление явно было окрашено в тона глумления, осуждения и угрозы. Отчасти интеллигенции для ее сохранения пошла на пользу сама размытость и бесформенность этой общности; умонастроение и душевное состояние все-таки прихлопнуть революционным действием не так просто, как какую-нибудь несовместимую с господствующим слоем корпорацию. Этим, однако, всего и даже самого главного в выживании и сохранении интеллигенции не объяснишь. Как бы она ни пришлась не ко двору в большевистской России, что-то толкало интеллигенцию к самовоспроизводству. Она неизменно рекрутировалась от поколения к поколению вплоть до крушения власти большевиков. Это что-то, как мне представляется, легко выявимо, если мы примем в расчет родовые признаки интеллигенции — «идейность» и «беспочвенность». Так интеллигент не имел почвы под ногами в Петербургской России, и ему было не привыкать сохранить то же самое положение в России большевистской. «Идейность» же интеллигента такого свойства, что она по самому своему существу не могла противостоять большевизму и представлять для него опасность.

Конечно, свобода — это совсем не то, что совместимо с большевизмом, но зато интеллигент и сводит ее в «идеале» к заведомо недостижимому и даже культивирует недостижимость «идеала». Надо признать, что и в таком виде свобода по-интеллигентски неприемлема для большевизма, раздражает его, но не настолько, чтобы непременно подвергать интеллигента репрессиям. Его отвлеченность и бессилие вызывают презрение, которое способно нейтрализовать вспышки ненависти, от которых интеллигент в большевистской России никогда окончательно застрахован не был. Большевики, между прочим, узаконили само слово «интеллигент», введя его в официальный идеологический лексикон. Надеюсь, не все теперь помнят или когда-либо слышали о наличии в обществе строящегося или развитого социализма двух классов — рабочего класса и колхозного крестьянства, а наряду с ним — «прослойки» социалистической (она же трудовая) интеллигенции. Критерий отнесения к последней был прост, как, правда, и состоял в наличии высшего образования. Таким образом, исходно неприемлемое слово «интеллигенция» было приручено и адаптировано. Но со строгим предупреждением: «Никакой там, понимаешь, интеллигентщины не разводить». Интеллигенту должно было каким-то немыслимым и абсурдным поворотом своей не совсем надежной головы равняться на рабочий класс и его авангард — коммунистическую партию.

Сам интеллигент, впрочем, так, как от него требовалось, себя не ощущал, и принадлежность к интеллигенции вовсе не сводилась к наличию высшего образования. Совсем не случайно, что где-то начиная с конца 50-х годов в отечественных пределах распространились бесконечные разговоры о так называемой «интеллигентности», подлинной и, соответственно, ложной. В этих разговорах неизменно напрягался один и тот же момент: высшее образование вовсе не обязательно свидетельствует об интеллигентности, более того (страшно сказать), еще как возможны подлинно интеллигентные люди и среди рабочих, и среди крестьян, иногда даже малограмотных. Во всей этой долголетней и неуемной болтовне симптоматическим было педалируемое и выдвигаемое на передний план в этой самой интеллигентности. А именно: воспитанность, деликатность, душевная тонкость, простите за невольное пустословие, — «духовность»; ну, а если попроще, то еще и совестливость, ранимость, беззащитность перед грубым и хамским напором. В последнем случае речь, нет, вовсе не о трусоватости интеллигента, тут некоторая растерянность и изумление глубоко и бесконечно порядочного человека перед происходящим: «Неужели такое возможно, не может быть, не верю, тут что-то не так, мир не так плох и человек не так ужасен и отвратителен».

Что в таких разговорах об интеллигентности, при всей их бесконечной пошлости какая-то своя «правда» есть, как-то они интеллигента схватывают, догадаться об этом не сложно. Но что следует из несложной самой по себе догадки — это уже разговор о более существенном. Следует же, как я это понимаю, то, что болтовня об интеллигентности представляла собой попытку не мытьем, так катаньем легализовать и освятить образ интеллигента по ту сторону расхожих идеологических формул. Несмотря ни на что, в большевистской России интеллигент выжил и где-то через сорок лет после установления большевизма начал, низко склонив голову и шепотом, заявлять свои права, точнее, просить их ему предоставить. В конце концов и предоставили, не всем интеллигентам, с ограничениями и сохранением возможности в случае чего приструнить, но предоставили. Все-таки интеллигент в большевистской России был хотя и не самым благонадежным обитателем, но своим.

Начиная вглядываться в его образ, нам не определить для себя то, в чем он изменился по сравнению с тем, каков был интеллигент в Петербургской России. И первое, мимо чего никак нельзя пройти, — это происшедшее размежевание между интеллигенцией и революционерами. Оно началось сразу же после возникновения фигуры революционера наряду с фигурой интеллигента. Их известное и отмечавшееся уже родство требовало этого. Но длительное время в одном и том же человеке могли сосуществовать интеллигент и революционер. Наверное, никогда дело не обходилось без напряжения и противоречий. Возможной оставалась и взаимообратимость интеллигента и революционера в маятниковом ритме, когда каждое обращение не было окончательным. Происшедшая революция с таким положением покончила. В ее ходе и по завершении революции интеллигенты или уходили в революционеры, или замыкались в своей интеллигентности. Последняя в 20-30-е годы сильно отдавала доживанием интеллигентом своей жизни, чуждой окружающей его темной и вместе с тем взбудораженной массе. Доживания, однако, как это нам прекрасно известно, не получилось. Своя ниша в большевистской России для интеллигента, в отличие от других фигур из Петербургской эпохи, нашлась.

Интеллигент ощутил себя в мире и по-прежнему чуждом ему, и вместе с тем ином, чем ранее. Ранее он мог с грустью и безнадежностью вперять свой взор в Россию и русскую жизнь в ощущении надвигающейся ли катастрофы («готовится здоровая, сильная буря»), гнетущей ли и беспросветной рутины унылых будней или как-либо еще. Теперь же Россия как с цепи сорвалась и двинулась стремительно в каком-то неведомом направлении. Будущее притом и оставалось неведомым, и определилось на долгое время вперед. Настоящее — это тем более непреложная данность. Как таковая она для интеллигента всегда неприемлема. Но теперь за данностью настоящего стоит решительная и необоримая сила большевистского режима. Если ранее интеллигент чувствовал себя вправе и имел право на какие-то публичные несогласия и протесты, если попросту его мало заботило поведение властей предержащих, то с приходом и укреплением власти большевиков он ощутил себя бесконечно зависимым и уязвимым в своей инородности миру. Некоторым облегчением интеллигенту в его новом положении служило то, что он по-прежнему не принимал прошлого. «Россия, которую мы потеряли» — эта тема совсем не для интеллигента. В отношении России он быстро занял позицию, которая странным образом отрицала Петербургскую Россию с позиций настоящего. Эта Россия подлежала разоблачению, безоговорочному и безусловному, чем в итоге освящалась революция.

«Вечеринка». Художник Владимир Егорович Маковский. 1875–1897.

Интеллигент совсем даже не революционер, о чем тут говорить, но для него революция стала свидетельством никудышности предшествующей России. Она была так плоха, что дело не могло не закончиться революцией. Последняя же чем далее, тем более в своем существе для интеллигентского сознания раздваивалась. Вначале она якобы была революционной романтикой («комиссары в пыльных шлемах»), а затем какие-нибудь «ленинские нормы» или их эквивалент были порушены и все пошло не так, как могло и должно было пойти. Этим ходом сохранялась и упрочивалась интеллигентская «беспочвенность», и вместе с тем создавалась основа какой-то необходимой лояльности к существующему режиму. Достаточно странная картина сложилась в интеллигентском сознании, когда интеллигент по-своему принимал революцию и вместе с тем категорически отвергал гораздо более лояльную к нему Петербургскую Россию. Хотя для него во вполне интеллигентском духе революция — это только порыв, только обещание, но все же современный интеллигенту порядок вещей родом из революции, пускай и не осуществившей своих чаяний. На таком основании можно было мечтать о более человечном будущем, а главное, блокировать в себе осознание всей чуждости большевистской России какому-либо подобию смысла, ее немыслимой провальности и катастрофичности.

Такое совершенно неприемлемо для интеллигента, такого ему не пережить в пределах своей интеллигентности. Все-таки интеллигент с самого начала заявляет о своей беспочвенности и надмирности, скорее, противопоставляя себя рутине и пошлости окружающей жизни, чем ее катастрофизму и кровавому безумию. «Брат мой, усталый страдающий брат/ Кто бы ты ни был, не падай душой. Пусть неправда и зло полновластно царят/ Над облитой слезами землей» — сказано, конечно, интеллигентом, но «облитая слезами земля» для интеллигента находится на почтительном расстоянии. Она не смеет задевать его непосредственно. И «обливает слезами землю» не интеллигент, а именно «усталый, страдающий брат». Интеллигенту же пристали слезы сочувствия и сострадания, не более. Непосредственно сам он страдает в своем представлении не менее «брата», но его страдание внутреннее, страдает по преимуществу интеллигентская душа. От тех же самых рутины и пошлости. Об этом им много чего было сказано в Петербургской России. После революции же старая тема была продолжена как противопоставление интеллигентности «мещанству».

Эта подстановка была интеллигенту очень выгодна и спасительна. Противопоставить себя большевизму интеллигент не осмеливался. Такое было смерти подобно. Оппозиция же «интеллигент — мещанин», «интеллигентность — мещанство» тем и была хороша, что у большевиков тоже были свои счеты с «мещанством» и «мещанами». В качестве таковых ими воспринимались все те, кто не был захвачен духом строительства социалистического общества, не вставал ни в какую оппозицию (тогда это был бы не мещанин, а враг народа, контрреволюционер) большевизму, а просто был склонен сосредоточиваться на своей приватной жизни, создавать семейное гнездо, радеть о материальном благополучии. Даже такой «мещанин» в глазах большевиков был недостаточно сознателен для новой жизни, в чем и состояла его опасность. Большевики не были склонны ее преувеличивать, образ мещанина им нужен был прежде всего для того, чтобы подхлестнуть остальных, не «мещан», не дать им расслабиться.

Вот и получилось, что интеллигенция и большевики, каждые по собственным основаниям, били в одну и ту же точку «мещанства». Для интеллигента его удары служили некоторым самооправданием, главным же образом переводили его «беспочвенность» в безопасное русло. Ведь когда ты боишься, что тебя засосет трясина «мещанства» — это одно, а жизненно серьезное и ответственное неприятие людоедского режима — совсем другое. В своем отталкивании от перспективы «мещанского счастья» интеллигент выглядел эдаким бессеребренником, каковым мыслил себя и большевик. По этой линии они могли бы протянуть друг другу руки, если бы большевик не предпочитал небрежного похлопывания по плечу своего незадачливого попутчика.

Тема неприятия интеллигентом «мещанства» удачно дополнялась им признанием своих слабостей: мягкотелости, растерянности, особенно близкого интеллигентам «страшно далеки они от народа». Весь этот комплекс сформировался у интеллигента еще задолго до революции, теперь же пришелся ему очень кстати. Когда он культивировал традиционную для интеллигента беспочвенность на несколько иной, чем ранее, лад. Теперь интеллигент признавал свои слабости в извиняющемся тоне, с готовностью приложить усилия для своего исправления и вместе с тем предупреждением об ограниченности своих возможностей.

Сказанное, впрочем, относится к первым десятилетиям большевистского режима. Со временем интеллигент набирается смелости для некоторой молчаливой упертости в своем праве на интеллигентность с ее идейностью и беспочвенностью. Но происходит это по мере дряхления режима, когда он впадает в непреодолимую никакими рецидивами апатию. Особенно примечательна ситуация с идейностью интеллигента. Если в 20—30-е годы идею свободы ему оставалось сопрягать с несвободой «тюрьмы народов» Петербургской России или несущей освобождение, хотя и такой суровой в своей реальности революцией, то в 60-е–начале 80-х гг. свобода по-интеллигентски приобретает совсем другие очертания. Интеллигент начинает признаваться себе в несвободе страны, где он живет. По-прежнему для него Россия остается страной векового рабства. Однако в то же время наша несвобода противопоставляется Западу в качестве свободного мира. Собственные потребности интеллигента в свободе всегда ограничены, поскольку свобода для него — это идея свободы. Но начиная с 60-х годов, у интеллигента возникает устойчивая потребность в «свободе информации», которая удовлетворяется преимущественно прослушиванием зарубежных радиостанций. Я не думаю, что нашего интеллигента интересовала правда о происходящем в мире сама по себе. Тут важнее обнаружение самого знака свободы. Когда ты у радиоприемника, то вроде бы свободен и все же твоя свобода невоплотима. Это та грань свободы, которая как раз вровень интеллигентским запросам.

Несколько далее в своем свободолюбии интеллигент заходил в играх с самиздатом. Чтение и особенно распространение запрещенной литературы, по сути, являлось очень острым удовольствием. В этом интеллигент внятно выходил за пределы наличной несвободы. Но выход его оставался головокружительным отрывом от наличной данности русской жизни, только подчеркивавшим ее непреодолимую косность и невоплотимость в ней порывов к свободе. Ничего плохого о самиздате самом по себе сказать невозможно. И кто это в здравом уме станет отрицать, что в тоталитарном государстве с его информационной блокадой расширение горизонта восприятия читающей публики недопустимо и нежелательно. Но точно так же нужно признать, что никакие радиоголоса или самиздат большевистского режима не подрывали. Шла игра по совсем другим правилам. Согласно им, интеллигент вырывался на свободу не без риска репрессий, режим же подрывали и колебали совсем другие реалии.

Очень характерно, когда большевистский режим рухнул и осуществилась действительная свобода информации, — это не помешало интеллигенции, как внятно заявляющей о себе общности, исчезнуть в России буквально на наших глазах. Это ли не аргумент в пользу того, что не освобождение от идеологических ограничений как таковых было насущно для интеллигенции. Ей нужна была свобода как идея, свобода быть свободным, а вовсе не воплощение свободы в устойчивые форму и нормы жизни.

Вернусь, однако, к теме исчезновения интеллигенции. Она так успешно пережила большевистское лихолетье и вдруг, надо же, приказала долго жить или доживает в каких-то своих разрозненных фрагментах. В настоящем случае я не берусь объяснить причины, по которым исчезла интеллигенция. Обращу только внимание читателя на то, что исчезновению интеллигенции непосредственно предшествовали самые, может быть, золотые дни в ее не очень долгой истории. Этими днями стали «перестройка» и вдруг объявленная «гласность». По сути, это одно и то же, так как первая, помимо «гласности», свелась к стремительно нараставшей разрухе и коллапсу. «Гласность» же — это да! Вещь вполне реальная и интеллигент чувствовал себя в ней, как рыба в воде. «Гласность», в частности, отменила самиздат и зарубежное радио, став и тем и другим. С той прибавкой, что хлынувший поток печатного и устного слова во много раз перекрыл возможности самиздата и голосов. В наконец-то разрешенных текстах, речах, обсуждениях можно было захлебнуться и рыбе-интеллигенту. На внезапно открывшиеся возможности он ответил благодарно. Самым примечательным обстоятельством здесь стало то, как невероятно возросли тиражи главного интеллигентского чтива — толстых журналов. В них же, помимо недавно запретных произведений, тон задавала публицистика. Жанр, очень близкий интеллигенту. Ее чтение стало для него никогда ранее невиданным пиршеством духа, успевай только отслеживать статьи и прочитывать. О чем же они были, если не о грядущем освобождении и что же было само их чтение, если не пребывание в свободе по-интеллигентски. Это был момент, когда старое рушилось, чего интеллигент никогда не ожидал и на это не рассчитывал. Разрушение же было важно для интеллигента в том отношении, что приближало к нему невнятный «идеал». Как будто он начал осуществляться сам собой, тогда как интеллигенту оставалось завороженно следить за происходящим. Казалось, вот-вот грядет исполнение желаний. Грянуло, между тем, совсем другое — крушение государственности и последующая разруха. Все, о чем писали интеллигенты в журналах для интеллигентов же, оказалось не имеющим никакого отношения к наступившему состоянию страны.

Удар для интеллигенции стал очень тяжелым, в перспективе даже смертельным. Только что она пребывала в свободе вполне на интеллигентский лад и вдруг такая прямая и резкая дискредитация всякой идейности. Такое еще можно было бы пережить, если бы происшедшее не происходило под знаком свободы. Но в том и дело, что «гласность» никуда не ушла, а даже расширилась до свободы слова. Вмиг исчезли всякие идеологические скрепы. Человек был предоставлен самому себе, по существу, ему было предложено жить-выживать по своему усмотрению. Никто ничего никому не гарантировал, в том числе и самому слабому и уязвимому, но зато специально и не ограничивал. Может быть, это и похабная, но свобода. Интеллигенту уже было не заклеймить ее как продолжение тысячелетнего рабства. Ему оставалось разве что развести и противопоставить две свободы. Но такая оппозиция явно не в интеллигентском духе. Интеллигенту никак не обойтись без противопоставления своей свободы чужой несвободе. Можно было как будто вернуться к испытанному ходу неприятия интеллигенцией мещанства как внутренней несвободы и рабствования материальному благополучию. Как-то не получилось. Возможно, потому, что, в отличие от «мещанина», возникшая в России фигура дельца обделывала большие дела, ворочала огромными богатствами и была прямо причастна власти. С властью же интеллигент не борец, ее он органически не принимает, отчужден от власти, но и тушуется перед ней. В Петербургской России поглядывал на власть интеллигент из-за спины революционера. В России большевиков он от власти отвлекался и воспарял, если не считать неудовольствий, высказываемых в узком кругу. Когда же старое начальство ушло, для самостоятельного противостояния новому начальству у интеллигента не нашлось никаких ресурсов. Он некоторое время растерянно потоптался на месте и незаметно куда-то исчез, как будто его никогда и не бывало.

Симптомом исчезновения интеллигента стало, между прочим, грандиозное падение-обвал тиража толстых журналов. Их практически некому стало читать. Мир идей прекратил свое существование для целого многочисленного слоя российского общества. Надо сказать, что такое у нас произошло впервые с того времени, как возникли и получили распространение толстые журналы. Иными словами, лет 160–170 ничего такого не случалось. А интеллигенция — это все-таки общность, какие-то идеи ее должны наполнять, выдвигаться и возобновляться «властителями дум». Таковых тоже не стало. И это значит, что интеллигенция лишилась своего авангарда, дававшего ей ощущение принадлежности к некоторой общности. Ситуация исчезновения интеллигенции достаточно странная, если учесть, что никакой застарелый и неизменный нигилизм не в состоянии был свести интеллигенцию до небытия. Сразило ее совсем другое — разрушение непременных предпосылок интеллигентского бытия. Таковыми могло быть самодержавие и даже большевизм, а вот послебольшевистская Россия, в которой господствующие группы прямо против интеллигенции ничего не имели, оказалась неподходящей почвой для ее произрастания. Во всяком случае, пока. По поводу же будущего всякие предположения равновозможны, а стало быть, их лучше не делать.

Рухнувшая и растворившаяся в русском мире вместе с большевиками интеллигенция знала период своего расцвета именно при большевиках, в целом не слишком привечавших интеллигенцию. Пожалуй, это был не только период, но и течение в культуре, насколько о культурных течениях вообще можно говорить применительно к России тех времен. «Расцвет», о котором у нас зашла речь, разумеется, связан с так называемыми «шестидесятниками». В точном, прямо-таки отдающем мистикой соответствии со своими предшественниками из XIX века, наши «шестидесятники» проклюнулись не в 60-е, а в середине 50-х гг. 20-го столетия. В XIX веке шестидесятничество возникает в аккурат после смерти Николая I, с воцарением Александра II и окончанием Крымской войны. Хронология здесь может быть очень точной и отсылает нас к 1855–1856 гг. Появление следующего шестидесятничества связано со смертью второго из самых главных большевиков. На этот раз оно несколько запоздало по сравнению со своей предшественницей, но зато и оформилось год в год с шестидесятничеством XIX века. Заканчивались же оба периода и течения тоже в сходных ритмах, а точнее, при их отсутствии, так как то и другое шестидесятничество было придавлено «контрреформами» и вместе с тем еще долго доживало свой век после кратковременного расцвета.

Продолжая параллели между двумя периодами-течениями, но на этот раз по более существенным моментам, в первую очередь укажу на то, что и в XIX и XX вв. шестидесятники не были чистопородными интеллигентами. Интеллигентами прежде и более всего. В то же время для шестидесятников XIX века характерен еще и крен в сторону революционаризма. Некоторые из них побывали и интеллигентами, и революционерами, а кто-то занимал промежуточную и колеблющуюся позицию. В отличие от своих предшественников, шестидесятники XX века, конечно же, никакого отношения к революционаризму не имели. Их чистопородность размывалась большевизмом. Точнее будет сказать, прекраснодушными иллюзиями на его счет и попытками совмещения большевизма с интеллигентностью. В каком-то смысле это тоже было принятием революционаризма, однако на этот раз вполне отвлеченным и мечтательным.

«Встреча членов партии и правительства с представителями творческой интеллигенции». Художник Д.А. Налбандян. 1957. Из собрания РОСИЗО. Фрагмент.

Наши «шестидесятники», безоговорочно принимая так называемый «социализм», вместе с тем имели некоторые претензии к нему по части гуманности. Он бы их вполне устроил, если бы был всегда с человеческим лицом. Некогда, согласно шестидесятнической мифологии, таковым он и являлся, и очень желательно, чтобы у него снова появилось человеческое лицо. Непосредственно же «шестидесятников» касалось ослабление жесткого государственного контроля над всеми сферами жизни. Им нужна была публичность и общественность, не задавленная официозом. Но совершенно не случайно, что «шестидесятники» одновременно тяготели к приватности. Никакого противоречия тут нет, так как публичность и общественность мыслились ими разбавленными и сокращенными приватностью. В них обязательно предполагался момент задушевности и теплоты, с которым заведомо несовместим никакой официоз.

Из сказанного легко заключить, что «шестидесятники», как могли, противостояли большевистскому режиму. И действительно, некоторый момент противостояния вольно или невольно возникал. Он был неизбежен ввиду опасливости большевистского режима, нюхом чуявшего, как ему противопоказана всякая либерализация, совсем без которой вместе с тем было не обойтись. Так что противостояние возникало не по воле «шестидесятников». По воле, однако, тоже, потому что для них как интеллигентов жизненно необходим был зазор между ними и наличным устроением жизни. Не то чтобы интеллигенты-«шестидесятники» стремились к оппозиционности и были оппозиционерами. Интеллигенту вполне по душе было роль infant terrible. Более того, она ему была жизненно необходима в пределах его интеллигентности. Когда «шестидесятник» чувствовал неудовольствие и давление власти, они его, в общем, устраивали, если не заходили слишком далеко. Так, опубликовать «смелую статью» и слегка получить за нее по носу значило не только испугаться, но и взбодриться. А пробить спектакль через цензурные рогатки и опасливость чиновников? Это было особое и тонкое удовольствие для «шестидесятника». Тем более, что в него входили восторги театральной публики, интеллигентов, прекрасно понимавших что к чему, и расценивавших постановку спектакля как «гражданский подвиг».

Между интеллигентами-«шестидесятниками» и большевистским режимом в течение более чем тридцати лет существовало некоторое разделение труда. Первые в определенных рамках, которые в чем-то суживались, а в чем-то и расширялись, демонстрировали свою «беспочвенность» и «идейность», второй же не рисковал совсем перекрыть клапан, откуда поступал необходимый для интеллигенции воздух. В чем «шестидесятники» были крепки и на чем стояли твердо, так это на своей неготовности отвечать за «почву», опуститься на нее обеими ногами. Чем далее, тем более эта генерация интеллигенции жила с ощущением пребывания в «этой стране», где все не как у людей и где толком исправить ничего невозможно. Исходного прекраснодушия у «шестидесятников» в 70-е и 80-е годы, может быть, и не поубавилось, но оно все более становилось умонастроением и состоянием души надмирным, грустно-скептическим в отношении мира.

Позиция «шестидесятников» со всей полнотой выявилась в годы «перестройки». Они непосредственно не были ее «застрельщиками». Как тогда говорили, они ее «готовили» своим нежеланием раствориться в окружающем «застое». Тем не менее, именно «шестидесятники» приняли самое горячее участие в происходивших переменах. «Гласность» своей интенсивностью и своим характером в первую очередь обязана им. «Шестидесятники» на несколько лет стали «властителями дум». Но вот «перестройка» вместе с большевистской Россией закончилась, и где они, эти «властители дум». Те немногие из них, кто «вошел во власть», быстро вышли из нее. Прямого отношения к реформам 90-х годов они не имели. Правда, нужно признать, что «реформаторы» с «шестидесятниками» генетически связаны. Однако, несмотря на свои интеллигентские корни, они уже не являются собственно интеллигентами. «Шестидесятник-интеллигент-властитель дум» времен «перестройки» только и мог оказаться в положении «мавр сделал свое дело, мавр может уйти». Ему, чтобы продолжаться далее, совершенно необходима была власть, вхождение в режим, к которому он не принадлежит, от которого себя отделяет и за который ни в коем случае не должен отвечать. Ответственность в этом случае предполагала бы конец «шестидесятничества», интеллигентности, власти над умами в пользу бремени власти политической. Но как же тогда быть с идейностью и беспочвенностью? С последней покончила бы принадлежность к власти. Идейности же пришлось бы расстаться с «идеалами» и стать такой чуждой и неприемлемой для интеллигента прагматикой.

Будучи человеком несовместимого с подобным умонастроением душевного строя, «шестидесятник» предпочел уйти в тень доживания и уже невнятного договаривания, мало кем слышимого. Или же, что тоже выход, хотя и не безусловный, — в эмиграцию. Вначале о доживании и договаривании. Оно не стало вполне однородным, хотя во всех своих вариантах равно бессодержательно.

Самый простой выход для «шестидесятника» в послебольшевистской России состоит в критике и неприятии господствующего духа коммерциализации, наживы, забвения всего высокого и «духовного». В этом случае он берет интонацию несколько кокетливую, рассчитанную на реакцию: «Ну что вы, что вы». Она же должна воспоследовать после интеллигентского: «Может, я не прав (устарел), но мне, однако, кажется». В такой игре «шестидесятнику» по-настоящему единственно важно сохранение дистанции по отношению к миру. Это разговор на тему «я чист, я чист, я чист…». В нем, правда, не ладится самое главное: никого теперь интеллигенту не раздражить, не перед кем внутренне сосредоточиться. До него никому особенно нет дела.

В том числе и тогда, когда интеллигент обнаруживает приятие новой реальности. В этом приятии он готов даже зайти очень далеко, вплоть до признания того, что пора, наконец, начать жить нормальной жизнью, как это давно имеет место во всем «цивилизованном» мире. Хватит с нас всяких утопических проектов, великодержавия, «строек века» и т.п. Далее часто следует упование на новое «непоротое поколение». Оно же не жило при социализме, уверенно вступает в жизнь, открыто миру, его уже не сбить с толку и не вернуть к авторитаризму или тоталитаризму. Себя «шестидесятник», тем не менее, в новый жизненный поток не включает, его дело сторона. И жизнь, какая бы она ни была, уже прожита, и по-прежнему она не мыслима без «идеалов» и «духовности». На самом деле и здесь звучит все та же тема «я чист, я чист, я чист…», тема того, что шестидесятник-интеллигент слишком хорош для этого мира. Он все еще держится за свою беспочвенность. И после своего крушения у интеллигента не возникает и тени подозрения о том, что мир, в котором он живет, есть он сам, а не тот, где он вынужден пребывать. Свои миры интеллигенту не возбраняется и менять. Но это уже тема эмиграции.

Во времена Петербургской России такой проблемы перед интеллигентом не стояло. В эмиграцию он подавался, как правило, трансформируясь в революционеры. Послереволюционная волна эмиграции тоже не в счет. Она была вынужденной и насильственной. К началу же 70-х годов для интеллигента-«шестидесятника» эмиграция стала обычным делом. Уезжали при первой возможности, по надобности и без нее. Сам импульс к эмиграции, в общем-то, вполне совместим с интеллигентностью. Ведь Запад для интеллигента всегда более или менее был сближен с мирами иными, с должным и «идеалом», а у кого-то и совпадал с ним. Но сам факт эмиграции и пребывания на Западе — дело другое. Тут интеллигенту оставалось или жить тесным и замкнутым интеллигентским сообществом, или растворяться в местной жизни. Последний случай — это уже ситуация исчезновения интеллигента. Первый же любопытен тем, что по-своему он стимулировал в советском интеллигенте его вечную «идейность» и «беспочвенность». Идейность теперь становилась идеей-идеалом освобождения России. Она могла исповедоваться сколько угодно вслух и публично. И совсем не требовала никаких усилий за пределами гражданской скорби и мечтательности, уже потому, что усилия были бы заведомо провальны. Еще лучше дело обстояло с «беспочвенностью». Интеллигент-эмигрант настолько откровенно «беспочвенен», что и желать лучшего не приходится. Он не свой и в стране эмиграции и в России. У него нет быта, и ему нет никакой нужды обременять себя угрызениями совести по поводу своей вынужденной бездеятельности. Можно сколько угодно предаваться умонастроениям и душевным состояниям. Ранее мне приходилось говорить о том, что интеллигент как раз в силу своей «настроенности» и «состоятельности» не может быть просто и только интеллигентом, если, конечно, исключить случаи вроде Андрея Сергеевича Прозорова из «Трех сестер» («высокий» ряд) и Васисуалия Андреевича Лоханкина из «Золотого теленка» («низкий» ряд). Между тем, эмиграция 60-80-х годов сильно приблизила интеллигента к положению для него оптимальному, а его интеллигентность к максимально возможной чистоте и беспримесности. В самом деле, интеллигент-эмигрант это почти интеллигент как таковой, но без всякого тянущегося за ним шлейфа невоплощенности и несостоятельности. И в «беспочвенности» его не упрекнешь — большевистская Россия, какая это почва? Изгаженная и погубленная. А «идейность», с ней у интеллигента все в порядке. Его «идеалы» вполне соответствуют нормам всего цивилизованного мира. Их же непреложимость к российской действительности — это упрек скорее ей самой, чем самим «идеалам».

Если «шестидесятые годы» и «шестидесятничество» — это расцвет интеллигенции и интеллигентности, их «золотой век», которому по существу только на пользу шли недоразумения с большевистским режимом и притеснения с его стороны, если это действительно так, то очень важным становится рассмотрение плодов «шестидесятничества», его, так сказать, «творческих достижений». Все-таки как-никак, а в это время погоду интеллигенты-«шестидесятники» делали и в интеллектуальной, и в художественной сфере. За ними действительно числится оживление «культурной жизни», и прежде всего литературы, кинематографии, театра, живописи, литературной критики и публицистики. Далее все становится проблематичнее, поэтому перечень лучше прервать и иметь в виду только уже перечисленное.

А.П. Чехов с артистами МХТ. 1899 год.

Вообще говоря, фигура интеллигента в культуре может быть только вторичной и находиться в ее задних рядах, чему не противоречит то, что немало наших художников и мыслителей были интеллигентами. Однако в их творчестве интеллигентность совершенно не обязательно выходила на передний план. Когда такое происходило, то и цена их творчества становилась очень скромной. Были, правда, и совсем другие случаи. Самый впечатляющий из них — это случай А.П. Чехова. В общем представлении образованной публики он сама интеллигентность. По мне, так совершенно справедливо. Но интеллигент ли Чехов в своих рассказах, повестях, пьесах? С этим, напротив, согласиться никак нельзя. У Чехова в произведениях действительно много персонажей-интеллигентов, более, чем всех остальных вместе взятых. Его собственная повадка, речь, размышления, как они дошли до нас из воспоминаний мемуаристов и собственных чеховских писем, тоже интеллигентская. Герои-интеллигенты Чехова часто настолько ему близки, что он вкладывает в их уста собственные выношенные мысли из писем и записных книжек. Кажется, тут бы и сойтись писателю-интеллигенту со своими персонажами-интеллигентами. Не сходятся. Потому что в чеховских произведениях интимно ему близкие интеллигенты живут в мире, увиденном и воспроизведенном не с интеллигентских позиций. Чехов не только хорошо понимает своих героев, но и сочувствует им. Ни в какой другой мир, кроме интеллигентского, он их вывести не в состоянии. И все-таки Чехов живо ощущает его пределы, существование еще и другого мира, как бы он ни оставался недоступен его героям и ему самому. В результате Чехов-интеллигент отходит далеко на задний план, на переднем же плане появляется тот, кого мы привычно называем великим русским писателем и кто тем самым является персонификацией России, глядящейся в его произведениях в самое себя.

Советские интеллигенты неизменно раскланивались с Чеховым и чувствовали свою близость к нему. Впрочем, не отличая до конца ее от близости к чеховским героям. Однако собственное творчество интеллигентов-«шестидесятников» решительно ничего общего не имеет с творчеством Чехова. Оно у них оставалось исключительно интеллигентским. Это интеллигент-писатель писал романы, повести и стихи, интеллигент-режиссер снимал кинофильмы, ставил спектакли и т.д. Такого безусловного господства, хочется даже сказать, «засилья» интеллигенции, как в «шестидесятые», русская культура никогда не знала. Их предшественникам, «шестидесятникам» 19-го столетия, повезло меньше. Они были, конечно, «властителями дум», но, увы, в то же время творили, странно сказать, не они, а Толстой и Достоевский. И далее: Тургенев, Гончаров, Тютчев, Фет — список может продолжить каждый.

Поскольку наши «шестидесятники» такого соседства не знали, то с позиций культуры их время и ухнуло в черную дыру. Было творчество «шестидесятников» и прошло, ничего после себя будущим поколениям они не оставили, кроме самих себя. Видимо, в назидание потомкам. Но что собой представляло творчество интеллигента и только потом художника и мыслителя? Ответить на этот вопрос я попытаюсь, обратившись к одному только произведению, созданному даже и не чистым «шестидесятником», но вполне в духе шестидесятничества, и к тому же в свое время необыкновенно популярному. Речь у меня пойдет о кинофильме М.И. Ромма «Девять дней одного года».

Этот фильм, если кто помнит, о физиках-атомщиках, упорно работающих над созданием то ли атомной, то ли водородной бомбы. Какие уж тут интеллигенты и интеллигентность. Ан нет, последняя в фильме сполна присутствует как взгляд интеллигента-режиссера на своих героев и мир, в котором они живут и действуют. И сами герои, несмотря ни на какую свою деловитость и целеустремленность, тоже интеллигенты чистой воды. Даже самый деятельный и целеустремленный из них — Гусев. Вот он шествует в белом нараспашку халате по широкому и гулкому коридору какого-то огромного бункера, что ли. То и дело ему навстречу попадаются те, кто работает в «бункере». С их стороны непременно сыплются вопросы самого делового характера, явно они очень важны для неуклонно вершащегося дела. В ответ до нас доносятся короткие и точные, по-видимому, наповал бьющие в самую цель, ответы Гусева. Перед нами сама деловитость главного героя фильма, очевидно, занимающего ключевую в производстве бомбы и соответствующих исследованиях должность. Но что-то уж очень заигрался в деловую хватку и целеустремленность своего физика режиссер. Сплошная «поэтика эффектов». Постепенно начинаешь подозревать и догадываться — это интеллигент со всеми своими сомнениями и колебаниями, неопределенной мечтательностью и неустроенностью не устает любоваться некоторой своей противоположностью. Такое возможно потому, что Гусев — это «свое другое» интеллигента. То есть тоже интеллигент, но только обретший «почву» и воплощающий свою «идею». Интеллигент, так как он не чистый прагматик и тем более не функционер. Идея Гусева — это и научный прогресс в физике, и вместе с тем предотвращение ядерной опасности со стороны враждебного окружения. Не все так просто и с «почвой». Она начинает уходить из-под ног героя, когда он рискует своим здоровьем и жизнью, а по сути — жертвует ими в стремлении ускорить достижение благородной цели и возвышенной идеи. Гусев получает очень опасную дозу облучения, но даже после этого упорно продолжает свое исследование. Он суров, немногословен, слова роняет редко, но необыкновенно весомо, требователен к себе и своим сотрудникам до самого конца. Нет, режиссер не приводит своего героя к смерти. В самом конце фильма мы узнаем, что ему предстоит очень серьезная операция. Как она закончится, вопрос открытый, надежды на счастливый исход Ромм нас не лишает.

Я не буду особо распространяться об интеллигентских чертах и черточках Гусева, разбросанных в фильме. Они не дают нам забыть о том, что наш физик интеллигент. К тому же в фильме присутствует еще один из числа главных персонажей — Куликов. Вот он точно сама интеллигентность. Тут и мягкость, утонченность, как ее понимали в конце 50-х годов, того же закваса остроумие. А далее презрение к самодовольной сытости и мещанству. Куликов, в отличие от немногословно-значительного Гусева, несколько болтливее, что тоже так по-интеллигентски. Он слишком мягок для лидерства в исследованиях в качестве организатора, но зато какой талант. Представлена в фильме и вся сложность и неоднозначность человеческих отношений. Любви, разумеется, в первую очередь. Героиня, имени не упомню, любит вроде бы Гусева, а вроде бы Куликова. Тут как посмотреть. Во всяком случае, любовь героини очень сложна, нервна и изысканна, опять-таки, в понимании одичало-простоватых 50-х годов. Естественно, что по-своему она тоже «идейна» и «беспочвенна». Уходит-то она к Гусеву, зная, насколько она нужна ему с его невероятно важными делами, да еще и так героически облучившемуся.

Всю эту роммовскую, простите меня великодушно, галиматью, можно было бы разбирать и дальше, более расчлененно и детально конструируя интеллигентский миф. С меня, однако, довольно квалификации «Девяти дней одного года» как фильма насквозь и беспросветно интеллигентского. Настолько, что не пробиться в нем к свету подлинной жизни, не стать ему произведением искусства, несмотря ни на какой психологизм или драматизм происходящих на наших глазах событий. В свое время фильм, наверное, мог заворожить своим отходом от штампов и казенщины большевистского кинематографа. Но отойти-то отошел, пришел же он к конструированию такого же вымышленного и нелепого, хотя теперь не большевистского, а интеллигентского мира. Приблизительно то же самое происходило и с театром, художественной литературой, публицистикой. Везде в них обнаруживает себя тот же интеллигентский мир. Прежде интеллигентский и только потом мир. А значит, он представляет собой проекцию интеллигентской души во вне, ее объективацию. Несостоятельна и неизбывно нигилистична эта душа. Но откуда тогда взяться «состоятельности» и бытийственности у созданного интеллигентом? Художника и мыслителя в нем неизменно губила интеллигентность, а если не губила вовсе, то не давала им развернуться в масштабах, достаточных для того, чтобы созданное ими не ушло безвозвратно вместе с их эпохой.

В своем рассмотрении фигуры интеллигента я намеренно пошел по пути выявления его характерных черт, специально не сосредоточиваясь на интеллигентском нигилизме. Надеюсь, это не стало отклонением от темы или ее размыванием, потому что мимо нигилизма, к чему ни обращайся в интеллигенте, пройти трудно. Можно, как это имело место в моем очерке, избегать до поры до времени самого слова «нигилизм», но не его реальных проявлений. На них в заключение мне остается специально обратить внимание читателя. Для начала же на то, что у советского интеллигента еще более, чем у его предшественника, нигилизм специально не культивировался и даже мог отрицаться. Наверное, он очень удивился бы, услышав обвинения в нигилизме в собственный адрес. Ведь советский интеллигент — нигилист подспудный и бессознательный и, наверное, нужны были бы чрезвычайные усилия и готовность интеллигента слышать, чтобы он осознал нигилистическую основу или нигилистическую перспективу его жизнеутверждения.

Так, принятие интеллигентом революции в ее очищенном от искажений виде и отрицание Петербургской России — на самом деле это нигилизм. И очистить революцию можно только в результате подтасовок, нежелания видеть бьющего в глаза; и взгляд на Петербургскую Россию как «тюрьму народов» — это принятие желаемого за действительное. А воля интеллигента действительно хочет некоторой исторической невоплотимости России и не желает принимать ее как состоявшуюся историю. Разве это не национальный нигилизм, за которым стоит нигилизм как таковой?

Приблизительно то же самое с интеллигентским неприятием «мещанства». Советский интеллигент упорно сохранял отношение к «мещанству» в чеховском духе, как будто исторический контекст не изменился кардинально, как будто в большевистской России за кем-либо сохранилось право презирать «мещанина». Не убийце же большевику или бессильному интеллигенту было это делать. «Мещанство» — это какая-никакая, а почва, и интеллигент, не принимая ее у «мещанина», зависал в пустоте нигилизма и ничто.

Наверное, самое откровенно нигилистическое в интеллигенте — тема «этой страны», в которой находиться невозможно ввиду ее полного несоответствия нормам «цивилизованного мира». Что говорить, по западным меркам жизнь в большевистской России всегда была нелепа и страшна. Но хорошо бы не из интеллигентских уст слышать такое. Интеллигент-то ни на какое противостояние большевизму оставался неспособен. В большевистской России у него была своя ниша и свои правила игры с режимом. Пришло время — и ниша показалась интеллигенту слишком тесной, а правила игры перестали казаться приемлемыми. А раз так — эмиграция, по возможности внешняя, в крайнем случае, внутренняя. И одно и другое означало: «мое дело сторона, вы там как хотите, это ваше дело». Опять, все та же песня «я чист, я чист, я чист…». Чист для бытия, жизни, исторического творчества в чистоте недеяния и отрицания всего, кроме своей чистоты. Тут прямо заявлять себя нигилистом нет никакой надобности. По отдельности все и так сказано без какой-либо итоговой формулы.

Наконец, «шестидесятничество». Оно не было чуждо всем только что разобранным моментам интеллигентности, выходящим на нигилизм или прямо им являющимся. Но все-таки «шестидесятничество» могло быть бодростью, человечностью, желанием перемен. Учтем только, что его возникновение связано со смягчением и некоторой усталостью режима от самого себя. Отчасти это сам режим пытался очеловечиться в «шестидесятничестве», отчасти его стремились очеловечить «шестидесятники». Так или иначе, однако, свою человечность «шестидесятничество» видело в коррекции режима, ничего своего, на собственной, не большевистской основе, оно заведомо не утверждало. Нигилистический итог поэтому был в нем запрограммирован. «Шестидесятничество» и взошло-то как интеллигентский большевизм, как попытка сделать бытием и жизнью укорененное в ничто. До некоторой степени это попытка преодолеть коренной нигилизм из него самого, поднять себя за волосы. Трещать по всем швам «шестидесятничество» начало очень рано, упадок в нем был запрограммирован с самого начала. Однако приходится удивляться, каким устойчивым, цепляющимся за себя оно оказалось в своем недоступном пониманию самого интеллигента-«шестидесятника» нигилизме.

Журнал «Начало» №19, 2009 г.

К столетию скорбной даты расстрела Царской Семьи публикуем интервью с д.и.н. профессором Сергеем Львовичем Фирсовым, автором многочисленных научных трудов об эпохе Николая II.

В интервью обсуждается:

• общественная и политическая деятельность Государя Николая Александровича,
• версии и слухи относительно убийства,
• вопросы о канонизации и мощах,
• книги о Николае II, которые стоит прочесть.

Интервью берет Андрей Терещук.

Кадр из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце», 1988.

Культурная революция, несмотря на звучность эпитета (чиновник от культуры Швыдкой на телеканале «Культура» длительное время под таким названием ведет авторскую программу), на деле мало чем отличается от любой другой революции, сущность которой состоит в том, чтобы быстро и бесповоротно изменить существующий порядок вещей. Ясно, что в таком случае без насилия никак не обойтись. Не составляет исключения и культурная революция. Но здесь насилие особого рода — принудительное воздействие на основу основ человека — его сознание. Поэтому ее последствия еще более разрушительны, чем, скажем, захват власти или отчуждение частной собственности. Как показывает послереволюционный опыт России, система ценностей, критерии оценки действительности в основном сохранились в том виде, в каком их внедрили в сознание большевики. Приходится констатировать и необратимость губительных последствий культурной революции.

Указанный тип сознания, в идеологии большевиков зафиксированный термином «новый человек» и впервые введенный в обиход пропаганды после XXII съезда КПСС, обладает удивительной живучестью и напоминает о себе и сегодня. Вот почему изучение данного феномена с точки зрения истоков его возникновения представляется актуальным.

Идея конструирования «нового человека» выросла из большевистского замысла революционных преобразований в культуре, является ее составной частью и логическим завершением. Лидер большевиков, как политик до мозга костей, понимал, что власть, доставшаяся преступным путем, не имеет перспектив долговременного существования, если она не получит поддержки широких слоев населения, не найдет отклик в сознании масс. Большевикам потребовалось использовать весь арсенал культуры, чтобы убедить массы в своих благих намерениях, в том, что власть узурпирована в интересах самих масс. Понятное дело, без лжи, не знающей границ, здесь никак не обойтись. Чтобы циничная ложь имела успех и достигла желаемого результата, следовало из сознания вытравить малейшие признаки способности к самостоятельному мышлению и действию. Такой человек покладист, послушен и легковерен. Его легко обмануть, если ложь окажется созвучной желаниям и ожиданиям. Ленин нашел, чем безошибочно искусить массы: идеей строительства коммунизма. Ниже мы постараемся показать, что именно эта идея послужила для идеологов основным инструментом продуцирования «нового человека». В правомерности высказанного тезиса можно убедиться, если обратиться к ключевым положениям марксизма, которые были интенсивно задействованы в большевистской идеологии.

Дело в том, что под коммунизмом сам Маркс имел в виду гуманизм, желание создать для человека максимально благоприятные условия, способствующие его всестороннему развитию, «осуществлению сущностных сил». Тем самым, по сути дела, он предложил новую модель человека. Свои гуманистические идеи немецкий мыслитель сформулировал в работе, которая не была издана при его жизни, вследствие чего получила название «Экономическо-философские рукописи 1844 г.» Маркс исходил из того, что сущностные силы человека, сформировавшиеся в течение многовековой истории, подверглись глубокой деформации в условиях жесточайшей капиталистической эксплуатации. Практически они были сведены к простейшим биологическим потребностям, и человек был низведен до животного состояния — он расчеловечился. «Чувство, находящееся в плену у грубой практической потребности, обладает ограниченным смыслом. Для изголодавшегося человека не существует человеческой формы пищи, а существует только ее абстрактное бытие как пищи: она могла бы с таким же успехом иметь иную грубую форму, и невозможно сказать, чем отличается это поглощение от поглощения ее животным».^[1] Но Маркс не ограничивается простой констатацией факта огрубления человеческих чувств как следствия беспросветной нищеты и голода. Эту задачу решил молодой Энгельс в работе «Положение рабочего класса в Англии». Он ищет философское объяснение механизма обесценивания человека и вводит понятие отчужденного труда. «Осуществление труда выступает как выключение из действительности до такой степени, что рабочий выключает себя из действительности вплоть до голодной смерти».^[2] Отчужденный труд разрушает человека. «В результате получается такое положение, что человек (рабочий) чувствует себя свободно действующим только при выполнении своих животных функций — при еде, питье, в половом акте .., а в своих человеческих функциях он чувствует себя только лишь животным. То, что присуще животным, становится уделом человека, а человеческое превращается в то, что присуще животному».^[3]

Разрушительная сила отчужденного труда, по Марксу, состоит не только в том, что в результате от рабочего отчуждаются продукты его деятельности, но она несет в себе еще более пагубные последствия: человек отчуждается от своей сущности — от рода. Отчужденный труд «превращает для человека родовую жизнь в средство для поддержания индивидуальной жизни».^[4] Это положение искажает действительное предназначение труда. «Производственная жизнь есть родовая жизнь. Это есть жизнь, порождающая жизнь». Значит, отчуждение рабочего от родовой жизни, по Марксу, тождественна отчуждению рабочего как человека, утраты им человеческих качеств. Человек перестает ощущать свою причастность к роду «как своей собственной сущности», выпадает из полноценного бытия. Полноценный человек — это родовое существо, существо, во всей полноте обладающее родовой сущностью.

В чем же причина самоотчуждения рабочего в процессе труда? Маркс категорически утверждает: в существовании частной собственности. «…Частная собственность оказывается, с одной стороны, продуктом отчужденного труда, а с другой стороны, средством его отчуждения».^[5]

Таким образом, препятствием для реализации гуманистического идеала, согласно представлению Маркса, является частная собственность. Ее упразднение раскрепостит сущностные силы человека, что позволит ему вновь обрести утраченную родовую сущность, очеловечиться. Но упразднение частной собственности означает переход к принципиально новой организации общественной жизни — к коммунизму. «…Коммунизм есть положительное выражение упразднения частной собственности».^[6] Жизнь, построенная на коммунистических началах, будет решением проблемы самоотчуждения. «Коммунизм как положительное упразднение частной собственности — этого самоотчуждения человека — и в силу этого как подлинное присвоение человеческой сущности человеком и для человека, а потому как полное, происходящее сознательным образом, и сохранением всего богатства предыдущего развития, возвращением человека к самому себе как к человеку общественному, т.е. человеческому».^[7] Коммунистическое общество, как утверждает Маркс, будет производить человека в полном соответствии с гуманистическим идеалом. «…Возникшее общество производит, как свою постоянную действительность, человека со всем этим богатством его существа, производит богатого, всестороннего, глубокого во всех его чувствах и восприятиях человека».^[8]

Два вывода можно сделать из приведенных теоретических положений. Первый состоит в том, что Маркс не видит иного пути реализации гуманистического идеала, кроме как через насилие, революцию. Ибо «упразднение частной собственности» — это и есть насилие. Второй — основоположник марксизма отказывает человеку в способности к самосозиданию. В обновленном виде его «производит» «возникшее общество», под которым имеется в виду коммунизм. На первом следствии мы остановимся ниже. Относительно второго следует сказать, что такой взгляд на перспективу совершенствования человека в корне расходится с воззрением гуманистов Возрождения. Гуманисты делали ставку на личность, в которой видели саморазвивающегося индивида. Они были убеждены в том, что человек обладает всем необходимым для саморазвития и самосовершенствования. Внешнего воздействия не только не требуется, но, напротив, его следует избегать, т.к. оно будет препятствовать реализации способностей, данных человеку от природы, навязывать ему чуждое его природе. С этим трудно не согласиться. Личность как раз и отличается от безличного существа тем, что она способна мыслить и действовать самостоятельно, исходя из собственных представлений и оценок, не навязанных и предписанных извне. А самобытность, в свою очередь, есть результат всестороннего и глубокого развития, наличия внутреннего богатства человека.

Кадр из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце», 1988.

По Марксу, общество, освободившееся от всех пороков и противоречий, будет наполнять сознание человека, как пустой сосуд. Человеку в таком случае не остается ничего иного, как слепо воспроизводить внешние предписания социума. В таком случае, ни о какой личности речи быть не может, а значит, не приходится говорить о глубине, богатстве и разносторонности развития заново созданного человека. Здесь мы сталкиваемся с явным противоречием. Гуманистический идеал предполагает движение к самобытному индивиду. Но как раз в самостоятельном бытии Маркс отказывает человеку, рассматривая его исключительно как продукт жизнедеятельности общества. Обезличенный, он никак не может претендовать на те качества, которые Маркс связывает с осуществленным гуманизмом. Гуманизм и коммунизм, несмотря на горячие заверения родоначальника «научного коммунизм», несовместимы. Предложенный «классиком марксизма» вариант развития человека напоминает работу селекционера, который по созданному им методу выводит более полезные сорта растений или животных. Роль селекционера в этом случае выполняет «возникшее» (читай: коммунистическое — Б.Ч.) общество, а усовершенствованных животных — «произведенный как постоянная действительность» «новый человек». Предлагаемая аналогия или метафора крайне унизительна для человека, но, к сожалению, эти ассоциации при чтении «Рукописей» напрашиваются сами собой.

Большевиками такой подход был воспроизведен на практике. Сталин ввел в пропагандистский оборот понятие «инженеры человеческих душ». В таком качестве он хотел видеть «советских» писателей. Инженеры, как известно, специализируются по разным направлениям. Различают, например, инженеров-конструкторов и инженеров-технологов. Несмотря на определенную разницу в содержании деятельности, их сближает одно немаловажное качество: они имеют дело с безжизненным материалом, из которого, в соответствии со своим проектом, руками исполнителей-рабочих создают полезные машины и механизмы. Быть «инженером человеческих душ» значит обращаться с человеком, а точнее, с его душой так же, как конструктор или технолог обращается с металлом, деревом, синтетическими материалами при их обработке с целью получить нужный, с точки зрения практической целесообразности, продукт. В руках большевиков, уподобившихся инженерам, человек действительно превратился в подобие материала, из которого изготавливают полезную для них вещь. В зависимости от ценности материала (по аналогии с металлами: золото, платина, серебро, железо и т.п.), можно получить продукт соответствующего качества: ученого, педагога, управленца, рабочего или кухарку. Но всех их неизменно будет роднить один существенный признак: по образу мыслей и действий они получатся такими, какими их пожелает видеть их «создатель» — инженер-идеолог, который, в свою очередь, выполняет волю своего «хозяина» — вождя (о нем будет сказано чуть позже). И всем им соответствует одно название — «новый человек», т.е. нечто совершенно безликое и ничтожное, но очень полезное как орудие господствующей власти. «Новый человек» в лучшем случае — хороший специалист, однако за кругом своей профессиональной деятельности он практически не способен к самостоятельным суждениям, оценкам, выводам, поступкам.

Но кто же этот всемогущий, на многие века вперед знающий, каким надлежит стать человеку, «создатель». Понятно, что силой гениального предвидения может обладать только вождь. Теория Маркса, разработавшего модель нового человека, на деле обернулась вождизмом и диктатурой. Вождь (диктатор) «претендует на то, чтобы вести людей (толпу) в миры иные, к которым заведомо причастен, причем вести через политическое действие, а не мечтательную погруженность в свой внутренний мир, где и обретается первореальность».^[9] Когда Сталин в специально организованной беседе с писателями призвал их стать «инженерами человеческих душ», очень вероятно, что себя при этом он мыслил в роли «главного инженера». Положение вождя к этому обязывает. Рядовые же «инженеры», в соответствии со своим положением, выполняли указания «главного инженера». Понятно, что вождь подавляет волю к самостоятельности всех ему подвластных. Выражение «инженеры человеческих душ» вполне определенно и цинично отражает пренебрежительное отношение вождя к подданным.

Следует особо отметить, что вождь в большевистском понимании претендует на большее, чем управлять подвластными ему соотечественниками. Советские идеологи в союзе с «инженерами человеческих душ» наделили его «способностью» задавать вектор движения всему человечеству. По выражению В.Я. Брюсова, Ленин — «земной вожатый народных воль»:

Кто был он! — Вождь, земной вожатый
Народных воль, кем изменен
Путь человечества, кем сжаты
В один поток волны времен.^[10]

Понятно, что перед безграничным величием вождя «не-вождь», т.е обычный человек, выглядит бесконечно малой величиной, ничтожеством, безвольным существом. Ему остается только подобострастно взирать на гения с надеждой получить от него очередную порцию жизненно важных указаний, что позволит ему почувствовать себя причастным к победоносному шествию коммунизма. Ему не надо ни о чем думать, т.к. за него все решает вождь. «НА ВСЕ ВОПРОСЫ ОТВЕЧАЕТ ЛЕНИН» (из поэмы «Ланжюмо» (1963) А.А. Вознесенского). «Новый человек» в своем ничтожестве чувствует себя ведомым направляющей рукой вождя.

Начинаемся с ЛЕНИНА мы!
(…) И лежит на пульсе Отчизны
ЛЕНИНСКАЯ РУКА —

из «Письма в тридцатый век» (1963) — Р.И. Рождественский.

Нетрудно заметить, что от процитированных строк сильно отдает язычеством. Здесь вождь в буквальном смысле обожествляется (налицо все признаки языческого божества). Отсюда есть основание предположить, что одной из целей «воинствующего атеизма» являлось желание большевиков подавить в сознании «нового человека» веру в Бога, с тем, чтобы внушить поклонение псевдобогам, за которых они выдавали своих вождей. Вожди управляют массами, в которых человек растворяется без остатка, окончательно обезличивается. Не будет сильным преувеличением назвать такого человека рабом, слепо поклоняющимся своим обожествленным вождям.

Однако на чем основывается вера в непогрешимую мудрость вождя, убеждение в его всемогуществе? На мифе о том, что он впервые в истории постиг ее «тайну» и, следовательно, только он знает, как наилучшим образом управлять миром, чтобы, в конечном счете, сделать людей счастливыми. По убеждению Маркса, причиной несчастья и страданий являются противоречия, преодолеть которые человечеству не удавалось в течение многих веков его существования. Как полагает немецкий мыслитель, разгадать «тайны» истории, решить все противоречия способен только коммунизм. Объясняется это тем, что он «есть действительное разрешение противоречий между человеком и природой, подлинное разрешение спора между существованием и сущностью, между опредмечиванием и самоутверждением, между свободой и необходимостью, между индивидом и родом. Он решение загадки истории, и он знает, что он есть это решение»^[11]. Если учесть, что идея коммунизма зародилась в сознании вождя (в данном случае Маркса), то можно заключить, что он — вождь — и подразумевается способным разгадывать тайны истории. Таким образом, коммунистический миф является в то же время мифом о всемогущественном вожде.

Как видим, Маркс уже в «Рукописях» заложил основы вождизма. Собственно, заявив о том, что ему открылась тайна истории («коммунизм» выглядит персонификацией самого Маркса), он заявил о себе как о будущем вожде. Таким его и представила большевистская пропаганда советского периода. Немецкий мыслитель взялся найти ключ к решению всех противоречий истории. Но в действительности создал теорию, просто кишащую противоречиями. Противоречие марксизма в данном случае состоит в том, что заложенный им вождизм блокировал возможность реализации провозглашенного им же самим гуманистического идеала со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Нельзя обойти вниманием и противоречие между целью и средством ее достижения. Согласно теории Маркса, гуманистического идеала можно достигнуть, как уже отмечалось, посредством коммунистического переустройства, т.е. через насилие. Марксизм попытался соединить два взаимоисключающих начала: формирование совершенного человека и насилие над человеком, достигнуть очеловечивания через расчеловечивание, иначе говоря, гуманизм интегрировать в коммунизм, проложить путь к гуманизму посредством революции. Но гуманизм и революция несовместимы. Революционер не видит иных средств упорядочения жизни общества и достижения гуманистического идеала кроме как революционные действия. Сообщество революционеров «всю предшествующую историю… склонно рассматривать как хаотическое и бессмысленное движение, способное обрести космичность и смысл в результате революционного переустройства».^[12] По Марксу, чтобы обрести прекрасное будущее (коммунизм), нужно растоптать настоящее как не отвечающее возвышенным идеалам. «Коммунизм для нас не состояние, которое должно быть установлено, не идеал, с которым должна сообразовываться действительность. Мы называем коммунизмом действительное движение, которое уничтожает теперешнее состояние».^[13] В «Манифесте Коммунистической партии» «основоположники научного коммунизма» высказываются еще более резко: «Коммунисты считают презренным делом скрывать свои взгляды и намерения. Они открыто заявляют, что их цели могут быть достигнуты лишь путем насильственного ниспровержения всего существующего общественного строя. Пусть господствующие классы содрогнутся перед коммунистической революцией. Пролетариям нечего терять в ней кроме собственных цепей. Приобретут же они весь мир».^[14] Известно, что радикальная ломка существующего обычно ведет к разрыву связи с прошлым. Следовательно, революция влечет за собой неизбежно смерть и разрушение. И не только в физическом смысле, но и в духовно-нравственном отношении, разрушая внутренний мир человека, опустошая его. Она вовсе не поднимает человека до высот гуманистического идеала, а опускает до уровня еще большего расчеловечивания, чем тот, по поводу которого совершенно справедливо сокрушались Маркс и Энгельс.

Итак, революционное насилие приводит к тяжелым последствиям для культуры, полный разрыв с прошлым оборачивается культурным вакуумом. Гнетущему человека буржуазному прошлому марксизм противопоставляет раскрепощающее коммунистическое будущее. «…Прошлое господствует над настоящим, в коммунистическом обществе — настоящее над будущим».^[15] Как видим, тысячелетний опыт созидания культуры на основе усвоения достижений прошлых поколений революционерами отвергается. Они предлагают не учиться у прошлого, а господствовать над ним. Но господство, как известно, способствует не развитию, а разрушению.

Конкретное выражение утверждения необходимости разрыва с прошлым во имя будущего мы находим в противопоставлении класса рабочих классу буржуазии. Маркс и Энгельс мыслят их не иначе как в качестве непримиримых антагонистов. И вновь обратимся к «Манифесту»: «Наша эпоха, эпоха буржуазии, отличается, однако, тем, что она упростила классовые противоречия: общество раскололось на два больших лагеря, стоящих друг против друга, класс буржуазии и пролетариата»^[16]. Изолировавший себя не только от буржуазии, но вместе с нею от всех других классов, пролетариат «варится в собственном соку», который, как показал тот же Маркс, никакого отношения к культуре не имеет. Но тем самым он обрек себя на культурное самоизживание.

Положение усугубляется еще и тем, что этот до конца опустошенный и обескультуренный рабочий претендует на «господство над прошлым», а проще говоря, над другими классами, и значит, над их культурой. Пролетарий, обретя власть, использует ее для того, чтобы окружающий мир уподобить самому себе, т.е. сделать его таким же пустым и бесцветным, как он сам. Ленин призывал очистить культуру от того, что привнесено в нее буржуазией и дать развиться тому, что связано с пролетариатом. «В каждой национальной культуре есть хотя бы не развитые элементы демократической и социалистической культуры, ибо в каждой нации есть трудящаяся и эксплуатируемая масса, условия которой порождают идеологическую и социалистическую культуру. Но в каждой нации есть также культура буржуазная … в виде господствующей культуры».^[17] Словом «господствующая» пролетарский вождь недвусмысленно приговорил культуру к уничтожению. Марксов гуманистический идеал на деле вылился в создание большевиками человеконенавистнической системы. Новый человек в образе победившего пролетария предстал вандалом. Вожди и революционеры получили в его лице то, к чему стремились: послушное орудие для достижения своих властолюбивых целей. Как пишет П.А. Сапронов, «В конце концов, революционеры претендуют на создание «нового человека», того, кто будет жить в новом космическом пространстве. Человек в этом случае выступает неким подобием глины, из которой мастер-горшечник выделывает свой сосуд».^[18]

У Маркса были какие-то основания утверждать, что в процессе капиталистического производства деятельность рабочего полностью от него отчуждена и не является его самодеятельностью, что приводит к утрате им самого себя. Задача революции должна была состоять в том, чтобы вернуть человека к самому себе, к условиям, при которых возможна «самодеятельность». Но эта задача, преисполненная гуманистической устремленностью, оказалась невыполнимой теми средствами, которые предложил основоположник «научного коммунизма». Революционные действия только усугубили проблему. Гуманизм в марксистском варианте потерпел неудачу: самоотчуждение не было преодолено, но приобрело форму полного подавления личности.

Один из парадоксов марксизма состоит в том, что в нем глубокий смысл соприсутствует с полной бессмыслицей. Концепция коммунизма, как известно, включает в себя идею постепенного «отмирания» государства и перехода к общественному самоуправлению. Каким-то странным образом диктатура победившего пролетариата постепенно должна себя изжить, чтобы трансформироваться в коммунизм. Эта замысловатая и не имеющая никакого отношения к действительности конструкция создается Марксом для того, чтобы обосновать возможность «воссоединения» человека со своей родовой сущностью при коммунизме. Если твердо стать на почву реальной действительности, то легко убедиться в том, что никаких предпосылок к самоизживанию государства ни тогда, ни в последующее время не было — нет их и сейчас. В теории Маркс изменяет своей исходной гуманистической позиции, которая предполагает исследование возможностей и перспектив развития личности. Вместо этого Маркс увлекся изучением перспектив изменения общества. Он потребовал в корне изменить политические, правовые, экономические отношения. Другими словами, им был сделан акцент не на личности, а на преобразовании надличностных структур. Посредством таких преобразований, по его мнению, произойдут желаемые изменения человека. Как видим, Маркс идет не от личности к обществу, как того требует гуманизм, а наоборот, от общества к личности. В результате для личности в марксизме не остается места. Более того, радикализм Маркса в политике и экономике, его неприятие религии не могли не привести и действительно привели к полному подавлению личности, о чем уже неоднократно говорилось.

Становится очевидным, что гуманистическая заявка марксизма с самого начала была обречена на провал. Мы помним, что ренессансный гуманизм также завершился кризисом, но причины неудачи и следствия ее, конечно, различные. Однако при всем различии причины имеют общие корни, и связаны они с мировоззрением: их объединяет секулярный взгляд на человека. С тем, правда, различием, что в марксизме секулярность доведена до крайнего предела — атеизма. И ничего неожиданного в этом нет. Провозгласив главной и окончательной целью деятельности коммунизм, как мы помним, марксизм объявил его единственным средством преодоления существующего, как представлялось его основоположникам, тотального самоотчуждения, источником которого является частная собственность. Частная собственность отчуждает человека от него самого, лишает его сущности. На уровне сознания самоотчуждение проявляется в религии, вот почему борьба с частной собственностью, движение к коммунизму означает вместе с тем и борьбу с религией, атеизм. Ведь марксизм ратует за «положительное упразднение частной собственности как утверждение человеческой жизни, положительное упразднение всякого отчуждения, т.е. возвращение человека из религии, семьи, государства и т.д. к своему человеческому, т.е. общественному бытию».^[19] Но отмена частной собственности составляет главное условие перехода к коммунизму. Следовательно, атеизм органически связан с коммунизмом. В свою очередь, Маркс в буквальном смысле отождествляет коммунизм с гуманизмом. «…Коммунизм, как завершенный натурализм, = гуманизму», а «коммунизм сразу же начинается с атеизма».^[20] Из приведенных выдержек нетрудно заключить о том, что в марксизме гуманизм равносилен атеизму. Подчеркнем еще раз: в этом состоит принципиальное отличие гуманизма периода Возрождения от гуманизма в марксистском понимании. Это же различие привело движение гуманистов и революционное движение, опиравшееся на марксизм, к прямо противоположным результатам. Возрождение одарило мировую культуру величайшими шедеврами, которые свидетельствовали о столь же высоком расцвете личности, а период большевистского режима свидетельствовал о самоизживании культуры и человеконенавистничестве. Мы видим, что в России атеизм в корне подорвал национальную культуру. Атеизм и коммунизм, точнее, попытка его строительства, на деле привели не к «возвращению человека к самому себе, как уничтожению человеческого самоотчуждения»^[21], а к еще большей потере себя. Маркс утверждал, что «чем больше рабочий выматывает себя на работе, тем могущественнее становится чужой для него предметный мир, создаваемый им самим против самого себя, тем беднее становится он сам, его внутренний мир … Точно так же обстоит дело и в религии. Чем больше человек вкладывает в бога, тем меньше остается в нем самом».^[22] Однако исторический опыт показал, что Маркс глубоко заблуждался. Насаждение атеизма в России привели не к обогащению внутреннего мира человека, на которое он рассчитывал, а к его полному опустошению.

К сказанному следует добавить, что та тенденция к мифотворчеству присущая марксизму, которая была отмечена выше, проявилась и в отношении к частной собственности. Маркс буквально демонизирует ее. Мы видели, что он расценивает существование частной собственности как причину и источник тотального самоотчуждения человека: в государстве, праве, труде, семье, искусстве, религии, она везде сущее зло, с которым нужно вести непримиримую борьбу, до полного уничтожения. Спасти мир от гнетущей его силы по силам только коммунизму, упраздняющему частную собственность. Здесь просматривается хорошо известная мифу борьба добра со злом, богов с демонами т.п. Марксу, несомненно, крупному мыслителю, странным образом отказывает способность к рациональному мышлению, которое вытесняется чем-то темным, иррациональным, почти бессознательным. Одним словом, тем, что так характерно для атмосферы мифа.

Идеологи большевизма, не раздумывая, «взяли на вооружение» миф Маркса о тождестве гуманизма и коммунизма. Он пришелся им как нельзя более кстати. И понятно почему. Коммунистический миф выглядит очень привлекательно, соблазнительно и завораживающе. Он действует на неопытное и неразборчивое сознание подобно отравленному яблоку из известной сказки: яд в нем скрыт под прекрасной оболочкой, создающей иллюзию вкусного и питательного плода. Но съев яблоко, героиня сказки уснула мертвым сном. Вкусив отравленного плода под названием «коммунизм», миллионы людей расстались с многовековыми национальными традициями, погрузились в историческое беспамятство и превратились в «новых людей». Коммунистические лозунги увлекли за собой миллионы неискушенных в политике людей, которых лидеры большевиков умело использовали как инструмент в борьбе за власть.

И все-таки дело пошло не так гладко, как рассчитывало большевистское руководство. Свидетельством тому — XXII съезд КПСС, который принял очередную, третью по счету партийную программу. В свете рассматриваемой темы интерес представляет, так называемый «Моральный кодекс строителя коммунизма», включенный в указанный партийный документ. Но прежде чем к нему обратиться, отметим, что пророчества Маркса относительно того, что с «упразднением» частной собственности произойдет воссоединение человека с некогда утраченной им своей сущностью, не сбылись. С частой собственностью большевики расправились очень быстро, а вот «нового человека» по модели «классика» получить так и не удалось. Как говорилось выше, вместо духовно богатого человека большевистский режим породил духовно нищего, опустошенного, балансирующего на грани полного расчеловечивания индивида. Через сорок с лишним лет опять вернулись к подзабытой коммунистической идее и к ее неразлучному «спутнику» — марксистской модели «нового человека». В «Программе» указывается: «В период перехода к коммунизму возрастают возможности воспитания нового человека, гармонически сочетающего в себе духовное богатство, моральную чистоту и физическое совершенство».^[23] Отметим, что термин «духовное богатство» созвучен термину «богатый всесторонне», использованному Марксом в качестве одной из характеристик «нового человека» в его гуманистическом проекте. Остальное — «творческие» находки составителей программы. Но обратимся к пресловутому «Моральному кодексу». Содержание «Кодекса» вполне отражает желание партийной верхушки видеть в соотечественниках послушные игрушки в своих политических играх. И его появление в программе совершенно не случайно, более того, оно неординарно, т.к. до создания программы прецедентов включения в политический документ фрагментов этического содержания в работе КПСС не было. Чем объяснить смешение жанров? Видимо, тем, что авторы программы решили документально зафиксировать требование властей к рядовому человеку полностью отказаться от самого себя и стать неразличимой песчинкой в многомиллионной массе «строителей коммунизма». Другими словами, деятельность разрушения человека спустя несколько десятилетий после октябрьского переворота не ослабевала, и цель большевиков оставалась неизменной, несмотря, между прочим, на так называемую «хрущевскую» оттепель.

К сказанному добавим, что факт появления «Морального кодекса» выглядит нелепо. Несуразность начинается уже с названия «Моральный кодекс». Это чисто большевистская новация. Дело в том, что под понятием «кодекс» всегда имелся в виду свод государственных законов, относящихся к какой-либо области права, например, «Кодекс Наполеона», в СССР — «уголовный кодекс», «кодекс законов о труде» и т.п. В то время как нормы морали не фиксируются в форме государственных законов, они существуют в сознании людей, их выполнение основано на совести и общественном мнении. Отсюда следует, что словосочетание «моральный кодекс» лишено всякого смысла, т.к. содержание включенных в него терминов исключает друг друга. Есть основание предположить, что авторы этого «шедевра» этической мысли руководствовались желанием противопоставить свое детище Божьим заповедям, что неудивительно и по-своему логично. Не будем забывать, «коммунизм начинается с атеизма». Можно не сомневаться, что авторы «Кодекса» об этом уж точно не забыли. Ведь сама идея строительства коммунизма имеет антирелигиозную направленность. «Программа» не могла обойти вопросы коммунистического, а по сути атеистического, воспитания. Очевидно, что в таком деле нелепостей не избежать, что и случилось с анонимными авторами «Кодекса».

Подчеркнем еще раз, создание «Кодекса» подтвердило уничижительное отношение большевиков к человеку, продемонстрировало их желание предельно отрегулировать поведение человека, заключить его в узкие рамки внешних предписаний, выполнение которых обязательно. Надо сказать что, несмотря на оригинальность жанра, «Кодекс» построен на все тех же принципах классового подхода, которые заложили «классики марксизма» и которые еще больше ужесточил Ленин. Нравственность, по Ленину, подчинена идее строительства коммунизма, которая в свою очередь исходит из необходимости уничтожения не угодных большевикам классов. «Для нас нравственность подчинена интересам классовой борьбы пролетариата … Мы говорим: нравственность — это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества,.. ….созданию нового общества коммунистов».^[24] К сожалению, следует признать, что такое общество состоялось. Ведь современный «новый человек» мало чем отличается от тех самых коммунистов, о которых писал вождь. По степени внутренней духовно-нравственной опустошенности он вполне сродни своим предшественникам.

«Программа Коммунистической партии Советского Союза» подтвердила верность большевистского руководства ленинскому подходу в вопросах морали. Вот характерный фрагмент: «Простые нормы нравственности и справедливости, которые при господстве эксплуататоров уродовались или бесстыдно попирались, коммунизм делает нерушимым жизненным правилом как в отношениях между отдельными лицами, так и в отношениях между народами. Коммунистическая мораль включает основные общечеловеческие нормы, которые выработаны народными массами на протяжении тысячелетий в борьбе с социальным злом и нравственными пороками».^[25] Приведенное место, как и вся «Программа», изобилует нелепостями и бессмыслицами. И надо признать, что приверженность «классовой борьбе» делает их неизбежными: нельзя отыскать смысл там, где его нет.

Знакомство с содержанием «Морального кодекса» убеждает в том, что глубокое противоречие между гуманистическим идеалом и предложенным Марксом средством его достижения, в неменьшей степени присуще и новоиспеченной модели человека. И понятно почему: у них общая коммунистическая основа, из которой вытекает полное пренебрежение человеком как личностью. Это хорошо видно хотя бы из названия рассматриваемого документа: «Моральный кодекс строителя коммунизма». Человек как таковой идеологов большевизма не интересует. Он для них только строитель коммунизма, т.е. хорошо управляемый механизм или одураченный коммунистическим вздором индивид. Согласно «Кодексу», «строитель коммунизма» должен быть наделен такими качествами, как «преданность делу коммунизма» и «любовь к социалистической родине». Названные формулировки как минимум предполагают разделение всех людей, на тех, кто строит коммунизм, и тех, кто стремится сохранить старое общественное устройство. Последние со стороны первых заслуживают отчуждения. Так, большевики на уровне морали решили разделить весь мир на «своих» и «чужих». В отношении собственной страны они тоже применили данную схему. В соответствии с «Кодексом», любить разрешается только «социалистическую родину», т.е. страну, изуродованную большевиками. Дореволюционная Россия, следовательно, заслуживает презрения. В полном соответствии с марксистской теорией коммунистическое настоящее противопоставляется капиталистическому прошлому. О прошлом, погрязшем в бесчисленных пороках, необходимо забыть, порвать с ним все связи.

Кадр из фильма Владимира Бортко «Собачье сердце», 1988.

Последующие статьи «Кодекса» составлены в том же духе. В них говорится и о добросовестном отношении к труду, и о бережном отношении к общественному достоянию, и о коллективизме и товариществе. Короче говоря, обо всем том, что стоит вне личности и над личностью. «Программа КПСС» документально зафиксировала и подтвердила уничижительное отношение к человеку. Она продемонстрировала, что человек как самостоятельная ценность для большевиков не существует, и что они приложили максимум усилий, чтобы сделать из него послушную игрушку в своих руках.

Большевистский режим прекратил свое существование, но деструктивное воздействие на человека идеологии большевиков, как отмечалось выше, оказались необратимыми. «Новый человек» по-прежнему образует доминирующую в постсоветском обществе массу.

Журнал «Начало» №16, 2007 г.

^[1] Маркс К. Энгельс Ф. Соч. Изд. 2. Том 42. С. 121.

^[2] Там же.

^[3] Там же.

^[4] Там же.

^[5] Там же. С. 97.

^[6] Там же. С. 116.

^[7] Там же.

^[8] Там же. С. 128.

^[9] Сапронов П.А. Власть как метафизическая и историческая реальность. СПб. 2001. С. 597.

^[10] Брюсов В.Я. Пермское книжное издательство, 1984. С. 429.

^[11] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 42. С. 116.

^[12] Сапронов П.А. Указ. соч. С. 795.

^[13] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 3. С. 34.

^[14] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 4. С. 359.

^[15] Там же. Т. 4. С. 439.

^[16] Там же. Т. 4. С. 446.

^[17] Ленин В.И. Соч. Т. 20. С. 8.

^[18] Сапронов П.А. Указ. соч. С. 802.

^[19] Маркс К. и Энгельс Ф. Указ. соч. Т. 42. С. 88.

^[20] Там же. С. 116.

^[21] Там же.

^[22] Там же. С. 88.

^[23] Программа Коммунистической партии Советского Союза. Принята XXII съездом КПСС 31 октября 1961 г. Справочник партийного работника. Вып. четвертый. 1963. С. 122.

^[24] Ленин В.И. Соч. Т. 31. С. 267, 268.

^[25] Материалы XXII съезда КПСС. 1961. С. 410.

Лекция протоиерея Георгия Митрофанова на основе фрагментов из фильма «Жила-была одна баба» (2011 г., реж. Андрей Смирнов) на тему «Положение русского деревенского приходского священства в России в начале XX века». Первая часть.

Протоиерей Георгий Митрофанов размышляет

• о двоеверии крестьянства в дореволюционной России,
• смешении христианских и первобытно-языческих представлений и обычаев,
• причинах гонений на Церковь при общей инертности крестьянской массы,
• новомучениках и правильном их почитании.

19 апреля 2018 г., ГАСУ, курсы экскурсоводов Паломнической службы Валаамского монастыря.

Вторая часть лекции, ответы на вопросы слушателей.

Памятник героям-финляндцам на Смоленском православном кладбище в Санкт-Петербурге

18 февраля 2006 года по инициативе Института богословия и философии на Смоленском кладбище состоялось общественное поминовение, включавшее в себя панихиду, отслуженную отцом Андреем, [иереем из храма Смоленской иконы Божией Матери] и выступление собравшихся. А поводом для того, чтобы собраться на кладбище в этот день, послужили события, произошедшие 126 лет назад. Тогда, 5 февраля 1880 года (по старому стилю), усилиями Степана Халтурина произошел взрыв в Зимнем Дворце — прямо под помещением столовой. Это было пятое покушение на государя императора Александра II, произведенное по инициативе террористической организации с весьма привлекательным, на первый взгляд, названием — «Народная воля».

Государь не пострадал чудом. Чудо состояло в том, что принц Александр Гессенский, которого ждали в Зимнем к обеду, опоздал на полчаса. И бомба, уже не контролируемая покинувшим дворец террористом, взорвалась тогда, когда государь еще не появился в столовой, как того можно было ожидать, а встречал опоздавшего принца в одном из залов дворца.

Государь не пострадал, но в караульном помещении, примыкавшем к столовой и принявшем на себя основную силу взрыва, погибли солдаты Лейб-гвардии Финляндского полка. Разные источники указывают разное количество погибших, но памятник, установленный на Смоленском кладбище над могилой этих погибших «нижних чинов», хранит на своем истерзанном лихими временами гранитном теле 11 имен.

Накануне памятной панихиды мы попытались выяснить, не было ли количество жертв трагедии в Зимнем дворце большим, чем выбито имен на граните памятника (некоторые источники утверждают, что погибших могло быть до пятидесяти человек). Для этого пришлось обратиться в том числе и к первоисточникам: донесениям, докладным запискам той далекой поры.

Я тоже принимал участие в подготовительной работе. И вот что поразило меня больше всего: во всех документах (как старых, так и современных) во всю фигурируют имена террористов и подозреваемых — до самого последнего возможного (и даже невозможного) бомбиста. Но нет ни одного имени из имен погибших в караульном помещении солдат; только разное количество «нижних чинов» — и все…

И сразу возник вопрос: почему мы так хорошо помним имена террористов, знаем их биографии, их взгляды, имена их любимых и суженых, их мечты и сомнения — то есть все, что имеет отношение к ним, как к некогда жившим на земле людям; но практически ничего не знаем об их жертвах? И что это — безразличие мнимой непричастности или просто какая-то непростительная беспечность? Но куда ни посмотри, на какой интернетовский сайт ни зайди — везде Халтурин, Квятковский, Желябов, другие имена террористов и подозреваемых, но нигде (даже на монархических сайтах!) нет имен погибших при взрыве солдат — есть сомнения по поводу количества «нижних чинов».

Согласно известной формуле, то, как человек относится к прошлому, во многом определяет его будущее. И когда символами прошедших времен становятся злодеи, а не их жертвы, остается лишь с опаской смотреть во времена грядущие, которые могут быть и пострашнее тех, что нам выпало переживать сейчас. Ведь нынешние времена вряд ли можно назвать привлекательными и наполненными неким внятным смыслом существования. Бессмысленность и бессмыслица прослеживается во всем, что так или иначе связано и с государством как таковым, и с живущими в нем людьми, которых уже давным-давно обозначили неким абстрактным, обезличенным словом «население». И в силу этой обезличенности за «населением» не чувствуется единства множества личностей, из которых и должно состоять общество. Какие уж тут имена? Ведь именам должны соответствовать самодостаточные (пусть в разной степени) люди, а не собранные волею судьбы на некой территории особи, чужие не только своим невольным сожителям, но и самим себе. Ну, а человеку чужому самому себе вряд ли есть дело и до каких-то там нижних чинов, погибших к тому же «при царе Горохе»…

То, что имена погибших солдат не фигурируют в документах зимы 1880 года, можно объяснить ситуацией. Нужно было быстро, по горячим следам, организовать поимку преступников — поэтому их имена и вышли на первый план, оставив в тени имена жертв. Но то, что со временем поименный список погибших оказался почти утраченным, наводит на весьма печальные мысли. Можно, конечно, сказать, что история помнит имена тех, кто сделал нечто выдающееся, — независимо от качественных характеристик содеянного. Что имя, сохраненное в веках, это удел тех, кто так или иначе либо овладел умами людей, либо совершил что-нибудь такое, отчего кровь у потомков должна или забродить, или застыть в жилах. Помнят же до сих пор эфесского торговца Герострата; а вот о тех, кто, может быть, погиб при пожаре храма Артемиды, уж точно не помнят ничего…

Конечно, простые солдаты второй половины XIX века не из тех, кто властвует умами. Да и ежедневное честное выполнение воинской присяги, к сожалению, тоже редко почитается, как некая из ряда вон выходящая доблесть. Хотя, как известно, охранять Зимний дворец, то есть непосредственно «батюшку-царя», отбирали лучших из лучших; и тут уж как-то язык не поворачивается назвать «простыми солдатами» цвет тогдашней русской армии. Да и простота — тоже весьма относительная категория. Она может быть «хуже воровства», а может быть простотой святого. Это, конечно, не значит, что погибшие при взрыве в Зимнем дворце солдаты должны быть канонизированы, хотя может быть, на некую коллективную святость они претендовать могут. Ведь это, во-первых, люди, исполнившие свою присягу и погибшие за государя, а во-вторых, их, вне всяких сомнений, можно назвать основой стабильности и смысла тогдашнего общества, поскольку именно такой основой и служат люди, честно и осмысленно выполняющие свой долг. И в этой осмысленности сомневаться не приходится — ведь формула «за Веру, Царя и Отечество» осмысленна и понятна. Формула может быть другой, но как далеки от осмысленности и понятности формулы, которые предлагаются нам на выбор сейчас. Это даже не формулы — ведь в таковой не может быть внутренних, зачастую взаимоисключающих противоречий, сводящих на «нет» весь смысл настоящего и будущего…

И как не хватает сейчас людей, которых можно было бы назвать основой стабильности и смысла! Они, конечно, есть, но их количество далеко от критической массы, способной вернуть нас на стабильную и осмысленную стезю. Тогда, в последней четверти XIX века, несмотря на разрушительные процессы, общество еще сохраняло ощущение смысла существования. И во многом благодаря тому, что большей частью состояло из людей, среди которых солдаты, охранявшие Зимний, вряд ли чем-то выделялись. Они были своими среди своих, той «солью земли», без которой любое общество перестает быть таковым, превращаясь в сброд — даже не вульгарный, а уже просто нелепый. В чужаков на своей собственной территории, имеющих все шансы эту территорию потерять.

Конечно, Россия не сразу стала такой, какой мы можем наблюдать ее сейчас. Она прошла через многие испытания, в том числе и через море крови. Но ведь именно «нижние чины», погибшие при взрыве в Зимнем дворце 5 февраля 1880 года, стали прообразом тех миллионов жертв, которыми еще успеет ужаснуть Россию популяция людей, объявивших, что действуют от имени народа. Тогда, в конце XIX века, это была еще небольшая горстка фанатиков, народом не принятых, но потом, так или иначе, возведенная в ранг героев, даже «мучеников за правое дело». Безумцев, которые поначалу пошли в народ с «проповедью», но не нашли отклика на свои безумные идеи. Неудачников мысли и духа, которым очень захотелось показать, что они все-таки сила… И, повинуясь комплексу Герострата, они стали убивать.

Сперва они убивали приговоренных ими людей, не считаясь с тем, сколько при этом погибнет посторонних — случайно оказавшихся рядом или выполнявших свой долг. А потом, в лице своих достойных продолжателей, уже вовсю стали убивать и этих посторонних, найдя в них тоже подходящую мишень для своего террора.

Та бездна, в которую канула Россия в начале ХХ века, была смоделирована и замаячила уже тогда. Ведь модель — это один из способов не только отражения реальности, но и воздействия на нее. И первыми жертвами этой модели стали солдаты Лейб-гвардии Финляндского полка, которые покоятся на Смоленском кладбище. Люди, имен которых толком никто не знает…

Тем не менее, если подумать, то каждый из нас связан с этими людьми кровными узами: ведь терроризм актуален и в наши дни, и все мы потенциальные жертвы. Каждый из нас может в любой момент оказаться на их месте — выполняя свой долг или просто спеша куда-нибудь по своим ежедневным делам. Почему же тогда мы не относимся бережно к их именам, а, говоря о тех страшных событиях, упоминаем, как правило, только имена их убийц?

Может, все должно быть наоборот? И может быть, действительно придут времена, когда будут путать Желябова с Халтуриным, а Перовскую с Засулич; а то и вовсе забудут эти имена, обозначив их в совокупности, как, предположим, 38 или 49 террористов конца XIX века. А имена их жертв выйдут, наконец, на первый план; и мы будем поименно знать и нижних чинов, погибших при взрыве в Зимнем, и грядущих за ними жертв. Можно не называть этими именами улицы и корабли, но просто помнить, поскольку жертвы более достойны памяти, чем их убийцы.

И возможно, настанет время, когда будут, вспоминая событие 5 февраля 1880 года, говорить, что какой-то оголтелый террорист взорвал бомбу в Зимнем дворце, а при этом погибли фельдфебель Кирилл Дмитриев, унтер-офицер Ефим Белонин, горнист Иван Антонов, ефрейторы Тихон Феоктистов и Борис Лелецкий, рядовые Федор Соловьев, Владимир Шукшин, Данила Селин, Ардалион Захаров, Григорий Журавлев, Семен Кошелев . . . И чуть было не погиб государь император Александр II. Конечно, в справочниках можно будет найти имя этого террориста, но из народной памяти оно будет вычеркнуто. Если это когда-нибудь произойдет, нас, наверное, можно будет считать в какой-то степени выздоровевшими. Или выздоравливающими.

А могилы невинно убиенных, подобные могиле «нижних чинов» Лейб-гвардии Финляндского полка на Смоленском кладбище — наверное, это одно из тех мест, где мы как раз и можем меняться, выздоравливать. И менять действительность. Ведь мы как бы снова возвращаемся туда, в 1880 год и говорим: мы вас помним. Всех, по именам. Мы о вас скорбим и сделаем все, чтобы память о вас сохранилась как можно дольше.

И этим мы как бы выстраиваем свою собственную модель. Это Россия, которая помнит тех, кто некогда составлял саму основу ее исторического существования. Россия, которая понимает и признает прошлые ошибки, готовая исправить то, что еще можно исправить и зачеркнуть то, что следует зачеркнуть. Россия, которая возвращается в осмысленную систему координат после долгого обморока, граничащего с предсмертной комой… А следовательно, Россия, у которой, возможно, еще есть будущее.

Журнал «Начало» №14, 2005 г.

Памятная доска, установленная у могилы нижних чинов Лейб-гвардии Финляндского полка на Смоленском кладбище студентами Института богословия и философии

Ведя разговор о восприятии революции в России европейскими консерваторами, в первую очередь вспоминается широко растиражированное высказывание У. Черчилля: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Ее корабль пошел ко дну, когда гавань уже была видна. Она уже пережила бурю, когда все обрушилось на нее. Все жертвы были принесены, вся работа завершена».

Не меньший интерес представляют и мнения о революции в России и испанских консерваторов. Вопрос об отношении к Советскому союзу и революции 1917 года стал одним из наиболее актуальных для испанцев в 30-е годы прошлого века. После падения монархии и установления республиканского строя в 1931 году в испанском обществе наметился раскол между левыми, тянувшими страну в сторону установления режима по советскому образцу, и правыми, искавшими свой идеал в «старых добрых временах» Реконкисты и завоевания Америки. Для первых революция в России была путеводной звездой, указывавшей дорогу к светлому будущему, вторые же воспринимали ее как разгул вырвавшихся на свободу дьявольских сил. Противоречия в испанском обществе привели к Гражданской войне 1936-1939 годов, победу в которой одержали националисты (в кругах русской эмиграции их часто называли «белыми»). Они рассматривали свою борьбу не как обычный вооруженный конфликт, но называли ее «Крестовым походом» («Cruzada») против безбожников. Одной из главных причин распространения коммунизма в своей стране они не без оснований считали влияние СССР, поэтому пытались изучить причины и последствия революции в России и понять, в чем заключалась привлекательность радикальной левой идеологии для многих европейцев.

Таким образом, представляется интересным рассмотреть высказывания известных представителей испанской интеллигенции консервативного образа мыслей о революции 1917 года в России. Приведенные ниже цитаты ни в коем случае не могут рассматриваться как истина в последней инстанции; некоторые из них основаны на недостаточном знании нашей страны и могут быть предметом для дискуссии, однако они отражают образ мыслей целого поколения и заслуживают того, чтобы быть проанализированными.

Мигель де Унамуно

Мигель де Унамуно (1864-1936) – одна из крупнейших фигур в истории испанской философии, ректор университета Саламанки. В 1936 году Унамуно поддержал восстание против республики, хотя его отношения со многими сторонниками националистов были далеки от идеальных.

«Русский роман – это не жанр и это не литература. Это не художественный вымысел. Русский роман – это творение, материальная сущность. И это история, прожитая история, а не просто рассказанная. И, как и любая прожитая история, русский роман – это пророчество. Контрреволюционер Достоевский стал пророком нынешней русской революции и отцом Ленина. Ленин вышел из романов Достоевского, а его внутренний мiр такой же, как у агонистов этих романов».

Рамиро де Маэсту

Рамиро де Маэсту (1874-1936) – политик, философ, поэт. Расстрелян без суда республиканцами в начале войны.

«Великая Россия воспринимала саму себя как искупительницу всего мира. Именно в этом чувстве коренится эмоциональная сила большевизма».

«Русские коммунисты трансформировали относительные социальные ценности в ценности абсолютные. В отсутствие Бога они поклоняются пятилетнему плану, однако делают это так, словно бы этот план и был Богом».

«Случившееся в России не могло застать врасплох тех, кто хорошо знаком с литературой. Каждый, кто читал «Бесов» Достоевского, знает, что революционный процесс был предсказан гениальным писателем».

«Достоевский заблуждался в одном. Он думал, как и Бердяев, что, хотя русская интеллигенция и была развращена социализмом и атеизмом, народ оставался верен Божьей Правде. В этом пророк ошибался. Русский народ, святой mujíc, предал Христианство; но, напротив, многие интеллектуалы обращают свои взоры к Кресту».

Х. Ортега-и-Гассет

Х. Ортега-и-Гассет (1883-1955) – философ, автор труда «Восстание масс». В Гражданской войне занимал нейтральную позицию в эмиграции, критикуя обе стороны конфликта, однако впоследствии  вернулся во франкистскую Испанию.

«И большевизм и фашизм, две политические «новинки», возникшие в Европе и по соседству с ней, отчетливо представляют собой движение вспять. И не столько по смыслу своих учений — в любой доктрине есть доля истины, да и в чем только нет хотя бы малой ее крупицы, — сколько по тому, как допотопно, антиисторически используют они свою долю истины. Типично массовые движения, возглавленные, как и следовало ждать, недалекими людьми старого образца, с короткой памятью и нехваткой исторического чутья, они с самого начала выглядят так, словно уже канули в прошлое, и, едва возникнув, кажутся реликтовыми».

«Я не обсуждаю вопроса, становиться или не становиться коммунистом. И не оспариваю символ веры. Непостижимо и анахронично то, что коммунист 1917 года решается на революцию, которая внешне повторяет все прежние, не исправив ни единой ошибки, ни единого их изъяна. Поэтому происшедшее в России исторически невыразительно и не знаменует собой начало новой жизни. Напротив, это монотонный перепев общих мест любой революции. Общих настолько, что нет ни единого изречения, рожденного опытом революций, которое применительно к русской не подтвердилось бы самым печальным образом. «Революция пожирает собственных детей»; «Революция начинается умеренными, совершается непримиримыми, завершается реставрацией» и т. д. и т. п.».

Пио Бароха

Пио Бароха (1872-1956) – писатель из «поколения 98-го года», член Королевской академии испанского языка. Политические взгляды Барохи эволюционировали в течение всей жизни; от левых и анархистских убеждений писатель пришел к консерватизму и поддержке франкистов в Гражданской войне.

«Современная Россия [речь идет об СССР 1930-х гг. – прим. А. Т.] не пользуется симпатиями ни в одной любящей свободу европейской стране. Россия исполняет роль держиморды и подыгрывает реакционерам всего мiра, которые пытаются оправдать деспотизм и произвол в своих странах. Разумеется, господин Молотов никакой не Макиавелли. Он больше похож на одного из неуклюжих начальников, которых великолепно изображал Достоевский в своих романах, например, в Степанчикове (sic!)».

«Какой необыкновенный расцвет литературы отмечается в России в течение 50 лет XIX века! А с того момента, как был установлен коммунизм – ничего! Хотя прошло уже тридцать лет. В фашистской Италии, в гитлеровской Германии также – ничего!»

Хосе Антонио Примо де Ривера

Хосе Антонио Примо де Ривера (1903-1936) – политик, основатель, лидер и идеолог испанской «Фаланги». Расстрелян республиканцами в начале войны.

«Предреволюционные моменты – это время отчаяния и смущения. Массы даже ощущают притягательность суицида, которая сочетается с соблазнами дьявольского удовольствия от осознания собственного падения»-

«Русские – тоже [как и испанцы – прим. А.Т.] индивидуалисты. Русским не нравится коммунизм, но коммунисты – не забывайте этого – придя к власти, удерживаются наверху не за счет поддержки народа, но благодаря силе и репрессиям. Русская коммунистическая партия, в которой состоит всего два миллиона человек, находится у власти только за счет своей огромной армии».

«Советский режим также не является абсолютным злом. Это, если вы позволите мне такое выражение, инфернальная версия мечты о лучшей жизни. Если бы речь шла просто о сатанинском извращении, о капризе нескольких идеологов, то очевидно, что советский режим не смог бы просуществовать 18 лет… Дело в том, что советский режим появился на свет в тот момент, когда предыдущее социальное устройство, либеральный капиталистический порядок, переживал завершающую стадию своего кризиса».

«Большевизм, по своей сути – это материалистическое восприятие мiра. У большевиков может не получиться завершить коллективизацию крестьян, но они не остановятся в том деле, которое более всего их волнует: уничтожение в народе всех религиозных чувств».

Сальвадор Дали

Сальвадор Дали (1904-1989) – один из наиболее известных испанских художников и крупнейший представитель сюрреализма в живописи. Личный друг Ф. Франко.

«Русская революция – это французская революция, которая из-за холодов наступила позднее».