Распятие. Из праздничного ряда иконостаса Успенского собора Кирилло-Белозерского монастыря. 1497 год.

Однако, невзирая на всё это, человек не раз дерзал осмыслить глубину и значимость крестной смерти Иисуса Христа. Нечто очень важное, нечто жизненно необходимое сокрыто в тех событиях, которые переданы нам через Священное Писание евангелистами. Крест — это символ, непонимание которого, скрывает от нас реальность жизни, почему человек и устремляет свой взор на эти события, пытаясь осознать их важность. Но с течением времени все сложнее и сложнее к ним вернуться и уразуметь. Однако отчего-то складывается ощущение, что, не уразумев, я не могу идти по жизненному пути дальше, я не могу говорить, я не могу быть. Оттого и блуждает мой взор вокруг распятия, в поисках понимания: что же произошло тогда, много лет тому назад, что же тогда началось и что закончилось?

Если сегодня мы спросим христианина, что он может сказать о кресте и с чем он у него ассоциируется, то большинство назовет нам ключевую персону — Иисуса Христа. И в этом нет ничего удивительного, более того, мы согласимся с этим. Ибо Он «есть альфа и омега» (Откр. 1, 8). Он есть тот центр, вокруг которого строится вся жизнь христианина. Все наши дерзновения на то, чтобы нечто понять, всегда будут связаны именно с этим именем — именем Господа нашего Иисуса Христа. Величие и значимость Его затмевает все, что было рядом. Он как икона центрирует на Себе все наше внимание, рассеивая нашу обращенность к происходящему на Его фоне, делая этот фон мене значимым, а иногда и вовсе неважным, лишним, чем-то второстепенным, просто фоном. Но что, если и эта «второстепенность», на которую мы попросту не обращаем внимания, не менее важна для нас с вами, чем сам Иисус Христос? В том смысле, что через её «вторичность» нам становится доступна вся полнота и величие Спасителя? Тогда в попытке осмыслить крест первостепенной важностью для нас станет осмысление того, что является именно «фоном» событий, произошедших на Голгофе два века тому назад.

Когда мы откроем Евангелие по Матфею, то прочтем, что Иисус Христос был распят с двумя разбойниками: «Тогда распяты с Ним два разбойника: один по правую сторону, а другой по левую» (Мф. 27, 38). Однако они (разбойники) сами по себе всегда как-то ускользают из нашего внимания.

Обращаясь к толкованиям на Евангелия, с легкостью замечаешь, что это происходит, может быть, оттого, что сами по себе слова разбойников ничего принципиально нового нам не открывают, и ни Лопухин, ни блаженный Феофилакт Болгарский нам пищи для размышления в своём анализе не дают. Уильям Баркли и вовсе один из вариантов спасения разбойника видит в легенде об Иисусе младенце, в которой якобы разбойник некогда пощадил Иисуса Христа и тем самым спустя десятилетия был возблагодарен Иисусом^[1].

Можно, конечно же, обратить внимание и на тот момент, что такого рода недостаток компенсируется полнотой литургического опыта Церкви. В нем, действительно, разбойники играют ключевую роль в теме покаяния. И это, безусловно, так. Ведь само покаяние суть один из ключевых моментов всего христианства наряду с Воскресением Иисуса Христа. И именно здесь, в покаянии, их опыт обращения ко Христу становится и нашим опытом каждый раз, когда мы приступаем к этому таинству. Таким образом, в момент литургии мы уподобляемся этим распятым разбойникам, казнь которых, пусть возможно и менее мучительная, просто отложена и их слова становятся нашими словами — это мы взываем к Богу с мольбой о пощаде. В таком случае, наверное, можно было бы ограничиться только литургическим опытом, если бы не одно важное условие для самого покаяния, а именно осознание своего греха.

Но это выводит нас за рамки только мистического опыта Церкви. И тем самым возвращает к необходимости понимания того, что же тогда произошло в момент распятия. Что же такого сказали оба разбойника, что привело к диаметрально противоположному для каждого из них результату — погибельной смерти и спасению? Казалось бы, что нам не на что опереться, не от чего оттолкнуться в попытке осмыслить произошедшее. Но есть слова Евангелия, опираясь на которые как на источник и пропустив их через себя самого, мы попробуем осмыслить сказанное одним разбойником: «Если Ты Христос, спаси Себя и нас» (Лк. 23, 39), — и другие, которые он обращает к своему собрату: «или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!» (Лк. 23, 40–42). Однако пропустить через себя значит: самому внутренне, по мере сил, уподобиться некогда распятым, сопережить происходившее на Голгофе 2000 лет назад. Ведь мы люди, подобные по своему человечеству тем, кто был тогда рядом с Тем, кто больше нас, кто больше чем человек, кто есть Бого-Человек. И если я на кресте, то за мгновение до смерти о чем я вспомню, о чем я стану говорить, в чём раскаяние будет мое?

При такой постановке вопроса все мы, наверное, ответим, что вариантов великое множество. Сколько людей, столь же многочисленны будут и наши мысли, и слова покаяния. В Евангелии же вариантов только два. А два варианта, казалось бы, никак не в силах выразить великое количество душ, в покаянном обращении представших пред Богом. Но что, если именно эти два разбойника в своем предсмертном обращении показали самое главное: возможно только сказанное первым и вторым разбойником. Третьего варианта отношения к происходящему не может быть. Что, если в их словах заключена вся наша реальность, все наше человеческое бытие? Да, мы разные, нас много, но покаяние для нас возможно только одно, невзирая на все наши отличия, равно как и гибельная нераскаянность. Оно раскрывает нашу общность, рождая наше единство, не отождествляя и не сводя нас к чему-то одному (единичному). Тогда это покаяние, принесенное разбойником на кресте одно на всех, хотя в нем (покаянии) каждый остается самим собой, рождая нечто едино-множественное.

The Crucifixion. 1711, Ioannes Moskos. The Hellenic Institute for Byzantine and Post-Byzantine Studies in Venice.

Но тогда почему же другой разбойник не сумел этого понять? Возможно, потому, что со Христом в покаянии присутствует нечто столь великое и глубокое, что и очевидно и в то же время сокрыто от видения. Это нечто и должно стать предметом нашего исследования. И для его анализа нам необходимо именно сопережить происходящее с разбойниками и постараться осмыслить сначала сказанное: «Если Ты Христос, спаси Себя и нас».

На первый взгляд, слова преступника ясны и понятны. Все кажется предельно простым. Однако эта простота словесной конструкции объясняется в большей степени привычностью к данной формулировке, уж слишком часто эти местоимения («я», «ты», «мы» и т.д.) звучат в нашей повседневной жизни, оставаясь неподверженными более детальному рассмотрению. Поэтому давайте всмотримся и вдумаемся.

Если «Ты…», то спаси «Себя» и «Нас». Здесь достойны внимания и разбора эти два местоимения: «Ты» и «Нас». Именно они выражают, на мой взгляд, принципиально важную позицию в образе мышления первого разбойника. «Ты» всегда тождественно «Я» конкретного лица. «Ты» никогда не может быть во множественном числе. Иными словами, это тождество «Я» есть «Я» в моем видении тебя как «Я». Выражая иначе обращение разбойника, мы получим такой вид: «Ты» = «Я» есть «Я» = Спаситель. Т.е. если «Ты» тот, кто «Ты» есть, и «Ты» есть Спаситель, то спаси Себя и «Нас». И вот здесь и возникает вопрос, а «Нас» — это кого?

Ответ не столь однозначен, как может показаться на первый взгляд. Есть всего два варианта тождественности «Нас». Первый: это меня и второго разбойника. Но «Спаситель» и то значение, которое вкладывалось в понимание личности Спасителя (царь), заставляет нас сказать нечто большее. «Нас» — это вместе с нами Твой народ. Народ, который Ты некогда избрал, чтобы прославить в нем имя Свое. А значит, разбойник говорит не только о себе как индивиде, но «автоматически» о себе как о части своего народа, как о том, кто вне его (народа) не мыслится.

Таким образом, слова распятого «ошую» разбойника, сказанные им перед смертью на кресте, могут быть нами переосмыслены так: если Ты есть тот, кто Ты есть, т.е. Ты есть Спаситель, то спаси Себя и народ Твой. Принципиальной разницы от сказанного нам в Евангелии от Луки и от нашей интерпретации слов разбойника нет. Наша же формулировка развернута как попытка пристально вглядеться в тайну покаяния, тайну Креста. А для этого нам придется немного отклониться от темы и разъяснить один очень важный момент. Речь пойдет о народе, к которому причисляет себя разбойник.

В первую очередь, мы должны заглянуть в книги Ветхого Завета, а именно в книгу «Исход», ведь она о том, как заключался Завет, которому должен следовать род Авраама. Как в пустыне народ Израиля становится избранным народом. Когда Бог через Моисея дает своему народу скрижали с заповедями, а впоследствии и землю для жизни. Там происходит окончательное возникновение народа, с которым Бог. Ранее Он взывал к народу через своих пророков, а теперь собрал его и ведет к обещанной Им земле. В пустыне зарождается связь нового порядка, не только Бога с народом, но и народа с Богом — Храм. Пусть этот храм — скиния, но все же это то место, где пребывает Бог, где избранный Богом народ встречается с Ним. Ранее связь Бога с человеком была односторонней, отныне же народ в состоянии ответить на Его призыв, служа Ему, а не только повинуясь.

Но что значит «народ», что именно под этим подразумевается? В нашем понимании это всегда определенная группа людей, сообщество. Народ — это «мы», множество. И именно в этом множестве и заключено наше единство. При этом необходимо отметить, что принципиальной разницы в том, какое количество человек образует народ, нет. Будет ли это две тысячи или только двое, как в случае с разбойниками, суть не изменяется. Есть «мы» как те, кто образует народ, и есть «ты» — тот, кто этот народ готов повести за собой.

Складывается такое ощущение, что народ — это некая сущность, природа, то, что реально существует, и то, в причастности к чему только и возможно мое собственное бытие. Оторвавшись же от народа, я перестаю быть, и моя самоидентификация становится попросту невозможна. Ибо меня нет вне того, что есть народ, т.е. «мы». «Я» же есть только как часть этого великого целого, или, если угодно, «я» есть часть «мы». Однако необходимо отметить, что равенство между «я» и «мы» не несет в себе тождества. «Я» не равно «мы», так как «мы» значительно больше меня самого, «я» лишь крупица этой общности. Но если «я» неотъемлемая его часть, то «я» в то же время и олицетворяю ее собою. Поэтому когда разбойник обращается с просьбой спасти нас, он имеет в виду именно «нас» — народ, потому что именно в нем, народе, и растворено его собственное «я». При этом абсолютно не важно, о каком именно народе говорил разбойник, обращаясь ко Христу, прося о спасении: то ли речь идет о всём народе Израиля, то ли о том народе, который «мы» готовы образовать здесь и сейчас, на кресте, мы трое. Главное, что ты Христос — царь, спаси нас, избавь от смерти и мы пойдем за Тобою. Оба варианта будут одинаково верными, если оставаться в пределах причастного самоопределения.

Распятый «ошую» разбойник не может мыслить себя вне своего народа, народа избранного Богом. В связи с этим, было очень важным отразить тот факт, что Бог не только избрал этот народ, но и вступил с ним в отношения, заключив завет. В итоге картина, которая вырисовывается в ходе нашего рассуждения, выглядит довольно парадоксальной. Кто же этот разбойник? В самом глубоком смысле, он вовсе не разбойник как таковой, он — это народ. Избранный Богом народ распят по левую и правую руки от Христа. А значит, и слова, проговоренные разбойником на кресте, являются не столько его словами, сколько выражением чаяния всего народа в его лице.

«Если Ты Христос, спаси Себя и нас…»

«Спаси» будет означать не только спаси нас от крестной смерти, но от тех, кто угнетает нас, навязывает нам свои законы, заставляя чтить и уважать то, что не от Тебя. Спаси народ свой от рабства, в котором он пребывает. Верни нам наше величие, ибо не наша в том вина, что мы в таком положении. Это они пришли к нам, Тобою избранным. Это они порабощают нас. Они — это те, кто вмешивается в нашу жизнь, кто олицетворяет собой любого, от нас отличного.

Но чтобы отразить суть данного обращения в более развернутом и ясном для понимания виде, нам нужно реконструировать ту реальность, в рамках которой пребывал разбойник. Сегодня такая попытка будет крайне сложна и проблематична, ведь две тысячи лет разделяет человечество от событий, произошедших на Голгофе. Поэтому для осуществления поставленной нами задачи, мы обратимся к опыту, выраженному в нашей с вами русской истории, сохраняя принцип и образ мышления разбойника. И тогда получается, что «это они…».

…Они захватили нас и разрушили то, что мы только что начали строить. Они — орда — огнем и мечом прошли по нашей земле, убивая наших детей, сжигая наши города. Это они три сотни лет держали нас в рабстве. Это они заставляли нас кланяться кусту, в то время как нам Тобою была дарована истина.

…Это они разрушили и захватили Константинополь, оставив нас одних, только что вставших с колен порабощения и обретающих почву под ногами, но еще не сумевших выпрямить спину. Это они отдали нашу величайшую святыню — Святую Софию — врагу, не пожелав защитить ее. Это они позволили случиться тому «культурному одиночеству», в котором мы так долго пребывали.

…Это они вели свои войска на Москву, покушаясь на «Третий Рим» и осаждали ее годы. Это они буйствовали и жгли, как те первые. Сегодня для нас это время — «смутное время», но в том виновны они.

…Это они принесли на наши земли коммунистическую заразу, загрязняя наши умы своим безумством…

…Это они выжили из ума, уничтожая миллионы людей, заражая весь мир своей скверной.

…Это они…

…И во всем том, что с нами произошло, нет нашей вины, ибо не мы все это творили, а они. Мы же не такие. Мы не они. Мы тоже Тобою избранный народ, народ Третьего Рима. Так приди же и спаси нас от них. Ведь, это же Ты избрал нас (в том был только Твой выбор), так даруй нам то, что обещал, яви нам Свое величие, спаси нас.

И невольно вспоминается сказанное гораздо раньше и другим персонажем Священного Писания: «…жена, которую Ты мне дал, она дала мне от дерева, и я ел» (Быт. 3, 12).

Распятие Господне. Спаситель, Богоматерь, апостол Иоанн Богослов на фоне града Иерусалима. Конец XVII века. Дерево, темпера, 41,2х33х2,5 см. Музей Бенаки (Афины).

Если есть «Ты», имя которому Бог. Есть «они», но тогда кто же «ты» — Россия? Если искать себя через «они» и видеть себя в том, что ты «не они», то тогда кто же «ты»? «Ты» ни Восток, «ты» ни Запад? Кто «ты»? Но ответа в такой постановке вопроса нет. «Ты», вернее, ты есть «не что-то», а ты есть «ни что-то». Ты есть «ничто». Таковой и останется наша страна, доколе будет искать себя в лицах тех, кого видит вовне и в этом внешнем видении своем отрекаться от них. И если ты — Россия, «не они», то действительно имя тебе — «ничто». Но такая «поисковая система» идентификации лишена смысла, ведь утверждение «они» требует признания бытия этих «они». И если при этом отрекаться от видимого, то в таком отречении происходит самоотречение в силу того, что они-то есть, а тебя нет. Так и распятый «ошую» разбойник призывал спасти «нас» от «них», сам будучи ничем, не встречаясь с самим собой. Но это только один вариант понимания спасения из двух. В Евангелиях же звучат слова и второго разбойника. И именно они являются подлинно спасительными, раскрывая перед нами искомую глубину понимания крестного распятия.

«Или ты не боишься Бога, когда и сам осужден на то же? И мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли, а Он ничего худого не сделал. И сказал Иисусу: помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!»

«Помяни меня» дает нам возможность оттолкнуться не от «Мы», а от «Я». И только в «Я» становится возможным понимание того, кто меж нами приговорен «на то же». И как всё меняется, когда на место «мы» и «они» становится «Я». И это «я» определяется не через «мы», а через «Ты». Попробуем описать ситуацию от собственного, т.е. первого лица.

…Я был тогда у подножья Синая, когда Ты ниспослал заповеди Свои, которым я должен был следовать, чтобы Ты был со мной и мне же даровал все то, что обещал. И это я пренебрег ими, нарушив их. И не достоин ли я смерти, если нет более меня ни среди народа, тобою избранного, ни пред взором твоим, ибо я отвернулся от тебя?..

…Я помню, как Ты явил мне свет свой и я не в силах был понять на небе ли я или на земле. Как с радостью и трепетом я нес тот свет в землю свою, чтоб воссиял он средь людей Твоих. Я видел, как, воспламенев однажды, множилось имя Твое в монастырях наших. И с ростом их росла и слава о Тебе. Помню я, какие чудеса Ты творил, любовь свою на чад Своих проливая, и в умилении было сердце мое от плодов, творимых любящими Тебя.

…Помню я, как Ты берег меня от зла и повергал врагов Твоих, как они недоумевали от одного только имени Твоего, с которым мы шли в бой. А когда случилось такое, что дрогнули сердца наши от ужаса войны и убийства и в страхе бросили многие оружие свое, Ты укрепил нас, наполнив стойкостью и мужеством. И пусть пали многие из нас, но стоя по колени в крови братьев наших, не дрогнули мы, Тобой преображенные «преображенцы», под Нарвой. Тогда к преображенскому мундиру стали положены красные чулки. И помня о Тебе, мы повергали врага в страх, и горели корабли их, против Имени Твоего идущих.

Но помню я, как некто, с винтовкой в руках, наводил прицел на своих… Кто ты, обратился я к нему? Ответом на мой вопрос стал…

Выстрел…

Ужас охватил сердце мое. Я замер, стоя в сплошном дыму от выстрела, томимый ожиданием ответа на мой вопрос: кто ты, кто стрелял?

Дым стал понемногу рассеиваться и… Я стоял, словно соляной столб, не понимая, что происходит и отчего руки мои в крови. Я стал вглядываться в пороховой туман в надежде разглядеть происходящее и увидеть лицо стрелка. Но когда силуэты стали приобретать более отчетливые очертания, было уже слишком поздно, выстрел прогремел, он стал историей. Так кто же стрелял? Этот вопрос не давал мне покоя, и я стал вглядываться, напрягая зрение, пока в дымке не разглядел я его лицо — это был я. Это я стоял с винтовкой в руках и это я спустил курок… Это я стрелял… Я стрелял…

…Стрелял в спину тем, кого еще вчера именовал своим братом. Это я, рожденный у берегов Нарвы, решил наполнить иным смыслом слово «красный». И если ранее он был цветом жизни, стойкости и величия, то стоя у ее берегов сегодня, я выстрелом своим заявил, что «красный» — это кровь, это убийство. И это было только начало…

…С красным флагом в руках, с новым символом и мною вложенным в него смыслом я шел вперед. Но лишь когда пороховой дым рассеялся, мне стал виден тот путь, которым я шел и что осталось на мною пройденной дороге: грабежи, насилие, смерть. Десятки, сотни, тысячи вчерашних братьев стали жертвой моего выстрела.

…Был ли у меня выбор? Да, он был у меня, и в том я все еще был свободен. Но такой выбор был укором мне, моим деяниям. И я рушил стены, срывал колокола и купола, чтобы взор мой не видел, что выбор есть, что вместе с тем и свобода есть. И если кто-то пытался остановить меня, вразумить, спасти меня и мою свободу, я не слушал, а чтоб избавиться от укора — убивал. Я был неудержим в своей борьбе, в борьбе с собственной свободой, в борьбе с самим собой. Так если с собой боролся я и стремился уничтожить, убить самого себя, то «мы осуждены справедливо, потому что достойное по делам нашим приняли». Ведь я сам искал смерти и нашел ее здесь — на кресте. И имя мне — человек.

Образ Святых новомучеников и исповедников Российских

Но если я осужден по делам своим, то что Ты делаешь средь нас, ведь Ты «ничего худого не сделал»? Ибо когда я грабил, Ты обогащал. Когда насиловал я, Ты был утешителем моим жертвам. На мною разрушенном месте Ты создавал и строил. Когда я убивал, Ты воскрешал. И если я — человек, то кто Ты? Ты не можешь быть как я, ибо ничего, из мною творимого, Ты не делал. Ты не человек, Ты тот, кто некогда избрал меня, Ты — Бог! Но здесь Ты, на кресте, рядом со мной и приговорен Ты на то же, что и я — на смерть. Так кто же Ты, если человек и Бог имя Твое? Ты — Иисус! Ты — Бого-Человек!

«Помяни мя, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!»

И именно эти два обращения ко Христу свидетельствуют о том, что третьего, по сути, быть не может. Но утверждая это, мы невольно сталкиваемся с противоречием, которое обязаны разрешить. Суть же его (противоречия) в словах самого Иисуса Христа, вернее, в Его ответе тому, кому Он адресовал свой ответ: «истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю» (Лк. 23, 43).

Выше я обращал внимание на то, что, по сути своей, на кресте распяты не просто разбойники, а народ. Утверждать, что только один разбойник олицетворяет собою народ, неверно, ведь и благоразумный разбойник был из народа и мог сказать «мы». Тогда один и тот же народ, распятый по левую и правую руку от Христа, спасен и не спасен одновременно. И всё это различие выражено в форме сущностного и личностного характеров бытия. Попробую продолжить тему в связи с Россией, т.е. со мной.

Когда мы говорим «я русский», у нас не возникает сомнения в том, что это так и есть. Но если есть русский, значит, есть и то, с чем я себя так идентифицирую. Одним из вариантов ответа станет моя к ней причастность, т.е. «я» часть России. Но тогда что есть Россия? Как отметил П.А. Сапронов, философия в России зарождалась именно с этого вопроса, в противовес Западу, где первоначальной искомой величиной был человек.^[2] Но именно в такой форме его (вопроса) постановки, когда мы отталкиваемся от России, как от реальной сущности, обнаруживает себя серьезная проблема идентификации. В перспективе такого рода поиска мы уткнемся в некую абстракцию, которая не имеет имени и которую мы назовем Россией, присвоим ей статус бытия, хотя в своей сути она останется невыразимой, порождая сомнение: а есть ли тогда Россия как род бытия.

В недоумении можно возражать, указывая пальцем на глобус, на леса и реки, на храмы (которые суть камень) и т.п. Но это не будет ответом на вопрос. Однако как же такое возможно, русский есть, а России нет! Но тем не менее именно так и есть. Сами понятия: «русский» и «Россия» — это не одно и то же. И если мы хотим все же найти Россию, то мы должны оттолкнуться не от общего, сущностного «Россия», а от личностного «русский». В рамках такой логики не Россия делает нас русскими, но я, русский, рождаю Россию. Из этого следует, что «русский» есть то необходимое условие, при котором только и становится возможным увидеть Россию как народ русский. А коли так, то и искать нам нужно не Россию, а русского.

Такое требование и несёт в себе исток личностного бытия. И именно для выполнения такого требования нам было не обойтись без распятых разбойников, без внесения богословско-культурологического аспекта в рассмотрение их крестной смерти.

Основным требованием существования культуры является двухсторонняя связь между Богом и человеком. И если следовать логике первого разбойника (сущностная), то «русский» есть данность, к которой я причастен. Иными словами, я часть русской культуры. Вот тут-то и зарождается неразрешимое противоречие и сложность в идентификации русского по аналогии с Россией, если мы переносим принцип сущностной логики к понятиям уже личностного бытия. А значит, необходим иной акцент, иной принцип.

Невозможно даже представить себе, что, будучи распятым, когда от смерти разбойников отделяли считанные часы, когда точка невозврата уже пройдена, кто-то из них был неискренним или обратился ко Христу не в отчаянии. Оба они обращались к Нему от всего сердца, оба искренне и оба надеялись на спасение в равной степени. Но почему Бог, имя которому Любовь, отвернулся от искреннего, отчаянного крика «спаси Себя и нас»? Или в том желание Христа, а значит, и Его избирательность в деле спасения? Но тогда при чем тут любовь? Мне видится совсем иное, не отвернулся от него Христос, а «не видел» Он того, кто к Нему взывает.

Представьте себе, что вы находитесь перед огромной массой народа, перед вами тысячи, миллионы людей. И вдруг до вас доносится отчаянный крик, обращенный именно к вам: «Спаси нас». Вы можете спасти, вы в силах это сделать, и ищете, кто зовет вас. «Спаси нас» раздается с новой силой, и вы понимаете, что зовущего вас неминуемо ждет смерть, и только вы можете его спасти. Ваше сердце обливается кровью, а крик о помощи разрывает его. Вы мчитесь вперед в надежде вытащить и спасти бедолагу. Но перед вами миллионы, и где тот, кто зовет вас?

— Кого «нас» Я должен спасти?

— Народ Твой, Тобою избранный…

— Но народ перед глазами Моими, и он молчит. А тебя Я не вижу, где ты?

— Я здесь!

— Где это здесь? Кто ты, меня зовущий?..

Само «я», выражает себя в звуке, но оставаясь в логике причастности, как «я есть», как полновесное, нагруженное, как «бытие», попросту отсутствует. А та сущность, на которую ссылается наш ум, в максиме своей невыразима, непознаваема. Именно поэтому, при всем своем сострадании, желании и любви к взывающему, Христу нечего было ответить, некому было помочь. И когда крик отчаяния повторился, но уже с другой стороны: «помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое!», — то в крике том был уже совсем иной смысл. Спаси меня и помилуй за все то горе, ужас, насилие и убийства, которые совершил я, отвернувшись от Тебя.

«Помоги мне, Боже, я русский»^[3].

«Истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю»

Бог всегда хочет спасти нас, всегда он зовет нас:

«Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему, и буду вечерять с ним, и он со Мною» (Откр. 3, 20).

Только отойдя от причастности некоей сущности, возможна полнота моего «я», до того же момента та абстрактная сущность, к которой я себя причисляю, будет служить мне оправданием и удержит от покаяния, не даст тем самым истинного голоса, который обрёл распятый одесную разбойник. Но эта полнота требует от меня принять на себя ответственность за то, что совершено и не совершено мною как «я», стать ответственным за всю историю страны, которую «я» собою олицетворяю. И коль «я» — это полнота бытия, то уровень ответственности имеет всечеловеческий масштаб. Значит, это я преступил завет Твой и это я распял Тебя. И только в этот момент рождается некто, кто готов говорить, кто готов отвечать. Некто, кто не достоин жизни, ибо все соделанное им есть не что иное, как стремление к смерти, но уповает на Бога и милость Его. И только в этот момент рождается русский. И если ищешь ты себя, Россия, то не найдешь ты себя нигде, кроме как во мне. Это я — русский — есть источник твоего бытия. И если ты хочешь знать имя свое, то я назову его тебе. Имя тебе Россия — покаяние! И место твое на кресте. Покаяние — это то единое, что есть во мне, в человеке. И только в нем (в покаянии) рождается то великое множество, по которому мы знаем о том, что есть немец, француз, русский, англичанин и т.д. Покаяние и есть то личное предстояние меня пред Богом, и готовность нести ответ за все мною соделанное. В покаянии зарождается та двухсторонняя связь Бога и человека.

Так в чем же заключается жизненно необходимая тайна креста, разрешающая противоречия, которых немало выявилось в процессе размышления? Что именно лежит в основе слов разбойников, которые переданы нам евангелистом Лукой? Как бы громко это ни прозвучало, но речь здесь идет об образе мышления. И покаяние означает перемену образа этого мышления, перемену ума.

Проблема и сложность перехода от сущностного к личностному типу мышления была и остается до сегодняшнего дня. А значит, и крестная смерть Иисуса Христа, вместе с ним и двух разбойников, является не чем-то вчерашним, прошедшим и пройденным, а актуальной реальностью. В связи с этим считаю нужным пояснить слова Эдмунда Гуссерля, сказанные им в статье «Кризис европейского человечества и философия»:

«Есть два выхода из кризиса европейского существования: закат Европы в отчуждении ее рационального жизненного смысла, ненависть к духу и впадение в варварство, или же возрождение Европы в духе философии благодаря окончательно преодолевающему натурализм героизму разума»^[4].

Икона «Распятие с предстоящими и избранными святыми». Палех, начало ХIХ века. Дерево, темпера, золочение, 43х35 см. Оклад креста — серебро 84 пробы, Москва, 1873 г., фабрика Василия Семенова. Частная коллекция.

Выход для Европы, а для нас русских и подавно на самом деле всего один (впадение в варварство не может быть выходом) — это возрождение в личностной перспективе. Но при этом следует быть максимально осторожным и ответственным в словах, так как задолго до того, как Парменид сказал свое «бытие есть, а небытия нет», миру открыта была истина иного порядка: «Я есмь Сущий» (Исх. 3, 14). Более того, сам Иисус Христос говорит «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5, 17), а значит, и тема личности не может быть нами профанирована или решена произвольно, ибо за этой истиной стоит не человек, а Бог. И единственная наука, которая сегодня способна говорить нечто предельно существенное и имеет на то полное право — это богословие, но богословие, впитавшее в себя философию личности. Это и есть основа покаяния, к которому Россия призвана в первую очередь.

Только Россия способна осознать, как единственно возможную данность то, что ничего иного, кроме раскаяния и покаяния, у нее уже не осталось. И только в своем искреннем уповании на милость Бога, на то, что Он простит нас за все сотворенное и творимое ныне, остается твоя, русского, последняя надежда быть. При этом абсолютно не важно, будет ли красоваться великое имя «Россия» на политической карте мира, ибо суть не в линиях на карте. Важно лишь то, чтобы для Бога был русский в качестве лица, обращённого к нему. И Европа в кризисе, но лишь Россия, в своем продолжительном и кровавом искании поневоле приведена к необходимости осознания, что Бог не сущность (как субстанция), а личностная реальность! И единственное, во что мне осталось верить (ибо мое самосознание не позволяет надеяться на спасение по делам моим), это только в то, что на мой предсмертный крик: «Помоги мне, Боже, я русский!», Ты ответишь …

«истинно говорю тебе, ныне же будешь со Мною в раю».

Журнал «Начало» №31, 2015 г.

^[1] У. Баркли / Комментарии к Новому завету / Комментарии на Евангелие от Луки / Комментарий 3, Глава 23.

^[2] Сапронов П.Я. История русской философии. СПб., 2008. С. 56–57.

^[3] Иванов О.Е. Рим. Стихотворения // Святая София. СПб., 2006. С. 27.

^[4] Гуссерль Э. Философия как строгая наука // Кризис европейского человечества. Новочеркасск, 1994. С. 126.

Еще в 1928 году князь Н.Д. Жевахов писал: «Каждый по-своему объясняет катастрофу, оправдывая себя и обвиняя других, однако же все вместе откровенно или прикровенно сваливают всю ответственность за гибель России на Государя Императора, обвиняя Царя в самых разнообразных преступлениях и не догадываясь о том, что эти обвинения обличают не только их собственное недомыслие, но и являются именно тем преступлением, какое и вызвало гибель России»^[1].

Рассмотрим редкую работу, посвященную истории создания и представления образа Верховной власти в Российской Империи.

Инициируемая Петром активность России в Средней Азии, персидские завоевания 1722–1724 гг. и планы проникновения в Индию привели его к тому же трагическому концу, что и Павла в 1801 году. После смерти Петра его наследница позволила своему любовнику, безродному иноземцу Бирону стать всесильным фаворитом. Верные европейским идеалам и ведущие проанглийский курс царедворцы руками гвардии убивают мужа (Петра III) и отца (Павла I) — правящих императоров. Гвардия, следуя европейским идеям, вывела на Сенатскую площадь войска для самостоятельного свержения царя. Дальше — больше. Уже не только дворяне посчитали себя вправе вершить суд над верховной властью, но и разночинцы, доведшие страну до 1881 года.

Борьба с царем земным сопровождалась неизбежно с отказом от признания Царя Небесного. Провозглашение императора главой Церкви и низведение Церкви до рутинного ведомства было эталонным европейским решением, но в России оно привело к лишению императорской власти богоутвержденного статуса. Ведь если Церковь подчинена императору, его право на власть не может в общественном восприятии освящаться подчиненной структурой. Древний чин венчания на царство теряет в понимании русского общества свою сакральность, а значит, император — легитимность.

Провозглашение доктрины «православие, самодержавие, народность» было вынужденной, но слишком запоздалой реакцией. Джин вседозволенности под манипулятивным лозунгом «свобода, равенство, братство» уже вышел из бутылки и назад его затолкали только большевики десятками миллионов уничтоженных жизней.

Год 1986 стал годом реинкарнации идей европейского прогресса, как смысла существования России в образе СССР. Результат — развал страны, потеря гражданами системы ценностей закрепленная 13 статьей ельцинской Конституции, неизбежно привели к демографической катастрофе т.е. нарушению первой заповеди Творца — «плодитесь и размножайтесь» (Быт. 1,28, Быт. 9,1). В результате Россия ежегодно теряет два миллиона младенцев, убиваемых своими матерями до их рождения.

Наша страна находится перед выбором в начале XXI века, перед которым в начале XX-го стоял её император Николай II. Он знал, что независимый курс его отца — Александра III создал сыну возможность выбора.

Но перейдем непосредственно к нашему исследованию. Автор, работая над книгой по историко-криминалистической реконструкции расстрела Царской семьи^[2], подробно познакомился с мемуарной и монографической литературой об императоре Николае II^[3]. К сожалению, произведения этого жанра литературы не могут служить прямым источником для выявления отношения общественного сознания России к личности Императора, так как содержат в основном субъективные оценки происходивших событий. Можно попытаться воссоздать отношение к Императору депутата Государственной Думы П.Н. Милюкова или графа С.Ю. Витте, стараясь понять, где их слова соответствуют их мыслям.

Объективность информации, и, следовательно, ее ценность, возрастает при проведении сравнительного анализа воспоминаний двух, трех и более авторов. Если дополнительно проанализировать читательские отзывы современников описываемых событий, то можно получить результат с гораздо большим коэффициентом достоверности. А если взять за основу именно читательское восприятие? Не двух-трех, а десятков тысяч свидетелей эпохи?

При исследовании восприятия достаточно большого количества свидетелей какого-либо события, отраженного в документальных источниках, можно получить обобщенную характеристику отношения в обществе к этому событию. Таким образом, реконструкция отношения к императору в общественном сознании подданных российского престола потенциально возможна. Для этого нужно подвергнуть анализу не столько авторские тексты, сколько измеряемые параметры их востребованности в обществе. Метод, применяемый в нашем исследовании, известен в англо-язычных странах под названием контент-анализа (что является точной «калькой» английского словосочетания «анализ содержания»).

Такой ход рассуждений предшествовал определению группы источников для исследования. Они должны: 1) содержать прямое или символическое описание действий императора; 2) быть открытыми, а не засекреченными; 3) усваиваться обществом без принуждения, свободным выбором; 4) их должно быть достаточно много для применения статистических методов исследования.

Этим условиям полностью соответствуют, прежде всего, многотиражные периодические издания времени царствования императора Николая II и его жизни вплоть до убийства. Среди этих источников необходимо выделить конкретное издание, соответствующее следующим требованиям:

1. Тип издания — общественно-политический.
2. Годы издания — как минимум с 1894 до 1917 — годы царствования.
3. Место издания — столица Империи.
4. Периодичность — ежедневное издание.
5. Потенциальные читатели, т.е. на кого ориентировано издание — возможно более широкие слои населения.
6. Основные источники финансирования издания, влияющее на подбор публикуемой информации, — средства, полученные от размещения в нем рекламы.

Стабильная редакционная политика в исследуемый период.

Всем вышеперечисленным требованиям полностью соответствовала «Петербургская газета», начавшая выходить в 1867 году в месяцы, предшествующие рождению будущего Императора. К 1894 году — началу царствования, она была явным долгожителем. 28 лет по сравнению со средним показателем для газет того периода — в 5–6 лет — наглядный показатель устойчивости.

Тот факт, что газета просуществовала до трагической развязки в Екатеринбурге летом 1918 года и закрылась между 20-ым и 40-ым днем по мученической кончине страстотерпца Николая, можно тоже принять как мистическую закономерность. В этой газете оказался заложен потенциал отражения всего жизненного пути Императора.

К 1905 году наиболее популярными газетами «были выходившие в Петербурге «Новое время», «Свет», «Русь», «Петербургская газета» [выделено автором], «Биржевые ведомости», а также «Московские ведомости», «Русское слово» и «Русские ведомости», которые печатались в Москве»^[4].

Таким образом, «Петербургская газета», малоизвестная в наше время и популярная в царствование Николая II, была нами принята как массовый исторический источник для изучения темы «отражение личности царя страстотерпца в общественном сознании». Эта газета с 1882 по 1918 год выходила ежедневно. Информационный статус ее — общественно-политическое издание, тираж — более 30 тыс. экземпляров. По определению, данному в библиографическом справочнике, «Петербургская газета» относилась к разряду «типичных представителей бульварной прессы»^[5], по сути же — это независимое издание, умеренное по политической позиции, ориентированное на самый широкий круг читателей.

Своеобразной особенностью выбранной газеты является то, что она была не правительственной, не епархиальной, не монархической и не подчеркнуто либеральной, а общегородской и финансировалась за счет прибыли от публикуемой рекламы. Спрос и предложение, как известно из современного анализа рекламного дела в периодических изданиях, — объективный показатель того, что публикуемый материал востребован читателями и отражает общественный интерес.

К 25-летию «Петербургской газеты» в 1892 году, в газете «Театральный мирок» писали: ««Петербургскую газету» все читают и все ей доверяют. Она расходится в десятках тысяч экземплярах, и на столбцах ее помещаются ежегодно десятки тысяч объявлений. Это уже указывает на ее бюджет в сотни тысяч рублей. Газета печатается в собственной типографии, оборудованной по последнему слову техники. <…> Принципом газеты является: «Не делать белого из черного и черного из белого»^[6]. Именно следование этому принципу позволило «Петербургской газете» просуществовать еще 26 лет и стать основным источником нашего исследования.

Сергей Николаевич Худяков был бессменным издателем газеты с 1871 по 1917 год, поэтому она, в интересующий нас отрезок времени, не меняла радикально своей ориентации. Худяков — потомственный столбовой дворянин из старинной дворянской семьи Симбирской губернии, почетный гражданин Петербурга. Он — гласный городской Думы с начала девяностых по 1916 год, а, следовательно, человек авторитетный, информированный и ответственный.

В газете работали М.И. Пыляев, А.П. Чехов, Н.С. Лесков, что говорит не только об авторитетности издателя, но и об интересе к газете у читателей. По случаю 50-летнего юбилея газеты скромно, на второй полосе, издатель подводил итоги: «Петроградская газета» неизменно стояла на страже общественных нужд, уделяя преимущественное внимание многообразным интересам столичного населения. Редакция считает своим долгом отметить юбилей благодарственным молебном Всевышнему»^[7].

К исследованию, в качестве независимых от прессы, был привлечен еще один вид исторических источников, существование которых связано хронологически с началом царствования Николая II — открытые художественные письма, или открытки. Они отвечают в полной мере сформулированному выше условию: отражать в прямой или символической форме Императорскую тематику. Исследовались издания открыток с изображением Императора, членов его семьи, великих князей, княгинь и княжон из дома Романовых.

Устойчивый потребительский спрос на продукцию с теми или иными изображениями можно определить числом проданных экземпляров с каждым изображением. Таким образом, количество сюжетов открыток наиболее востребованных покупателями является измеряемой характеристикой содержания массового сознания и может быть привлечено к аналитическому исследованию.

В конце XIX — начале XX века художественная открытка — сокращенное название открытого письма была одной из самых популярных форм почтового отправления. Художественное изображение на обороте открытки — существенная часть сообщения. Покупатель открытки покупал ее, выбирая сюжет созвучный своему настроению и смыслу своего послания. При этом он должен был учесть художественные предпочтения и ценностные ориентиры своего адресата. Кроме того, поскольку открытка посылается без конверта, ее с неизбежностью видит почтальон, как минимум два работника почты, а значит, ее вид не должен их шокировать. Следовательно, открытка несет в себе значительный потенциал межличностного общения. Анализ достаточного количества сюжетов популярных у покупателей художественных открыток позволяет получить дополнительный инструмент для изучения характеристик сознания русского общества.

Издание открыток, при отсутствии интернета, телевидения и видеосъемки, было очень выгодным коммерческим делом. Вспомним полмиллиона Корейко из «Золотого теленка», заработанные на производстве и продаже открыток с изображением живописного ущелья «виноградной республики». Стоит помнить при этом, что необходимо профессионально соблюдать соотношения между спросом и предложением. Для устойчивого коммерческого успеха в этой отрасли издательского дела экономические законы не могут нарушаться личными предпочтениями даже экономически независимого издателя. А это означает, что в образной и образно-символической форме открытки являлись отражением художественных предпочтений их потребителей, как авторов-отправителей, так и адресатов.

Среди русских художественных издательств самой крупной издательской фирмой по изготовлению открытых писем была община сестер милосердия Святой Евгении. Пользуясь покровительством принцессы Евгении Ольденбургской, община имела монопольное право публикации открытых писем с изображением лиц императорского дома^[8]. Факт тиражирования портретов Царя на открытках, нельзя рассматривать как идеологическую акцию Общества ни до, ни после манифеста 17 октября 1905 года, поскольку средства от их продажи направлялись на развитие деятельности Общества. Свободное приобретение открытых писем с изображением лиц Императорского дома можно назвать своеобразной формой общения Народа и Императора. Любые изменения в степени популярности последнего, отражались на успешности их продаж, а значит, последующем количестве «царских» сюжетов и их тираже.

Издательство Общины выпускало самые разнообразные открытки: репродукции картин, виды городов и местностей, этнографические материалы, портреты исторических деятелей и деятелей искусства. Критерием выбора сюжетов для изданий была популярность у покупателей, а значит коммерческий успех. Общее количество изданных за 20 лет открыток превысило 30 миллионов штук. Всего за годы издательской деятельности с 1898 по 1917 Общиной было выпущено около 6,5 тысяч видов открыток, среди которых более трехсот с изображением лиц императорского дома. Такое количество сюжетов, достаточно равномерно «разложенное» по годам издания, статистически достаточное для обработки и получения достоверных результатов.

В нашем исследовании при обращении к газетным материалам главная задача состояла в том, чтобы представить результат анализа содержания сознания как факт, характеризующий исторический процесс. Общая площадь печатного материала периодического издания заполнена двумя типами информации: а) рекламными объявлениями и б) собственно информационными газетными сообщениями. Этот второй тип информации, после соответствующей обработки, является объектом исследования. Для ее получения из общей площади газеты исключаются все виды рекламных объявлений.

При определении степени общественного интереса к императорской теме подсчитывалась суммарная площадь всех заметок в номере, в которых есть упоминание об императоре и его деятельности. Характер информации при подсчете не имеет значения. Это может быть Высочайшее повеление любого содержания и любой формы (манифест, приказ, рескрипт, пожалование и т.п.), репортерское сообщение о Высочайшем присутствии или посещении, публицистическая статья и пр., пр., пр. Деление этой величины на величину площади всей информации газетного номера без рекламы дает значение относительного интереса общества к императору в этот день.

Вычисления относительной частотности темы суммировались по всем номерам месяца и делятся на число номеров в этом месяце. Полученная величина содержит усредненную степень общественного интереса к императорской теме в данном месяце. Если в каждом году вычислять эту величину для одного и того же месяца (у нас — января) — получаем данные по году.

Для выявления динамики изменения в общественном сознании России отношения к личности императора и олицетворяемой им идеи самодержавной власти необходимо подсчитать численное значение этой величины за разные годы царствования и привести в наглядном виде, например, графически или в таблице.

Для вычисления относительной частотности императорской темы по открыткам из общего каталога открыток, насчитывающего свыше 6,6 тысяч видов, выделялись все виды, изданные в течение одного года по каталогу издательства. Отношение числа открыток с изображением членов царствующего дома к общему числу изданных в данном году открыток дает относительную по году величину популярности императорской темы.

Данные исследования с очевидностью демонстрируют, что за 23 года уровень общественного внимания к Императорскому дому систематически, монотонно снижался. От вполне весомых значений в 3–3,5 % по газетам и 31% по открыткам в начале века, до уровня погрешности оценок (±0,5%), т.е. уровня незначимого, уже к 1909–1910 годам, а по открытым письмам еще раньше — к 1908 году.

Для периодической печати этот уровень нельзя назвать нулевым, поскольку упоминания имелись, в силу выполнения лицами Дома Романовых официальных обязанностей, связанных с их государственным статусом. В результатах анализа по открыткам даже ко времени 300-летия Дома Романовых в изданиях Общины св. Евгении тема Царствующего Дома относительно начала века снизилась в 3 раза, а тема Императора в 5 раз. Такая же глубина падения уровня относительной частотности была зафиксирована в ежедневной столичной газете: от 3,51 в 1900 г. до 0,69 в 1913 г., т.е. ровно в 5 раз.

Общественный интерес к деятельности и служению представителей династии Романовых был, довольно быстро угас, и никакие общественно-политические катаклизмы не в силах были его возродить. Даже начало Великой войны привело лишь к кратковременному всплеску общественного интереса, а дальше — снова полоса безразличия. Общество отвернулось от Императорского дома, отвергло идею самодержавия, и это изменение общественного сознания следует воспринимать как совершившийся факт. Поэтому произошедшее в марте 1917 года отречение Императора от Престола в стране, отрекшейся от него, выглядит закономерно.

Чем же замещалось в сознании людей отречение от царя земного и Царя Небесного? Приведем примеры из «Петербургской газеты». В 1900 году в ней отмечается ухудшение нравственного климата среди православных. В статье «Анонимные письма» (№6) говорится, что «увеличивается пошлость и грубость даже в высшем обществе», в №26 в разделе «Происшествия» осуждается, как «звериный поступок» история о брошенной на набережной в снег живой недельной девочки; в №4 сообщение о раскаянии и воссоединении с Православием сектанта-убийцы; в №10 «Предсмертное раскаяние» женщины, бросившей некогда незаконнорожденного ребенка.

1909 год. Темами рубрик последних двух полос, посвященных происшествиям, являются заболевания холерой, факты взяточничества, описания афер, статистика убийств и самоубийств на почве пьянства, причем пишется об этом как о чем-то давно знакомом, привычном и надоевшем. В нескольких номерах помещаются обширные (до полосы) отчеты судебного процесса по делу Азефа-Лопухина. Напомним, что речь идет об абсолютно беспринципной деятельности полиции использующей провокатора. Отметим при этом, что ни один из газетно-журнальных обзоров о периодической печати начала XX века не обходится без упоминания о «Петербургской газете», но никогда она не упоминается в контексте скандальных или разоблачительных историй.

Все несколько полос «Петербургской газеты», образно говоря, являются рубрикой «изо дня в день» общественного сознания умеренно верноподданных жителей имперской столицы, выдержанных, достаточно законопослушных, в меру любопытных, ну а нравственно… В рекламе к лидирующему направлению по объему предлагаемых услуг по лечению венерических заболеваний, превышающих по объему в 2 раза все остальные медицинские услуги вместе взятые (включая стоматологию), прибавляется раздел тайных акушерок, различных гадалок и хиромантов.

В №25 на 2-ой полосе публикуются объемные предсказания парижской гадалки на 1909 год^[9], в №11 репортаж о «Юбилее спиритов» по случаю 15-летия кружка^[10], возникшего в эпохальный 1894 год, в каждом номере — отражение динамики подобного «спроса и предложения». «Видим мы, в изображении печати: брожение религиозной мысли в народе… босячество и отвратительное хулиганство, разврат, дурные болезни, падение семьи, падение авторитетов и уважения к власти… среда дает своих прорицателей, новых пророков Ваала и бесстыдной Астарты», — писал отец Иоанн Восторгов еще в 1904 году^[11], к 1909 году все названные духовные язвы приобрели злокачественную форму. «Что можно ожидать от 1911 года»^[12], — так называлась статья оккультиста генерала Фон Кульмана в первом номере января, она опубликована на одной полосе с Высочайшими указами (!).

Возвращаясь к открыткам как более наглядным свидетелям времени, можно отметить направление вектора интереса общества по простому факту. В 1904 году Обществом было издано более 700 видов открыток^[13]. Из них лишь две с обнаженной натурой, что составляет 0,3%. В 1912 году из 400 изданных сюжетов — 17 в стиле «ню» — 4,3%. Публичный интерес к такой продукции вырос за 8 лет в 14 раз. С 1905 года, на открытках появляются сюжеты гадания. Причем такие сюжеты представлены на поздравительных новогодних и рождественских открытках во всех издательствах.^[14]

Для более объемной картины общественного сознания в исследуемый период сошлемся на донесения академической комиссии, сформированной ровно 100 лет назад для проверки проповедей студентов Московской Духовной Академии на тему 1600-летия со времени издания Миланского эдикта. Эти донесения достаточно адекватно описывают умонастроения учащихся — уроженцев различных губерний со всей империи, слушателей разных семинарий и разного возраста. Всего было просмотрено 166 проповедей. При этом, согласно донесению, «большинство проповедей писано как бы по одному шаблону… Шаблонные по содержанию поучения однообразны и по изложению… очень много поучений, которые похожи на проповедь лишь заглавием да обращением: “Братие”»^[15].

В проповедях элемент современности «вводится не всегда удачно. Один приплетает воздухоплавание, другой социализм, даже марксизм, третий газеты и литературу, а волонтер тобольский упоминает даже предприимчивого “жида” Биттнера с его “Вестником Знания”. Было отмечено достаточно много “странных” фраз, например: «занималась кровавая заря христианства», “Христос пришел на землю «да с человеки поживе»”, “В римском Пантеоне был положительно сброд всяких идолов”»^[16]. Это было бы очень смешно, если забыть, что авторы проповедей готовились стать служителями Слова. Среди них — будущие пастыри, писатели, духовные цензоры, которые должны были формировать и облагораживать общественное мнение. Должны были…

Журнал «Начало» №27, 2013 г.

^[1] Жевахов Н.Д. Причины гибели России // Царь Николай II и новые мученики: пророчества, чудеса, открытия и молитвы. СПб., 2001. С. 280.

^[2] Егоров Г.Б., Лысенко И.В., Петров В.В. Историко-криминалистическая реконструкция расстрела царской семьи. СПб., 1998.

^[3] Там же. С. 281–285.

^[4] Лихоманов А.В. Борьба самодержавия за общественное мнение в 1905–1907 годах. СПб., 1997. С. 15.

^[5] Русская периодическая печать (1702–1894 гг.). М., 1959. С. 498–499.

^[6] Театральный мирок. Газета. № 1, январь, 1892. С. 3–6.

^[7] Петроградская газета. № 1, 1 января, 1917. С. 2.

^[8] Третьяков В.П. Открытые письма серебряного века. СПб., 2000. С. 21.

^[9] Петербургская газета. № 25, 26 января, 1909. С. 2.

^[10] Петербургская газета. № 11, 12 января, 1909. С. 2.

^[11] Восторгов Иоанн, протоиерей. Тяжкие предчувствия // Полное собрание сочинений. СПб, 1994. Т. 2. С. 309.

^[12] Петербургская газета. № 1, 1 января, 1911. С. 6.

^[13] Ю.Н. Вульфсон. Иллюстрированный каталог открытых писем в пользу общины св. Евгении. М., 2006.

^[14] Е.В. Иванов. Новый год и Рождество в открытках. СПб., 2000.

^[15] Богословский вестник, издаваемый императорской Московской Духовной Академией за март 1914 года. Сергиев Посад, 1914. С. 447.

^[16] Там же. С. 448.

Все эти книги, безусловно, представляют большую ценность. Без них были бы потеряны последние нити, связывающие нас с императором. Однако наличие и доступность этих текстов отнюдь не содействует возрождению образа подлинной русской государственности, осознанию нами серости и убожества того мира, в котором мы сейчас пребываем. Современные авторы, пытающиеся «осмыслить» события, связанные с жизнью и смертью Николая II, безусловно, обращаются к источникам. Но прочтение ими различных дневников и воспоминаний направляет течение их мысли в довольно странном направлении. Среди тех, кто активно обращается к событиям, связанным с жизнью царственных мучеников, можно, в частности, назвать таких авторов, как Татьяна Миронова и Олег Платонов^[1]. Но в изложении и анализе ими известных нам фактов нет ни тени попытки осознать наше сегодняшнее место в истории. Обвинение евреев и масонов во всех грехах укрепляет авторов в ощущении надежности собственного положения. Обеспечивая себе, таким образом, душевный комфорт и чувствуя себя над всеми превознесенными, эти авторы, подобно другим писателям-националистам, лишают себя и своих читателей возможности думать, выдают готовые сценарии, в которых причины и выводы предельно просты и определяются вполне естественным желанием обвинить всех и оправдать себя, свою собственную незыблемую «правду».

Среди немногих серьёзных исследований, посвященных последнему императору, обращают на себя внимание труды А.Н Боханова. Известны такие его книги, как «Николай II», «Последний царь». Этот автор сумел обойтись без конспирологических поисков внешних виновников нашей катастрофы. Его тексты, в отличие от изысканий вышеприведенных авторов, спокойны и взвешены. В них присутствует понимание того, что наша страна в событиях, связанных с убийством императора и с революцией в целом, исказила свой образ настолько, насколько это «не удавалось» еще ни одному государству в истории.

«Много раз различные оправдатели большевиков писали о том, что ничего необычного тогда не произошло и «в других странах» подобное случалось. Вот, например, во Франции. Казнили же короля Людовика XVI и королеву Марию-Антуанетту. Да, казнили, и это тоже невозможно оправдать. Чужие преступления не могут служить индульгенцией для собственных злодеяний. Но нужно учитывать, что чету Капетингов убили не за то, что это король и королева, а по причине их конспиративных связей и заговорщической деятельности против республиканского строя. К тому же во Франции казнь провели гласно, при свете дня, с обнародованием хоть какого-нибудь приговора. В России же дело обстояло совсем иначе. Николай Александрович борьбой с властью не занимался и смиренно относился к своей участи. А если бы занимался, если бы властям удалось уличить его в чем-то, то не преминули бы с шумом и криком публично лишить его жизни. Сделали же все глубокой ночью в подвале, потом несколько дней ликвидировали тела и хранили эту тайну неколебимо. А на публике лгали и лгали без конца»^[2].

В вышеприведенной цитате мы можем обнаружить трезвость и отсутствие боязни автора взглянуть в лицо тому ужасу, безобразию и подлости, которые были связаны со смертью государя. Здесь отсутствует образ могучей «Святой Руси», которая жива по сей день, помнит своего царя и исступленно грозит кулаком «враждебному Западу». Напротив, автор говорит о том, что европейцы, даже в своих худших проявлениях, не опускались до такого состояния, которого достигли мы. Автор мало говорит о Церкви, однако его причастность к ней вполне ощутима.

Но несмотря на то, что А.Н. Боханов отличается от ряда современных писателей, посвятивших свои труды Николаю II, все же и его книги не свободны от серьезных промахов. Это не только идеализация фигуры последнего монарха, но, увы, и превознесение Распутина.

Что тут скажешь. Безусловно, для нас необходимо почитание Николая II не только в качестве нашего императора, но и как православного святого. Однако идеализация его личности грозит искажением реальных исторических фактов. И если особая осторожность в попытке оценить поступки Николая II вполне допустима и даже обязательна в нашей ситуации, то события, связанные с Григорием Распутиным, не могут находить в нас никакого сочувствия и желания примирения. Отношения с Распутиным, вне всякого сомнения, серьезная «прореха» в биографии императора, которая может отзываться в нас лишь болью и протестом, а не желанием самим радостно прыгнуть в эту же дыру. Вот как пишет Боханов о жизни Распутина незадолго до того, как его убили: «Началась последняя глава жизни этого человека и последняя глава истории монархической России»^[3].

Здесь Боханов отсчитывает события русской истории от фактов жизни Распутина, непосредственно связывая гибель страны с гибелью этого чудовища. Такая связь между судьбой страны и личностью возможна лишь в разговоре о монархе. Когда же подобным влиянием наделяется безграмотный, дремучий мужик-проходимец, это говорит о невосприимчивости ко всякой иерархии, а следовательно, и к тому, каковы были основы монархического государства, какой была Россия до 17-го года. Говоря о своей приверженности к настоящей России, автор, сам того не понимая, проявляет тенденции антигосударственные.

И все же труд Боханова представляет для нас немалую ценность. Многое он улавливает очень точно. Вот еще одно свидетельство сказанному: «Выяснением подробностей, скрупулезным анализом трагического финала занимались различные люди: историки, журналисты, публицисты, юристы, писатели, краеведы, а порой и просто случайные лица, якобы сумевшие «разгадать тайну смерти царя». А тайну его жизни? Смысл его служения России? Это мало кого занимало. Вот кто стрелял в царя, кто стрелял в наследника, из какого оружия, кто сделал первый выстрел, как перевозились трупы, как они расчленялись, сжигались, закапывались, — о том писали и пишут без устали»^[4]. И действительно, единственное, что вызывает сейчас интерес наших современников к фигуре Николая II — так это всякие детективные подробности и загадки, связанные с убийством царской семьи. На книжных полках можно встретить немало книг в этом роде. А чем жили эти люди, какое место они должны занимать в контексте русской истории и в нашей душе? Об этом почти никто не пишет, хотя единичные попытки обращения к событиям жизни императора все же встречаются.

Попробуем рассмотреть еще две книги наших современников, посвященные данной тематике. Это труды П.В. Мультатули «Строго посещает Господь нас гневом своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года» и В.В. Кузнецова «Русская Голгофа».

Начнем с книги П.В. Мультатули. Несомненно, ее автор тоже не равнодушно относится к жизни последнего царя. Но в его работе, так же как у Т. Мироновой и О. Платонова, не чувствуется ни малейшего затруднения в попытке оценить события времени Николая II. Опять-таки совершенная уверенность в том, что «правда» на нашей стороне. А если кто и повинен в нашем падении, то это, конечно, всё тот же «проклятый Запад».

«Идеология, которая пряталась сначала под именем нигилизма, а потом «марксизма», пришла в Россию неслучайно, и она не была чисто русским явлением. Она была отражением общемирового процесса дехристианизации европейского мира»^[5]. Казалось бы, такое простое и даже самоочевидное утверждение. Но это ничуть не мешает ему не только совершенно искажать образ императорской России, которая являлась государством, построенным на европейских основаниях, но и лишать нас всяких перспектив. Ведь если мы будем непрестанно укрепляться в ощущении собственной правоты, то никогда не сможем изменить нашего положения, а также не будем способны осмыслить нашу историю. Мультатули активно критикует другие страны, как будто бы даже не замечая того, что у нас, о чём уже говорилось, все происходило гораздо страшнее.

«Глобальным антихристианским переворотом мирового масштаба явилась Французская революция 1789 года, — утверждает Мультатули. — Именно в ней наиболее ярко проявляется невиданная до тех пор ненависть ко Христу и ко христианской монархии. Французская революция дала жизнь новому типу людей — их можно назвать предтечей антихриста — которые предадут своей идеологии интернациональный характер»^[6]. Данное высказывание о французской революции очень отличается от вышеприведенной цитаты Боханова по этому же поводу. Странно, что, явно причисляя себя к христианам, автор совершенно чужд главным христианским принципам. Создается такое впечатление, что он не видит никой надобности в любви к ближнему и строгости к себе. В его работе мы наблюдаем тенденции совершенно противоположные христианским: превозношение себя и ненависть к ближним. Вряд ли подобные чувства помогут нам разобраться с трагическими событиями нашей истории.

Обратимся, однако, к другому автору — В.В. Кузнецову и его труду «Русская Голгофа»^[7]. В этой книге мы не обнаруживаем такой же «национальной гордости», как в предыдущем труде. Факты, связанные с жизнью Николая II лично задевают автора и пробуждают в нем желание искать в них источник, который мог бы оживотворить нашу сегодняшнюю реальность. Но путь, выбранный Кузнецовым, также не обещает нам разрешения. Безудержная идеализация фигуры Николая II, характерная для его книги, вряд ли может вывести нас на верную дорогу. Здесь мы либо впадем в сентиментальность, либо закрепимся в ощущении собственной жертвенности. Заглавием работы Кузнецова стало название одной из ее глав — «Русская Голгофа». В ней идет речь о последних днях Николая II и его семьи и об их страшной кончине. И, возможно, применительно к этим событиям действительно уместно введение евангельской параллели. Но «Голгофой» называется книга, посвященная периоду полного разрушения, который переживала наша страна в начале двадцатого века. А кем были русские люди в это время; жертвами или виновниками зла? Подобное название книги все-таки склоняет нас причислить себя к жертве. Это кажется приятней и утешительней. В итоге же столь важная тема вины так и не поднимается автором.

Немало трудов посвятил Николаю II и его времени историк прошлого столетия — Мельгунов С.П. Несмотря на то, что в свое время он являлся участником народно-социалистической партии, позже Мельгунов проявил себя как ярый противник большевиков, неоднократно арестовывался органами ВЧК и был выслан за рубеж. В его трудах нет такого нетерпеливого желания все превратить в идеологию, как в трудах наших современников. Помимо личного переживания событий в книгах Мельгунова подробно описываются факты. Пытаясь сохранить историческую объективность, он проявляет большую осторожность в собственных оценках и выводах. Мельгунов пишет о том, что «нашим современникам непосильно объективное начертание облика последнего русского императора… На наше восприятие всегда будет давить мученический венец, принятый царской семьей в ночь екатеринбургских ужасов»^[8].

Этот взгляд, пожалуй, можно назвать самим взвешенным. Здесь присутствует и необходимая дистанция по отношению к царственным особам и ощущение нашей с ними связанности. Мельгунов делает намек на то, что Николай II не был идеальным правителем. Но тут же оговаривается и пишет о нашей неспособности сейчас судить о нем. Конечно, этот способ мышления выглядит не таким прямолинейным, как предлагаемый современными авторами. К чему, однако, может привести сомнение и неуверенность в поиске ответов на фундаментальные вопросы. Я полагаю, что в нашем случае именно вопрошание и незнание конечного решения может служить самым благоприятным основанием для мысли. Если ответ неизвестен, значит существуют перспективы и смысл поисков.

В размышлениях о царственных мучениках очень важно соблюдать предельную осторожность и не спешить с обобщающими заключениями. Вспоминая о семье последнего императора, об их страшной смерти, мы также должны избегать всякой сентиментальности. Здесь совершенно неуместны слезливые и жалостливые причитания, как неуместны они, скажем, относительно страданий древних христианских мучеников. Проявление такого рода скорби принизило бы их подвиг и исказило бы ту веру, которой они были исполнены во время своих страданий. Мы можем лишь благоговеть перед ними и молиться им. То же самое мы могли бы сказать о последней царской семье. Ведь если мы будем принимать трагические события, происшедшие с царской семьей, как повод для личных переживаний, то создадим иллюзию того, что императорская Россия близка и созвучна нашему времени.

Существует и другая крайность. Многие наши современники начинают судить императора, негодовать по поводу его отречения, говорить о том, что он «развалил Россию» и т.д. Я вовсе не хочу здесь настаивать на безупречности действий Николая II. Но нам сейчас не так просто найти адекватный способ суждения об этой фигуре. Говорить о нем с восхищением мы не можем, так как он не совершал никаких грандиозных государственных деяний. Но точно так же у нас нет права осуждать Николая II как государственного деятеля. Попробуем двигаться постепенно и осторожно в размышлениях о последнем русском императоре и о времени, в котором он правил.

Николай II, в целом, был наследником того типа российских царей, которые были у нас со времен Петра Великого. Он также любил армию, парады, был царем, который воплощал собой образ воина и служил государству вместе со своими солдатами, будучи первым среди них. В том мире, в котором правил Николай II, в огромном большинстве жили люди, не способные помыслить себя вне монархии. Именно фигура императора скрепляла их между собой, указывала ту вершину, к которой они должны устремляться всей своей жизнью, соизмерять с ней свои поступки. Одобрение императора или же, напротив, его гнев являлись для подданных аналогом Божьего суда. Мир русского дворянства не мог представить себя вне обращения к реальности вечного, единого, начальствующего над всеми. Именно в свете императорского величия могла удерживаться значимость дворянства. Таким образом, не сама личность Николая II, а факт того, что он был нашим государем, в первую очередь должен определять наше отношение к нему.

Но, несмотря на глубинную и безусловную связь монарха со своей страной, в самом Николае II нечто остается непроясненным. Иногда становится не совсем понятным, насколько высоко сам государь оценивал грандиозную значимость, великолепие России, стяжкой и центром которой он являлся. Душа императора как будто тянулась куда-то в прошлое, в допетровскую Русь, дремлющую в суровом благочестии. Создается впечатление, что искрящийся, наполненный жизнью и светом мир Петербургской России выглядел для царя не вполне убедительным, не представлялся ему крайней высотой. И если такие взгляды какого-либо частного лица вполне допустимы, даже способны вызвать некоторый интерес, то нечто подобное со стороны государя не может не настораживать.

Государство способно удерживаться только при согласии царя и подданных. Настроения же Николая II не совсем совпадали с теми ценностями, которые уже более двух веков исповедовало российское дворянство. Конечно, нельзя сказать, что последний русский император был вовсе чужд этих ценностей. Однако было в нем и то, что звучало диссонансом по отношению к ним.

Конечно, я здесь веду речь не только о любви царя к старине, так как, вероятно, у каждого монарха были свои увлечения. Сейчас мы подходим к самой болезненной теме в разговоре о Николае II — это, конечно, его тесные отношения с Распутиным, которые, безусловно, не могли возникнуть на пустом месте.

Похоже на то, что, помимо безмерной любви к сыну, связь государя с Распутиным укрепляло доверие к чему-то простому, мужицкому, народному, в котором ему виделась некая высшая мудрость. Обращение Николая II к такому убогому существу, как Распутин, могло быть оправдано только в качестве царской снисходительности и милосердия, которые способны освятить самые темные углы того государства, которым правит монарх, одарить от своих щедрот самого ничтожного человека. Но в реальности произошло нечто невообразимое и противоположное. Отношения между императором и Распутиным поддерживались не щедростью государя, а его прямой зависимостью от этого существа. Государь должен был быть полнотой, по отношению к которой все остальное является недостаточностью. Николай II же, напротив, сам стал зависимым от простого мужика, который был недостоин даже мимолетного взгляда императора. Что же в таком случае могло произойти? Лучшие люди, которые и являлись лицом России, приходили в недоумение от странной дружбы императора. Как может та высота, которую видели подданные в императоре и которая ориентировала, подтягивала и собирала их самих, вдруг превратиться в падение? Столь тесные отношения Николая II с Распутиным привели к тому, что власть последнего стала почти безграничной. Какое впечатление все это могло произвести на придворных, когда, пренебрегая их советами, Николай II относился к наставлениям Распутина как к голосу высшей правды! Конечно, все это не могло не пошатнуть авторитет Николая II в глазах дворянства. Однако для всех он по-прежнему оставался единственным законным монархом, правда, поддавшимся странному влиянию.

Приближенные государя пытались объяснить ему неуместность таких отношений. Сестра супруги царя, наша православная святая Елизавета Феодоровна совершенно не принимала Распутина и его убийство назвала патриотическим актом, не увидев в нем никакого греха. Ситуация же выглядит чем-то совершенно невозможным. Николай II увольнял или, напротив, повышал людей с подачи Распутина. Он позволил грубому, необразованному мужику войти в «святая святых», в управление Российской Империей.

Что в какой-то мере оправдывало отношение царя к Распутину — это постоянная забота и беспокойство за здоровье наследника. Только Распутин мог с помощью каких-то гипнотических воздействий вызывать временное облегчение у больного мальчика. Однажды ему удалось это сделать даже во время телефонного разговора.

Вспомним, что царская семья очень долго ждала наследника. С каждой новой беременностью царицы ожидалось рождение сына, но следовало разочарование, и вот Бог послал им наследника. Конечно, такая беспокойная любовь Николая II и Александры Феодоровны к сыну была вызвана не только изобилием родительских чувств. И здесь мы вновь не должны искушаться мнимой понятностью для нас происходящего. Дескать, конечно же, что здесь особого, кто не знает о неодолимой силе родительской любви. Но наша мерка вновь не подходит. Наследник должен был продолжить царскую династию, стать следующим императором. И это вносило в отношение к нему особое напряжение, от которого свободны обычные родители обычного ребенка. В царской семье не может первенствовать частное. Радости и скорби царей имеют для подданных почти священное значение. Таким образом, заботу Николая II следует понимать не только как естественное проявление отцовской любви, но и как исполнение государственного долга. Здесь каждая мелочь становится исторически значимой. Болезнь же царского наследника была далеко не мелочью. И боль семейная переходила в общегосударственную тревогу.

По сути, отцовство Николая II, как и его царственное достоинство, — это те лучи, которыми должно было освещаться все государство. Но здесь требуется одно уточнение. Если царственность призвана выражать себя во вне с помощью активного устроения государства, то отцовство — это внутрицарственная жизнь. В этой таинственной жизни вырастает новый император, новый вершитель истории. При этом он растет под покровом нынешнего царя-устроителя, который во время своего правления всецело подчинен выполнению своего государственного долга.

В случае с Николаем II всё же смещаются какие-то существенные акценты. Да, в жизни императора не может быть ничего частного, но здесь возможно разделение между внутренним и внешним. Внутреннему не позволительно выливаться во внешнее и тем более разрушать его, как это происходило с Николаем II. Его отношения с Распутиным, основой которых была болезнь наследника, вносили серьезную смуту в государственную жизнь. Семейные дела государя стали главенствовать над политическими.

Итак, последнего императора вряд ли можно было бы назвать идеальным правителем. Однако мы не способны сейчас свободно рассуждать, делая свои выводы без постоянных оговорок. Если дореволюционные историки повествовали в своих трудах о деяниях русских царей и давали какую-то общую характеристику как самим правителям, так и тому отрезку времени, в котором они правили, то они, действительно, имели на это основания. Они жили в том времени, которое являлось органичным продолжением описываемых ими событий. Для них по-прежнему был император, и они с должным пониманием писали о его предшественниках. Все русские цари оставались для дореволюционных историков живыми в лице их законного наследника. В нашем же случае между временем последнего императора и сегодняшней реальностью существует непреодолимая пропасть. Однако если мы попытаемся помыслить себя русскими, если сможем четко сформулировать свое отношение к преступному периоду советской власти, то неизбежно должны будем в какой-то мере признать свою принадлежность ко времени правления Николая II.

Как будто это звучит абсурдно. Минул уже почти век с тех пор, как Россия перестала быть монархической. Но и Россией с тех пор она не является. Таким образом, все те события, которые связаны с жизнью и смертью последнего императора, не могут уйти для нас в прошлое, если мы ощущаем свою принадлежность к России. И мы не можем судить последнего императора: и мы, и он участники так и не завершившейся истории. Ведь историки не писали свои труды об императорах, во времена которых они жили. А наша деликатность должна быть особой. Мы имели несчастье родиться в период безвременья, тем самым не имеем права рассуждать о монархии даже с точки зрения демократии, так как существо последней после столь продолжительного периода тоталитаризма стало нам недоступным. Всем известно, что трехлетний ребенок вряд ли сможет адекватно оценивать действия своих родителей. Так же и в нашем случае. Если императорская Россия была периодом культурной зрелости и безусловного величия нашей страны, то сейчас мы вернулись к младенческой первобытности, к ощущению того, что до нас ничего не было. Как же мы можем в подобном состоянии выносить какие-либо суждения касательно тех фигур, на которых держалось столь мощное государство.

И тем не менее, для русского человека, живущего в наше время, совершенно необходимо обращение к последнему русскому императору и его детям. История России закончилась в тот момент, когда была убита царская семья. И постоянное наше возвращение к этому моменту нужно нам вовсе не потому, что, как сейчас считают представители т.н. монархических группировок, России требуется новый царь. Нет, практически все современные цивилизованные государства уже давно отказались от монархии. Но дело в том, что между их монархическим прошлым и сегодняшней демократией не было такого продолжительного периода пустоты, ужаса и бессмыслицы, который имел место в нашей стране. В то страшное время, которое началось в России после 1917 года, нас стремительно уничтожали изнутри и снаружи. С каждым новым расстрелом, помещением в концлагеря или высылкой за границу людей, в которых, так или иначе, была жива историческая Россия или хотя бы воспоминания о ней, стирались неповторимые русские черты, и наше лицо превращалось в тупую, бессмысленную физиономию.

В тех странах, в которых вслед за монархией установилась демократия, меняющиеся формы государственности можно рассматривать как камни, аккуратно положенные друг на друга и составляющие единое целое здания. Подобно тому, как каждая семья с любовью вспоминает своих предков, эти страны бережно хранят память о своих государях. Что касается нас, то нам в течение семидесяти лет внушалось, что в прошлом у нас не было никаких родственников. Разрывались все связи, воспоминания стирались так, чтобы от них уже совершенно ничего не оставалось. Таким образом, вместо того, чтобы продолжать строительство прекрасного здания русской культуры, которое было создано к началу XX-го века, дополнять его новыми элементами, мы рухнули вниз, спрыгнув с его верхних этажей. Безусловно, подобное безумное действие могло закончиться только смертью… А если кто-то и остался жив, то как же ему теперь, со всей его обездоленностью, добраться туда, где некогда было место русского человека? Но если мы будем думать о том, что оставили внутри покинутого нами сооружения, вглядываться в форму тех камней, которые доступны нашему взгляду, в нас постепенно будет проявляться образ подлинной человеческой жизни, настоящего государства. Конечно, с нашими скудными силами нам уже не создать ничего подобного в своей жизни. И все-таки живые образы нашего прошлого могут дать нам возможность не раствориться целиком в том беспредельном мраке и хаосе, который окружает нас в действительности. Безусловно, мы должны непрерывно обращаться к памятникам, которые доносят до нас ту атмосферу, те смыслы, которыми дышала Россия на протяжении веков.

И мысль о судьбе царственных мучеников должна быть особой в этом ряду. Ведь именно в их смерти прервалась великая культурная эпоха, а на ее смену вдруг из каких-то темных углов вылезли бессмысленные, пошлые физиономии и начали провозглашать строительство «нового мира». Здесь я приведу отрывок из стихотворения Мандельштама «Кассандре»,которое было написано в 1917году:

Но если эта жизнь — необходимость бреда
И корабельный лес — высокие дома, —
Лети, безрукая победа,
Гиперборейская чума!
На площади с броневиками
Я вижу человека, он
Волков горящими пугает головнями —
Свобода, равенство, закон!^[9]

Что может чувствовать человек, принадлежавший несколько месяцев назад к Великой Российской Империи и видящий сейчас на ее месте какое-то хаотическое движение человекоподобных существ, выкрикивающих бессмысленные лозунги? Подобное зрелище способно свести с ума, так как оно противоречит всякой логике, простому здравому смыслу. Если совсем недавно на той площади, о которой упоминает Мандельштам, император обращался к своим верным солдатам, и они слушали его, то теперь там стоит некто, произнося слова, ни для кого не имеющие никакого смысла, ничего не значащие, а только «пугающие волков». Волки — это, безусловно, образ враждебности, ненависти, недоверия к тому, кто пытается к ним приблизиться. Но они не могут истерзать стоящего перед ними человека, только потому, что пока боятся огня, который он держит в руках. Вместо преданности, доверия и любви, которые всегда присутствовали между императором и его подчиненными, между людьми, жившими в Российской империи, теперь появляются страх и взаимная ненависть, которые прячутся за внешней готовностью к послушанию. Именно поэтому все представители «новой власти» всегда окружали себя многочисленной охраной. У них не было своего народа. Они знали, что те, кто им починяется, делают это только из-за страха.

Думая о смерти императорской семьи и о том, что за ней последовало можно прийти к отчаянной мысли о бесполезности сегодняшних разговоров и воспоминаний по этому поводу, так как России уже никогда не стать тем, чем она была.

Но это ужасное событие не оставило нас вовсе без надежды. До самого последнего момента жизни царской семьи в них была жива Россия. И эта Россия была убита — она не была сокрушена или изжита самой собой изнутри. Ведь своим единением и любовью члены царской семьи ограждали ее от растления. И если те люди, которые сосредоточили в себе всю Россию, были убиты и причислены теперь церковью к лику святых, значит, в Боге живы не только они, но и то, что ими было сохранено. Русская культура остановилась, замерла. Но замерла в своей чистоте и человеческой недосказанности и незавершённости.

Многие европейские страны переживали культурный спад, но это так глубоко не затрагивало свободы живущих там людей, не ломало их творческих стремлений и порывов. Сохранялись те, кто мог созидательно влиять на общую жизнь, обновлять и разворачивать ее. У нас же, уничтожив всех несогласных, оставили самых пугливых и неразумных, вдолбив им примитивные и плоские идеи. Россия в своих лучших представителях не смогла устоять под натиском этой темной, напирающей на нее массы, хотя противилась ей до последнего.

Как в момент смерти, так и в последние дни своей жизни, император был одинок. Большая часть его подданных отреклась от него. Где были служившие государю и Отечеству русские солдаты, когда убивали их императора? Безусловно, они еще существовали, и их было немало, но они были разрознены и возможно так же одиноки в этом нарастающем ужасе, как и их царь. Убийством императорской семьи были убиты все русские люди, верные государю. Оставалось только довершить это дальнейшим физическим истреблением. Совершившись, это злодеяние отменило все обязательства, которые может нести человек по отношению к себе и к другому. Некому было остановить поток крови тех людей, которые не хотели забывать страну, родившую и воспитавшую их. Именно поэтому Россия была погребена заживо. Ее закопали живой, дышащей, мыслящей и плачущей.

Церковь канонизировала Николая II и его семью. Что может означать для нас сейчас нимб над головами этих мучеников? С одной стороны, мученическая смерть императора говорит нам об остервенелости, слепоте, которые поразили русских людей в начале XX-го века (надо заметить, что это были по большей части простые люди). С другой — об огромном количестве преданных государю людей, жестоко пострадавших подобно своему императору. Ни с первыми, ни со вторыми сейчас мы идентифицировать себя не можем. Но при этом все-таки мы не способны полностью отстранить от себя все эти события.

Когда мы пытаемся обрести какую-то почву под ногами, найти свои корни, мы с неизбежностью упираемся в этот страшный факт цареубийства. Здесь же для нас может иметь решающее значение канонизация царственных мучеников. Ведь святость предполагает непрерывную связь с настоящим. Если мы сейчас никак не можем соотнестись с последней царской семьей в силу того, что нам не прорваться к тому культурному контексту, в котором они жили, то их святость все же позволяет нам каким-то образом к ним приблизиться. Основа христианской святости — это усвоение человеком той полноты любви, которую нам явил Христос. Вспомним, что говорил о любви апостол Павел в своем послании к Коринфянам: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1 Кор. 13:4–8).

Здесь апостол Павел рассуждает о высшей любви, о той любви, которой достигают святые. А если мы обратим слова апостола к убиенному императору, разве это не будет означать для нас какого-то выхода и возможной надежды? Последний император был канонизирован церковью потому, что он являлся помазанником Божьим и был предан смерти своими подданными. И если причиной для канонизации явилась именно царственность императора и отказ русских людей, допустивших его мученическую смерть, от этой царственности, то можно сказать, что в его святости были причислены к лику святых и все остальные русские императоры, ею освящена вся царская и императорская Россия. В замкнутой жизни последней царской семьи Россия была сведена до точки, в которой, однако, она была жива и не имела никаких изъянов. Уничтожение этой точки обозначало уничтожение России, а канонизация императора как бы освятила и закрепила в вечности все те смыслы, которыми жила Россия на протяжении веков.

Ощущение того, что основа всей нашей жизни была сосредоточена в семье Николая II, и того, что эта жизнь совсем тем богатством, которое она хранила в себе, оказалась под угрозой смерти, испытывали многие люди тогда еще живой России. Оно очень хорошо отражено в одном из стихотворений Марины Цветаевой, которое я считаю уместным здесь привести:

За Отрока, за Голубя, за Сына
За царевича младого Алексия
Помолись церковная Россия!
Очи ангельские вытри,
Вспомяни, как пал на плиты
Голубь углицкий — Димитрий.
Ласковая ты, Россия, матерь!
Ах, ужели у тебя не хватит
На него любовной благодати?
Грех отцовский не карай на сыне,
Сохрани, крестьянская Россия,
Царскосельского ягненка — Алексия!

4 апреля 1917, третий день Пасхи^[10]

В этом стихотворении очень ярко прорисовывается образ России великой и беспомощной перед грозящей ей катастрофой. Россия наделяется здесь чертами святости — «очи ангельские вытри». Однако это святость, несущая любовь и ласку в самой своей природе, а не стяжавшая все это богатство путем длительных трудов и усилий. Но как же подобная мощь и глубина, выраженная Цветаевой в восклицании «Ах, ужели у тебя не хватит на него любовной благодати?» может сочетаться с такой беззащитностью и покорностью судьбе. Конечно, это происходит оттого, что Россия наделяется исключительно материнскими чертами. Ведь плакать, будучи не в силах остановить действия своих уже взрослых детей — это всегда материнская участь. Конечно, для того, чтобы матери не пропасть, не умереть, ей необходим защитник, для России им мог быть только император. Русские солдаты также являются сынами и защитниками своей матери. Однако их воинская доблесть всецело отнесена к фигуре императора, который призван быть первым среди них, направлять и вдохновлять воинов своим примером. Но об императоре сказано смутно: «Грех отцовский не карай на сыне», — а его наследник является еще слабым ребенком, который вот-вот станет жертвой грядущей ужасной катастрофы.

Царевич Алексей предстает нам здесь сыном, которого любящая Мать не может защитить. Цветаевой удалось выразить тот последний вопль русского человека перед смертью наследника — будущего императора. После этого вопля и после убийства царской семьи, лицо русского человека начинает стремительно разлагаться, расплываться, теряя привычные очертания.

Смерть царской семьи и последние ее дни обнажили нечто очень важное, какой-то предел и саму основу человеческой жизни. Когда государя, государыню и их детей уже нельзя было даже по одежде отличить от обычных людей, они, терпя страшные унижения и насмешки, находясь в тяжелейших условиях, хранили царское достоинство. Безропотно, именно царственно достойно, в любви друг к другу и к умирающей России царская семья пребывала последние свои дни. Только возвращаясь мысленно к этим событиям, пытаясь хотя бы на сотую долю понять, что мы потеряли с кончиной последнего императора и его семьи и, что сохранилось для нас в чистоте и святости их смерти, мы можем крошечными шагами приближаться к себе. И возможно, в наших лицах будут, хотя бы слабо, проявляться давно забытые русские черты.

Журнал «Начало» №21, 2010 г.

^[1] Миронова Т.Л. Из-под лжи. Государь Николай II. Григорий Распутин. СПб., 2005; Платонов О.А. Последний государь. Жизнь и смерть. М., 2005.

^[2] Боханов А.Н. Николай II. М., 1997. С. 445.

^[3] Там же. С. 285.

^[4] Там же. С. 447.

^[5] Мультатули П.В. Строго посещает Господь нас гневом Своим… Император Николай II и революция 1905–1907 года. СПб., 2003. С. 51.

^[6] Там же. С. 52.

^[7] Кузнецов В.В. Русская голгофа. М., 2003.

^[8] Там же.

^[9] Мандельштам О. Избранное. М., 2006. С. 130–131.

^[10] cvetaeva.ouc.ru/za-otroka-za-golubia-za-sina.html

Чичиков. Иллюстрация к поэме «Мертвые души» художника А.А. Агина в гравировке Е.Е. Бернадского. 1892 г.

В 1842 году К.С. Аксаков опубликовал отдельной брошюрой свою статью «Несколько слов о поэме Гоголя «Похождение Чичикова или Мертвые души»». Статья не прошла незамеченной, но скорее как курьез, у кого-то вызывающий недоумение, у других же гневное неприятие. Так или иначе, но никому не приходило в голову, что двадцатипятилетний сын известного русского литератора сказал о «Мертвых душах» нечто из самого существенного и превосходящее по глубине и пристальности взгляда сказанное другими современниками Н.В. Гоголя. Между тем, мне это представляется несомненным, правда, с одним уточнением. То главное, что К.С. Аксаков почувствовал в «Мертвых душах», высказано им неточно, сбивчиво, без того, чтобы он додумал и осознал свою собственную мысль. За нее он крепко держится, в этом у меня нет сомнений, но все-таки не удерживает, так что верная в своей основе мысль может у Аксакова привести к прямо противоположным результатам. Поэтому к коренной аксаковской мысли нужно подходить с осторожностью, в опасении преждевременно спугнуть ее, не дать ей себя высказать. Думаю, что этого не произойдет, если мы сосредоточимся на цитированных ниже фрагментах из статьи Константина Сергеевича.

Вначале на тех, где он представляет «Мертвые души» с самой общей точки зрения: «И вдруг среди этого времени возникает древний эпос с своей глубиной и простым величием — является поэма Гоголя. Тот же глубоко проникающий и все видящий эпический взор, то же всеобъемлющее эпическое созерцание <…> Она представляет вам целую сферу жизни, целый мир, где опять, как у Гомера, свободно шумят и блещут воды, всходит солнце, красуется вся природа и живет человек, — мир, являющий нам глубокое целое, глубокое, внутри лежащее содержание общей жизни, связующий единым духом все свои явления»^[1].

Читателю, до этого не знакомому с аксаковской статьей, полемикой вокруг нее и последующим ее осмыслением в ученых трудах, может сгоряча показаться, что один из «классиков» славянофильства то ли сбрендил, то ли как-то уж совсем странно шутит. Это какие еще «свободно шумят и блещут воды, восходит солнце, красуется природа и живет человек» в «Мертвых душах»? Нет в них вовсе ни одного, ни другого, ни третьего. «Человека» же сколько угодно, только всякий раз это мертвая душа или тот, кто ею наверняка станет. А при чем здесь эпос и Гомер? Ссылка на них еще более странна и ни с чем не сообразна. Поскольку же это именно так, то если даже мир «Мертвых душ» являет нам «глубокое целое», то оно никакого отношения не имеет к тому, о чем с таким подъемом говорит Аксаков.

Возразить по поводу только что мною сказанного от имени гипотетического, хотя и очень вероятного читателя мне особенно нечего. Я и не буду возражать, укажу только на возможность истолкования слов Аксакова в другом, прямо не имевшемся в виду смысле, может быть, даже противоположном их буквальному смыслу. И тогда мир «Мертвых душ» предстанет перед нами не менее цельным и законченным, чем мир гомеровских поэм. Это вовсе не будет мир некоторого анти-Гомера или «анти-Илиады». Подобная претензия и подобный ход мысли как раз лишили бы этот мир всякой цельности и законченности. В нашем случае речь может идти о таком смещении и переворачивании смысла, когда возникает реальность, и противоположная реальности гомеровских поэм, и в то же время выстраиваемая на своих собственных основаниях не менее цельно, чем у Гомера. По существу ее Аксаков ощущает и устремлен к ней, иногда кажется, что она вот-вот дастся ему в руки. Как, например, в следующем фрагменте: «…Всякая вещь, которая существует, уже по этому самому имеет жизнь, интерес к жизни, как бы мелка она ни была, но постижение этого доступно только такому художнику, как Гоголь; и в самом деле, все: и муха, надоедающая Чичикову, и собаки, и дождь, и лошади от заседателя до чубарого, и даже бричка — все это, со всей своей тайною жизни, им постигнуто и перенесено в мир искусства… и опять только у Гомера можно найти такое творчество»^[2].

Если Аксаков в приведенном фрагменте все-таки не берет быка за рога, то метит он в цель, хорошо разглядев ее, не попадет же в нее потому прежде всего, что у него Гоголь сильно сбивается на Гомера. Он достаточно точно улавливает гоголевское в Гоголе, однако лишь в той мере, в какой автор «Мертвых душ» близок Гомеру и совпадает с ним. Поймать на этом Аксакова совсем не сложно, когда он отдает должное Гоголю в его приятии «каждой вещи», но далее почему-то каждая из них у него непременно «мелка». Так оно действительно есть у Гоголя, у Гомера же совсем иначе. Да, последний тоже не пренебрегает даже мухой, но у него-то помимо мух в поэмах представлены и боги, и полу-боги-басилевсы, и множество всего иного — величественного, великолепного, искусного, добротного и т.д. А где что либо подобное в «Мертвых душах»? Его нет ни на переднем, ни на заднем плане, ни в тексте, ни в подтексте поэмы. Она об одних «мухах», хотя они прописаны Гоголем так, что их сближение с гомеровскими мухами и противопоставление им совсем не праздное занятие, а, напротив, вводит нас прямо в существо мира «Мертвых душ».

Принимая во внимание величие и достоинство персонажей «Илиады», то, что в их числе не только Ахиллес или Гектор, но также Зевс и Гера, Арес и Афродита, a priori может показаться совершенно невероятным, что Гомер найдет для этого время и место и уделит внимание мухам. Поэт, который их принимает в расчет, бросает на них взгляд, хотя бы и мимолетный, как будто вовсе исключает повествование в своем произведении еще и о богах и героях-басилевсах. Или же его произведение снижающе-ироничное, сатирическое и т.п. К Гомеру это, однако, не относится. У него и снижения никакого нет, и мухи не раз мелькают на страницах поэмы, как, например, в этих давно отмеченных и изумлявших многих строках:

Подобно как мухи,
Роем под кровлей жужжа, вкруг подойников полных толпятся
Вешней порой, как млеко изобильно струится в сосуды, —
Так ратоборцы вкруг тела толпилися…^[3].

Приведенный отрывок — о битве между ахейцами и троянцами за тело поверженного Патроклом Сарпедона. Это еще не кульминация «Илиады», но она уже назревает и подготавливается Гомером. Нечего и говорить о том, что битва двух воинств — это высокий ряд поэмы, это повествование о воинском пыле и доблести, а тут вдруг мухи. На то, что сравнение с ними не снижает происходящее у тела Сарпедона, указывает обрамление строк о мухах. Им непосредственно предшествуют две строки о троянском герое Сарпедоне, «подобном богу», более других отличившемуся в битве. За ними же следуют строки о Зевсе, наблюдающем за битвой. Поскольку же мухи находятся в такой близости к героическому и божественному, их, как минимум, нельзя воспринимать в привычном нам ключе. Каким-то своим, очень скромным, но достоинством они обладают, у них есть своя бытийственность, то есть как раз то, в чем мы мухам склонны отказывать. Для нас муха знак распада и разложения, неряшества, непозволительного вторжения ничтожного и низменного в мир несравненно более высокого ряда. У Гомера они тоже вторгаются в более высокий ряд — доения коров. Доят коров люди. И те и другие не чета мухам, которые, однако, описаны поэтом без отвращения. У них одни дела и заботы, у человеков другие, и никто друг друга не отрицает, никакой дисгармонии между людьми и мухами не образуется. Их соприкосновенность при всем различии бытийственных уровней заходит так далеко, что уже не доение коров, а куда более высокое дело — битва мух — не отрицает их до полного ничтожества. Это такой по-своему очень привлекательный и завидный мир, что в нем каждому существу, каждой реалии отведено свое место, надлежащее и подобающее им. В этом мире, кажется, нет трещин, щелей и провалов, откуда тянет ужасом, отвращением, смертью. Этот мир космичен, хаос в нем изжит или оттеснен на периферию, непомерного, демонического, в большом или малом, он не ведает.

Вряд ли кто-нибудь будет настаивать на том, что такой мир-космос хоть в чем-то близок тому, который предъявляется читателю в «Мертвых душах». Только у Гомера, но не у Гоголя, «свободно шумят и блещут воды, восходит солнце, красуется вся природа…». И, тем не менее, мухи, по Гоголю, тоже не те, каких мы только и знаем, хотя и предпочли бы о них никогда ничего не ведать. Доказывать это, кажется, никому не надо, так как многим памятен замечательный фрагмент о мухах из первой главы «Мертвых душ». Я процитирую его все же с целью попристальней вглядеться в своеобразие мира гоголевской поэмы.

«Все было залито светом. Черные фраки мелькали и носились врознь и кучами там и там, как носятся мухи на белом сияющем рафинаде в пору жаркого июльского лета, когда старая ключница рубит и делит его на сверкающие обломки перед открытым окном; дети все глядят, собравшись вокруг, следя любопытно за движениями жестких рук ее, подымающих молот, а воздушные эскадроны мух, поднятые легким воздухом, влетают смело, как полные хозяева, и, пользуясь подслеповатостью старухи и солнцем, беспокоящим глаза ее, обсыпают лакомые куски, где вразбитную, где густыми кучами. Насыщенные богатым летом, и без того на всяком шагу расставляющим лакомые блюда, они влетели вовсе не с тем, чтобы есть, но чтобы только показать себя, пройтись взад и вперед по сахарной куче, потереть одна о другую задние или передние ножки, или почесать ими у себя под крылышками, или, протянувши обе передние лапки, потереть ими у себя над головою, повернуться и опять улететь и опять прилететь с новыми докучными эскадронами»^[4].

Это гоголевское описание, эта сцена с мухами так изощренно прописана, в ней столько деталей, что она заслуживает самостоятельного исследования. В пределах же задач настоящей работы в первую очередь обращу внимание читателя на первое и самое общее отличие гоголевского описания от гомеровского. Оно очевидно бесспорно и, вместе с тем, чрезвычайно значимо и состоит в несравненно большей сосредоточенности Гоголя на мухах, чем на участниках бала у губернатора. Именно о бале и присутствующих на нем идет речь в «Мертвых душах», именно танцующие на балу уподобляются Гоголем мухам, а никак наоборот. Но почему-то о танцорах в сцене всего полторы строки, остальные же двадцать две, если уж быть точным, о мухах. Сравнение, тем самым, совершенно подавляет и отодвигает вдаль сравниваемое, причем в полную противоположность Гомеру, у которого мухам посвящено всего четыре строки в пространной, на многие десятки строк сцене битвы вокруг тела Сарпедона. В «Илиаде» и не могло быть иначе, так как в ней бытийственная иерархия устойчива и незыблема, чего никак не скажешь о «Мертвых душах». Никакой иерархии поэма Гоголя вообще не знает. В ней мухи и танцоры — это существа однопорядковые, отчего, вглядевшись попристальней в муху, можно понять и человека, да так, что ничего недоступного сравнению с мухой в нем не останется. Это у Гоголя. Гомер же, сравнивая троянских и ахейских воинов с мухами, всего лишь слегка детализирует картину битвы, не более. На мухах ему долго останавливаться нет никакого смысла, тогда как Гоголю буквально от них не оторваться, одну деталь он нанизывает на другую, и все ему мало. Причем, описание его так полно, что Гоголь не только отследил мушиную повадку, но и проник в мушиные души. Разумеется, это ирония, разумеется, повадка и «психология» мух, по Гоголю, — это перенесение на них повадки и психологии «черных фраков». Но как оно уместно и все ставит на свои места. Танцоров, какими их видит Гоголь, несомненно, лучше описывать в качестве мушиного роя, чем человеческого сообщества. Увидев в людях мух, их образы можно сделать полнее и законченней, чем оставляя их людьми; существо такого человека, каков танцор на балу губернатора, есть «мушиность», поэтому Гоголь так и торопится перейти от танцоров к мухам. В итоге же создается мир, где люди и мухи не образуют верха и низа, они суть один и тот же мир, где все во всем и все есть все, но таким образом, что первенствует, все сводя к себе, именно, низ.

Чичиков и чиновники. Иллюстрация к поэме «Мертвые души» художника А.А. Агина в гравировке Е.Е. Бернадского. 1892 г.

Однородность мира «Мертвых душ», правда, не абсолютна. В сцене с мухами это обстоятельство выражено присутствием рафинада, старой ключницы и детей. Никакого их конфликта и несовместимости с мухами, конечно, у Гоголя нет. Но очень уж хорош «белый сияющий рафинад» и его «сверкающие обломки перед открытым окном». Такое, очевидно, не для мух, а для детей, которые «все глядят, собравшись вокруг». Мухам если и пристал рафинад, то как его крошки, потерявшие весь свой блеск и сверкание. Тот же, который мы видим, мухами все-таки пакостится. Они устроили свой бал не на помойке, а там, где им негоже, пользуясь попущением ключницы, которая рафинад готовит все-таки для детей. В этот мир с ключницей и детьми Гоголь не заглядывает, и это еще вопрос, не служит ли ключница Коробочке, будучи вполне достойна своей хозяйки, а дети, которые перед нами, не Фемистоклюс ли и Алкид? Сама открытость вопроса, между тем, несколько размыкает мушиный мир, лишая его совершенной законченности. Такое нет-нет, да и встретится на страницах гоголевской поэмы, намекнув нам на то, что мертвые души — это не единственная реальность мирового целого. Но не в том отношении, что в мире перемежаются реалии, достойные описания, вроде нами рассмотренного, с другими и чуждыми им. Они как раз у Гоголя плотно друг к другу пригнаны и неразрывно друг с другом сцеплены. Гоголь, между тем, время от времени все-таки считает для себя возможным выглянуть из мира мертвых душ и обнаружить еще и какой-то другой мир, с первым как будто не пересекающийся. Он у него, однако, неизменно на заднем плане, едва заявляет о себе, во всяком случае, в сюжет поэмы не включен и ситуаций в ней никак не определяет. Ситуации в нем неизменно мушиные, где живут вместе и встречаются друг с другом люди-мухи, в их противоположности и несовместимости с божественными людьми гомеровских поэм. Пожалуй, я бы рискнул на утверждение о том, что в мире «Мертвых душ» люди впрямую занялись мушиными делами: они «роем под кровлей жужжа, вкруг подойников полных толпятся», этим их заботы ограничиваются. В гомеровском мире насельники гоголевского мира, строго говоря, не дотянули бы не только что до людей, но и до насекомых. Не знаю, как насчет мух, но до ос наверняка.

Эта мысль приходит мне в голову при чтении таких строк из «Илиады»:

Тою порою, с Патроклом героем, готовые к битве
Воины шли, чтоб на рать троянскую гордо ударить.
Быстро они высыпались вперед, как свирепые осы,
Подле дороги живущие, коих сердить приобвыкли
Дети, вседневно тревожа в жилищах их придорожных;
Ежели их человек, путешественник, мимо идущий,
Тронет нечаянно, быстро крылатые с сердцем бесстрашным
Все высыпаются вдруг на защиту детей и домов их, —
С сердцем и духом таким от своих кораблей мирмидонцы
Реяли в поле…^[5]

На этот раз уподобление Гомером воинов-ахейцев существам несравненно более низкого ряда, как мы могли в этом убедиться, заходит еще дальше. Теперь осы выступают едва ли не образцом для воинов-мирмидонян во главе с их доблестным предводителем. Сближение ос с человеками так велико, что они наделяются Гомером «сердцем бесстрашным», к тому же осы добродетельны в своем попечении о своих домах и детях. Вряд ли имеет какой-то смысл предполагать, что во времена Гомера живых существ вплоть до насекомых склонны были очеловечивать, не ощущая той же дистанции по отношению к ним, которая была характерна для греков более поздних времен. Относительно очень скромное место осы в мироздании Гомер, конечно же, прекрасно сознавал, но живописуемый им мир героев и битв, выявляющих доблесть и достоинство человека, невольно втягивал в свой круг самые разнообразные, часто для нас неожиданные реалии. Вот и осы оказались образцово-бесстрашными воинами, а не просто назойливыми и небезопасными соседями людей. По сути, автор «Илиады» уподобляет воинов-мирмидонян осам, предварительно увидев в осах прекрасных воинов. Не так ли и у автора «Мертвых душ»? Он уподобил танцоров мухам после того, как в мухах усмотрел идеальных танцоров. Только у Гомера итог в возвеличивании и чествовании осы, тогда как у Гоголя — низведение до полного ничтожества человека. При этом оба итога, при всей их разнонаправленности, равно убедительны, поскольку каждый из художественных миров в себе закончен и совершенен.

Совершенство их, разумеется, каждый раз нужно понимать по-своему. У Гомера оно вытекает из его способности во всем увидеть свою жизнь, свой закон и правду, всем восхититься и все принять. С гоголевским «совершенством», однако, ситуация посложнее. Совершенство его «Мертвых душ» не перебьет никакая «Илиада». Оно есть и мы его хотя бы смутно ощущаем, но гомеровская поэма может сбить нас с толку по части того, что есть совершенство. В отношении Гоголя его проще свести к характеру изображения мира «Мертвых душ», к его удивительным сравнениям, невозможно точным характеристикам и т.п. Есть еще, однако, совершенство несколько иного рода. Оно состоит в том, что мир, каков бы он ни был, осуществляет себя на своих основаниях, он неизменно последователен и ни в чем себе не изменяет. Для большей точности и конкретности передачи того, что я хочу сказать, проще всего воспользоваться примером из «Мертвых душ». У меня он будет всего-навсего одной деталью, характеризующей собой Павла Ивановича Чичикова. О нем, в частности, в «Мертвых душах» можно прочитать такое: «В приемах своих господин имел что-то солидное и высмаркивался чрезвычайно громко. Неизвестно, как он это делал, но только нос его звучал как труба. Это по-видимому совершенно невинное достоинство приобрело однако ж ему много уважения со стороны трактирного слуги, так что он всякий раз, когда слышал этот звук, встряхивал волосами, выпрямливался почтительнее и, нагнувши свышины свою голову, спрашивал: не нужно ли чего»^[6].

Оставив за скобками всякую иронию и вчитавшись в гоголевский текст, в нем начинаешь ощущать свою железную последовательность. Вот автор констатирует солидность повадки своего героя. Солидность так солидность. Но когда она аргументируется необыкновенной громкостью «высмаркивания» Чичикова, это поначалу сбивает с толку. Чтобы толк вернуть, остается признать за звуком, издаваемым носом, достоинство солидности. Солидным тогда, в частности, будет тот, кто имеет особое и явно чрезвычайно прочное устройство носоглотки. Причем она должна еще и выполнять функцию трубы. Нос и труба у обычных людей это совсем разные вещи. Для солидных же все иначе. Труба им ни к чему. Коснись чего, они протрубят и носом. Вы скажете: но откуда может возникнуть такая надобность? Сам Гоголь, называя нос-трубу «совершенно невинным достоинством», как будто склонен считать его никак не приложимым к делу. Но тут же он сам себя опровергает, ссылаясь на уважение трактирного слуги к Чичикову, вызываемое действием его носа-трубы. Он-то оказывается своего рода фанфарами, демонстрирующими солидность своего обладателя. В трактире их звучание — это призыв, естественный как дыхание, к почитанию и предупредительности того, кто издает такие звуки, а значит, так солиден. И призыв сразу же находит отклик. Он существует не сам по себе, а как одна из скреп мирового целого. Он нужен и самому Павлу Ивановичу в целях гигиены и самоутверждения, и половому для адекватной ориентации в мире. Вот если бы Чичиков своим носом-трубой вызвал у кого-нибудь недоумение или испуг, мир, конечно бы, не рухнул, но в нем произошло бы рассогласование и нестыковка. Поскольку же ничего такого не произошло, то мир «Мертвых душ» в очередной раз обнаружил свое совершенство, предустановленную гармонию соотнесенности своих частей.

Кто-то скажет: кому она нужна, такая гармония и такое совершенство, чем они лучше самой отъявленной дисгармонии и мерзости запустения, и будет, разумеется, прав. Но у нас-то речь о логике совсем иного рода. Она вполне укладывается в формулу: «чем лучше, тем хуже». Чем лучше (совершенней, гармоничней) обстоит дело в мире «Мертвых душ», тем хуже для него. Все дело, однако, в этом самом «хуже». Практически все персонажи гоголевской поэмы чувствуют себя в своей тарелке, между ними, их жизнью и их миром нет никакой дистанции. Каждый персонаж Гоголя — это микрокосм, достойно представляющий макрокосм «Мертвых душ». В этом отношении соболезновать кому бы то ни было в поэме бессмысленно. Здесь обитают мертвяки, «мухи», ни на какое соболезнование они бы никогда не откликнулись и не поняли бы, о чем идет речь. Им действительно «хорошо», но это-то «хорошо» есть такое «плохо», когда дальше некуда, они в заколдованном круге и сами заколдованы, точнее, умерли, никогда так и не родившись. Чем вам не «совершенство»?

В соответствии с античными представлениями, оно предполагает самодовление и самодостаточность, которые, в свою очередь, указывают на божественность. Однако античному человеку никогда бы не пришло в голову, что самодовление каким-то образом совместимо с человеческим ничтожеством. Ничтожный человек — это раб, то есть тот, кто не способен быть самим собой и для кого необходимо внешнее принуждение как условие его жизни. Раб живет чужой жизнью или же чужая жизнь живет в нем, что одно и то же. Представить себе сообщество рабов, одних только рабов, Античность была не в состоянии. Никакого сообщества они создать не способны по определению. Если, скажем, их рабство было навязано извне, то рабы, предоставленные самим себе, стали бы свободным обществом. Если же речь вести о рабах по природе, то их самостоятельная жизнь была бы равнозначна гибели. Это древнее отношение к рабству, между прочим, дает о себе знать в художественной литературе вплоть до появления «Мертвых душ». Где еще мы встретим мир, населенный одними «рабами», людьми вполне ничтожными, кого уместно сравнить с кем или чем угодно, с мухами так мухами, самоваром так самоваром. От этого человека ничего не убавится, и ничего к нему не прибавится. Обыкновенно на «раба» до Гоголя всегда находился «господин», на ничтожество — тот, кому какое-то бытие присуще. Обыкновенно, но не в «Мертвых душах». Здесь на «господина» нет и намека, одни только «рабы». И ничего, устроились они неплохо, и никакой «господин» им не нужен. В этом мире он не просто пришелся бы некстати и не ужился с другими его обитателями. «Господин» в «Мертвых душах» вообще немыслим. Тут или — или, или он, или мертвые души.

Чичиков на балу у губернатора. Иллюстрация к поэме «Мертвые души» художника А.А. Агина в гравировке Е.Е. Бернадского. 1892 г.

Совершенно не случайно, что «закат» Чичикова в конце первого тома «Мертвых душ» начинается с того, что он всего-то навсего позволил себе в разгар губернского бала заглядеться на губернаторскую дочку и попытался развлечь ее своей незамысловатой беседой. Оно бы и ничего, да дочка была совсем юна, хороша собой и на ней еще не успела проступить печать, которой мечены все обитатели мира гоголевской поэмы. Взглянув на нее, «Чичиков вдруг сделался чуждым всему, что ни происходило вокруг»^[7]. Длилось чичиковское отчуждение от целиком и без остатка своего мира всего-то ничего, хорошо, если с полчаса. И вот пошло-поехало, полное благоденствие Павла Ивановича в городе NN в течение нескольких дней было сведено на нет, и он счел за благо навсегда оставить его. Но губернаторская дочка — это всего лишь намек, и притом единственный, на некоторое инобытие по отношению к миру «Мертвых душ». Разумеется, в этом мире ею ничего не было поколеблено, разве что испытал некоторые временные неудобства его великолепный представитель — Чичиков.

Ну, так что же, все-таки, это за мир, где обитают одни «рабы» и ничтожества вровень мухам и самоварам, как его определить достаточно внятной формулой-квалификацией, и возможно ли вообще такое? На мой взгляд, в этом нет такой уж неразрешимой трудности, во всяком случае, на уровне общей формулы. Она вполне очевидна. В «Мертвых душах» перед нами предстает мир законченной, тотальной пошлости, она в них достигает своей полноты и совершенства. Это рабы и ничтожества способны образовать такой мир, где не то что нет, но не нужны и даже немыслимы «господа», те люди, которые от бытия и жизни, кто в соответствии с традиционной мифологемой удерживали в бытии рабов-ничтожеств. Но что в таком случае представляет собой пошлость, реальность как будто легко узнаваемая и самоочевидная в своей данности, однако не так уже просто поддающаяся формулировкам и определениям?

В качестве конститутивного момента пошлости я бы выделил совпадение в человеке незначительности (мелкости, пустяковости, заурядности, бездарности, ряд этот можно множить и далее) с самодовольством (безоговорочным принятием себя, любованием собой, отношением к себе как неколебимой данности и пр.) В пошлость человек впадает и пребывает в ней тогда, когда у него резко ослаблено или исчезает вовсе представление о себе как жизненной задаче, в сравнении с которой человеческая данность оценивается очень скромно. Это несовпадение данности и заданности предохраняет от самодовольства и пошлости, в том числе и людей выдающихся, и авторов всем очевидных достижений. Каковы бы ни были последние, им все равно далеко до заданности, которая тем выше и трудней в осуществлении, чем одаренней человек. В конечном счете, пошлость — это совпадение с собой человека, которому достаточно быть «не хуже других», хотя другие могут быть как большинством, так и избранным меньшинством. Самое существенное здесь в том, что пошляк не сводит счеты с самим собой, у него нет стремления быть лучше самого себя. Какой он есть, такой и есть, лишь бы другие не служили ему укором.

В таком понимании пошлость вполне уживается с «рабством», то есть человеческой низменностью и ничтожеством. Более того, она их санкционирует и утверждает. Рабу, может быть, по-прежнему не обойтись без «господина», однако теперь он не видит в нем никакой нужды. Мир пошлости со своими обитателями погружается в небытие, и знать об этом не знает и не хочет знать. Ничто для него неотличимо от бытия, лишь бы у него оставались какие-то внешние атрибуты последнего. Это как раз то, что происходит в мире «Мертвых душ». В нем все персонажи, за уже отмеченным исключением, безусловные пошляки, но и живыми их можно назвать исключительно во внешнем смысле. Внутри этого мира ничего нет. Он сплошь телесен и только телесен. Тело же без души — это уже не тело, а труп. Он, правда, сразу же начинает разлагаться и смердеть, тогда как в гоголевской поэме этого особенно не заметно. Но это лишь потому, что мертвая душа мертва в особом смысле. Она закоснела, оплотнела и стала вполне телесна. Такова она, к примеру, у Павла Ивановича Чичикова. Его душа обслуживает тело вполне успешно, но никаких других занятий, кроме как по части тела, она не ведает. Прямое свидетельство этому — любовь нашего героя к чтению. Ее он демонстрирует, читая у себя в нумерах накануне сорванную афишу. «Впрочем, замечательного немного было в афишке: давалась драма г-на Коцебу, в которой Роллу играл г-н Поплевкин, Кору — девица Зяблова, прочие лица были и того менее замечательны; однако же он прочел их всех, добрался даже до цены партера и узнал, что афиша была напечатана в типографии губернского правления, потом переворотил на другую сторону — узнать, нет ли и там чего-нибудь, но, не нашедши ничего, протер глаза, свернул опрятно и положил в свой ларчик, куда имел обыкновение складывать все, что ни попалось»^[8].

Конечно, сцена чтения Чичиковым афишки прежде всего бесконечно смешна. Смешно в ней, однако, само по себе не только смешное. Ведь чем только что занимал себя на наших глазах Павел Иванович? Ни в малейшей степени это не имело отношения к его уму или душе. Они остались всецело при самих себе, никак не задействованными и не наполненными никакими собственно умными и душевными занятиями. Тут другое, коли уж ум и душа существуют, им нужно какое-то занятие не только тогда, когда Чичиков шныряет по своим телесным нуждам. Эти занятия по возможности должны стать еще и чистым пребыванием, «есть» как таковым, простым самоподтверждением в своей наличности.

Его производит чтение афишки. В нем ум и душа непременные участники, но их там и нет. Это чтение без читаемого. Такое оказывается возможным, и оно сродни, скажем, жвачке. В ней имитируется питание жующего, и в то же время никакого питания не происходит. Может быть, жующий жвачку привык есть, это его основное занятие, желудок, однако, полон, так почему бы и не заняться жвачкой. В точном подобии такому жеванию Чичиков читает свою афишку. Он, конечно, предпочел бы заняться какими-нибудь деловыми бумагами, касающимися покупки мертвых душ. Да вот нет их под рукой. И потом, не все же дела, нужно и отдохнуть. Лучшее в этом случае — умять поросенка, самое же предпочтительное — предаться богатырскому сну, задействовав свой необыкновенный нос-трубу. Чтение афишки по сравнению с этими безусловными занятиями — это, в общем-то, пустяки, однако и ими пренебрегать не следует, и они законны на своем скромном месте. В этом чтении происходит по-своему необходимое Чичикову оцепенение ума и души. Они воспроизводят написанное в афишке совершенно нейтрально. Это как если бы к ней поднесли зеркало, и в нем афишка отразилась как таковая, ничего не сказав ничьему уму и сердцу. Ум и душа, между тем, задействованы, в своей нейтральности становясь способом бытия афишки, афишкой в ее продолженности и вместе с тем неизменности. Это даже не то что бы афишка была первична, ум же и душа Чичикова — вторичны. На самом деле существует только первое. Оно существует в своей самотождественности «афишка есть афишка». Чичиковские же ум и душа по отношению к ней реактивны — «вот афишка». Далее же реакция могла бы перейти в умственную работу самоопределения по поводу афишки. Поскольку же ничего такого не происходит, то не выявляется, актуализируясь, и Чичиков как некоторое самобытие. Он остается афишкой, ее для себя бытием. Вообще говоря, можно было бы вспомнить, что афишку кто-то создавал, и свидетельствовать ей положено не просто о самой себе, а прежде всего о предстоящем спектакле и его исполнителях. Чичикову до этого нет никакого дела, но заодно в его чтении афишки нет и его самого вне и помимо ее. Ведь глядя в афишу, Чичиков не цепенеет до полной невменяемости и не растворяется всецело в афише. Он становится ею именно как ее чистое восприятие. Поэтому Чичиков — это, конечно, афиша, однако еще и некоторое самобытие афиши. В любом случае, как свой собственный ум и душа, в афише он «умирает», это мертвая душа, которая возродится только тогда, когда потянет пользой, корыстью, возможностью обеспечить свою телесность. Возрождение, впрочем, останется в пределах смерти или, если хотите, летаргии, которая все же не смерть, но и не жизнь души, а такая вот жизнь-смерть.

Эта жизнь-смерть выявляет себя в «Мертвых душах», в частности, отсутствием всякой дистанции между человеком и животным и, далее, предметным миром, который создает себе человек. Почему, скажем, диван у Гоголя ничем не отличим по своей субстанции от его обладателя? Не просто потому, что в творении запечатлевается вольно или невольно творец, что диван вторичен и служебен по отношению к человеку. У Гоголя дело заходит гораздо дальше. У него не только диван для человека, но точно так же и человек для дивана. Они вровень друг другу потому, что тот, кто устраивается на диване, если он, конечно, ничем не отвлечен, предается ему всей своей душой. Он превращается в реакцию на диван через ощущение удобства, покоя, особого удовольствия от именно вот такого расположения дивана. Да, диван создан как раз для чего-то подобного. Но сидеть на нем должен человек, которому в тот момент еще до многого есть дело. Наш же случай таков, что есть собственно диван и сидение на нем, причем сидение — это все, что остается в человеке, расположившемся на диване. Оно наполняет его всего без остатка, теперь есть только собственно диван — предметная реальность, и он же самый в адекватном ему состоянии бытия сидением. Наверное, здесь некоторое подобие субстрата и его свойств, субстанции и ее атрибутов. Атрибуты выражают собой субстанцию, но и она вне атрибутов есть чистая (абстрактная) самотождественность. Поэтому, например, диван в кабинете Собакевича — это тоже Собакевич. Последний есть сидение на диване, диван же суть тот, на ком сидит сидящий. Ничего, кроме субстрата (диван-сидение) и свойств (состояние-сидение). Каждый раз на чем-то подобном человек в поэме Гоголя заканчивается, к чему-то подобному сводится. А это и значит, что человек есть, и в то же время его нет, он не жив — не мертв, пребывает в летаргии, не препятствующей движениям и реакциям.

Таков мир пошлости и мертвых в своей телесности душ по Гоголю. Он беспросветен, замкнут на себя, непроницаем для проникновений извне, самодостаточен, и в то же время есть мир смерти и небытия. Сказать, что у Гоголя он вызывает ужас, смешанный с отвращением, как это и положено при встрече со смертью, нельзя. С тем, что Гоголь над этим миром смеется, мы, напротив, готовы согласиться. Но тогда что это за смех: есть ли он преодоление ужаса и отвращения при сохраняющемся неприятии мира мертвых душ? Как минимум, не совсем так. Уж слишком вплотную этот мир подступает к нам самим, слишком мы узнаем в нем самих себя и свою страну. Да, в нас есть то же самое, что и в персонажах «Мертвых душ», но есть еще и другое, не мертвое и не ничтожное. Последнее Гоголь отслаивает от самого себя, своей страны и заведомо от нас, своих близких и отдаленных потомков. Такое почему бы не принять, не согласиться с ним. Трудности начинаются с вопроса о том, что, вот, Гоголь создал целый мир мертвых душ, такую чичиковскую Россию, но что он оставил нам несводимого к изображенному им? Не параллельный же это мир, не перемежающийся с чичиковским? Ну, а если нет, то он как будто должен быть более широким, чем чичиковский, вмещающим его в себя. Нечто подобное Гоголь попытался создать во втором томе «Мертвых душ». Результаты его попытки хорошо известны. Она оказалась провальной ввиду самозамкнутости и самодостаточности мира первого, по сути же, единственного тома поэмы. Второй том, в тех частях, которые Гоголю удались, он всего лишь длит и расширяет первый том. Он мог бы расширяться и дальше. Магия первого тома в том, что он готов впускать в себя все новые лица, обстоятельства, события, исключительно однородные с уже изображенными. Но если бы только в этом. По-настоящему пугает потенциально бесконечная вместимость «Мертвых душ» по отношению к России и русской жизни. «Мертвые души» готовы поглотить их без остатка, но никак не наоборот. Россия и русская жизнь «Мертвые души» вместить в себя не способны.

На это более всего конкретно указывает такая неудачная и непереносимо фальшивая попытка Гоголя привести во втором томе поэмы Чичикова к раскаянию и преображению. Сорваться в чичиковы — это сколько угодно. Из чичиковых же назад, в жизнь и бытие, пути заказаны. Не потому, разумеется, что они так закоснели. Нет, чичиковы до того славно удаются, они настолько естественны на своем месте. Вот и получается, что все мы, русские люди, суть чичиковы, только с прибавкой, которая сама по себе замкнутого на себя мира не образует. Она не позволяет, разумеется, раствориться в чичиковщине, более того, сполна отдает ей должное и заслуженное. Но дальше — дальше начинаются вопросы и недоумения. Главный из них все-таки касается того, из какой реальности мы смотрим на мир «Мертвых душ», узнавая в нем, в том числе, и самих себя? Если она и есть, то оказывается какой-то хлипкой, разрозненной, в себе неуверенной, скорее обнаруживаемой в благих намерениях и порывах, чем в устойчивой наличности исторического бытия и быта. Куда этой реальности до гоголевского мира. И не есть ли именно она момент того объемлющего целого, которое образует мир «Мертвых душ». Он облепил нас со всех сторон, проник в самое наше нутро, разве что не растворил в себе без остатка. Но и тут как сказать: слишком много вокруг чисто гоголевских типов, слишком громко они о себе заявляют, искушают слиться с собой, а то и, заглянув в себя, мы ничего, кроме Павла Ивановича с сотоварищи, там не находим.

Такой мир создал в «Мертвых душах» Гоголь. Боже нас упаси повторить вослед В.В. Розанову безответственный упрек Гоголю в том, что он создал такую Россию, которая согласилась с его созданием и стала им. Искать начала и концы тут бессмысленно. Может быть, Россия и согласилась, но лишь узнав себя в гоголевском зеркале. А может быть, ей не хватило сил изжить в себе «гоголевщину» и «чичиковщину»? Наконец, я бы не исключил и такой вариант: Россия слишком неуверенна в себе и растерянна, чтобы определить настоящее место «мертвым душам», которое на самом деле несравненно более скромное и значимое, чем это ей мнится. Так или иначе, но завороженность мертвыми душами чревата пораженчеством и капитуляцией. Они не обязательно прямо ведут в нигилизм, но уступают ему дорогу в бессилии ее перекрыть; сам Гоголь в преодолении этого бессилия, надо это признать, плохой нам помощник.

Записать Гоголя прямо в нигилисты было бы абсурдом и нечестием. Но вот на что, тем не менее, в настоящем контексте совсем не лишним было бы обратить внимание. Увидев Россию такой, какой она являет себя в «Мертвых душах», Гоголь проделал работу, которая впоследствии очень пригодилась русским нигилистам. Это становится очевидным уже при обращении к их образам в русской литературе. Для них то, что современная им Россия выстроена и живет исключительно по Гоголю «Мертвых душ», — это аксиома, которую было бы смешно и странно доказывать. Себя к этой России наши нигилисты не относили исключительно в силу ее отрицания. Она, эта гоголевская Россия, служила нигилистам самым надежным, как им представлялось, обоснованием собственного нигилизма. В этом отношении и в этих рамках Гоголь может быть признан отцом русского нигилизма. Последний его побочный сын, чье появление он не предвидел и о чьем существовании не узнал ввиду своей ранней смерти.

Бричка Чичикова. Иллюстрация к поэме «Мертвые души» художника А.А. Агина в гравировке Е.Е. Бернадского. 1892 г.

Сам Гоголь в «Мертвых душах» не просто остается чуждым нигилизму, он стремится к утверждению позитивно-устроительной России, и не только на уровне второго тома своей поэмы. Стремление его дает о себе знать в первом томе, в том числе в самом его конце. Разумеется, я имею в виду всем памятную «птицу-тройку» с ее бешеной ездой. Этот эпизод в гоголевской поэме неизмеримо важен. Единственно он размыкает самодостаточный мир «Мертвых душ». Однако менее всего за счет того, что противопоставляет мертвым душам живые, созданным ранее картинам какие-то другие. Гоголь берет совсем другим. У него не кто иной, как Чичиков, уезжающий в своей бричке из города NN, стремительно растворяется в ее бешеном движении. Последнее «прости», сказанное Гоголем Чичикову, — «И какой же русский не любит быстрой езды?», — относится не совсем и не только к нему. Это уже не Чичиков, не мчащаяся тройка и даже не ее бег; они тоже, но прежде всего — Россия. Уподобив Россию мчащейся тройке, Гоголь не просто создает предельный контраст тесному и затхлому миру «Мертвых душ». У него Россия в ее чичиковской данности — это одно, Россия же стремительного движения и заданности, устремленности в будущее — совсем, совсем другое. И не понятно, как они уживаются друг с другом. То, что уживаются, — это точно, потому что и основная часть «Мертвых душ», и их изумительная концовка, и вообще тема дороги давно близки нам. Но попробуешь их сблизить, получаются очень уж странные вещи. Например, такая: ведь это та самая Русь Чичиковых, Собакевичей, Ноздревых — «бойкая необгонимая тройка», это о ней сказаны Гоголем навеки незабываемые слова: «У! Какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..» Почему такое возможно, не ответит нам и Гоголь, а то, что возможно, он сам демонстрирует следующими, после только что процитированных, строками:

«—Держи, держи дурак! — кричал Чичиков Селифану.

— Вот я тебя палашом! — кричал скакавший навстречу фельдъегерь с усами в аршин. — Не видишь, леший дери твою душу: казенный экипаж! — И, как призрак, исчезнула с громом и пылью тройка.

Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове: дорога! Как чудна она сама, эта дорога…»^[9]

Резким перебивом своих самых поэтических в «Мертвых душах» строк автор буквально и нарочито сталкивает читателя нос к носу с двойственностью России. Она или «у! Какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль!», или «Держи, держи дурак!» и «Вот я тебя палашом!» Причем сразу в одной и той же точке. Я даже не чужд подозрения, что окрик Чичикова, так же как и вопль фельдъегеря, обращены не только к Селифану, но и к птице-тройке, то есть к Руси. Это они тормозят, как могут, ее неудержимый бег.

Наверное, все-таки такое предположение было бы слишком прямолинейным, тем более что через несколько страниц поэмы мы узнаем, что Чичиков тоже любил быструю езду. Отчего я, тем не менее, не готов отказаться, так это от совпадения у Гоголя противоположностей. Его Русь — это не двоемирие чичиковской и другой, из так называемых «лирических отступлений». Она одна и та же. И мир пошлости, ничтожества, мертвячины, и — «птица-тройка». Остается попеременно бросать взоры то на одну, то на другую Русь или, вглядываясь в чичиковскую, прозревать в ней птицу-тройку, так же как и наоборот. Главное, не задержать взгляд на одной из Россий. Задержишь, и ощутимо станет веяние ничто, от которого нет заслона и которое толкает к нигилизму, или же, напротив, придешь к совершенно непомерному возвеличиванию России и слепому восхищению ею.

Вот и К.С. Аксаков, сумел же он от формальной общности между Гомером и Гоголем перейти с легкостью необыкновенной к признанию за «Мертвыми душами» достоинства «древнего эпоса с своей глубиной и простым величием»^[10]. Его заворожили те ослепительные просветы гоголевской поэмы, которые на самом деле освещают что угодно, только не мир Чичикова и иже с ним. В этом отношении Аксаков занимал позицию прямо противоположную своим современникам — «лишним людям», так же как и грядущим нигилистам. На то и на другое были свои основания, сами по себе недостаточные, однако от этого вовсе не мнимые. Нас же непосредственно касается то, что «Мертвые души» открыты в том числе и прочтению, толкающему к национальному нигилизму, в чем упрекать Гоголя несправедливо и бессмысленно, хотя и допустимо с осторожностью констатировать пределы его возможностей в утверждении жизни.

Журнал «Начало» №20, 2009 г.

^[1] Русская эстетика и критика 40–50 годов XIX века. М., 1982. С. 44.

^[2] Там же. С. 46.

^[3] Гомер. Илиада. М., 1967. Песнь 16, стихи 641–644.

^[4] Гоголь Н.В. Собр. худ. произвед. В 5-и тт. Изд. 2-е. Т. 5. М., 1960. С. 19.

^[5] Гомер. Илиада. Песнь 16, стихи 257–267.

^[6] Гоголь Н.В. Собр. Художеств. Соч. в 5-и тт. 2-е изд. Т. 5. С. 14.

^[7] Там же. С. 239.

^[8] Там же. С. 16.

^[9] Там же. С. 317.

^[10] Русская эстетика и критика 40–50-х гг. XIX века. С. 44.