Интервью с главным редактором независимого аналитического проекта «Ахилла» Алексеем Плужниковым. Екатеринбург. Интервью берет Илья Илюкович.

Православная журналистика сегодня дело новое, и тот, кто не ограничивается перепечаткой статей из периодики поза­прошлого теперь уже века, а стремится сказать своё слово, не гаранти­рован от неудач. Однако если схвачена верная нить, каким-то образом проявлен важный смысл, то даже многие просчеты должны быть и на­верняка будут прощены читателем. Необходим самый минимум и од­новременно максимум — это должна быть именно журналистика и журналистика православная. Попасть в эту точку оказывается делом нелёгким. Здесь всегда необходимо «попадание в резонанс» одновре­менно с духом Церкви и с теми реалиями мира, которые призваны с этим духом соотнестись, преобразиться в нем. Здесь нужно порой уметь расстаться с «любимыми мелодиями», привычными значками, с коими ассоциируется православие в мало воцерковлённом сознании, быть го­товым к перемене собственного ума, помимо призывов обращённых на тот же счёт к другим. Иначе возникает риск попросту говоря, обмануть читателя.

Можно с уверенностью и, конечно же, с сожалением сказать, что ре­дакция вновь издаваемого журнала «Православный летописец Санкт-Петербурга», первый номер которого у нас в руках, твердо встала именно на второй путь.

Запаслась она соответствующими рекомендациями, пригласила в состав редакционного совета авторитетных духовных лиц. Но согла­симся, что если на титуле обозначена Московская Патриархия, само на­личие такой надписи не влияет мистическим образом на качество мате­риалов, опубликованных в журнале. Именно это качество и является единственным критерием, позволяющим судить о том, имеем ли мы дело с православной журналистикой или чем-то другим.

Начнем с редакционного обращения к читателю, где определяются задачи журнала, где мы узнаем, что целью редакции является удовле­творение потребности закрепить неповторимый «питерский аромат на­шей церковной жизни на бумаге». Ведущую роль в создании этого аро­мата должна сыграть «творческая, думающая и ищущая церковная ин­теллигенция». Причем интеллигенция эта уже не та, что раньше. Имен­но прежняя повинна в том, что на самом термине «интеллигенция» ле­жит «тяжелая историческая ноша», в церковных кругах он стал «руга­тельной кличкой». Авторы журнала к этой кличке уже отношения не имеют. Здесь собралась совершенно другая интеллигенция, «думаю­щие, понимающие, сочувствующие люди». Тех же, кто не видит здесь различия и по-прежнему настроен скептически, автор редакционного обращения стремится убедить цитатой из И.А. Ильина:«… где начинает господствовать отвлеченное, схематическое мышление, все упрощающее и раз навсегда нашедшее мнимый «ответ» на все неверные «вопро­сы» и самодовольно навязывающее всем свой «штамп» или «трафарет», там воцаряется мертвая ложь и пошлость. Аскетическое начало в мысли учит нас рассматривать наше знание как «еще-незнание»; оно приучает нас к насыщенному и, в то же время, непритязательному мышлению. Оно ведет нас через все преграды вопрошания и сомнения, через очи­стительные огни самокритики и возражения самому себе, так, чтобы мы могли выйти из всего этого искуса закаленными и обновленными».

Таким образом, уже в самом начале появляется вопрос, ответа на ко­торый ни в редакционном обращении, ни в основных материалах жур­нала мы не находим. Так и остаётся неясным, за счет чего редакция соби­рается снять со слова «интеллигенции» эту самую « тяжёлую историче­скую память». Что разве те, прошлые интеллигенты не были «думаю­щими, понимающими и сочувствующими»? Еще как были, «слезинка всего лишь одного замученного ребенка» чего стоит. А сколько собст­венных крокодиловых слёз пролили так называемые революционные демократы по поводу страданий народа! «Думать, понимать, сочувство­вать» — в высшей степени неопределённые сами по себе слова, не гаран­тирующие какого-либо содержания. Вспоминается, например, горба­чевская фраза « давайте поразмышляем». Именно «та» интеллигенция размышляла о чем угодно и понимала все, что попадается под руку, но очень мало могла сказать по существу дела, т.к. для этого требовалось кроме благих намерений определенного рода знание. Философское раз­мышление, например, должно строиться в соответствии с логикой, отве­чающей уже сложившейся научной традиции, где всякое новое слово находится в ряду предшествующих, а не выпадает из него. Критик Геге­ля Шопенгауэр мог быть непримиримым противником своего предше­ственника лишь потому, что действовал в пределах одних с ним логиче­ских правил. Именно такого умения держаться в пределах опре­делённой научной и вероучительной традиции и не хватало нашей прежней интеллигенции. С этим связана её мечтательность, религиоз­ная нетрезвость.

Но это «тогда» — нынешняя интеллигенция, с точки зрения редак­ции, совершенно другая, то есть тоже «думающая, понимающая, сочув­ствующая», но другая. Видимо, за счет православия, так как у той в чести было свободомыслие. Уж мы-то, нынешние, ни к какому религиозному творчеству не призываем, никакого «третьего завета» не ждём. Напро­тив, без благословения духовника никогда шагу не сделаем. Мы ли не православные! И вот как раз здесь читатель рискует оказаться сбитым с толку ситуацией, когда внешние признаки благочестия оказываются налицо, а душа по-прежнему пребывает в состоянии «сочувствия». Так что же, православный человек не думает, не понимает, не сочувствует? Если серьезно, то в определяющем качестве своего поведения — нет. Православный человек прежде всего исповедует свою веру в осуществ­лении собственного призвания в определенности конкретного дела, к которому определил его Бог. Солдат воюет, священник служит, фило­соф философствует, притом все определяется критериями конкретного вида деятельности. Человек должен не рассказывать о своей православности, а показывать, проявлять её в действии. Православный философ, например, оставаясь в пределах философской логики, будет мыслить иначе, нежели протестантский. И происходит это прежде всего вследст­вие непременного участия в литургической жизни православной церк­ви, но не в отрыве от специальной профессиональной подготовки.

Никаких мыслителей «вообще» и уж тем более в православии суще­ствовать не может. Странно, зачем редакции потребовались эти давно затертые ничего не значащие уже словечки «понимать, сочувствовать и т.п.». И поверьте, мы здесь не просто назойливо придираемся к словам, это настоящая программа журнала. Мы действительно найдём в нём много попыток «поразмышлять», но мало реального понимания суще­ства выдвигаемых проблем и конкретных шагов к их решению.

«Понимание» чего или «сочувствие» к чему может вызвать, напри­мер, статья Александра Казина о русском пути в истории, где на непол­ных десяти страницах текста автор одним росчерком пера разрешает все «проклятые вопросы» отечественной историософии. При чтении ста­тьи сразу же возникает подозрение, что А. Казин слишком буквально понял тютчевское «умом Россию не понять» и решил сразу же отказать­ся от какой-либо логики, как научной, так и пребывающей в пределах простого здравого смысла. Начинает он свой опус так: «Неверующих людей к счастью не существует, различие между верующими и «неверуюшими» только то, что верующие веруют в Бога — бесконечную жизнь, а неверующие «атеисты-безбожники» верят в смерть. Однако смерть не просто ничто, а небытие, меон, бытие с отрицательным зна­ком».

Уже здесь голова, что называется, идет кругом. Ведь тут же возникает вопрос, почему существование людей «верующих в смерть» так же «к счастью», как и существование верующих в Бога. Уж не лучше ли неве­рие, чем такая жутковатая вера, да и возможна ли она вообще? Верить в смерть, значит верить в ничто, в отрицание бытия, стало быть, таковая вера есть неверие, ведь верить-то не во что. Бог есть исток всякого бы­тия. В акте веры человек сознательно устанавливает связь с Богом, связь же с ничто, с небытием, меоном, установить никак невозможно, как нельзя схватить пустоту. Неверующие люди «к счастью» все-таки суще­ствуют, иначе небытие уравнивалось бы с бытием, как некая особая ре­альность. Автор, видимо, не замечает, что дерзая выразить православ­ный взгляд на вещи, на самом деле, приписывает небытию онтологиче­ский статус, что ни богословски, ни философски не может быть верно.

Но вернемся к тексту самой статьи: « на языке богословия, — пишет А. Казин, — это называется адом. То есть небытие, меон, бытие с отрица­тельным знаком». При этом автор не утруждает себя ссылками на Свя­щенное Писание или на святоотеческие труды, наверное, полагая, что его позиция и есть богословие в предельном смысле. Кроме того, почти пять строк уже написано, а страниц для статьи положено всего около де­сятка надо экономить место. Но даже не обращаясь к богословию, оста­ваясь в пределах обычной логики, которую нам тоже Бог дал, понятно, что если ад то место, где «плач и скрежет зубов», то и в аду все же что-то происходит, т.е. небытию как таковому он не тождественен. Отождеств­ление же ада и ничто вольно или невольно снова придаёт небытию онто­логическое значение

Не будь наш автор столь с точки зрения логики неуловим, его вполне можно было бы заподозрить в симпатиях к гностицизму. Но поскольку статья — самая настоящая смесь всего со всем, не будем заниматься по­исками какой либо позиции, а просто постараемся впечатлиться рисуе­мой А. Казиным картиной мира. Между раем и адом проходит «духов­ная вертикаль человека и человечества», притом рай назван ещё «полю­сом абсолютного Света», ад же противоположным полюсом «внешней тьмы». Всё предельно наглядно, но к сожалению опять бессмысленно. Ведь если Свет абсолютен, то откуда берётся нечто ему внешнее, ведь абсолютное потому и абсолютно, что всё объемлет. Тьма в таком случае, не меньший абсолют, нежели свет. Опять мрачная тень гностицизма на­ползает на глянцевую обложку «Православного летописца». Хотя само­го автора статьи подобные богословские несообразности не очень-то беспокоят, здесь для него главное — собрать вместе побольше громкоз­вучных слов и тем самым впечатлить доверчивого читателя. Так постро­енную им вертикаль между Светом и тьмой А.Казин приравнивает к «образу мирового древа», который присутствует в невесть откуда взяв­шемся «соборном сознании народов. В отличие от известного языческо­го символа мирового древа, которое у А. Казина, благополучно произра­стает из ада, «соборное сознание народов» уже лично казинское изобре­тение, потому исследовать смысл этого словосочетания — пустое заня­тие, но посмотрим, что дальше. «На горизонтали тварного эмпириче­ского бытия те же полюсы абсолюта символизированы правой и левой стороной мира». Наконец-то автор открыто признаёт то, что утаивал бу­квально одной строкой выше. Теперь в его «космологии» и Свет и тьма стали полюсами чего-то третьего, т.е. Абсолюта в собственном смысле. Получается почти по схеме гегелевской триады: тезис-рай, антите­зис-ад, синтез-Абсолют. Но как же тогда быть с утверждаемой выше аб­солютностью света, не говоря уже о вероучительном несоответствии, ведь никакого соединения рая и ада в христианстве не предполагается. Спаситель «адову разрушил еси силу», а не возвёл ад до небес. Сошест­вие во ад есть сотериологическое, а не космологическое по значению действие. Что же касается самой казинской горизонтали, откуда берётся здесь правая и левая сторона мира. В отношении к чему правая и левая? Если в основу положено духовное различие ошуя и десныя в отношении Бога, то почему оно симметрично перенесено на эмпирический мир. Где разница между Небесным и земным царствами? Учитывая, что в казин­ской геометрии левая сторона по существу приравнена к аду, получает­ся, что всякий левый поворот с перекрёстка духовно не безопасен. Ведь эмпирический мир — это мир, в котором мы непосредственно живём, со­вершаем поступки.

Сразу после мирового древа А. Казин заводит речь об искупительной жертве Христа. В результате её «людям дано откровение, в котором от­ношения между духом и материей освоены как любовные и творческие, имеющие провиденциальный смысл». Поскольку раньше речь шла о рае и аде, правом и левом, то, согласно казинскому хронотопу, дух кон­центрируется на полюсе рая, «правого», а материя заметно перемещена влево. Поскольку любовное отношение возможно только в духе, а мате­рия от духа отлична, то она никак не может выступить в качестве субъ­екта такого отношения. Но вперёд, читатель, перейдём с тринадцатой строчки статьи, где мы только что задержались, на четырнадцатую.

«Мистическим и логическим символом этого отношения является Крест. Вертикальную основу мирового Креста образует божественная энергия — Фаворский свет, исходящий от Пресвятой Троицы и прони­зывающий собой весь сотворенный космос сверху донизу, вплоть до об­ласти тьмы кромешной, до ада. Онтологическую горизонталь Креста со­ставляет тварный мир как таковой, в его относительной завершенности и самоценности, где решающую роль играет различение дел правой и ле­вой руки — правды и кривды. Таков логос христианской цивилизации вообще, в особенности же цивилизации православно-русской, ибо именно в России «все концы сходятся, все противоречия вместе живут». Если к указанной вертикали нетварных энергий и горизонтали матери­ального мира прибавить еще и диагональ культуры, постоянно колеб­лющейся между Светом и тьмою, между святостью и демонизмом, мы получим начальную метафизическую схемуцивилизации».

Что, где? Откуда взялся этот набор слов: «православно-русская ци­вилизация»? «Разъяснения» ещё того хлеще. « …Цивилизация — это уникальная соборная человеческая сущность, развёрнутая в истории». Каким образом богословский термин «соборность» оказывается в од­ном ряду с социологическим понятием цивилизации? Что такое челове­ческая сущность? Мы едва успели одолеть страницу текста. А двигаться дальше с его разбором уже сил нет никаких. Приведём только еще один перл, что называется, без комментариев:

«Заботясь о технологической оболочке русской цивилизации, Петр Великий заимствовал у Запада прагматический постав жизненного мира, однако не мог (да и не хотел) изменить само духовное ядро Рос­сии. Святая Русь оставалась верной себе и в Москве, и в Петербурге. На реформы Петра Россия ответила подвигом Серафима Саровского, по­эзией Пушкина и победой над коронованной буржуазной революцией в лице Наполеона».

Как вообще ко всему этому относиться? И что же, всё это «Рекомен­довано к печати Отделом религиозного образования и катехизации Мо­сковского патриархата»? Понятно, что сотрудники данного отдела во­все не обязаны были просмотреть все публикации номера. Но какую от­ветственность взяла на себя редакция. подводя под такую рекоменда­цию просто чудовищный по своему богословскому и философскому ка­честву материал. Добро бы только он один. А как прикажете относиться уже не к ученым то ли философским, то ли богословским поползновениям А.Л. Казина, акплодам поэтических вдохновений В. В. Василика. В журнале он представлен как обладатель ученых степеней кандидата филологических и богословских наук и одновременно «известным пе­реводчиком с современных и древних языков, автором многочисленных публикаций по вопросам философии, истории, литературы и богосло­вия». Отнесемся ко всем перечисленным заслугам и квалификациям Василика как к авансу человеку еще достаточно молодому, чтобы стать всем тем, что о нем сказано в редакционном пояснении «Православного вестника». Что же касается опытов в области стихосложения, то их при­ходится воспринимать как данность. И данность при этом ошараши­вающую. В самом деле, ну как это оказалось возможным и приемлемым для редакции журнала поместить в нем вирши, в сравнении с которыми опыты Капитана Лебядкина — это едва ли не высшая поэзия. У послед­него хотя бы тематика стихов вровень с их поэтическим качеством. Не такая как у «известного переводчика» и «автора многих публикаций». По великой что ли, простите, невменяемости ему ничего не стоит кос­нуться любой темы и уж, конечно ни Родина, ни Церковь, ни вера, ни Бог здесь не исключение. Чтобы не утомлять и не запугивать чрезмерно читателя, коснемся одного только стихотворения Василика — «Рос­сия». Вот как оно начинается:

«Что больше может быть родного края?
Один ответ — Святое Православие»

Рифме (если это, конечно, она), введенной автором, вряд ли позави­дует какой-нибудь версификатор даже самого нежного возраста. И вольно ж автору рифмовать слова на православные темы. Ну, воздер­жался бы он от самого по себе невинного желания, не только не возник­ло бы злосчастной почти рифмы, но и не пришлось бы Василику пусто- святить и порождать нелепости. В самом деле, и что это пришло ему на ум измерять Родину и Православье, утверждая первенство последнего. Как хотите, но ничего, кроме праздной игры ума, да и не игры даже, а ка­кого-то невнятного шевеления, здесь нет. Стоит попытаться прояснить василиковскую невнятность и станет совершенно очевидно: не за то дело он взялся и не тем вопросом, за которым стоит смысл, задался. Ведь это просто сказать, что Православие больше «родного края», но тогда почему бы не указать и на несопоставимость реалий Родины и Право­славия. Сравнивать, измерять и взвешивать их — это все равно, что соот­носить, скажем, цвет и звук, путешествие и трапезу, и т. д. Какая из этих реалий «больше»? Понятно, что на подобные вопросы лучше не отве­чать, а еще уместнее ими не задаваться. А если уж наш поэт-мыслитель своим вопросом задался, остается указать ему на то, что его собственная Родина не больше и не меньше Православия. Она немыслима вне его, пускай даже исповедуют в России Православную веру далеко не все, Православием она как-то держится, вне Православия о ней и сказать было бы нечего. И не потому, разумеется, что как возглашает наш риф­мосозидатель, «Без Христовой веры Россия область вечной скверны». Оставим Василику его «вечную скверну» для дальнейшего осмысления того, как историческая реалия может быть вечной. Существенней будет отдать себе отчет в том, что в отличие от некогда появившегося Василика, Россия тысячу лет как крещена, и представить ее себе раскрестившейся не значит ли найти образ того, чего уже не существует? И нужно ли напрягать свое воображение, вызывая в себе подобные образы? Василик, как мы уже убедились, его напряг. И вот до чего он в итоге донап­рягался:

«И даже из глубин мы скажем ада:
Иной Руси, неверной, нам не надо!»

Это как же так получается: «известный переводчик» всерьез отно­сится к возможности того, что некие, читателю неведомые, силы могут заточить его в ад с одной только целью — вырвать из переводчика отре­чение от Православия в пользу безбожной России. Как-то еще можно представить обратное — пребывание в аду как раз тех, кто крепко дер­жится за безбожную Россию. Но исповедующий Православие низрину­тый в ад — это уже за пределами всякого смысла. Далеко завели Василика, а вместе с ним и «Православный вестник», его опыты версификации, так далеко, что соседство с ним не может не дискредитировать любую публикацию журнала. В очень уж сомнительную компанию она вольно или невольно попадает. В частности, Казин и Василик пускай и косвен­но, влияют и на восприятие содержания других рубрик, в том числе руб­рики «Слово пастыря», непосредственно предваряющей казинскую статью. Действительно, к кому оказываются обращены слова протоие­рея Дмитрия Галкина: «Христианин должен быть человеком образован­ным, квалифицированным работником и вызывать уважение к себе, а таким образом и к своей вере у окружающих его людей», если им не вне­млют авторы публикаций в том же издании? Столь же случайными для журнала оказываются и другие материалы рубрики. Сам по себе важ­ный текст, который принадлежит протоиерею Иоанну Миронову, — по жанру проповедь, приуроченная к определённому церковному событию в журнале не отмеченному. Беседа с протоиереем Василием Ермаковым так же от беседы в собственном смысле ничего не имеет. Видно, как жур­налист, приспосабливая те или иные материалы к своему плану, что на­зывается, «работает ножницами». В этом приёме самом по себе ничего непозволительного нет, но лишь в одном случае: когда «склейка» не заметна для читателя, когда композиция удалась.

Общие недостатки журнала обнаруживаются и в других рубриках, например; «Православная педагогика и психология». В ней на непол­ных пяти страницах текста Е.Б. Целовальникова подвергает критике вновь вводимую нынче в школах валеологию. После прочтения общих и не вызывающих возражений уже в силу своей общности мест наталки­ваемся на следующий пассаж, где в связи с валеологией речь заходит о йоге. Здесь автор статьи ссылается на книгу французского монаха-бенедиктинца Ж.М. Дюшане «Христианская йога» и пишет: «Даже мо­нах-бенедиктинец ясно говорит о том, что йога это не физическое, а ду­ховное упражнение». Надо же, бенедиктинец, написавший не пять стра­ниц малосвязанного текста, а целую и настоящую книгу, оказывается, тоже что-то соображает! Как это похоже на прозрения свифтовских лошадей-гуингмов, которые также заподозрили у человека наличие разу­ма. Но понятно, бенедиктинец не православный, поэтому что бы он ни сделал путного, заслуживает лишь снисхожденья. А «православный», какую бы глупость не совершил, всё равно будет выше католика.

Мы говорили о малосвязности статьи Е.Б. Целовальниковой. «Валеология, — пишет она на одной странице, — провозглашает главной ценностью жизни здоровье. Именно так! Его величество здоровье, а не душа, не любовь к ближнему, не Родина, не Бог, не достижения культуры и разума наконец!».

А вот что на другой: «Нарушение принципов и правил обучения, экс­периментирование в методах, подходах и содержании образования ве­дет не только к разрушению системы образования, но и уже привело к разрушению интеллектуального и соматического здоровья ребенка».

Стало быть, о вреде валеологии автор пишет с позиции основного критерия валеологии — здоровья. Кто же здесь больший валеолог? Правда, кроме вреда здоровью валеология, с точки зрения автора, разру­шает не весть откуда взявшуюся у нас «систему образования». Ведь если что и было во всём советском (а другого у нас в государственном мас­штабе нет) образовании «систематического», так это неуклонно вне­дряемые атеизм и коммунистическая идеология. Но автор усмотрела здесь ещё одну ценную вещь — дидактику. Именно принципы дидакти­ки прежде всего разрушает валеология. А вот и сами эти принципы в из­ложении автора:

«Принципы дидактики: научность обучения; систематичность обу­чения; связь теории с практикой; наглядность обучения; доступность обучения; прочность знаний, умений, навыков; учет индивидуальных особенностей в коллективной работе сучащимися».

Не трудно догадаться, что любой сообразительный сторонник введе­ния валеологии в школе без труда докажет, что его дисциплина как раз вышеобозначенным принципам соответствует. Кроме того, возникает вопрос, почему у православного педагога и психолога основным пунк­том полемики и защиты стали именно эти взращенные позитивизмом XIX века «принципы»? Боюсь, что на этот вопрос ни редактор, ни автор ответить не смогут.

Особую часть журнального пространства составляют рубрики, кото­рые можно назвать историческими или церковно-историческими. За­полняющие их краткие заметки сами по себе интересны тем, что сооб­щают малоизвестные факты нашей духовной истории, но общая ситуа­ция близка к той, что сложилась в связи с рубрикой «Слово пастыря». Ведь намерение редакции «говорить о настоящем, исходя из опыта про­шлого, осмысливать события нашего времени при свете опыта подвиж­ников прошлых лет и столетий» так и осталось неисполненным. Поэто­му и оказалась духовная жизнь наших отцов лишь предметом краткого исторического сообщения, не воплотилась в собственных действиях тех, кто с почтением говорит о них. Но если так, то не является ли подоб­ное почтение лишь способом забыть их подвиг, чтобы не докучали они нам, где-то тайно вполне довольным собой и собственным показным благочестием людям, не были постоянным укором в нашей бездеятель­ности или псевдодеятельности. Одел детишек в сарафаны и косоворот­ки, ввёл строгое молитвенное правило — вот тебе и православная школа. Нарисовал луковичный купол с крестом вот тебе и православное искус­ство. Но было ли когда-либо православие такой иллюстрацией к утвер­ждению, что дважды два четыре? История показывает, что не было, тем более в столь напряжённые времена, как нынешнее, нельзя мечтать, что, произнося символ веры без «филиокве», ты уже стал православным ве­рующим, что заполнив страницы сброшюрованной бумаги словами из церковного лексикона, начал православный журнал и т.д. Заслуживает комментария и оформление журнала, полностью соответствующее его содержанию. Сказать, что оно катастрофически не попадает в тон и стиль, уместный для православного издания, — значит еще ничего не сказать. Журнал буквально выпадает из рук, вызывая головокружение изобилием какого-то подобия новогоднего серпентина на белом поле. А тут еще огромный герб на обложках. Признаемся, для нас затруднитель­на идентификация герба, украшающего журнал. Но, во всяком случае, очевидно одно — он не вызывает никаких ассоциаций ни с Санкт-Петер­бургом, ни с Православием. Помимо его совершенной стилистической невыдержанности и нелепости, герб самым откровенным образом при­надлежит западной католической рыцарско-дворянской традиции. Ей не мог остаться вовсе чуждым Санкт-Петербург уже ввиду неизменной ориентации его державных строителей на западные образцы. Но эта ориентация не помешала Санкт-Петербургу приобрести «строгий, стройный вид», ничего общего не имеющий с залихватской разнуздан­ностью обложки. Это впечатление от нее успешно поддерживается ор­наментами, вынесенными в начало каждого из журнальных материалов. Правда, на этот раз они ошарашивают не сами по себе, а какой-то своей неуместностью в журнале. Это как если бы вы увидели роскошные и яр­кие обои в офисе или кабинете какого-нибудь администратора или биз­несмена. В последнем случае трудно было бы удержаться от хотя бы мысленного восклицания: «Ох, уж эти новые русские!». В нашем же случае собственное восклицание и не знаешь, к кому отнести. Худож­ник-оформитель в журнале не указан. Остается сосредоточить свое вни­мание на журнальных текстах в надежде на то, что они, — нет, конечно же не искупят оформления, для журнала оно грех непростительный, — а хотя бы обнаружат некоторое несовпадение в журнале внешнего и внут­реннего, тех самых «формы» и «содержания».

Начинание Л.А. Ильюниной, и это мы обязаны сказать со всей опре­делённостью, — дело опасное, как опасен всякий утопический проект. Утопичен же он прежде всего потому, что православных философов, ис­ториков, психологов как круга авторов, необходимого для издания за- мысленного журнала в Петербурге просто — напросто нет. Им и неотку­да было взяться по причине долгого отсутствия как действующей шко­лы, где православный человек мог бы получить соответствующее обра­зование, так и традиции православного обучения светским дисципли­нам в России вообще. Есть люди всегда готовые «поразмышлять» о чём угодно, но к чему могут такие раздумья привести, хорошо видно на опы­те А.Казина. Авторов, о которых мечтает редактор «Летописца», ещё нужно вырастить, и не в деле, с которым у них ещё нет сил справиться, а в школе.

Есть, конечно, и ещё один, не менее опасный, ход, которым редакция по всей видимости собирается воспользоваться — выяснять и публико­вать мнение духовенства по тем или иным проблемам Церковной и светской жизни. Опасен он потому, что православное духовенство сего­дня по своей собственной инициативе как правило не стремится к пуб­личным выступлениям в тех масштабах и в том качестве, как они замыслены «Летописцем». Мы не будем повторять здесь уже ставших при­вычными упрёков нашим батюшкам в невегласии, которые часто звучат со стороны представителей «прогрессистской» околоцерковной интел­лигенции. Если православное духовенство не спешит высказываться, значит время для широкого выхода Церкви в мир ещё не пришло, ещё слишком много забот иного характера — прежде всего, по устройству приходской жизни, забот, порой почти непосильных, да и то, что он хо­чет сказать, священник всегда скажет на проповеди. Но вот появляется активный журналист, который буквально вынуждает священника озву­чить, притом часто на всю страну, мнение, которое батюшка по собствен­ной инициативе, скорее всего, оставил бы при себе как именно своё, ча­стное мнение. Это, конечно, нужно журналисту, но нужно ли это свя­щеннику? И чей в итоге голос, журналиста или священника звучит в эфире, попадает на страницы всевозможных, именующих себя право­славными изданий? Понятно, что к этому часто толкает сама «механи­ка» журналистской работы. Не наберёшь материала — не выйдет номер. Но можно ли подчиняться её требованиям, когда речь идёт о Церкви?

Много, очень много вопросов возникает в результате знакомства с первыми номерами «Православного летописца». Найдёт ли редакция правильный выход из создавшегося положения? Со своей стороны мы ей этого искренне желаем.

Журнал «Начало» № 10, 2001 г.

По правде говоря, степень моей обескураженности столь велика, что выбрать правильный тон, отзываясь от имени нашего журнала на содеянное О. Ласточкиным, я вряд ли смог бы. Потому, помимо всего прочего, я лично благодарен преподавателю догматического богословия Алексею Анатольевичу Мельникову, добровольно взявшему на себя этот нелегкий труд.

Давно стало крылатым выражение: «Мысль изреченная есть ложь». Его можно понимать в том смысле, что человеку чрезвычайно трудно выразить свои воззрения и идеи в словах, адекватно передать их, сделав доступными для неискаженного восприятия и понимания слушающим. С этим значением вышеприведенной фразы связано и иное возможное ее понимание: всякая высказанная или опубликованная для широкой аудитории мысль обязательно будет кем-то не понята. Но даже при условии правильного понимания того, что хотел выразить автор, в аудитории всегда найдется кто-то с ним не согласный, считающий утверждения говорящего ошибочными.

Поэтому всякий намеревающийся высказать или, тем более, написать нечто содержательное должен быть готов встретить непонимание, возражения, критику и, возможно, даже осуждение со стороны части своей аудитории. Такова судьба всякого автора. Плохо ли это? Нет, скорее естественно: слишком хорошо известна человеческая способность к разномыслию, равно как и человеческая способность ошибаться.

Зачастую критика взглядов автора перерастает в спор между ним и его оппонентами, который может быть весьма полезным для участвующих: скажем, способствовать осознанию сторонами своего непонимания друг друга, содействовать лучшему уяснению существа проблемы. И если в спорах далеко не всегда рождается истина, то приближение к истине все же происходит довольно часто.

Однако такая плодотворная дискуссия возможна лишь при условии корректного и уважительного отношения сторон друг к другу. И особенно важным здесь является почин, вступление того, кто вызывает на спор автора. Это вступление может быть стимулирующим дискуссию и вызывающим у автора желание ответить критику, но может оказаться и прямо противоположным по своему воздействию и даже, в силу своего неприемлемого тона, делающим всякий дальнейший диалог невозможным.

Именно такой явилась статья О. Ласточкина «Размышления над избранными местами из книги П.А. Сапронова «Власть как метафизическая и историческая реальность», в которой полемический задор г-на Ласточкина, сопряженный с его плохо скрытой враждебностью к автору книги, выводит критика далеко за пределы допустимого по отношению к старшему, известному и многими уважаемому автору. Хотел было написать «коллеге», но вовремя спохватился: для такого наименования г-ну Ласточкину не хватает даже не столько научного уровня и эрудиции, сопоставимых с таковыми П.А. Сапронова, сколько соответствия общепризнанным нормам научной этики.

Вопреки своему названию, статья О. Ласточкина представляет собой не спокойное и взвешенное размышление над поднятыми в книге вопросами, а прежде всего обвинение ее автора. Правда, нечто напоминающее рассуждения (впрочем, весьма поверхностные) в статье присутствует, но доминирует в ней явно обличительный пафос. И здесь слово «пафос» нужно понимать в его исконном значении — как «страсть». Слишком уж много признаков предвзятости и пристрастности содержит этот небольшой по объему текст.

Тут и обвинения автора «Власти» в ересях, кощунстве и безбожных (!) мыслях, и упреки в пренебрежении Преданием Церкви, и намеки на «не подлинную православность» автора, и обвинение его в самообращенности к своему «Я» и чуть ли не самолюбовании … Этот список можно было бы продолжить, но лучше остановиться — как-то уж слишком неприятно перечислять эти нападки О. Ласточкина. Еще более неприятное чувство — прямо какой-то гадливости — остается после чтения самой статьи. И вовсе не по причине знакомства с размышлениями и аргументацией ее автора, а из-за того оскорбительного и уничижительного тона, которым проникнут весь его текст.

Позвольте, г-н Ласточкин, если Вы — «подлинно православный», если стоите в Истине, которая есть Христос, то откуда в Ваших писаниях это высокомерие и менторство, эта резкость, граничащая с грубостью? Не будем объяснять это «праведным гневом», позволительным христианину: у нас и так слишком многое привыкли им оправдывать, в том числе и самое откровенное хамство. Судя по эмоциональной окраске Ваших высказываний, все гораздо проще: чувство, руководившее Вами при написании статьи, гораздо больше напоминает обыкновенную злость без всяких облагораживающих эпитетов, а цель публикации видится не только в своеобразном желании отстоять истину, но и в намерении, побольнее уязвив автора книги, свести с ним одному Вам известные личные счеты, а заодно дискредитировать его в глазах читателей.

Действительно, если О. Ласточкин не согласен с мыслями П.А. Сапронова, почему бы ему не попытаться проанализировать их спокойно и трезво, без оскорбительных замечаний? Но нет, «дым страсти» ослепляет и помрачает разум . . . И попытка рассуждения легко подменяется осуждением. Какой уж тут анализ? Ведь для подлинного анализа необходимо понимание мысли автора или, как минимум, искреннее стремление к такому пониманию. Но никакого желания понять П.А. Сапронова у его критика нет, и, как результат этого нежелания, он демонстрирует полную неспособность проникнуть за ограду слов, к сути мыслей автора книги. О. Ласточкин вязнет в словах, именно они привлекают все его внимание, слова смущают и соблазняют его, слова вызывают его возмущение …

Да что там слова? Пристрастность критика простирается до того, что даже употребление маленькой буквы вместо большой в типографском тексте дает пищу его подозрительности и заставляет делать далеко идущие выводы. Встречая в статье г-на Ласточкина немалое число синтаксических ошибок и стилистических погрешностей, мы не приписываем их его неграмотности, а хотели бы видеть в них лишь результат несовершенства издательского процесса. А вот сам О. Ласточкин очевидно случайное написание слова «сын» с маленькой буквы в единственном месте книги считает «знаменательным» и видит в этом свидетельство неправомыслия ее автора. И совсем не смущает его то, что уже в следующем предложении, да и во всех остальных местах, это слово напечатано как следует…

О. Ласточкин широко и свободно пользуется в своей статье такими «сильнодействующими» на православного читателя словами как «ересь», «кощунство» и пр. Поэтому, хотя он не первый год изучает богословие и историю Церкви, мы вынуждены ему напомнить, что какое-либо частное богословское воззрение может быть квалифицировано как ересь только 1) если оно оформляется как движение мысли внутри Церкви, противоречащее общецерковному опыту и 2) в результате соборного определения. Так что, как бы этого ни хотелось г-ну Ласточкину, его личного мнения для вынесения подобного вердикта совершенно недостаточно.

Зато О. Ласточкин не может не знать, что у определенных кругов «православной общественности» такие слова как «ересь» немедленно вызывают рефлекторно-агрессивную реакцию. И беда в том, что для принадлежащих к этим кругам людей вовсе не обязательно выяснять, что же на самом деле думает и чему учит обвиняемый. Доставать и читать подлинные тексты его они не будут, равно как не будут и задумываться над существом обвинения. Для них важен сам «факт», опубликованный «не где-нибудь, а в православном журнале». Поэтому обвинение в ереси является ныне самым простым и безотказным способом дискредитировать человека. Не на это ли рассчитывает наш критик?

Ведь всякому вдумчивому читателю, который взял бы на себя труд познакомиться с текстом П.А. Сапронова, станет очевидно, что О. Ласточкин опровергает вовсе не утверждения, высказанные в книге, а свои собственные предположения и выводы, которые он совершенно произвольно делает из этих утверждений. Нехитрый и давно известный полемический прием: сначала отождествить некий мысленный фантом с убеждениями своего оппонента, а затем самозабвенно и с наслаждением разбивать его в пух и прах … Но работает этот прием только тогда, когда у читателя нет либо возможности, либо желания проверить: а так ли все обстоит на деле, как пытается это изобразить критик? К счастью для О. Ласточкина, среди его аудитории найдутся и те, и другие. Так что его «критика» обречена на успех. Ярлыки навешаны — и дело сделано…

Мы не собираемся здесь вступать с О. Ласточкиным в дискуссию по существу его критических замечаний. И, конечно, отнюдь не потому, что нам нечего ему ответить, или из-за того, что такая дискуссия в принципе невозможна. Просто беседовать с ним было бы столь же наивно и бессмысленно, как пытаться вступить в диалог с человеком, который бросает в тебя камни. Здравый смысл подсказывает, что от такого оппонента лучше держаться подальше …

Журнал «Начало» №13, 2003-2004 г.

Рубрику «За гранью смысла» мы открыли еще в прошлом, 10-ом номере «Начала» рецензией на первые выпуски журнала «Православный летописец Санкт-Петербурга». Возможно, ее материалы смутили или смутят кого-то из читателей. Действительно, за­чем, как в случае с «Летописцем», одному православному изданию столь резко и одно­значно высказываться о качестве другого. Или как мы увидим в статье Т. Туровцева, столь бескомпромиссно приравнивать к нулю результаты круглого стола «Лиги рели­гиозных журналистов». Казалось бы, «своих» надо поддерживать, особенно в то время, когда столь велико сопротивление враждебных Церкви сил, столь редки еще всходы на ниве православного отношения к жизни и культуре. Есть основания и для недоумений иного плана, гораздо более прозаических, житейских. Наше время чем-то напоминает период гнездования морских птиц на прибрежных скалах. Нашел себе выступ, трещи­ну в камне — и устраивайся, оборудуй гнезда. То есть, в переводе с языка орнитологии на человеческий, сумел привлечь спонсоров «под идею», организуй дело, укрепляй «нишу», включайся в социальные связи, или попросту и совсем уж прозаически — кор­ми себя и сотрудников, живи сам и давай жить другим. Те же, кто в этой ситуации поку­шаются на благополучие чужих гнезд вместо того, чтобы максимально утеплять собст­венные, способны вызвать только недоумение и возмущение. Действительно, пришел на конференцию, да еще в качестве приглашенного, выпил чашку кофе за счет устрои­телей, а потом написал статью о том, что никакой конференции-то и не было. Стоило ли тогда вообще ходить, присутствовать на таком мероприятии? Или если ты обнаружил массу нелепостей в чьей-то книге или статье — зачем без всяких скидок сильно обличать их автора, и возможно, тем самым усложнять его существование. Не ходи, куда не сле­дует, не читай лишнего, занимайся своим делом, а время все расставит по местам. Все это, конечно, верно, точнее, понятно, но есть один вопрос: как поступать в этой ситуа­ции тем, чьим делом является смысл, ибо именно его ищет богословское и философ­ское исследование. Возможно ли в таком случае этот наш смысл не ограждать от попы­ток поставить его на службу птичьему благополучию или попросту говоря уничтожить. Допустимо ли не принимать во внимание постоянно и уже много лет длящееся в нашей стране обессмысливание жизни и оставаться при этом богословом или философом? Ответить на эти вопросы утвердительно нам не представляется возможным. Ведь смысл — это синоним бытия человека в качестве человека и сопротивление обессмыс­ливанию есть сопротивление расчеловечиванию. И не случайно в нашей, казалось бы столь бурно изменяющейся в последние годы общественной жизни на самом деле ничего не происходит. В ней отсутствуют события, так как со-бытие всегда свершается в бы­тии и всегда происходит от смысла. Так что волей или неволей каждый, кто заявляет о своей причастности к богословию или философии, должен оберегать область своих за­нятий от вторжения инородных начал, постоянно определять грань, которая отделяет смыслот бессмыслицы.Иначе легко искуситься самому иискусить других.

Понятно, что при этом казалось бы нарушается некая молчаливая конвенция, суще­ствующее между не государственными организациями, учебными заведениями, изда­ниями и т. д. требование — не толкай рядом стоящего. Но на самом деле последнее и не происходит. Ведь оказавшийся за гранью смысла упал уже прежде, чем его толкнули. Это произошло тогда, когда грань была им перейдена, а мы просто описываем, конста­тируем его падение, случившееся без нашей помощи, способствуем исправлению этого духовного ущерба. Действовать же «от имени смысла» нам позволяет не пустое само­мнение, а все та же подчиненность логике богословия и философии.

Рембрандт Харменс ван Рейн. «Апостол Павел в темнице». 1629. Фрагмент.

В июне этого года (2001 г. — прим.) прошел «круглый стол» под эгидой Гильдии религиозной журналистики (ГРЖ) на тему: «Религия и СМИ». Заранее не претендуя на полноту освещения всего сказанного за «круглым столом», нам все же хотелось бы выделить некоторые его ведущие идеи, некий «микроклимат», подспудно присутствовавший на нем. Мы не станем даже сколько-нибудь подробно исследовать сказанное открыто. Речь пойдет по преимуществу о том, что «всплывало» большей частью ненароком, ни разу специально не оговаривалось, что свидетельствует о «самоочевидности» для участников стола неких предпосылок обсуждения, своего рода конвенциональности. Действительно, не обсуждается то, что «всем известно», что часто произносилось раньше и потому воспринимается уже автоматически как нечто само собой разумеющееся. В этом моменте обнаруживается первая несообразность. С одной стороны, «стол» ищет критерии честности, компетентности работы светской религиозной журналистики, иными словами, ГРЖ столкнулась с существенными проблемами, с другой стороны, предложенные критерии не обсуждаются, а воспринимаются как изначальная взаимная договоренность. Действительно, были найдены, вернее, словно вытащены из закромов, нужные критерии, которые оформляли имплицитно статус, «атмосферу» круглого стола, но не было и следа законно ожидавшейся дискуссии. В качестве ведущего критерия честности и совести была озвучена так называемая объективностьподачи материала. Значительно менее часто употреблявшейся, но не в меньшей степени определяющей внутренний настрой «стола» была фраза: «любить свое, уважать чужое». Эта фраза оказывается даже своего рода методом, призванным обеспечить необходимый такт в столь «деликатной сфере, как религиозная жизнь». Беда здесь в том, что в силу пресловутой «самоочевидности» трудно усмотреть противоречивость, а потому, в конечном итоге, бесплодность подобных предложений. Если я люблю религиозную традицию, к которой принадлежу, если мне дороги ее обычаи, ее Предание, если я исповедую свою религию как истинную, то как я могу уважать чужое заблуждение? В конце концов, уважать можно то, что принадлежит личности, а не какую бы то ни было доктрину или учение. В этом смысле уважать можно, скажем, искренность исповедания другого человека, можно уважать его добрые дела, в конце концов право его личного выбора. В то же время, если человек воспринимается как личность, он, тем самым, перестает быть чужим, становясь ближним, которого ты не только уважаешь, но и любишь. «Любить свое, уважать чужое» — типично светская секулярная позиция, которая «своего»-то по существу не знает, чтобы действительно любить. Не знает в силу существенной дистанции в отношении предмета «любви», дистанции неизбежной, обусловленной фактом светскости. С этой дистанции только и возможно, что упомянутое «уважение». «Уважать и свое, и чужое» — так должен звучать призыв-критерий светского религиозного журналиста, таким он и является на деле. Это по-настоящему отражает хорошо знакомый «объективный» взгляд со стороны. Как тут не зауважаешь: христианству — две тысячи лет, исламу — полторы, буддизму — итого две с половиной тысячи!? За этим не может не стоять ничего серьезного! И т. д. Причем и «свое», и «чужое» зависит от этнических и (или) исторических условий, т. е. существует помимо личного выбора. Нельзя также пройти мимо того, что и «свое» и «чужое» рассматривается с одной и той же позиции — «объективной». Иными словами, не стоит заблуждаться в отношении различия дистанции: будто бы на «свое» мы смотрим из «своего» и на «чужое» также из «своего». Нет, позиция, точка зрения одна — «объективная». И в этом отношении нет принципиальной разницы, чтобы мы могли различить «свое» и «чужое».

Светский религиозный журналист, придерживающийся «объективной» позиции, похож на экскурсовода, ведущего группу по музею истории религий. Они идут по коридору мимо дверей с табличками. На одной из дверей табличка с надписью: «Христианство». Группа с экскурсоводом открывает ее и видит «фойе» с еще тремя дверьми, на которых написано: «Православие», «Католичество», «Протестантизм». По очереди двери открываются, «осмотр» сопровождается «объективным» рассказом экскурсовода. Кто-то из туристов спрашивает: «А почему они раскололись-то?» Гид-журналист отвечает: «Что-то по поводу «сына» не поделили. Ну, пойдемте дальше, нас ждут еще другие интересные «объекты». Группа переходит к следующей двери — «Буддизм». Впереди еще другие двери.

Мы набросали эту картину вовсе не подчиняясь чувствам иронии или злорадства. Наша цель состоит в том, чтобы определить, где находится сам «субъект», подающий «объективную информацию»? Ведь именно он и исчезает за личиной объективности, в то же время, как известно, объекта без субъекта не бывает. Если место обитания — «коридор», то что находится в этом «коридоре» или движется по нему? Выражаясь точнее, каково содержание сознания «субъекта»? Сохраняя дистанцию в отношении религиозных учений, будучи свободно от них, само светское сознание не может быть ничем не заполненным. В конце концов, оно заполнено тем, что позволяет этой дистанции существовать. Более того, это заполнение субъекта самим собой обусловливает данную дистанцию.

Начиная рассмотрение поставленного вопроса, следует отметить, что одна из основных проблем зафиксирована круглым столом в целом верно. Это, мягко говоря, недостаточная компетентность в религиозных вопросах тех журналистов, которые пытаются работать в данной сфере. Отсюда одна из главных целей ГРЖ, заявленная в пресс-релизе: «способствовать повышению уровня компетентности». Кто же станет возражать. Компетентность, тем самым, «объективность» декларируются как основные принципы корректности и тактичности. Слово «объективность» чаще других употреблялось участниками «стола». Это известный принцип, преследующий цель рассказать «все, как есть», «объективно», чтобы совесть была чиста. Удалил «субъективный фактор» — получил правду, равно «объективную реальность». Подобное стремление сродни естественнонаучному. Впрочем, оставим подобные сравнения. Чтобы приблизиться к решению поставленного нами вопроса, вспомним ценный для нас эпизод круглого стола. Один из его участников с явным укором воспроизвел выдержку из какого-то выступления патриарха Алексия II. Речь в ней шла о том, что поскольку, слава Богу, коммунистическая идеология сошла с исторической сцены, постольку ее место в сознании людей должна занять сегодня Церковь и христианское вероучение. Упрек, определенно, был ответом на претензии нового поработителя массового сознания. Дело вовсе не в общем контексте слов патриарха, и сейчас мы не собираемся исследовать существо этих слов. Знаменательно то, что светская журналистика (позволим себе это обобщение) по-прежнему не делает различий между идеологией и церковным вероучением. В последнем видятся не более чем властные амбиции и стремление к манипуляции обществом. Несмотря на некоторую сгущенность красок и сжатость описания, наша экспликация произведена, надо думать, верно. Действительно, разве не так называемая «свобода» беспокоит сегодняшнюю «интеллектуальную элиту»? Лишь бы не попасть в зависимость от навязываемых «точек зрения». Не мудрено, что слова патриарха вызвали «серьезные опасения». «Нет, сознание должно быть свободно, как же иначе достичь объективности», — думает журналист. Но в том-то и дело, что данная реакция — страх утратить мнимую независимость, а также желанная «объективность» в освещении чего бы то ни было — прямо взаимосвязаны, с той оговоркой, что, скорее, второе вытекает из первого. Объективность обусловливает свободу, отсюда и дистанция в отношении предмета освещения. И среди многих неясностей по-прежнему остается одна главнейшая: какую «объективную реальность» сможет отразить сознание не вполне различающее идеологию и вероучение? Ведь в этой ситуации большего, чем «описание религиозного процесса» (тоже фраза «стола»), «свободное сознание» сделать неспособно. Да и свободно ли оно? Действительно, не стал же человек божественно самодостаточным и самодовлеющим, чтобы порождать из себя самого исходящие смыслы. Мы говорили, что субъект, «объективно описывающий религиозный процесс», сам не пребывает в пустоте, что «коридоры» его сознания чем-то заполнены. Хорошо известно, что такое сознание питается так называемыми либеральными ценностями. Либерализм по преимуществу владеет сегодня «субъектом». Он и есть искомое нами содержание «субъекта.» Под понятием либерализм мы не имеем в виду то, что вкладывает в него, скажем, политология, описывая его как одно из основных политических течений. Либерализм стал сегодня принципом сознания, и потому подлежит не только политологическому, но и философскому комментарию. Будучи чистым принципом, замкнув свободу на саму себя, либерализм потерял содержание. Свобода и не может быть принципом, изводящим иное содержание из себя. Содержание исчезает, когда ни с чем не соотносится, как раз отношение свободы к чему-либо составляет содержание, наполняет ее смыслом и ответственностью. Ни с чем не соотнесенная свобода становится пустой свободой, бессодержательной, бесплотной точкой. Свобода как «точечный» принцип есть по существу произвол, действующий по отношению к иному вполне беспринципно. Замкнутая на саму себя, возводя себя до своего рода «архэ» милетцев, числа пифагорейцев, имитируя универсальный объяснительный принцип, свобода «выдавливает» из себя что-либо иное. Однако встреча с иным неизбежна. При этом ввиду отсутствия исходной соотнесенности с иным отношения с ним выстраиваются иначе. Пустая свобода исходит из точки произвола и не обретает себя благодаря иному содержанию, а поглощает его и ассимилирует. Не существует либеральных ценностей как ценностей данных изначально. Произвольная свобода, как деятельное и подчас агрессивное начало, разворачивается во вне и создает то, что принято называть либеральными ценностями. Так, легализация бизнеса, связанного с эксплуатацией эротической темы, не есть первично данная либеральная ценность, но есть следствие принципа пустой свободы, приобретшего в деятельности Ларри Флинта свою специфическую форму: свобода здесь стала легально распространяемой эротической картинкой, способной приносить прибыль. Слово здесь не первично — сначала слово, а затем свобода в слове, но произвол, поправший Слово. Не вдаваясь в существо данной проблемы, зафиксируем своеобразный феномен аксиофагии. Чтобы создать некую «ценность», либерализм должен «пожрать» другую. Таким образом, сознание рассматриваемого нами «субъекта» не свободно как раз потому, что не существует пустой свободы. Его нельзя назвать даже «относительно свободным». Более того, мы попытаемся показать, с учетом возможностей жанра отклика, что данная «свобода» во многом сходна с душевным состоянием предыдущего «властителя дум».

Коммунистическая идеология ушла со сцены, и ее место поспешил занять либерализм. Что предложили человеку, то он и воспринял. Так что совершенно напрасно обижаться на патриарха и на церковь как на претендующих поработить суверенное сознание, наподобие непрошеных гостей. Новый «хозяин» расположился здесь крепко. Отметим еще одно. То, что сознание светского человека, будь то журналист или любой другой, на самом деле не свободно, видимо, сокрыто от самого этого человека. Здесь стоит все-таки несколько конкретнее сказать, чем же оно занято. За всячески проводимой идеей «объективности» нельзя не усмотреть тянущегося вслед шлейфа сопутствующих характерных идей. Мы говорили уже об отстраненности субъекта, о «субъективном факторе», об «отражении объективной реальности». Сама постановка вопроса, стремление к «максимальной объективности» и неизбежная в связи с этим вторичность «субъективности» хорошо укладывается в один из важнейших, казалось бы, забытых, псевдофилософских, идеологических и, что ни на есть, «объективных» штампов. Мы имеем в виду знаменитое «бытие определяет сознание». Здесь правда требуется кое-что уточнить. Аналогия возможна не в буквальном смысле, а в отношении типологически совпадающей вторичности субъекта (сознания), отсюда боязнь «субъективного фактора» и потребность его преодоления. Как в одном случае «объективное описание религиозного процесса» не должно быть «испачкано» «моей личной, субъективной точкой зрения», так во втором — «объективная реальность» образует, определяет сознание субъекта, управляет им и диктует себя в целях наиболее точного своего «отражения». Аналогии могут быть продолжены. Так, в обоих случаях акт самоотвержения субъектом осуществляется в пользу и ради общества, при всем различии акцентов. С точки зрения марксизма-ленинизма, «подлинным субъектом истории являются народные массы», а светская религиозная журналистика стремится преодолеть «субъективный фактор», чтобы «общество получало максимально точную информацию» (из пресс-релиза). Предпринятый здесь опыт сближений штампов коммунистической идеологии с состоянием современного секулярного сознания — лишь попытка показать заведомую ущербность «объективного» подхода к поставленной цели, в результате которого на место одной идеологии хлынула другая. Это закономерное и неизбежное заполнение освободившихся «коридоров» сознания. И не стоит удивляться отмеченному типологическому сходству, — каким бы ни было идеологическое «древо», «корни» его растут из одной «бочки». То, что светское сознание по-прежнему засорено идеологией, обнаруживается не только через сохранность ее типичных словесных оборотов. Замеченная как бы вскользь в начале нашего «отклика» неспособность одного из участников «стола» отличить коммунистическую доктрину от христианского вероучения объясняется как раз тем, что идеология как таковая не в состоянии отличить от себя, в общем-то, любое вероучение, а также, добавим, и философскую систему. Потому и воспроизводились слова патриарха настороженно и даже враждебно одной частью стола и с внутренним, но тем же идеологическим одобрением другой. Надо сказать, что внутри собственного пространства идеологическая доктрина вполне отчетливо распознает чужое и при необходимости отторгает его, как это произошло между нацизмом и коммунизмом. Но не видя дальше «собственного носа», выглянуть из своей «бочки» и распознать чужое идеологии как таковой она не может. На этом примере хорошо видно, что рассматриваемый нами «объективный взгляд» по существу не видит ни своего, ни чужого. Он различает «ветви», но не знает, что у них один общий «ствол». Увидеть это ему не по силам, ибо для того необходимо посмотреть на себя как на «субъекта». Но возможно ли это с «объективных» позиций? Поэтому призыв «любить свое, уважать чужое» сродни лозунгу, которым временами играет секулярная религиозная журналистика. Это и есть лозунг-миф, где свое и чужое в пределе совпадают до неразличимости, наподобие мифологических космоса и хаоса, с той важнейшей оговоркой, что для светского сознания не существует другой обязательной в первобытной культуре оппозиции: сакрального и профанного. Таким образом, всякое вероучение для светского сознания, кому бы оно ни принадлежало, вполне «чужое» — в том смысле, в каком «чужды» друг другу огурец соленый и огурец маринованный. Этим обусловлены все «опасения» нашей «интеллектуальной элиты», связанные с так называемым ростом внешних форм религиозной жизни. Отсюда же модные сегодня попреки и уколы в адрес церковных иерархов: «Вы же сотрудничали с КГБ!» Воистину неиссякаемая «козырная» карта и вечная «фига в кармане», с легкостью при оказии извлекаемая! В то же время реальность исповеди, покаяния с перспективой онтологического личностного сдвига остается неведомой и, более того, не желает быть узнанной. Впрочем, ясно почему. С позиции «объективной точки зрения», т. е. бессубъектной, внеличностной данное неведение закономерно. Нежелание же ведать питается установкой на пресловутую «объективность».

Было бы неверным не назвать и перспективные идеи, все же прозвучавшие за круглым столом, хотя и не получившие развития. Одна из них, — вероятно, наиболее интересная, — дать рассказать человеку «о своей вере, о своей религиозной мотивации». Подобный подход, действительно, может оказаться и значимым, и интересным. Почему бы журналисту не помочь, не способствовать своими вдумчивыми, корректными вопросами раскрыться душе собеседника, дать рассказать ему о себе, о причинах его религиозного выбора. Подобный разговор может вывести, в известных пределах, конечно, к теме изменения внутренней жизни человека и отражения этого в так называемых внешних поступках, к теме подлинной перемены личности, ее нового рождения и пути становления. Мы не будем сколько-нибудь подробно останавливаться на том, почему эта идея не нашла при обсуждении существенной поддержки. В конце концов, достаточно ясно, что такие журналистские публикации вряд ли станут интересными «широкой общественности». Но в нашем небольшом отклике мы из всех выбрали именно эту идею, названную выше перспективной, потому, что она наиболее явно вступает в противоречие с основным умонастроением круглого стола. Бросается в глаза и то, что в случае, если беседа по предложенному «сценарию» состоится, в ней на первый план выйдет та самая «субъективность», которой тщательно следует избегать с точки зрения «объективности» — критерия компетентности и совести светского религиозного журналиста. Ликвидировать эту несообразицу мы предоставим самим журналистам, хотя вряд ли здесь следует ожидать особых успехов. Ведь не случайно названная идея прошла незамеченной. Дело тут в самой логической и психологической закономерности ситуации. Пафос «объективности», которым был захвачен круглый стол, в силу своей природы не может увидеть «субъект» в позитивной перспективе.

В завершении нам остается пожелать Гильдии религиозной журналистики не «объективности», которая, как мы пытались показать, отнюдь не сопрягается с честностью и ответственностью, а скорее вдумчивости и озабоченности. Озабоченности пониманием того, что «субъективный фактор» есть в каком-то смысле ключевой, ведущий в том, что светский религиозный журналист мог бы назвать «объективным религиозным процессом». Пониманием того, что этот «субъективный фактор» в своем существе даже показан быть не может с «объективной точки зрения», не говоря уже о его сколько-нибудь точном, соответствующем природе описании и постижении.

Журнал «Начало» №11, 2002 г.

Аватарка первого бота

Сказ о том, как благочестивая молодежь святого города Москвы топит ботами за Православие, борется с загнивающим Западом, поддерживает величие России, депутата Милонова и газету «Комсомольская правда».

Как-то добавилась ко мне в друзья ВКонтакте незнакомая девушка. Поначалу я не обратил на нее особо внимания, хотя и принял запрос. Но когда она пригласила меня в группу Иоанно-Казанского женского монастыря, я все-таки решил поинтересоваться, что у меня за «новый друг». Стена ее пестрела сочетанием «православной» и «патриотической» тематики: патриарх Кирилл, ночные литургии, Поклонская и Николай II, притеснения наших спортсменов, коварство Навального и подвиги военных в Сирии, рождественские колядки, Украина, храм Христа Спасителя, волонтеры некоего фонда «Русь», снова патриарх Кирилл и т. д. «Видимо, идейная», – подумал я. В голове сразу же всплыл распространенный в приходской среде психотип православной комсомолки-активистки, продвигающей в социальных сетях монастыри, старцев, Святую Русь и русские сарафаны в противовес западной бездуховности.

Первые подозрения вызвали у меня фотографии девушки на аватарке и в фотоальбомах, сделанные слишком профессионально для патриотки-любительницы монастырей. Да и вся страница, набитая одним полотном репостов, смотрелась мертвенно и безлико. Так никто не делает. «Если это страница-фейк, то что же она продвигает?» – сразу возник у меня вопрос, и я полез в рекламируемые паблики. В пабликах быстро бросилось в глаза неестественно высокое число лайков и репостов относительно общего числа участников. А открыв ленту репостов отдельной записи, я обнаружил десятки точно таких же женских аккаунтов, сделанных по единому образцу и раскручивающих один и тот же набор групп. Так я нашел бот-сеть.

Ботами в Интернете никого не удивишь. Ими забиты сайты, форумы, социальные сети. Они добавляются в друзья, лайкают фотографии и приглашают в группы, рассылают коммерческую рекламу. Это все называется спамом или серым маркетингом, которым занимаются сомнительные фирмы и мошенники разных видов. Для этого существует специальное программное обеспечение, позволяющее управлять фермой ботов, автоматически создавать аккаунты с использованием левых электронных адресов, SIM-карт, прокси-серверов и ворованных личных данных реальных людей. Но этот случай был явно чем-то из ряда вон. Данная сеть ботов пиарила очень странную смесь религиозно-патриотического контента. В нее входили:

•  подтвержденная страница депутата Виталия Милонова;
• официальная группа Молодежного отдела Московской городской епархии;
• группа движения Православные Добровольцы;
• официальная группа Иоанно-Казанского женского монастыря;
• набор «патриотических» пабликов, раскручивающих мутный сайт «Россия и Мир», зараженный JavaScript майнером криптовалюты, Вежливые патриоты России, Россия и Мир, Россия — великая страна!;
• сеть групп газеты «Комсомольская правда» и личные страницы некоторых ее сотрудников.

М-да, было чему удивиться. Православные боты, продвигающие монастыри и официальные епархиальные ресурсы? Это вообще как? Это что, такая новая форма миссионерства? Какое отношение к этому имеет депутат Милонов и газета «Комсомольская правда», чья раскрутка также ведется ботами? Или это штатные кремлеботы, использующие религиозную тематику в качестве прикрытия? По этому поводу я написал отдельный пост и пожаловался в техподдержку ВКонтакте. Вот пример обнаруженных мной страниц ботов:

https://vk.com/id451575669
https://vk.com/id424998406
https://vk.com/id466867345
https://vk.com/id466861367
https://vk.com/id423401604
https://vk.com/id447901134
https://vk.com/id456932705
https://vk.com/id456873751
https://vk.com/id447895973
https://vk.com/id447900060
https://vk.com/id447833386
https://vk.com/id447745079

Дальше начали выясняться еще более интересные вещи. Оказалось, что бот-сеть существует и активно развивается уже без малого два года, имея на текущий момент охват в 100-200 тысяч человек. Все боты женского пола, фотографии для их страниц украдены из аккаунтов ВКонтакте реальных девушек; сервисы поиска по фотографиям без проблем позволяют найти этих девушек. Конечно никакого отношения к данной деятельности они не имеют. Ботов постепенно блокируют, но встречаются и «старые» боты (пример, еще пример), анализ страниц которых позволяет восстановить хронологию развития бот-сети. Наконец, мне удалось найти необычного, предположительно, тестового, бота, действовавшего раньше всех других, чей аккаунт проливает свет на происхождение всей этой бот-фабрики. Вместо стандартных фотоальбомов левых девушек на страницу этого бота загружено две сотни фотографий встреч и мероприятий московского движения Православных добровольцев, а в качестве сферы деятельности указан Молодежный отдел московской городской епархии. Теперь все стало на свои места. Описываю хронологию развития данного явления:

• в апреле 2016 года начинаются эксперименты с ботами в группе Молодежного отдела Московской городской епархии, а в конце июля 2016 года начинается ее полноценная раскрутка;
• в конце августа 2016 года начинается раскрутка бот-проекта «Россия и Мир» на основе групп Вежливые патриоты России, Россия и Мир, Россия — великая страна!; в октябре 2016 года этот бот-проект с той же самой бот-сетью появляется на Фейсбук;
• в октябре 2016 года начинается раскрутка групп Православные Добровольцы, Иоанно-Казанский женский монастырь;
• в сентябре 2017 года начинается раскрутка сети групп газеты «Комсомольская правда», для каждого отделения газеты при этом создаются свои «региональные» боты;
• в ноябре 2017 года начинается раскрутка страницы депутата Виталия Милонова;
• в феврале 2018 года начинается пиар «политолога» и колумниста «Комсомольской правды» Никиты Исаева;
• параллельно с этим время от времени ведется бот-реклама ряда коммерческих пабликов и отдельных постов различных деятелей, например Натальи Поклонской; в 2017 году продвигались десятки постов Владимира Легойды (пост, еще пост).

Таким образом, это, несомненно, епархиальная бот-сеть, «выросшая» на православной тематике для православной таргетной аудитории и перешедшая впоследствии к политической пропаганде широких масс. Точная статистика бот-раскрутки доступна только администраторам упомянутых сообществ, но для понимания ее масштабов достаточно посмотреть на следующие цифры численности группы Молодежного отдела московской городской епархии:

• 24 мая 2016 года – 3 000 человек,
• 14 августа 2017 года – 20 000 человек,
• февраль 2018 года – 29 500 человек.

Предположительные создатели бот-сети – Максим Соколов, сотрудник информационной службы Молодежного отдела московской городской епархии, и Роман Голованов, «верующий» корреспондент «Комсомольской правды». Теперь Максим проводит мастер-классы по работе в социальных сетях, а Роман участвует в развитии  бот-портала «Россия и Мир» и накручивает трафик на собственную страницу. Молодцы ребята, что тут сказать: за два года, начав с фабрики по спам-продвижению локальных православных групп, поднялись до штамповки вполне себе официальных кремлеботов общероссийского масштаба, пиарящих крупные СМИ и политиков. Глядишь, недалеко и до «спецзаданий для западной аудитории», благо, Фейсбук осваивать уже начали. Компьютерные солдаты виртуальной войны, так сказать. Да и денежку заработать рекламой тоже неплохо. Правда ума тут много не нужно: необходимые для дела программы продаются в Интернете.

Какое отношение все это имеет к христианству? Вопрос риторический. Видимо так же, как и вопрос о том, могут ли приличные и уважающие себя политики и представители СМИ заниматься деятельностью подобного рода. Но у России особый путь, и если посмотреть на данное явление в рамках постмодернистской парадигмы Пелевина с симулякрами и «ватным дискурсом», в которой живут российские адепты «информационных войн», то все окажется на своем месте.

Фейковый депутат фейковыми аккаунтами пиарит фейковые пропагандистские химеры. Псевдожурналист продвигает несуществующее СМИ. Бот-православные бот-проповедью созидают бот-церковь. Из переписки с администраторами данных православных групп я понял, что они действительно считают это миссионерской работой. И я не сомневаюсь, что говорят они это искренне. Ведь обманывает человек прежде всего себя самого. Советскому человеку врать как дышать. А врать ради великой идеи – так уж прямая обязанность. И если вместо мирового коммунизма целью у нас теперь выступает вселенское православие, то почему бы не сделать православных ботов? В непростой геополитической обстановке не время разбираться в сложных материях, вроде различий между церковной проповедью и политической пропагандой. Высокая цель освящает любые средства. И пусть эти боты топят за все хорошее против всего плохого: за Россию-матушку, за Патриарха, царя-Николая, (немножко рекламы), православного коммуниста и эксперта по всем вопросам Васю Пупкина. И пусть доверчивые жертвы живут в этом компоте, лайкая позаимствованные фотографии неизвестных девушек.

Грустные размышления приходят от наблюдения за данным явлением нашего «массового православия». Понятно, что эта бот-сеть скорее исключение из правил, что создали ее несколько человек, а в курсе дела только с десяток. Но то, с какой легкостью она начала распространяться по православной аудитории и уже два года как не вызывает скандалов и нареканий, говорит о многом. При изучении ботов я с изумлением обнаружил, что они «в друзьях» у доброй половины всех моих православных знакомых. Очень органично эти инфернальные существа (или как их еще определить?) вписались в «целевую аудиторию» и вполне успешно проводят там свои манипуляции. Подвержен наш православный народ пропаганде, очень часто не способен отличить фальшивку от настоящего, чем нехорошие люди и пользуются. Да и страницы иных православных похожи на страницы этих ботов: для них манипулятором выступает «зомбоящик», какие бы безобразные и нелепые вещи он ни производил.

Невольно возникает вопрос: а что останется от этого мира симулякров, где не найти ничего подлинного, в сухом остатке? К «массовому христианству» синодального периода российской Церкви было много вопросов. Тем не менее это была живая вера живого народа, свидетельство тому – тысячи новомучеников XX столетия. А что останется от «массового православия» современной России со всеми его пропагандистами после того, как сменится идеология, прекратится государственное финансирование, а олигархам надоест возить по стране чьи-то мощи? Вера-то у кого-нибудь сохранится? Вопрос открытый. Но в данном конкретном случае все понятно. Не нужно быть мощным старцем-молитвенником, чтобы предсказать, чем закончится существование бот-церкви от московской епархиальной молодежи: такими вот плачущими собачками. «Там будет бан и скрежет зубов».