Фрагмент церемонии открытия зимних олимпийских игр 2014 г.

По мысли Солженицына, в очевидных, наблюдаемых исторических событиях незримо присутствует метафизическое измерение. «Время, в котором мы живем, имеет бездонную глубину. Современность — только плёнка на времени», — осознает один из персонажей эпопеи, философ Варсонофьев. Эта онтологическая глубина времени особенно ощущается во время богослужения. В «Красном Колесе» показано несколько церковных служб, но полностью, от начала и до конца, описана лишь одна — всенощная с выносом Креста. Она совершается один раз в году, вечером в субботу на третьей неделе Великого поста (в 1917 году она пришлась на 4-ое марта), и открывает сугубо строгую Крестопоклонную неделю. Смысл этой всенощной выражен у Солженицына с предельным лаконизмом: «Крест голгофских страданий, вынесенный в центр храма, становится в центр мира». По воле автора он становится и в центр эпопеи. «Красное Колесо» не может, на наш взгляд, быть понято вне символики Креста и семантики столь выделенного писателем богослужения. [2]

Созерцание Креста позволяет человеку не замыкаться в пределах собственной эпохи, соизмерять происходящее в мире с главным событием человеческой истории, совершившимся на Голгофе. А перед лицом этого события легко осознать, что ни политические коллизии, ни социальные конфликты не достойны восприниматься как основное содержание жизни. «И воспламеняются революции, и гаснут революции, — а мир Творца стоит», — думает во время упомянутой всенощной Вера Воротынцева, и автор в данном случае с ней солидарен. Встречая Крестопоклонную неделю, только что отрекшийся Николай II думает: «Боже мой, как мелки все наши заботы по сравнению с Голгофой! Что решит или откажет какое-то временное правительство, пустят туда или сюда, что напишут в революционных листках, — всё это прейдет. И его отречение от престола … — тоже прейдет. А Голгофа — останется вечно, как главная жертва и главная тайна». Всенощная с выносом Креста идет уже среди революционного вихря. На улицах вокруг храма творятся бессудные расправы. Еще несколько месяцев — и к власти придет правительство, объявившее беспощадную войну Христу и христианам. Писатели и публицисты не раз сравнивали наступающую эпоху с Голгофой. В линейном историческом времени Крестопоклонная неделя 1917 года так же предвещает эту русскую Голгофу, как в годовом богослужебном круге она предвещает Страстную седмицу — Голгофу евангельскую. «Но мир храма торжествовал над внешним. Ничто не могло протянуть лапы остановить этот воспаряющий праздник … где вперёд искупалось и всё дурное, что могло случиться во внешнем мире».

Однако это искупление, совершенное Спасителем, отнюдь не освобождает человека от ответственности за собственную судьбу и окружающий мир. Солженицын убежден, что «история есть результат взаимодействия Божьей воли и свободных человеческих воль». В «Красном Колесе» подробнейшим образом показано, что в событиях 1917 года не было ничего фаталистического: они явились результатом свободного проявления воли (а чаще безволия) самых разных людей — генералов и парламентариев, министров и рабочих. У этих исторических персонажей, воссозданных на страницах эпопеи, несхожие биографии и политические убеждения. Объединяет их только одно: в решающий момент они идут, иногда из благих побуждений, на сделку со своей совестью. Эта сделка, как правило, предполагает согласие с унижением или убийством невинных людей. Но действующие (а чаще бездействующие) лица оправдывают себя тем, что таким образом служат народу или идеалам всемирного братства…

В этом важнейшем аспекте своего содержания «Красное Колесо» перекликается с одной из тех восхищавших Солженицына проповедей о. Александра Шмемана, которые писатель в 1970-е годы слушал по радио «Свобода». Она посвящена именно Крестопоклонной неделе, и в ней говорится: «Мы знаем, что мучили, распинали, ненавидели Христа не какие-то изверги, особо злом одержимые люди. Нет, в сущности, это были люди, «как все»… Но разве не совершается то же самое и в окружающей нас жизни? Разве не присутствует Пилат в каждом из нас всё время? Разве, когда приходит час сказать решительное, бесповоротное нет неправде, несправедливости, злу и ненависти — мы не сдаемся на этот соблазн «умыть руки»? (…) И потому первый смысл креста — это смысл его как суда … над тем псевдодобром, в которое в мире сем вечно рядится зло и которое обеспечивает злу его страшную победу на земле» [3]. «Красное Колесо», нигде прямо не высказывая эту мысль, воплощает ее художественными средствами. Мозаика документальных сюжетов складывается в рассказ о том, как официальные лица и частные граждане России «умыли руки», освобождая Ленину прямой путь к власти. И обрекли страну на распятие…

Крестопоклонная напоминает не только о Кресте Христовом, но и о том кресте, который дан каждому человеку в его конкретных обстоятельствах и который христианин обязан нести каждый день. О том, что христианства нет без этого креста, Солженицын напоминал и до «Красного Колеса» — в частности, в своем письме Патриарху Пимену (1972). Символично, что это скорбное письмо датировано именно Крестопоклонной неделей. Сцена всенощной в «Марте Семнадцатого» будет написана еще не скоро. Но её будущий автор уже призывает «в эти дни, коленно опускаясь пред Крестом, вынесенным на середину храма» [4], вспомнить о том, что без жертвы нельзя вернуть России христианский дух и христианский облик. Письмо Солженицына созвучно уже упоминавшейся проповеди о. Александра Шмемана: «Вынося крест, поклоняясь ему, целуя его, вспомним . . . о кресте как о выборе. О выборе, от которого всё зависит в мире и без которого всё в мире — торжество тьмы и зла». [5]

Все герои «Красного Колеса», сознательно или неосознанно, стоят перед этим выбором. И некоторые выбирают Крест. В дни разгрома русской армии в Восточной Пруссии солдаты «крестными шагами» выходят вперед, чтобы прикрыть собой отступление товарищей. Вера Воротынцева заставляет себя отказать любимому человеку, чтобы не причинить горя другой женщине и ее ребенку. «Крест? Крест. Нести крест!» — решает она. Николай II со смирением принимает все оскорбления, посыпавшиеся на него после ареста: «Да будет воля Божья над нами! Записал так в дневник, и после восклицательного поставил Крест». Такова последняя фраза, сказанная в «Красном Колесе» о Государе: Крест Христов завершает, венчает собой его романную жизнь, словно перечеркивая все его ошибки. Отметим, что эта интерпретация предварила позицию Церкви: в 2000 г. Николай II был канонизирован не как правитель, но как страстотерпец — за свой крестный путь после отречения. Крестом завершается у Солженицына и совершенно другая сюжетная линия — история провинциального мальчика Юрика Харитонова. Чувствуя, что революция несет с собой всеобщую нравственную порчу, он призывает своего такого же юного товарища: «А давай поклянёмся друг другу, что вот мы — будем против всякой мерзости биться!». И мальчики дают такую безмолвную клятву — соединяют свои руки: «правую с правой, левую с левой, крест-накрест».

Но большинство персонажей «Красного Колеса» отказывается от Креста — иногда в прямом смысле слова. Например, солдаты сдают в поддержку революции свои георгиевские кресты — боевые награды, «принятые когда-то перекрестясь». А главное, множество людей из самых разных общественных слоев вдруг осознает себя свободными от любого долга. Не жертвенность, но стремление к власти или к лёгкой, необременительной жизни определяет их поведение. В Темплтоновской лекции Солженицын обозначил причину всего случившегося с Россией в ХХ веке одной фразой: «Люди забыли Бога» [6]. Это забвение делает людей безоружными и перед своими страстями, и перед вечным метафизическим злом — кознями врага человеческого. В результате мы «как нация потерпели духовный крах», — пишет Солженицын в статье «Размышления над Февральской революцией» (1980—1983) [7]. «Какая-то злая духовная эпидемия», — говорит об этой революции один из эпизодических персонажей «Красного Колеса», и его слова напоминают об эпилоге «Преступления и наказания». Ведь именно там, в последнем сне Раскольникова, впервые возник мотив странной эпидемии, идущей из глубин Азии на Европу. Эту эпидемию вызывали микроскопические существа, одаренные умом и волей (Достоевский не употребил слово «бесы», но речь, конечно, о них). Зараженные ими люди начинали зверски истреблять друг друга во имя какой-то собственной, воображаемой истины . . . В «Красном Колесе» это происходит уже наяву.

Как осознает один из главных героев тетралогии Георгий Воротынцев, народ попадает в рабство «кругового Обмана». Персонифицированный Обман не случайно имеет здесь форму круга. Он ассоциируется с тем Колесом, которое дало название всему произведению. «Революция, — пояснял Солженицын в одном из интервью, — огромнейшее космическое Колесо, подобное . . . закрученной спиральной галактике. Огромное Колесо, которое начинает разворачиваться, — и все люди, включая и тех, которые начинали его крутить, становятся песчинками. Они там и гибнут во множестве» [8]. Созданный в эпопее образ Колеса предрекает эту гибель миллионов людей. Показательна глава из «Августа Четырнадцатого», которая имитирует киноэкран. При паническом бегстве от повозки на ходу отскочило колесо —

«… и само! обгоняя! покатило вперед! колесо!!
всё больше почему-то делается,
Оно всё больше!!
Оно во весь экран!!!
КОЛЕСО! — катится, озаренное пожаром!
самостийное!
неудержимое!
всё давящее!
Безумная, надрывная ружейная пальба! пулемётная! пушечные выстрелы!!
Катится колесо, окрашенное пожаром!
Радостным пожаром!!
Багряное колесо!!

И — лица маленьких, испуганных людей: почему оно катится само? Почему такое большое?».

Это неудержимое Колесо становится лейтмотивом повествования. Во всех четырех романах некий предмет (крылья горящей мельницы, шелковая розочка и т.д.) вдруг начинает медленно поворачиваться; затем вращение ускоряется и предмет превращается в красное или огненное колесо. При этом ощутима сверхъестественная, мистическая природа вращения, которое именуется «странным» и «страшным». Колесо кружится, заведенное «не своею силой». Чья же это сила — Бога или дьявола? С одной стороны, как уже говорилось выше, Колесо — символ духовной эпидемии, всеобщего помрачения людей. Для связи образа колеса с темой подмены и морока есть основания в самом русском языке. Солженицын мог почерпнуть эту связь из горячо любимого им словаря В.И. Даля, где колесить означает не только «делать объезд, ездить околицей», но и «плутать, блуждать», а говорить околесицу — «пространно пустословить, говорить чепуху». К «Красному Колесу» это имеет прямое отношение: во-первых, в эпопее изображается, как страна заблудилась, потеряла путь (заколесила); во-вторых, один из главных объектов авторской иронии — бесконечная пустопорожняя болтовня политиков, в том числе лидеров Думы (они, главным образом, несут околесицу). В связи с тетралогией уместно вспомнить и глагол колесовать — «предавать мучительной смерти, ломая кости колесом». Автор показывает, как всё лучшее в России обрекается на подобную казнь; именно колесуется — точнее не скажешь. Словом, «Красное Колесо» объясняет, как мы доколесились до ГУЛАГа.

Колесо постепенно заражает мир своим аномальным движением: в повествовании нарастают мотивы кружения, скольжения, сползания. «Закружилась, запуталась и Рабочая группа — и всё рабочее дело — и даже матушка Русь — и нет концов», — размышляет рабочий Козьма Гвоздев. Генералу Самсонову подносят «стройный план скользящего щита — и в нем тоже было круговращение, повторявшее вращенье неба»; полководец доверчиво «ищет опору в этом вращении», приводит тем самым армию к катастрофе и от горя кончает с собой. В финальной главе Воротынцев одновременно чувствует и нарастание зла, и невозможность определить конкретного противника. «Да против кого — понимаешь ли сам? Такая закружливая чёртова обстановка: против кого? … Как это страшно сползло! Сползает. Круговой Обман — вот какой враг». Этот близкий автору персонаж далеко не случайно ставит рядом эпитеты «закружливая» и «чёртова». Бесцельное кружение традиционно является знаком нечистой силы. Вспомним хотя бы пушкинских «Бесов»: «В поле бес нас водит, видно, да кружит по сторонам… Закружились бесы разны … Сил нам нет кружиться доле…». Скольжение и кружение — сквозные мотивы поэмы Блока «Двенадцать», герои которой отрекаются от Креста Христова: «Эх, эх, без креста!» При этом для «Двенадцати» характерна отмена разницы между светом и тьмой, добром и злом, Христом и Антихристом. По контрасту, художественная логика «Красного Колеса» ведет к «различению духов», к обретению онтологических основ, противостоящих бесовскому кружению. Лучшие герои эпопеи понимают, что Колесу необходимо противостать, но не находят человека, способного это противостояние возглавить.

Мотив демонического Колеса, которое нужно уничтожить ради спасения всей нормальной жизни, парадоксальным образом объединяет тетралогию Солженицына с другой, на первый взгляд максимально далекой от нее эпопеей — «Властелином Колец» Толкиена. Кольцо всевластья, которое Фродо несет в Мордор, в начале действия выглядит как обыкновенное золотое колечко, но обладает собственной злой волей и совершает, как предупреждал Гэндальф, предательски скользкие движения: «It may slip off treacherously… ». А перед развязкой, в кульминационной главе оно трижды предстает как огненное колесо («a wheel of fire»). Таково оно и в видении Сэма, и по ощущению самого Фродо, всё более страдающего от своей крестной ноши. У Солженицына тайна Колеса есть тайна власти над ходом мировой истории (в размышлениях Ленина, например), и этот ход обретает на страницах эпопеи явно сатанинский характер. Для сравнения напомним, кто хозяин кольца всевластья в книге Толкиена, к кому оно старается вернуться. Все порядочные существа в эпопее предпочитают называть этого хозяина просто «Враг», избегая упоминать имя собственное — Саурон. В английском языке, точно так же, как в русском, «враг» (the Enemy) — эвфемизм, обозначающий дьявола. По словам С.С. Аверинцева, в лице Саурона Толкиен возрождает забытый образ сатаны как «страшного, унылого и внутренне мертвого космического властолюбца» [9] и тем самым бросает вызов всем романтическим и постромантическим «реабилитациям» этой фигуры. Героическая и почти безнадежная попытка уничтожить кольцо — единственный шанс на спасение свободных народов от власти Врага в те дни, когда, по словам правителя эльфов Элронда, «сдвигаются космические колеса»(« … that move the wheel soft he world»).

В обеих эпопеях образ колеса напрямую связан с самым ядром содержания — с проблемой исторической роли личности и ее свободного нравственного выбора. Интерпретация этой проблемы у Толкиена и Солженицына родственна. Пусть один писатель изображает мир фантазийный, а другой — конкретно-исторический. Но оба показывают тот момент, когда в считанные дни завершается одна эпоха и надолго определяется лицо другой. И судьба мира у обоих зависит от того, насколько трезвыми и ответственными будут в эти дни и полководец, и садовник, и наследник династии, и владелец уютной усадьбы, всегда сторонившийся великих дел. Каждый персонаж предоставлен самому себе; каждый вынужден поступать по собственному разумению; каждый становится действующим лицом Истории, в которой важен каждый личный выбор. И выбор этот проходит под знаком кольца всевластья — огненного колеса. Сказанное в равной степени относится к обеим эпопеям. Глубина различий между мифологическим миром Толкиена и повествованием Солженицына, выросшим из тысяч подлинных документов, эту общность лишь подчеркивает.

Вместе с тем демоническое начало входит в мир не без Божией воли. Солженицын создавал свою эпопею с твёрдой верой в Провидение: «Я — убеждён в присутствии Его в каждой человеческой жизни, в своей жизни, и в жизни целых народов. Только мы так поверхностны, что вовремя ничего не можем понять. Все изгибы нашей жизни мы различаем и понимаем с большим-большим опозданием. Так, уверен я, когда-нибудь поймём мы и замысел о Семнадцатом годе» [10]. И образ мистического Колеса отсылает читателя не только к инфернальным мотивам в литературе и фольклоре; он восходит к Ветхому Завету, к книге пророка Иезекииля. Как и в тетралогии Солженицына, таинственные страшные колёса появляются там неоднократно: идут, стоят, поднимаются от земли, следуют за херувимами (гл. 1, ст. 15—21). Вслед за тем Израилю дается пророчество: «… произведу над тобою суд, и весь остаток твой развею . . . Третья часть у тебя умрет от язвы и погибнет от голода среди тебя; третья часть падет от меча в окрестностях твоих; а третью часть развею по всем ветрам… И будешь посмеянием и поруганием, примером и ужасом у народов, которые вокруг тебя … » (гл. 5, ст. 10,12,15). Голос Бога далее говорит: «Искал Я у них человека, который поставил бы стену и стал бы предо Мною в проломе за сию землю, чтобы Я не погубил ее, но не нашел. Итак, изолью на них негодование Мое, огнем ярости Моей истреблю их, поведение их обращу им на голову» (гл. 22, ст. 30—31). За то, что израильтяне забыли Бога, отвергли Его заповеди и обратились к идолам, Господь «попустил им учреждения недобрые и постановления, от которых они не могли быть живы» (гл. 20, ст. 25). Параллели с эпопеей Солженицына более чем очевидны. С Россией происходит то же, что и с древним Израилем. В ней тоже не находится человека, который «встал бы за сию землю», чтобы Бог не погубил её. И возникают «недобрые учреждения», от работы которых не смогли «быть живы» десятки миллионов людей…

Появление Колеса предстает тем самым как наказание свыше, Божия кара. «Все удивлялись, что для колоссального переворота никомун е пришлось приложить совсем никаких сил.

Да, земных».

Выделяя последнюю фразу в отдельный абзац, писатель подчеркивает её значимость. «Обращаясь к древнему библейскому символу колеса, — утверждает Ж. Нива, — Солженицын выводит на Страшный Суд Россию века сего. В старинной византийской базилике в Торчелло, на венецианской лагуне, где сохраняются самые первые христианские мозаики, под Христом-Вседержителем, над ангелами, взвешивающими души,—красное колесо … » [11]. Тема Божьего Суда действительно звучит в эпопее: «Всё рухнуло. Всё кругом ещё дорушивалось. Всё было грозово-темно, как в день Страшного Суда». Кстати, с темой Страшного Суда подспудно связан и путь кольца у Толкиена: она звучит в названии горы, где Фродо должен уничтожить кольцо — Mount Doom. Doom — многозначное слово: рок, судьба, гибель, приговор, осуждение. В переводах топоним Толкиена предстает как «Роковая гора» и «Огненная гора». Но в английском есть дополнительный оттенок, поскольку существует идиома the Day of Doom — день Страшного Суда. Фродо должен бросить сатанинское кольцо в Crack of Doom, что переведено как «Роковая щель». Однако Crack of Doom — тоже идиома: она обозначает трубный глас, которым открывается Страшный Суд …

И этот суд, свершившийся в 1917 году над одной, отдельно взятой страной, имеет, по убеждению Солженицына, всемирное значение: «Э т о должно было грянуть над всем обезбожевшим человечеством. Это имело всепланетный смысл, если не космический» [12]. В «Красном Колесе» Варсонофьев видит во время Февральской революции таинственный сон: в многолюдный зал какой-то Биржи входит «мальчик с дивно светящимся лицом… Варсонофьев понимает, что этот мальчик — Христос, а в руках у него бомба! — ужасного взрыва для целого мира … Ещё и в яви обнимал его ужас этого космического подошедшего взрыва … Что это была за Биржа? … во всяком случае, не одна Россия. Это какой-то смысл имело — всеобщий.

И хотя нестерпимо было пережить этот взрыв — но он был не просто уничтожение, он был и Свет, слишком светилось лицо мальчика.

О! Сколько было сил непознанных! В каком-то непостигаемом объеме совершалось нечто великое — и может быть только слабым отображением были те завихрения на улицах русских городов в последние недели».

Кара Божия — лишь грань Божьего милосердия. Как параллель к мистическому сну Варсонофьева воспринимается следующий документальный эпизод. Когда революционная толпа достигла казарм Измайловского полка (чтобы и там убивать верных присяге военных), измайловцы в последнюю минуту вышли из здания с другой его стороны. Они не знали о настигающей их расправе, просто отправились «на подкрепленье правительственным войскам. И успели уйти. Разделил тех и других — массивный широкий тёмный в ночи Троицко-Измайловский собор.

Уцелевшие очевидцы уверяли потом, что в окружной темноте крест на куполе необъяснимо светился. И кто замечал — снимали шапки и крестились».

Крест светится, как светится лицо мальчика-Христа. И всенощная с выносом Креста говорит о том, что после всех победителей победит Христос. Падая на колени перед увитым цветами Крестом, все собравшиеся в храме прославляют его песнопением, и голоса их звучат «взмывающей земной силой». «Это была — как волна, покрывающая всех тут и до того цельная, что как будто она и перенесла Крест по воздуху, не роняя, — на аналой посреди храма.

Нет, не волна, а соединяющая сила, которую действительно ничто на Земле не может сломить.

— Кресту-у-у Твоему-у-у по-кло-ня-ем-ся, Влады-ыко-о!

И падал весь храм в едином земном поклоне — и снова вставал. И снова победно —

Кресту-у-у…

Твоим Крестом разрушится смерти держава».

Последняя фраза завершает всю главу. Как и выделение в самостоятельный абзац, это придает ей значение смыслового итога. И хотя здесь говорится прежде всего о буквальной победе Христа над смертью (о Его воскресении как о залоге воскресения всех умерших), в контексте эпопеи фраза приобретает еще один смысл: Крест в конце концов разрушит и то наступающее владычество безбожников, которое будет держаться на крови и костях, а потому тоже может быть с полным правом названо «державой смерти».

Противостояние Креста и Колеса побуждает вспомнить сходную геометрическую антитезу в романе Честертона «Шар и Крест» (1910). В первой его главе приводится притча о человеке, который возненавидел крест и начал с того, что убрал из своего дома распятие, а кончил тем, что разрушил весь дом и покончил с собой. В «Красном Колесе», по сути дела, отображено воплощение этой притчи в жизнь: отвергнув Крест, русский народ разрушил и свой общий дом, и всё свое бытие. Созвучна символика тетралогии и тому рассуждению из книги «Вечный Человек» (1925), где Честертон противопоставляет крест «колесу Будды, которое обычно зовут свастикой. Крест смело указывает в противоположные стороны, эти же линии стремятся к кругу… Крест — не только воспоминание; точно, как математический чертеж, он выражает идею борьбы, уходящей в бесконечность. Другими словами, крест прорывает круг» [13]. Вот и в «Красном Колесе» только Крест жертвенной любви — любви к Отечеству, к Правде Божией — может прорвать «круговой Обман»…

Солженицын, скорее всего, не читал ни Толкиена, ни Честертона. Отмеченные параллели — не влияние, а типологическое родство. Оно порождено общим для европейской культуры основанием, которое без Креста превращается в бессмысленно вертящийся круг.

Журнал «Начало» №13, 2003-2004 г.

[1]Каграманов Ю.М. «Жестоких опытов сбирая поздний плод». Кое-что о роли знания в истории // Новый мир. 1998,10. С. 131
[2]Солженицын А.И. Собр. соч.: В 9 т. Т.7. — М., 2001. С. 474.
[3]Шмеман А., протопресвитер. Воскресные беседы. — М., 1993. С. 169—170.
[4]Солженицын А.И. Собр. соч.: В 9 т. Т.7. С. 38.
[5]Шмеман А. Воскресные беседы. С. 171.
[6]Солженицын А.И. Собр. соч.: В 9 т. Т.7. С. 330.
[7]Там же. С.430.
[8]Там же. С.474.
[9]Мифы народов мира. Энциклопедия: В 2 т. Т. 2. — М., 1991. С. 414.
[10]Солженицын А.И. Собр. соч.: В 9 т. Т.7. С.274.
[11]Нива Ж. Солженицын. — М., 1992. С. 151.
[12]Солженицын А.И. Собр. соч.: В 9 т. Т.7. С. 429.
[13]Честертон Г.К. Вечный Человек. — М., 1991. С. 175. Перевод с англ. Н.Л. Трауберг.

Александр Солженицын. Фото 1994 года – вскоре после возвращения в Россию

Виной здесь вопрос, в чем собственно каяться. В революции, в цареубийстве? Но в этих событиях ныне живущие участия не принимали. В вольной или невольной поддержке большевистского режима, советской власти? Но многие и не догадывались, что советская власть — это плохо и что не о ней одной мечтает все прогрессивное человечество. В том, что Сталина любили? Да как же его не полюбить, если каждый день говорят по радио и в газетах пишут, что только его заботами и живем. Где же здесь грех, вина, что, собственно, и должно составлять предмет покаяния? Как иначе мог повести себя человек в условиях тотальной идеологической обработки? Были, конечно, те, кто понимал, что творится, но молчал, бездействовал. Но виновны ли и они? Ведь рта не успеешь раскрыть, как очутишься в лагере или психушке. А сколько не ведающих или отчасти ведающих людей было в полном смысле положительных, трудящихся на совесть, примерных родителей, воинов. В чем каяться человеку, изнурявшему себя работой за нищенское, в общем-то, вознаграждение и честно заботившемуся о благе семьи, близких, страны? Ведь жизнь советского человека была сплошной отдачей каких-то долгов: воинского, трудового, гражданского. Своекорыстное или вообще какое-либо сосредоточение на себе, своих интересах, не поощрялась ни государством, ни тогдашним подобием общественного мнения. В чем же каяться? В том, что всю жизнь что-то отдавал, сам оставаясь, по существу, ни с чем?

Все эти вопросы справедливы, если воспринимать само дело покаяния сквозь завесу привычного его толкования, адресующего нас к прошлому. Справедливы потому, что в прошлом мы ничего не в силах изменить, оно состоялось, и сколь угодно искренние сокрушения по поводу произошедшего истинным покаянием не будут. Подлинным покаянием может быть лишь то, что приносит действительную перемену, разрешает нечто в настоящем. Сам греческий термин metanoia, переводимый у нас как покаяние — перемена ума, означает переосмысление наличного состояния вещей и тем самым акт самосознания. Всякое же подлинное самосознание есть и самоизменение, перемена в человеке, то есть в главной, центральной реальности мира. Отсюда начинаются все реформы, все общественные новшества, ибо ничего не меняя в уме, невозможно что-либо сдвинуть и во внешнем мире.

Так вот каяться нам всем, включая едва оперившееся поколение, всё же есть в чём. Реальный грех современного россиянина состоит как раз в отказе от осмысления настоящего, в желании продлить навеянный большевистским чародейством сон разума. Покаяться для нас сегодня и означает проснуться, стряхнуть с себя эти чары.

Другой вопрос — как. Ведь переосмысление означает прежде всего осмысление. Осмыслить же значит отодвинуть происшедшее и происходящее от себя, сделать его своим собственным предметом и представлением, отделить я от не-я. Ведь всякое зеркало способно что-либо отразить лишь в том случае, если оно отодвинуто от предмета, который отражает. И вот наращивание этой дистанции, отстранение наблюдателя от своей жизненной ситуации оказалось для советского человека делом, по существу, невозможным. Он так и не увидел, не понял, что на самом деле произошло с ним и с его страной и потому не совершил покаяния, оставшись тем же, что и был. И потому все разговоры о реформах, о новой России не более чем звук пустой. Не обновившаяся душа не способна и ни к каким новым делам ни в политике, ни в экономике, вообще ни в чем.

Поэтому сегодня поразительно стоек марксистский по своим истокам миф о том, что страна «войдет в рынок», и все тем самым само собой устроится. Все это упование не самостийно, как механическая игрушка действующая экономика есть свидетельство продолжающегося сна разума. И нынешние сторонники т. н. свободной рыночной конкуренции спят этим сном столь же крепко, что и недавние коммунистические идеологи, ибо они не поняли, что же на самом деле произошло со страной. Тем самым они остались теми же самыми советскими людьми, людьми вчерашнего, а не сегодняшнего и уж тем более не завтрашнего дня. В своём телевизионном интервью после поражения на думских выборах Анатолий Чубайс сослался на книгу А. Гайдара «В дни поражений и побед», в которой он нашёл себе моральную поддержку. Дальше, наверное, можно не продолжать.

Правда, и отчасти сознательные попытки отнести зеркало на достаточное расстояние, чтобы изображение предмета возникло, — а выражаясь без помощи аналогий, выстроить концепцию происшедшего, понять его и тем самым дистанцироваться от него (набрать интервал между понимающим и понимаемым), — оборачивались для тех, кто их осуществлял, сплошь и рядом неудачей. Слишком велик масштаб происшедшей с Россией катастрофы и уникален ее характер. Здесь не действуют исторические аналогии, скажем, с Французской революцией. Совпадений, понятно, достаточно, но основное различие делает их не существенными. Революция не привела к исчезновению Франции и замене ее неким суррогатом государства. Но именно это и произошло у нас: на месте России возник СССР, в существе своем, т.е. в основе государственного строительства, не имеющий с Россией ничего общего. В попытке осознать происшедшее не действуют и квалификация его с точки зрения таких понятий, как «тоталитарная диктатура» или «командно-административная система», ни то, ни другое не ведет к следствиям масштаба национальной катастрофы, происшедшей с нашей страной. Меня поразили однажды своей точностью слова одного немецкого философа, сказанные в телевизионной передаче в ответ на вопрос ведущей, как бы он оценил то, что произошло в 20-м веке с Россией. «Разум капитулирует» — был ответ. Слова действительно точные и честные, столь отличные от самонадеянных попыток отечественных «мыслителей» двумя-тремя штрихами изобразить картину гибели великой страны. С другой стороны, капитуляция сознания означает и невозможность что-либо изменить сегодня, осуществить акт покаяния.

Но к счастью для всех нас, в стране нашелся человек, оказавшийся способным понять и рассказать другим, что произошло с Россией. Сделал это Александр Исаевич Солженицын в художественном исследовании «Архипелаг ГУЛАГ». Произведение это, наверное, можно отнести к числу доказательств бытия Бога, ибо трудно себе представить, чтобы сам человек без Его благодатной помощи смог создать такое. Сходная мысль, но по другим уже основаниям, приходит, когда взираешь на великие произведения церковной архитектуры, например, на знаменитые готические соборы. Здесь же не вмещается в пределы сознания то, как спокойно, не теряя владения материалом, строка за строкой на протяжении громадного текста автор описывает небывалую доселе в истории вспышку безумия, перед которой разум действительно цепенеет или капитулирует. Не может человек, пусть даже сколь угодно гениальный, на свои только человеческие силы опираясь, такую задачу выполнить. Что же касается человеческих сил, то понятно, что творение Солженицына есть действие по максимуму, предельно возможное для человека действие.

Именно это на грани человеческого как такового усилие и дало возможность схватить чудовищную реальность, связать ее силой сознания и заставить ее выдать свое имя. Нет, имя это не «тоталитарная диктатура», не «коммунистическое рабство» и уж тем более не «командно-административная система». Эта доселе никому неведомая в качестве имени, понятия аббревиатура ГУЛАГ. Главная особенность обозначаемой им реальности состоит в том, что ее основой является особое отношение человека к человеку, отличие от всех доселе известных. Это не отношение господина и раба, властвующего и подвластного, или, если угодно, по марксистской схеме: эксплуататора и эксплуатируемого. Все доселе известные исторические типы человеческих связей, при всех ужасах, их сопровождавших, все же были человеческими связями, они были жизнью сколь угодно тяжелой и страшной, но жизнью. Египет или Ассирия были великими культурами, крепостническая Россия дала Николаю Лескову сюжет для «Тупейного художника», но ведь она же произвела и самого Лескова.

С рабством уживалась свобода, тем самым и рабство было не полностью, не до конца рабством в смысле насилия и подавления одного человека другим. Отношения в том месте, имя которому ГУЛАГ, радикально иные, это отношения в принципе исключающие по своему результату жизнь, свободу и вообще всё человеческое, это отношения палача-убийцы и его жертвы, ибо лагерь — это то место, где убивают, а если ГУЛАГом стала вся страна, то значит, имеем мы дело со страной-самоубийцей — действительно не бывшим доселе явлением мировой истории.

Итак, наименование происходящего — это первый подвиг Александра Солженицына. Подвиг второй — это исчерпывающее описание того, что ГУЛАГу принадлежит, изнурительный обход его территории по периметру. И такая исчерпывающая полнота описания есть не количественная, но прежде всего качественная характеристика солженицынского произведения. Его автор показал, что яд ГУЛАГа проник во все поры общества, что СССР — это и есть ГУЛАГ, и уже поэтому СССР не Россия, так как Россия ГУЛАГом никогда не была. И еще одна важнейшая вещь, собственно, и приравнивающая «Архипелаг» к акту национального покаяния, осуществившегося в лице одного человека, — Александра Солженицына, — это то, что полнота нарисованной Солженицыным картины — это полнота исчерпывающая.

Представив предмет своего описания в такой исчерпывающей полноте, автор отделил ГУЛАГ от себя, вышел за лагерное ограждение. Тем самым и возникла дистанция между понимающим и понимаемым. Ведь если нечто не стало предметом твоего осознания, не отделено тем самым от тебя, как оригинал от зеркального изображения, то это нечто еще в тебе самом или ты принадлежишь ему. Но Александр Исаевич нарисовал именно полную картину ГУЛАГа, не забыв ни одной существенной детали, и в результате этого подвига оказался вне ГУЛАГа, стал свободным, раскаявшимся человеком. Именно он, которому, казалось бы, каяться не в чем и совершил акт покаяния. Он стал единственно свободным человеком, отвечающим этому понятию, ибо его свобода была достигнута и утверждена как реальное состояние души. Это не заявка на свободу, не призыв к свободе, даже не готовность пострадать за свободу, а именно свобода себя доказавшая и утвердившая, и самое главное, та свобода, что открыла путь к освобождению другим. Это не пустая и якобы неизбывно русская привычка задавать вопросы без ответов, типа «что делать», а именно реальное указание пути, свидетельствующее, что сознание русского человека — это не сплошные вопрошания и мечтательность.

Отвечающее, а не только вопрошающее слово Солженицына предельно конкретно говорит о том, что быть свободным в России сегодня — это значит быть свободным от ГУЛАГа, вычеркнуть себя из его списков. Но сделать это, не осознав ГУЛАГа, не пройдя умом через ГУЛАГ НКВД СССР (таково полное имя чудовища), т. е. не прочтя в самом полном и глубоком смысле слова солженицынского творения, невозможно. Без этого всё, что произошло в России, опять превратится в вопрос, а не ответ. Появятся «разные точки зрения», «разные оценки», «более умеренный критический взгляд» и т. д., восторжествует ныне столь упорно всюду протаскиваемое лукавое выраженьице, что «не все ведь было при советах плохо». Да, были репрессии, были «серьезные ошибки» («а у кого их не бывает», к тому же время было горячее, революционное, приходилось иногда рубить с плеча). Но, с другой стороны, люди сеяли хлеб, строили дома, рожали и воспитывали детей, т. е. жили нормальной человеческой жизнью. А издержки? Не будем идеалистами. Да, России досталось больше всех, но ведь надо учесть, что и самые страшные ошибки совершались из лучших побуждений. Революционеры были людьми высочайшей нравственности и т.п.

Произведение Солженицына продемонстрировало всю отвратительную лживость этой попытки превратить чёрное в белое. Если центром человеческих отношений является смертоубийство, если ключевой фигурой является фигура не созидателя, жизнеустроителя, а разрушителя, потребителя того, что было не им создано, а в пределе фигура убийцы, то все остальные сами по себе вполне полезные дела человека служат в итоге делу смерти, а не жизни. И Солженицын своим грандиозным творением доказывает, что это именно так, что от ГУЛАГа никогда нельзя было укрыться, никаких иных островов в архипелаге не было. Тем самым и детей заводили только для того, чтобы они стали жертвами этого чудовищного молоха, и хлеб растили, чтобы было чем питаться его жертвам, ведь и скот, перед тем как забить, откармливают. Нет, не ошибка, не печальный эпизод российской истории этот архипелаг, он есть зверь, пожравший страну.

Той картине, что нарисовал А.И. Солженицын, нечего противопоставить, так как она заполняет весь горизонт сознания. Никакая альтернатива здесь невозможна. Невозможно никакое сомнение. Будь «Архипелаг» историческим исследованием, опирающимся на отдельные факты, на статистику, то при всем уважении к этим почтенным вещам самим по себе одним фактам можно противопоставить другие, статистика вещь тоже не безусловная. Но метод Солженицына иной, он находит и гениально препарирует некие ключевые события, которые, сами по себе будучи, казалось бы, отдельными единичными явлениями, позволяют в то же время безошибочно судить о целом, о стране с именем ГУЛАГ.

«И какие же изощрённые злодеи были эти старые инженеры, как же по-разному сатанински умели они вредить! Николай Карлович фон Мекк в Наркомпути притворялся очень преданным строительству новой экономики, мог подолгу с оживлением говорить об экономических проблемах строительства социализма и любил давать советы. Один такой самый вредный совет был: увеличить товарные составы, не бояться тяжело гружённых. Посредством ГПУ фон Мекк был разоблачён (и расстрелян): он хотел добиться износа путей, вагонов и паровозов и оставить Республику на случай интервенции без железных дорог! Когда же малое время спустя новый наркомпути товарищ Каганович распорядился пускать именно тяжёло гружённые составы, и даже вдвое и втрое сверхтяжёлые (и за это открытие он и другие руководители получили орден Ленина), то злостные инженеры выступили теперь в роли предельщиков — они вопили, что это слишком, что это губительно изнашивает подвижной состав, и были справедливо расстреляны за неверие в возможности социалистического транспорта».

Если в стране на государственном уровне было возможно такое, если этот абсурд или безумие воспринимались как нормальное положение дел, то уже ничего не способна изменить ссылка на то, что где-то кто-то на своем месте вел себя как нормальный человек. Теперь эта нормальность становилась уже подобно положению религии в документах Французской революции «частным делом граждан». Официальным же, общественно-признанным состоянием становилось без всяких кавычек безумие, так как иной квалификации описанное выше не имеет. И уже заранее, без всякой статистики, становилось понятно, что ложка такого дегтя (а ведь мы привели лишь один пример гулаговского умопомешательства!) способна уничтожить бочку любого меда, как бы сладок тот прежде ни был.

Что бы ни происходило с отдельным человеком в СССР или в какой бы области деятельности он сам по себе ни преуспел, сама возможность адресовать этот успех стране, нации была уничтожена. Чтение стихов в сумасшедшем доме под громовые аплодисменты не прибавляет славы их создателю. Можно ли, например, Дмитрия Шостаковича назвать великим композитором? Да, но уже в каком-то особом, частном, доселе не существовавшем смысле. Есть великие немецкие, итальянские, русские и др. композиторы, но советских быть не может. В противном случае великая музыка становится совместимой с безумной, тупой, убогой (ведь поступки Сосо Джугашвили всем этим определениям соответствуют) жалкой в своем абсурде стихией смертоубийства. И не о совместимости гения и злодейства здесь речь, это слишком красивые для ГУЛАГа слова, не случайно в нем употребим лишь жаргон, «феня». Речь здесь о том, что дух жизни, творчества не совместим со смертью, как плюс и минус. В сумме они дают только ноль. Симптом этой гибели искусства в национальном измерении уже был виден, когда Ивану Бунину вручалась Нобелевская премия. Он оказался «ничьим» писателем и во время церемонии был поднят шведский флаг. Выражения «великий советский писатель, художник, ученый» и т.д. есть лингвистический нонсенс, ошибка, о которой тут же должна известить нас программа компьютера, выполняющая редакторские функции. Что же касается счастливых лиц на демонстрациях, то уж по-настоящему пророческим воспринимаются здесь строки Ф.И. Тютчева:

Там, где с землею обгорелой
Слился, как дым, небесный свод, —
Там в беззаботности веселой
Безумье жалкое живет.

Веселая беззаботность безумия — вот, пожалуй, формула той самой «нормальной» жизни в СССР, т. е. ГУЛАГе. И обо всем этом мы узнали благодаря А. Солженицыну. Нет, не о том узнали, что репрессии были, уже сама «партия» в этом «призналась» и в годы «хрущёвской оттепели» страницы печати были наполнены художественными произведениями, воспоминаниями участников тех страшных событий, а о том узнали, что формула, имя всего нашего национального существования есть ГУЛАГ. И только эта страшная правда открыла путь к свободе.

Таким образом, благодаря А.И. Солженицину нам открылось, что покаяние есть предельное, самое полное, безостановочное осмысление происходящего. Всякая остановка, всякая полуправда ведет к потере образа последнего, к непониманию, недомыслию, той шаткой позиции, которая почти неизбежно приводит к низвержению с высоты видения и тем самым заключению в ГУЛАГ. Последняя часть фразы, разумеется, метафора? И да, и нет. «Да» в том смысле, что прежнего ГУЛАГа, в его материальном выражении, этой империи колючей проволоки, разумеется, мы уже не найдем. «Нет» — в том, что ГУЛАГ как принцип человеческих отношений остался. Поэтому совершенно несостоятельна критика «Архипелага», утверждающая, что описание в нем уже не имеет для нас непосредственно жизненного значения потому, что время прошло и осмыслению подлежит нечто более актуальное. Но время, понимаемое как движение стрелок по циферблату и регулярное отрывание календарных листов, само по себе ничего не меняет. Чтобы измениться, т.е. действительно оказаться во времени, нужно отодвинуть от себя прошлое, обрести в себе новый жизненный принцип. Опять-таки, совершить акт покаяния.

Но совершен он может быть, следуя по стопам А.И. Солженицина, только в отношении ГУЛАГа, ибо страна по-прежнему в его власти… Все остальные, пусть более современные, беды наши лишь его, ГУЛАГа, порождения и следствия. Останавливаясь только непосредственно на них, мы не осознаём их. Причины нынешних наших нестроений в том, что описано в «Архипелаге». Только прочитав его, ужаснувшись во всей полноте тому, что было, тем самым изгнав это бывшее из себя, сказав ему решительное «нет», можно нечто изменить в настоящем. Только тогда мы узнаем, что действительно значит для нас возвращение музыки прежнего советского гимна, сохранившееся официальное обращение «товарищ», портреты Дзержинского, до сих пор висящие в кабинетах нынешних «правоохранителей», бесконечные статуи «вождя» в российских городах, названия улиц, до сих пор сохранившие имена палачей, школьные учебники с комплиментами Сталину. Только тогда поймем всю нелепость сопоставлений Российской империи с СССР или царской власти с большевистским произволом. Только тогда распознаем ГУЛАГовский волчий оскал не только в этих привычных, но и новых, как будто бы не в пределах «Архипелага» возникших душегубствах: в «приватизации», «рыночной экономике», телевизионной шизофрении, «демократических выборах» и т. п. Тогда поймем мы, что всё проистекающее от этих новшеств зло связано не с «трудностями роста» или «недоразвитостью гражданского общества», а все с той же победой смерти над жизнью — исконным гулаговским делом. Тогда узнаем, что люди по-прежнему разделены на убийц и жертв. Ибо разве не убийцами можно назвать тех, кто постоянно отнимает у страны жизненные соки, действуя, правда, более незаметно и безболезненно, чем сталинские палачи. Достаточно платить медицинской сестре заработную плату, равную месячной плате за проезд до места ее работы, — и никакие пули и пытки для сокращения численности населения не потребуются. А само официальное признание того, что пенсия у нас «ниже прожиточного минимума», разве не отдаёт патологией, в чём—то схожей с той, которая обнаружила себя в «разоблачении инженеров—вредителей»? Достаточно определить размеры налогов, превышающие все разумные пределы, — и все предприниматели станут преступниками, от налогов уклоняясь, а тогда можно будет по необходимости схватить любого уже на «законных основаниях», достаточно почти полностью передать телевизионный эфир невежественным, бездарным, развратным людям — и постоянно деградирующий под их воздействием зритель делается способным ко всё большей и большей дряни. И т.д. и т.п.

Но зачем всё это тем, «кто наверху»!? Неужели столь «злокозненна» нынешняя власть и столь сильна её воля к истреблению народа? Не очередной ли миф, кстати очень близкий к нынешней коммунистической трескотне, только что придумали мы сами? Разумеется, никакой злой воли у власти нет, в определённом смысле не было её и у создателей «классического» ГУЛАГа. Просто смерть не может терпеть возле себя жизни и невольно распространяет свой убийственный холод на все окружающее. Тому, кто мертв душой, достаточно иногда просто наличествовать, чтобы распространять гибельные флюиды. В годы революции убивали за чистые руки, за приличную одежду, за любое свидетельство чего-то противоположного грязи, гниению, хаосу, за любое отличие от нуля в сторону возрастания числового ряда. Незлобивый мертвец убивает лишь за то, что находящийся с ним рядом, жив. И лишь в отношении А.И. Солженицына его руки оказались коротки.

«Архипелаг ГУЛАГ» был и есть единственный сегодня литературный текст, позволяющий распознать и описать это царство погибели и самим фактом исчерпывающего описания указать путь к освобождению. Указать не наставительным жестом, а примером самого писателя. Что бы ни написал А.И. Солженицын после «Архипелага» и какие бы вполне оправданные дискуссии по поводу этих вещей ни велись, сделанное писателем в самом, безусловно, значительном произведении никто и ничто отменить уже не может.

Журнал «Начало» №13, 2003-2004 г.

Произведения А.И. Солженицына включены в школьную программу, тем самым они причислены к классике, и значит, стоят в одном ряду с произведениями Пушкина, Толстого, Достоевского. Правда, в этом ряду стоят и такие имена писателей 20-го века, которые не сопоставимы с ними ни по масштабу художественной одаренности, ни по степени художественной честности. Второе (художественная честность) невозможно там, где властвует идеология, а ею пронизана литература советского периода. Но это ни в коей мере не относится к произведениям Солженицына, хотя, казалось бы, довольно трудно избежать идеологизированности того или другого рода в столь злободневных, столь ориентированных на исторические и политические темы произведениях.

Именно художественная честность, которая в сочетании с максимальной требовательностью к себе является основой всех традиций русской литературы, связывает имя Солженицына с упомянутыми выше именами. Такова позиция автора и в грандиозном очерке «Архипелаг ГУЛАГ». Подобно тому как некогда Лермонтов в «Думе», высказывая непримиримые обличения в адрес своего поколения, и не подумал отделить себя от него, Солженицын не отделяет себя от всех попавших в ГУЛАГ, когда открывает основную причину, благодаря которой этот уродливый архипелаг становится возможным. Эта причина, будучи открыта, кажется очень простой. Но обнаружить ее не так-то просто, а в произведении Солженицына это обнаружение осуществляется. Обратимся же к самому произведению «Архипелаг ГУЛАГ».

Автор сначала рассказывает о том, как забирали, как размещали в тюрьме, а потом переходит к допросам. И здесь автор (он же один из героев) говорит о бесконечном количестве средств заставить заключенного говорить — в том числе, а может, в первую очередь — неправду: сознаваться в несодеянном, оговаривать себя, родных, знакомых. Средства столь надёжные, что человек, обладатель тела, рано или поздно обнаруживающего свою слабость и конечность, не может им противиться. В свете этого для автора величайшим утешением являлось и, наверное, является то, что он никого, кроме себя, не оговорил и обвинение принял только в свой адрес. Но это для автора, а для читателя, в чем его катарсис? Каменеешь в жестоком и страшном вопрошании: что, если у меня окажется слабее даже не психика, а элементарное: желудок, который не выдержит голода, сосуды, не дающие крови достаточно пульсировать в холод, и т. д. Получается, человеку, желающему остаться порядочным, но все-таки только человеку, невозможно не предать себя и других?

И вот этот мучительный и, казалось бы, неразрешимый вопрос разрешается следующим эпизодом. Арестована старушка. Допрашивается. Отказывается давать нужные показания. Следуют угрозы, обещаются истязания и мучения. А старушка говорит: «Делайте со мной, что хотите, я вас не боюсь. Со мною Бог». И что же? От нее отступились, оставили ее в покое. Почему, что произошло? Предположить, что для них оказалось значимым Имя Божие или что их сердец коснулась благодать помимо их воли — значит допустить в их душах наличие каких-то неведомых ресурсов без всякого основания для подобного допущения. Вероятно, все объясняется, как и говорилось выше, очень просто. Их давящая сила встретилась с неким упором, восставленным в душе этой старушки, этого человека. Их угрозы не нашли ответных угроз, не было и доказательств того, что Бог поможет, да это бы их и не устрашило. Были не факты и обстоятельства, была только непреклонная решимость противостоять. Она и отличала эту старушку от длинной вереницы сильнейших ее, но сломавшихся.

И, разворачивая картину ГУЛАГа в хронологической последовательности, — начиная с момента, когда берут, до подробностей лагерной жизни, заставляя ужасаться грандиозности этой системы репрессий, — автор приводит читателя к следующему заключению: все это могло так широко распространиться постольку, поскольку народ подставлял выю, поскольку каждый в этой огромной массе соглашался, чтобы его забрали, подавили, а затем и уничтожили. Вот жертву берут и ведут по улице. Человек не знает за собой никакой вины, но не кричит, не цепляется за столбы, не старается привлечь внимание соседей, прохожих. Тем самым он готовит свое подавление и на допросе. Между тем эпизод со старушкой и случаи менее яркие, но того же ряда (когда человек бежит, и его второй раз уже не берут, сопротивляется — и от него отступаются) говорят, что это возможно. Беда в том, что таких случаев ничтожно мало. Что не дает человеку этот упор восставить? Вероятно, дело в том, что эта старушка внутри себя совершенно твердо решила: ей нечего терять, во-первых. Во-вторых, есть счет, по которому все, что с ней сделают, ничтожно, и есть нечто безусловное и наиважнейшее. Этим «нечто» могла быть не только вера. Это могла быть честь, верность себе, какая-то нерушимая ценность. Для умирающего от туберкулеза никем не услышанного поэта Бориса Гаммерова это была «любовь к родному краю», не задушенная равнодушием этого родного края к тому, кто его любит. Воспоминания о Гаммерове Солженицын сопровождает такими стихотворными строками:

Я тридцать лет вынашивал

Любовь к родному краю,

И снисхожденья вашего

Не жду . . .

И не желаю.

Массовая покорность делает понятным развитие и углубление репрессий 30-х годов. Ведь в сознании народном остался 37-й год неким символом, пределом ужасов совсем не потому, что тогда больше всех забирали. Просто раньше брали рабочий люд, крестьянство, а теперь дошли до интеллигенции. До тех, кто больше на виду. Ну с партийцами все понятно. Сначала брали они, теперь попали сами. Но творческая интеллигенция, здесь как не ужаснуться действиям слепого рока . . .

В этой связи важен еще один эпизод из книги — путешествие делегации советских писателей по Беломорканалу. На теплоходе был Горький, и относительно этой фигуры ничего нового солженицынское повествование, пожалуй, не открывает. О Горьком как предельно слабом, прекраснодушном человеке, вечном ребенке писал еще Ходасевич в «Некрополе». Единственное: здесь слабость из свойства человеческой натуры, может быть, достойного сострадания, становится пороком, в ней открывается нечто зловещее, небытие, пустота там, где должна быть душа. Но если бы один Горький! На теплоходе была делегация, и все они написали хвалебные отзывы о своей поездке. Среди писателей, между прочим, был и Зощенко, которого — пройдет несколько лет — будут жестоко травить, о чем до сих пор вспоминают с негодованием, ужасом, сочувствием — к Зощенко, ко всей нашей бедной литературе советского времени. Конечно, жалко, и стоит посочувствовать. Но оказывается, здесь можно уловить жестокую закономерность. Раз писались хвалебные отзывы, значит, не смогли найти делегаты-путешественники того самого упора, не сказали себе, что им нечего терять в мире, подвластном давящей силе репрессий. И соответственно, не обнаружили безусловного и наиважнейшего, по крайней мере, не смогли разглядеть его. А без этого как же уцелеть и избежать подавления.

В связи с темой лагеря следует упомянуть еще одно произведение, сопоставимое с «Архипелагом…» не по объему, но по вызванному им резонансу — рассказ «Один день Ивана Денисовича». Он первым открыл эту тему в начале 60-х годов тому миру, который все еще назывался Советский Союз. С точки зрения хрестоматийности, названный рассказ с еще большим основанием подлежит рассмотрению, поскольку включен в основной курс школьной программы. Это произведение по жанру более определенно — оно относится к художественной литературе, и, может быть, поэтому акценты расставлены несколько по-другому. Здесь весьма значителен мотив, широко звучавший в литературе второй половины 19-го века: «и научись мужика уважать». Ведь вполне отчетливо заявлена в рассказе мысль: в лагере не выжить ни тому, чей замах исключителен, кто, казалось бы, как раз оказывает сопротивление и восставляет упор, ни тому, кто тяготеет к ничтожествованию. Долго здесь не протянут ни кавторанг Буйновский, спорящий с лагерным начальством, ни «шакалящий» Фетюков. Приспособиться к этой жизни может такой мужичок, серединный человек, мудрый крестьянин, как Иван Денисович. Как не вспомнить здесь Платона Каратаева, с его приязнью к каждому человеку, любой национальности, любого душевного настроя, с его умением ужиться везде, везде найти ложбинку, чтобы закатиться в нее «камушком» — умением столь развитым, что в нем видится равнодушие и безликость.

Но что же получается, Иван Денисович, который действительно несколько сродни Платону Каратаеву, становится главным героем как раз за то непротивление, за ту уживчивость, наличие которой автором «Архипелага …» полагалось силой, помогающей распространению репрессий. Думаю, здесь следует учитывать вот что. Во-первых, в рассказе взгляд на лагерную жизнь дается изнутри, она видится глазами человека, уже втянутого в эту черную воронку, между тем как «Архипелаг …» описывается тем, кто, зная ее во всех подробностях, вполне освободился от нее. Здесь разные ракурсы и разные цели изображения. В «Архипелаге» изучается огромный, на удивление отлаженный репрессирующий механизм, изыскиваются причины, питающие его существование, содержание которого состоит в том, чтобы истощать жизнь в человеке. В рассказе «Один день Ивана Денисовича» центр изображения — человек с его усилиями сохранить жизнь там, где это по видимости невозможно. То и удивительно, то и делает Ивана Денисовича центральным героем, что он налаживает жизнь там, где выжить невозможно, да еще так, что в ней действительно появляется что-то вроде уюта. Да, не раз мы с этим умением русского мужика приспособиться к любым обстоятельствам встречались в литературе второй половины 19-го века. Рядом с Каратаевым можно вспомнить мужика из сказки Салтыкова-Щедрина, прокормившего двух генералов. Кажется, один к одному: есть и не владеющий ситуацией генерал (кавторанг), и смекнувший, как прижиться на новой земле мужичок. Однако представляется решающим одно существенное различие, далеко разводящее эти произведения друг от друга. Тот мир, в котором живут генералы и мужик, на самом деле полон жизни, и если не выдуман смекалистый мужик, то изрядно надуманы Салтыковым-Щедриным, действовавшим по законам сатирического жанра, глупые и беспомощные генералы. Безусловно, настоящий генерал может прокормить себя сам, так же как настоящий господин может обходиться без слуги. И таких — настоящих — генералов в 19-м веке было немало. А вот солдаты через Альпы без Суворова не перешли бы. Так может, это не о настоящих генералах? Однако странно писать о «ненастоящих» генералах и о «настоящем» мужике — или все настоящие или никто. Вероятно, жанр сказок Салтыкова-Щедрина можно определить как сатирическую притчу, а притча подразумевает предельное обобщение, — таким образом, «Сказка . . . » о генералах и мужиках как таковых, таких, которых не встретить ни в какой реальности, а стало быть, и неправдивая, и несправедливая — выдуманная, но гораздо больше, чем все сказки вообще.

Возвращаясь к солженицынскому Ивану Денисовичу, зададимся вопросом, так чем же он другой, этот, казалось бы, все тот же, что и его прежние литературные прототипы, неунывающий умелец. Но нет, совсем не тот. Нечто очень существенное переменилось с тех пор, как ушел век 19-ый, и тем самым тема мужика — учителя жизни, прежде носившая печать сентиментальности, а иногда и болезненной раздраженности, здесь, в рассказе Солженицына, становится уместной и своевременной, звучит без фальши, в точно найденном тоне. Что же изменилось? Прежде всего не стало барина — не «дикого помещика», а опять же, настоящего, того не исчерпывающегося бытовым и мелким, вопросами своей выгоды существа, встреча с которым наполняет жизнь, например, Агафьи Матвеевны Пшеницыной из гончаровского «Обломова» новым смыслом. Не стало дворянина и того самого генерала, т. е. тех, кто вершит великие дела, а не устраивается и добывает пропитание. А как же кавторанг Буйновский, этот неустрашимый воин? К сожалению, ни он, ни Цезарь ничего не меняют, наоборот акцентируют приоритет Ивана Денисовича. За ним то преимущество, что он созидает жизнь вокруг себя. Но какая маленькая эта жизнь!.. Да, маленькая, а все-таки жизнь. Но Цезарь — чем не барин: в нем вроде и величавое спокойствие, и выделенность из общего ряда — все как у настоящего барина. Дело в том, что его спокойствие и величавость обусловлены обстоятельствами, у него перед другими преимущество сытости, а не созидания. Ему из дальних теплых краев приходит пища, освобождая его от хлопот и суеты. Иссякни этот посылочный источник — сохранит ли Цезарь свое величие? Допустим, сохранит, что же дальше. Он величаво зачахнет — первый вариант, второй — его будет подкармливать Иван Денисович, — но не так, как Агафья Матвеевна, которая продавала свои немногие ценности, чтобы приготовить Обломову его любимое блюдо, обретая в этом высший смысл, — нет, исключительно из жалости и сострадания. Правда, надо отдать должное Цезарю, он, видимо, порядочный человек, поэтому в своем благополучии только парит над другими, а не заедает, не угнетает их. Но и стать для них средоточием жизни и смысла он не может. Более того, оказавшись в типично зэковской ситуации (нависает угроза над только что полученной посылкой), он и становится типичным (дрожащим) зэком: « видит Шухов — заметался Цезарь, тык-мык, да поздно. Суёт колбасу и сало себе за пазуху — хоть с ними-то на проверку выйти, хоть их спасти»[1].

И в бытовых моментах, и в возвышенной болтовне Цезаря (которая тоже представлена не свободным парением духа, а проговариванием много раз говоренного) чувствуется беспочвенность (бич русской интеллигенции) впротивовес укорененности в жизни барина, даже такого слабого — жертву своего нестроения и своей сонности, — каким изображен Обломов. А кроме того, имеет место в этой болтовне, несмотря на ее возвышенность, доверие к миру советской действительности, что, может быть, важнее беспочвенности, а может быть, и вплотную связано с ней.

То же и с кавторангом Буйновским. Можно было бы признать присутствие в нем «генеральства» в том случае если бы, быв некогда капитаном на миноносце, он стал бы чем-то вроде капитана для соседей по бараку, т. е. возложил бы на себя некоторую ответственность «за малых сих». Но он сам беспомощен. Его воинственный пыл и в схватке с начальством, и в работе — пыл ограниченного, лишенного необходимого понимания происходящего человека. Характер его сопротивления начальству не натиск, а буйство, на что указывает и его фамилия — Буйновский. Буянят же не воины, неотъемлемая черта которых самообладание, а те, кто собой не владеет. И главное, — из чего, собственно, следует все остальное, — он сопротивляется не системе, а лагерному начальству, и это ясно указывает на то, что он незнающий, или советский — кому как больше нравится это определить. Он вполне доверяет духу времени, тем самым способствует отлаженному действию лагерного механизма. Из всего этого понятно, что, управляя своим миноносцем, он является все-таки только служакой, а не генералом, он не принимает решения, а исполняет чужие. Поднимая крик из-за отнятой тельняшки, он «качает права», доказывает свою правоту, а значит, говорит на языке тех, кто стоит на позиции уничтожения жизни — на языке советской системы. Таким образом, он вполне советский, и в этом смысле несуществующий, человек.

Между тем советскости совсем нет в Иване Денисовиче, несколько раз подчеркивается его отстраненность от разного рода реалий советского режима, какое-то интуитивное знание его неправды, а значит, хоть какая-то причастность правде. Вероятно, это в нем традиционно присущая крестьянству аполитичность. Но если всегда она делала крестьянина ведомым, то теперь он становится благодаря ей наиболее знающим и наиболее живым. Не стоит, конечно, преувеличивать: Иван Денисович тоже не генерал, не аристократическая личность и таковой ему не стать. Однако эту роль не претендуют присвоить ему ни он сам, ни автор. Взгляд автора предельно трезв — он изображает ту жизнь, жизнь лагеря, лагерника, а вообще-то гораздо шире: жизнь человека в советском государстве, — в которой слишком мало воздуха и свободного пространства, чтобы можно было ожидать геройствования. В этой жизни нет места геройствованию, можно только уцелеть — и это уже очень много, поскольку уцелеть Иван Денисович стремится не только телом, но и душой. Меру и такт в изображении современной ему жизни стоит поставить в заслугу автору: его герой не воспарит, не станет свободным — он только уцелеет и будет проживать день за днем (пространства высокого и великого не осталось). Но с другой стороны, он все-таки уцелеет — восставив давящему небытию в своей душе тот упор, о котором говорилось выше. Это не великий, но все-таки позитив, который сумел обнаружить автор в советской жути, а в этой невеликости позитива угадана мера, которая по плечу изображаемой Солженицыным и так страшно отозвавшейся на нас жизни.

Журнал «Начало» №13 2003-2004 г.

[1] Солженицын А.И. Один день Ивана Денисовича. Мал. собр. соч., Т. 3, М. 1991. С.104