Семинар Института богословия и философии из цикла встреч, посвященных наиболее сложным вопросам богословского знания. Ведущий П. А. Сапронов, 21 апреля 2025 г.

Ссылка на YouTube: https://youtu.be/nVMWY0ajmao?feature=shared
0:18 П.А. Сапронов. Вступительное слово.
2:54 Л.А. Петрова. Прощение и царствие Божие. Все ли спасутся?
35:22 О.Е. Иванов. Царство Небесное и царство святых.
58:26 А.С. Никитин. Жизнь святых и преображенный мир.
1:25:01 П.А. Сапронов. Царство Небесное в живописи. Клод Лоррен, Сальватор Роза, Фра Анджелико.

Ключевые слова: гражданская война, святость, Русское Зарубежье, Алексий Южинский

протоиерей Алексей Иванович Медведков (святой праведный Алексий Южинский).

22 августа 1934 года во Франции скончался настоятель Никольского храма в городке Южин протоиерей Алексей Медведков. Его похоронили во временной могиле. Год собирали деньги на место на кладбище и перезахоронили, не открывая гроба. В 1956 году при упразднении кладбища французскими кладбищенскими служащими обнаружено нетленное тело православного священника. Это событие стало важным для православных Русского Зарубежья, о нем говорили и писали. Пока не прославленный в лике святых, но уже почитаемый за явленное чудо праведник – первый святой «русского рассеяния»! В храмах произносились проповеди об этом чуде, многочисленные эмигрантские издания посвящали этому событию статьи, писала об этом и французская пресса. Год нетленное тело покоилось на новом месте захоронения, а в 1957 году решено было перезахоронить его в крипте церкви Успения на знаменитом русском кладбище в Сен-Женевьев-де-Буа под Парижем. Тело второй раз было обретено нетленным.

Стало понятно, что это неординарное событие требует подготовки к канонизации, для чего необходимо глубокое историко-биографическое исследование. К сожалению, выяснилось, что этого священника почти никто не помнит. Собранная информация оказалась весьма благожелательной: это тихий, скромный, нестяжательный батюшка, ничем не примечательный, кроме молитвенности. Личные воспоминания удалось собрать по крохам – у очень немногих жителей Южина, которые в большинстве помнили священника мало, чаще всего это были дети, которые посещали воскресную школу.

Конечно, для изучения биографии исследовались и церковные документы, которые имелись в архиве «русского экзархата», основанного митрополитом Евлогием (Георгиевским). Среди этих документов есть и собственноручно написанные отцом Алексеем Медведковым документы, в т.ч. непосредственно касающиеся его биографии.

Сам митрополит Евлогий (1868-1948) в своих воспоминаниях оставил не очень лестный отзыв об отце Алексее Медведкове: «На место о. Авраамия я назначил о. Алексея Медведкова (из Эстонии). Старый протоиерей, хороший, благочестивый батюшка, но столь придавленный нуждой, забитый, запутанный в семейных своих делах, что он духовно опустился. С ним приехала в Южин работать по контракту целая группа рабочих – весьма деморализованная компания, которая его терроризировала и не выпускала из своего окружения. О. Медведков прослужил года три-четыре и умер» [1, c. 470-471].

Как и можно было ожидать в такой ситуации, стояла задача найти в жизни о. Алексея свидетельства святости, а не «написать биографию». Как я постараюсь показать, полноты привлечения имеющихся буквально «под рукой» документов, а главное, постановки биографии в контекст истории сделано не было – и, как кажется, принципиально.

Первые сведения о том, какой жизни был этот человек, говорили в пользу «святой тишины и простоты». Однако многих представителей весьма яркой первой волны русской эмиграции смущал этот момент – святой, который ну абсолютно ничем не примечателен. Так, в редакционной статье 47-го номера «Вестника РСХД» (в 1957 году) главного редактора Н.А. Струве, посвященной отцу Алексею Медведкову, будущий знаменитый издатель Солженицына, размышляет: факт нетленных мощей – событие ошеломляющее, «однако жизнь отца Алексея не была ничем замечательна» [2, c. 1]. Как же нам объяснить смысл явленного чуда? И, что немаловажно, как обосновать кажущуюся уже неминуемой канонизацию? «То, что Бог прославил скромного труженика на ниве Господней, не признанного при жизни, забытого после смерти – не может быть случайностью», – пишет Никита Алексеевич в 1957 году, по свежим следам событий. И находит свое объяснение: «как призрел Господь на смиренного своего труженика, так, мы можем надеяться, Он примет и наши скромные дела» [2, c. 2]. Мне представляется, Никита Алексеевич даже не представлял, насколько пророческими были его слова.

Пройдет еще много лет, прежде чем состоится канонизация. Все эти годы и десятилетия забытого однажды праведника не забывали, почитание Южинского праведного росло, так что его имя знали в русской диаспоре не только во Франции, но и во всех странах, где были русские церкви. Чин святости «праведный», надо сказать, довольно редко встречается, но и особо почитаем – в этом чине прославлен Иоанн Кронштадтский.

Все эти годы была возможность продолжать сбор информации для подготовки биографии не так давно жившего человека. Канонизация состоялась в 2004 году – в акте Константинопольского патриархата о причислении к лику святых имя протоиерея из Южина стоит первым, а за ним – мученики нацистских концлагерей мать Мария (Скобцова), священник Дмитрий Клепинин, Юрий Скобцов, Илья Фондаминский.

Мощи уже теперь канонизированного святого были перенесены в Покровский монастырь в Бюсси-ан-От. Сегодня почитание праведного Алексия Южинского невероятно широко. По количеству иконописных изображений с ним немногие из святых XX в. могут сравниться, его иконы размещены в православных храмах по всему свету. Причем почитание святого сразу перешло границы юрисдикций – он равно почитается в Архиепископии русских приходов в Европе («евлогиане») и в Русской Зарубежной Церкви («карловчане»). В Русской Православной Церкви Московского Патриархата – причем, не только в тех местах, где почитание связано с местной историей (Гатчинская епархия Санкт-Петербургской митрополии, село Большая Вруда), но и во многих храмах, которые напрямую с жизнью святого не связаны. В Эстонии – в православных храмах обеих действующих на территории страны православных юрисдикций. В десятках уже храмов, где каким-то образом узнали о таком святом и стали его почитать, смогли получили частицы мощей из Покровского монастыря во Франции.

Появилось множество публикаций, излагающих историю жизни святого Алексия Южинского. На сайтах храмов, в которых знают о таком святом русской эмиграции, размещены тексты его жития. В 2015 году вышла книга «Святой праведный Алексий Южинский. 80 лет со дня преставления ко Господу. 10 лет со дня прославления в лике святых». В книге, созданной по заказу монастыря в Бюсси-ан-От (составитель М.В. Зубова), приведено исключительно подробное житие, а также собраны все наиболее важные публикации, посвященные отцу Алексею Медведкову. Кроме того, найдены новые сведения, интервью, документы.

Но при этом нигде, ни разу, никаким образом не упоминаются белые – «Белая армия», «Северо-Западная армия», армия генералов Родзянко и Юденича, ничего даже близкого, вообще ничего подобного [4]. Тем не менее, важнейшие события жизни-жития протоиерея Алексея Медведкова, настоятеля Успенского храма в селе Вруда Ямбургского уезда, проходили не просто «на фоне» событий гражданской войны (в частности, двух наступлений Северо-Западной армии на Петроград в 1919 году), а собственно в этих событиях он, вместе со многими своими современниками, делает свой выбор, меняет навсегда свою жизнь; и, будучи одним из десятков тысяч беженцев, эвакуированных белыми из советской России, он идет путем не одиноким, вопреки закрепившейся версии во всех текстах его биографий и житий (опубликованных в печати и в интернете), а объединяет тысячи людей, которых, однако, в житии этого святого мы вообще не встречаем.

Я постараюсь показать, как это «прочитывается» при сопоставлении двух исторических планов – истории Белого Движения на Северо-Западе и жития святого праведного Алексия Южинского.

Обратим внимание на то, как в житии излагается эпизод его «перемещения» из России в Эстонию. Особенно важно это еще и потому, что в Эстонии он проведет намного больше времени (10 лет), чем в Южине (три последних года жизни). Я просмотрела эмигрантские публикации и современные жития (около 10). Все они говорят об этом в одном ключе: он перешел границу один (!) или только со своей семьей, тайно, ночью, незаметно (!). В книге М.В. Зубовой сказано: «духовные чада батюшки помогли ему бежать в Эстонию вместе с матушкой Марией и младшей дочерью Ольгой» [3, с. 12]. В других вариантах жития: «он был приговорен к расстрелу. Однако в смутный 1919 год ему удалось освободиться и бежать со всей семьей в соседнюю Эстонию» [4, с. 56], «будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию»^[1]. Есть и такой вариант: «Его семье и преданным духовным чадам удалось спасти его от расстрела, а старшая его дочь сумела выпросить отца на поруки, после чего всей семье удалось бежать в соседнюю Эстонию, получившую в эту пору независимость» [6]. В Википедии: «эмигрировал в Эстонию» [7], в биографическом справочнике Антуана Нивьера, выпускника Сорбонны и парижского Богословского института: «арестован большевиками и посажен в тюрьму, приговорен к смертной казни, но спасен благодаря заступничеству своей дочери (1918), эмигрировал в Эстонию (1919)» [8, с. 316]. Складывается впечатление очень частной жизненной линии. Никого рядом, только семья, только дочь заступается перед большевиками. Я предлагаю задуматься: откуда вот этот эффект «никого рядом»? Этот эффект – именно житийный, поскольку на самом деле не просто «рядом» было множество людей, а, можно сказать, отец Алексий все самые роковые дни находился в гуще не только событий гражданской войны, но и в «гуще» человеческой.

Успенский храм села Большая Вруда Волосовского района Ленинградской области – это не просто место служения отца Алексия, это то место, в котором он начал свое служение молодым, только что рукоположенным священником.

Опубликован текст [3, с. 527-529] «Прошения» протоиерея Алексея Медведкова, направленного митрополиту Западно-Европейских церквей Евлогию (Георгиевскому) в 1929 году, где отец Алексей приводит кратко свою биографию. До революции он продолжительное время служил на одном месте, в Успенской церкви в селе Большая Вруда, к храму было приписано 13 деревень, приход отца Алексея составлял полторы-две тысячи человек. Нам важны собственноручно написанные им даты своих перемещений: «без священнического места нахожусь с 3 июля 1919 года вследствие вынужденного бегства с села Вруды, Ямбургского уезда, состоявшегося 3 июля 1919 г., где служил священником 23 года с лишком», – пишет он в автобиографии, когда прошло 10 лет, которые он провел в Эстонии.

Что же происходило в том самом месте, где находилось место служения отца Алексея, и в те самые даты, которые он указывает в письме митрополиту Евлогию как даты своего вынужденного «исхода»? А здесь стоит упомянуть, что отъезд священника с места своего служения, особенно – настоятеля храма, к которому, к тому же, приписано 13 деревень, является серьезным отступлением от церковных правил. Оставление места своего служения без разрешения правящего архиерея может быть оценено как повод к запрещению в священнослужении. Серьезность такого поступка для священника невозможно переоценить. Мы же читаем в «Прошении», что отец Алексей оставил Вруду 3 июля 1919 года – и оставил навсегда.

В 1919 году было два похода Северо-Западной армии (армия генералов Родзянко и Юденича) на Петроград: первое наступление с 13 мая по 26 августа и второе наступление в октябре-ноябре 1919 г.

Белые захватывают Вруду стремительно, внезапно, войска прибыли по железной дороге, 17 мая взяли Ямбург, 18 мая Вруду, Волосово, еще через день – Кикерино [9, с. 35]. Был открыт путь наступления на Гатчину. «Основные силы Северного корпуса, сконцентрированные в районе Ямбург-Веймарн, перешли после взятия Ямбурга под общее командование А. фон дер Палена. Островский полк, который 17 мая выдержал у станции Веймарн яростный бой с противником, на следующий день переводил дух, оставаясь на месте. В то же время Ревельский полк, по всей вероятности, только прибывал в район Веймарна. Зато Волынский, Талабский и Конно-Егерский полки, а также отряд (сотня) Данилова продолжили наступление. К вечеру 17 мая они вытеснили 2-й Петроградский стрелковый полк с линии Торма-Кряково. Последний отступил к Вруде, куда на помощь красным прибыл только что сформированный 4-й Петроградский стрелковый полк, который занял позиции южнее железной дороги. Утром 18 мая белые заняли Молосковицы, после чего, обойдя правый фланг противника, вошли во Вруду» [10, с. 142]. Итак, 18 мая Вруду занял отряд Палена.

Согласно автобиографии, сообщенной в «Прошении» на имя митрополита Евлогия, протоиерей Алексей Медведков навсегда покидает место своего служения 3 июля, через полтора месяца, и можно предположить, что тогда-то он и направился в Эстонию, но это не так.

Отец Алексей также сообщает: «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.». Если эти сведения, сообщенные отцом Алексеем о себе самом, верны, то это означает, что в селе Большая Вруда отец Алексей находился в тот же период, с 18 мая по 3 июля 1919 года, что и Белая армия, с отступлением которой 3-4 июля^[2] священник и его семья покидают Вруду навсегда, и только 18 ноября (через 4,5 месяца) вместе с Белой армией и беженцами переходят границу с Эстонией.

На карте военных действий показано, что линия фронта «белые-красные» через два дня после даты оставления отцом Алексеем своего храма и прихода уже была за Врудой, и это село с Успенским храмом из прифронтового тыла белых оказалось в тылу красных. Надо учитывать, что этот участок – самая напряженная часть линии фронта – и деться священнику с семьей было абсолютно некуда – либо остаться и ждать красных, либо уходить с обозом белых. Других вариантов просто нет, разве что улететь на воздушном шаре. Рассмотрим и этот вариант, как бы нелеп он ни был. Допустим, священник с семьей улетает… ну, не на воздушном шаре, а, допустим, на аэроплане, и именно 3 июля – как раз когда белые получают команду отступать и переносить линию фронта. «Утром 4 июля части 2-й дивизии белых получили приказ отступить на новый рубеж обороны, который проходил по линии Урмизино – Ицепино – Куммолово – Шейкино – Систа – Малые Корчаны – Большие Корчаны – Ильеши – Князево – Овинцево – Горицы – Ляцы – Старая Красница – Яблоницы – Устье. Оставлен был и район Вереста. Отход был совершен в течение дня, и противник ему не помешал» [10, с. 224].

3 июля уходит обоз, с ним беженцы, 4 июля утром отступают войска. Но нет, только один человек – «не как все» – он просто «улетел». Но тогда зачем и каким же образом он вновь появляется в тот самый день и в том самом месте, где белые переходят границу с Эстонией? «Эстонскую границу я перешел 18 ноября 1919 г.» [3, с. 529] – пишет протоиерей Алексей Медведков 20 июня 1929 года. В указанный период – в несколько дней, и пик – как раз 16-18 ноября – границу с Эстонией переходили 60 тысяч человек.

«17 ноября генерал Н.Н. Юденич распорядился начать укрепление позиций на рубеже Усть-Жердянка-Низы-Усть-Черново-Тербинка-Долгая Нива. Вечером того же дня отдал приказ, требуя оборонять восточный берег Наровы и предупредив, что на западном берегу у армии не будет ни населенных пунктов, ни подготовленных позиций. Тут же он обратился к командиру эстонской 1-й дивизии с просьбой ускорить пропуск через реку тыловых частей армии. Н.Н. Юденич опасался, что после падения Полей, отступающие части могут сгрудиться у переходов через реку и там возникнет паника. Вечером 17 ноября пропуск обозов Северо-Западной армии на западный берег Наровы ускорился. Большая часть обозов входила на территорию Эстонии через мост у Криушей. Здесь 18 и 19 ноября при переходе было зарегистрировано около 10 000 лошадей» [10, с. 545]. Исследователи называют общее число от 50 до 60 тысяч [11, с. 15], а также, что «по данным штаба Северо-Западной армии, 19 ноября на довольствии армии состояли 101 648 человек» [10, с. 531], и 22 ноября армия кормила около 90 000 человек [10, с. 531].

Не один, не тайно, не ночью, не тихо, не незаметно перешел границу святой праведный Алексий Южинский, а с десятками тысяч человек – это была эвакуация беженцев в ходе отступления Белой армии Юденича в Эстонию. И это было жестко регламентированное со стороны эстонских властей перемещение людей. И, смею предположить, что после пыток в ЧК именно это было самое яркое и трагичное событие в жизни-житии священноисповедника Алексия Медведкова, прославленного как святой праведный Алексий Южинский.

Десятки тысяч людей столпились на границе, десятки тысяч пришли сюда сознательно. Граница – переход реки Наровы по двум мостам. 60 тысяч человек перейдут их в несколько дней. За их спинами – продолжают стрелять, это белые прикрывают отход. Перед нами не персональная судьба одного священника, а житие народа. Не упоминать эти десятки тысяч, стоявших здесь локоть к локтю с будущим святым – это весьма странный выбор для авторов жития. Отчего так произошло? «От  незнания истории» – отметаем это объяснение. Все, кто работали над жизнеописанием отца Алексея Медведкова – знакомы с историей Белого Движения. И, тем не менее, кажущийся необъяснимым факт – история Северо-Западной армии даже намеком не присутствует в его житии. А ведь и в Эстонии о. Алексей поселяется в одном из мест, связанных с трагическим завершением истории Северо-Западной армии, которая почти полностью погибнет от эпидемии тифа.

Приведу фрагмент из описания отступления Северо-Западной армии в Эстонию: «Ударили морозы, доходившие до 20 градусов. Тысячи солдат и беженцев оказались под открытым небом. Люди замерзали, гибли. <…> Причем на свою территорию эстонцы перевели не всех сразу, а пропускали только мелкими партиями. Остальные же дожидались своей очереди в течение нескольких дней <…> многие из них погибли. <…> Люди голодали, не могли приготовить горячую пищу» [14, с. 98]. Вот при таких обстоятельствах происходил переход границы с Эстонией 18 ноября 1919 года для отца Алексия и его семьи. А также для тысяч тех страдальцев и героев, ради которых, как я полагаю, отец Алексей будет 10 лет безвыездно оставаться в бесперспективном, нищем – и не приходе даже, без храма, – месте под названием Кохтла-Ярве, недалеко от Иевве (Йыхви), ни разу не попросив никакого назначения себе как священнику.

Личный состав Северо-Западной армии был размещен в основном в Нарве, но и в других местах, в том числе в г. Иевве (Йыхви) [12, с. 84]. Воины Северо-Западной армии, члены их семей и беженцы умирали от тифа в спешно созданных для них изолированных госпиталях. Из воспоминаний: «В госпиталях творится нечто ужасное, особенно трагичное положение в Иевве. Там заболел почти весь врачебный персонал. Больные лежат без всякого ухода. Мертвых складывают в кучи, ждут, пока наберется 40-50 трупов, и тогда зарывают их в общую яму» [11, с. 79].

И переход границы с Эстонией, и пребывание армии с ушедшими с нею беженцами в Эстонии в первый, самый трагичный год после – описаны в воспоминаниях участников этих событий. Поистине, это самые значительные события, которые происходили в жизни святого Алексия! Но в его житии о них – ни слова. А ведь именно они могли бы сделать и житие намного ярче, и наше понимание личности святого намного глубже.

В Эстонии отец Алексей прожил 10 лет, потом, последние 3 года – в Южине. Если про его жизнь в Южине известно немного, то про жизнь в Эстонии – почти ничего. Однако, как представляется, его святой подвиг – это память о том подвиге, который воины Северо-Западной Белой армии совершили под Петроградом, и о той трагедии, которая произошла с Белой армией Родзянко-Юденича. И его память была верной и благодарной этим людям. В Южине он служил литургию каждый день. Проскомидию – по 3 часа (поминая многочисленных умерших, тогда как никто из прихожан ему таких поминаний не «заказывал»). Прихожане были этим недовольны (служба становилась длиннее). После службы – служил панихиду, часто и не одну, служил в одиночестве. Кого он поминал? Хотелось бы это узнать. Но, зная историю его жизни, можно предположить, что он поминал тех, вместе с кем уходил из Вруды в июле 1919 года и с кем оказался в Эстонии в ноябре.

В небольшом интервью Антуан Нивьер, один из собирателей биографических данных об отце Алексее Медведкове, постарался ответить на несколько моих вопросов, и оказалось, что его семья тесно связана с историей Северо-Западной армии: «Старший брат отца моей супруги Александры, Павлик Шувалов, состоял офицером в Талабском полку и умер в боях под Царским Селом в октябре 1919 г. Он был погребен в ограде Гатчинского собора. По отзыву сослуживцев и современников Павел Павлович был совершенный рыцарь, благородный, всегда готовый на самопожертвование. Он оставил по себе самые лучшие воспоминания у всех его знавших, так как врагов у него не было. Куприн написал о нем маленький текст. Я где-то читал, что (уже в Эстонии) отец Алексей Медведков занимался бывшими солдатами двух полков – фон Палена и Талабского полка». Даниил Струве, сын Никиты Струве, в беседе со мной заметил: «Удивительно, что эту деталь жития святого Алексия заметили здесь, в России».

Так в чем же причина? Почему в «белой эмиграции» не заметили «белой» части биографии первого святого Русского Зарубежья? Мой ответ – травма гражданской войны.

Для нас, в постсоветской России, это странно слышать – что травма, психологическая и глубже, нанесена не только тем, кто жил в стране ГУЛАГа. Гражданская война нанесла травму всему народу. Обе стороны получили эту травму – и белые, и красные. А проявление травмированности – в беспамятстве. Этого ли нам не знать? Но, оказывается, эта травмированность сказывается и у «природных белых». Но если этот эффект «вытеснения» у потомков условных «красных» проявляется в забвении частной истории, то у «белых», на фоне взлелеянности семейной памяти, страдает осмысление глобального конфликта, в котором участвовали предки.

Травма в советской реальности усиливалась тем, что надо было скрывать прошлое, данные своей биографии, скрывать происхождение, не рассказывать детям и внукам такие детали, которые могли повлечь неприятности. Что у дедушки было две лошади, что бабушка нанимала работников на сенокос, что «у нас был магазин до революции» или даже во времена НЭПа – всё это могло иметь последствия. А потом – что были на оккупированной территории и т.д., и т.п.

И вот здесь мы удивительным образом совпали с «белой эмиграцией» на психологическом уровне. Для них тоже революция и гражданская война – травма, не пережитая даже в нескольких поколениях. В чем именно проявляется эта травма (кроме обычных недомолвок в автобиографии советского человека) – в чем проявляется вообще, даже не в тоталитарном обществе? Разделяется общее и частное. Гражданская история – отдельно, частная история – отдельно. И, что важно – не надо копать, не надо задавать «неудобные» вопросы! Для русской эмиграции XX века таких вопросов тоже немало.

Спасо-Преображенская церковь в Кохтла-Ярве Ида-Вирумааского уезда (Эстония) освящена 13 ноября 1938 года при большом стечении народа и рабочих шахтёров русских иммигрантов Митрополитом Таллинским и всея Эстонии Александром (Паулусом). Храм размещается в бывшем заводском здании предприятия по добыче сланца. Храм поставлен в память о том приходе, что сложился с 1919 по 1931 год, когда богослужения совершались в одном из бараков, где проживали рабочие, протоиереем Алексеем Медведковым.

Вот что произошло с житием Алексия Южинского. Святость выражается в конкретной личности святого, и эта личность описана в житии. Частное относится в сферу религии. Но общая травма прожитого остается непрожитой.

Давайте посмотрим, как это проявляется, на других примерах. Например, в житиях новомучеников. Тезисы «не противился соввласти» (непротивление большевизму) и «не эмигрировал, не уехал, не захотел покинуть страну» повторяются из жития в житие как клише. У этих вносимых почти в каждое новое житие фраз нет документального подтверждения для конкретной персоны, но психологически они кажутся необходимыми, чтобы признать и принять святость того или иного мученика.

Одиночество святых – самоощущение человека советской и постсоветской эпохи. На основании этого можно говорить о том, что эпоха «пост-» в этом отношении так и не наступила. Боязнь соотнести себя с общей – гражданской – историей свидетельствует о непережитости (неисцеленности) травм даже 100-летней давности. Примечателен также распространившийся в последние десять лет тезис «в религии не должно быть политики», который как раз разводит общее и частное, не давая моральным принципам христианства проникать в общественную жизнь.

Выразительными примерами могут служить прославления новомучеников «поодиночке», тогда как в традиции христианства – прославлять всех, кто вместе принял мученичество (вспомним знаменитых 40 мучеников). Так, в 2000 году в Соборе Новомучеников и Исповедников Российских прославили семью Николая II – 7 человек, убитых в Ипатьевском доме в Екатеринбурге, тогда как были убиты вместе 11 человек. Выделили и прославили Романовых, а остальные^[3], пострадавшие в один день и час, вместе принявшие одну и ту же участь (испившие одну чашу страданий), как бы не присутствуют.

То же с прославлением Алапаевских мучеников: убито вместе 8 человек, прославлены двое из них – преподобномученицы великая княгиня Елизавета Федоровна и инокиня Варвара. Остальные, погибшие вместе с ними, как бы отсутствуют.

Или еще пример: расстрелянные в ночь на Рождество 1931 года очень известные петербургские протоиереи Михаил Чельцов и Михаил Николаевский – мученичество приняли вместе, а прославлен как мученик только один из них, тем самым, и события мученичества двоих – как бы нет.

Всё это – важные детали святости XX века как проявления нашей памяти.

Другой пример «незамечания» тех, кто рядом (в том же месте и в то же время) – это, конечно, блокада Ленинграда. В «доказательство» того, что события гражданской войны и Белого Движения на Северо-Западе должны быть упомянуты в житии святого Алексия Южинского, я позволю себе аналогию с блокадой: вот если человек приносит документ, что в 1941-1944 году он проживал в Ленинграде по такому-то адресу – имеет он право на статус «блокадника» и все вытекающие льготы или нет? И, опять же, описывая биографию какого-то человека, узнав, что в зиму 41-42 года он проживал в Ленинграде, должен ли биограф упомянуть, что герой его биографии пережил блокаду? А, возможно, он должен и больше – описать, чему был свидетелем его герой, в какой обстановке он жил, что переживали люди рядом с ним и что, вероятно, переживал он сам? Или упоминать о блокаде необязательно?

Но травма нашего прошлого столь велика, что для многих непереносимо, психологически болезненно, поставить рядом тех, кто буквально находился в двух шагах друг от друга. Например, Федор Бобров, фрагменты дневника которого опубликованы [13, с. 246-276] недавно, жил на 4-й линии Васильевского острова, а Таня Савичева – на 2-й линии. И история наша будет неполной, если мы будем видеть только кого-то одного из них, а не их вместе.

Особый случай «разделения» людей на частные биографии – это появившиеся послевоенные «мемы», и самый яркий из них вовсе не «лишь бы не было войны», а «Блокаду пережили – и это переживем!». Последнее время я часто слышу эту «поговорку»: «…и это переживем!». Обычно на такую реплику я говорю: «Так не пережили же. Миллион, может, больше – не пережили. Умерли. В мучениях». Недавно услышала новый извод того же сознания: «ГУЛАГ пережили, и это переживем», – это уже от «начитанных» про репрессии. И то же самое: «Так многие же не пережили». Желание забыть, вычеркнуть, переступить через тех, кто «не пережил» (про ГУЛАГ еще говорят: «смогли пронести через ГУЛАГ культурность, интеллект!») – также характерная черта поставления человека в «одинокое» биографическое поле. Невидение – принципиальное – человека в контексте гражданской истории, невидение тех, кто рядом, игнорирование того, что когда вот этот персонаж выжил – рядом тысячи погибли, еще и серьезно влияет на личность выжившего.

Какое средство для исцеления этой травмы прошлого?

Очевидно, что нам нужно учиться всегда совмещать, соединять, сроднять эти два уровня проживания истории: личное и общее. Совместить частную и гражданскую жизнь – значит преодолеть последствия гражданской войны. Личный (частный) уровень на уровень гражданской истории переводят родословные поиски, они показывают частную жизнь на фоне гражданской истории, совмещая их; без детального знания исторического контекста заниматься родословием невозможно.

Покровский женский монастырь (фр. Monastère Notre Dame de Toute Protection) Галльской митрополии Константинопольского патриархата в местечке Бюсси-ан-От во Франции, где покоятся мощи святого праведного Алексия Южинского.

Второе, что необходимо для исцеления этого разрыва между общим-частным в исторической памяти – понимание, что «гражданский уровень» – это сфера символического. И здесь одной из самых наглядных сфер проявления оказывается топонимия. Массовые переименования улиц (идея Ленина, проводимая в жизнь все годы существования СССР) имели цель привить, воспитать разобщение частного и общественного. Ваши дети растут на улице Белы Куна? Или Дыбенко? Или Чекистов? Какая вам разница, на какой улице? Но если общее и частное не разобщены, то улиц Белы Куна не будет. Именно в этом я вижу путь к восполнению вакуума гражданской ответственности.

Еще один вопрос, который предъявляет современность: что нас объединяет? Ведь гражданское общество – это и единство. Сегодня предлагается такой путь: нас объединяет забвение репрессий («не будем ворошить», «будем жить будущим, а не прошлым, светлым, а не темным» и т.п., «память о репрессиях разобщает – разделяет на жертв и палачей», поэтому она вредна для государства, для общества, даже в религиозном плане – чтобы «не осуждать, не помнить зло» и т.д.). Именно этот тезис в разных формах широко культивируется и, кажется, его уже почти удалось привить нынешнему поколению, так что он может передаться последующим. Но это приносит плохие плоды – забвение не исцеляет, забвение не объединяет. А добрые плоды (от биографий без пробелов до процветания экономики) даст объединение нации, народа, страны – именно на культивировании памяти о репрессиях. Именно такая память – без пробелов – открывает возможности преодоления разобщения, соединения «общего и частного» плана в нашем понимании и прошлого, и современности.

Приведу еще один «страх», которым болеет уже не одно поколение в нашей стране: «подождите, пока это поколение уйдет, вот следующее поколение – оно будет свободно от наследия прошлого и оно сможет знать историю без пробелов». Это опаснейшее заблуждение. На самом деле всё решается в рамках одного поколения. Если на уровне одного поколения не будет произведено совмещение общего и частного, не будут даны ответы и расставлены моральные акценты по поводу «прошлого» – то следующему поколению достанется в наследство опять та же самая расколотость и разделенность.

Под конец я бы хотела сделать шаг по предложенному пути – увидеть человека рядом, в одном месте в одно время, с многими другими. Митрополит Евлогий, описывая в своих воспоминаниях протоиерея Медведкова, не мог не знать, что в Южинском приходе большую часть русских беженцев составляют вовсе не приехавшие из Эстонии (мы можем встретить среди «белых» в Южине – корниловцев, марковцев, алексеевцев, много было казаков), но почему-то выделил именно их, когда говорил о характере служения этого священника.

Приведу некоторые имена уроженцев Гатчины, Сиверской, Царского Села, Пскова, Острова, Гдова, Ямбурга, Нарвы, Таллина… В этом нам поможет труд Брюно Жироди, которого так тронул вид заброшенной Никольской церкви в Южине, что он предпринял не только усилия по ее восстановлению, спасению ее архивов, но и собрал немало исторического материала о русской диаспоре Южина.

Все эти люди (и многие другие) приехали вместе с отцом Алексеем (а точнее, наверное, сказать – он поехал за ними) во Францию, в Южин в 1929 году.

Алексей Парфенов, род. в Гатчине в 1878, в 1930 переехал в Париж;

Иван Пушкин, род. в Бестужевском в 1898, в 1942 к нему приехал сын Леонид Пушкин;

Мария Распопова, род. в 1892 в Пярну;

Михаил Афанасьев, род. в 1905 в Гдове, в 1939 мобилизован, в 1945 вернулся в Южин, в 1956 выехал в СССР;

Николай Афанасьев, род. в 1899 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию;

Сергей Алексеев, род. в 1909 в Царском Селе;

Александр Алексеев-Гусев, род. в 1886 в Петербурге;

Илья Андреев, род. в 1891 в Пскове, в 1930 вернулся в Эстонию;

Григорий Андреев, род. в 1895 в Пскове;

Иван Анисимов, род. в 1899 в Острове, в 1946 выехал в СССР;

Михаил Аверьянов, род. в 1909 в Острове;

Акулина Баранова, род. в 1900 в Пскове;

Николай Баранов, род. в 1890 в Острове, в 1930 переехал в Париж;

Дмитрий Басков, род. в 1895 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию и вступил в антибольшевистский легион;

Николай Богданов, род. в 1899 в Пскове;

Алексей Боровков, род. в 1896 в Петербурге, в 1942 уехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Марфа Ботанова-Корзинина, род. в 1895 в Новгороде;

Борис Бранденбург, род. в 1899 в Пскове, в 1942 выехал в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

Евдокия Бранденбург, род. в 1888 в Нарве;

Михаил Шаляпин, род. в 1895 в Новгороде, в 1930 переехал из Южина в Париж;

Тарас Шаляпин, род. в 1913 в Пярну, в 1930 переехал из Южина в Гренобль;

Павел Ширшов, род. в 1908 в Нарве;

Петр Шестаков, род. в 1900 в Таллине;

Павел Шидловский, род. в 1909 в Ораниенбауме;

Протоиерей Алексий Медведков, фотография

Диубины Игорь, Михаил, Онуфрий, Зоя: Игорь род. в 1900 в Острове, Онуфрий род. в 1906 в Острове, Зоя род. в 1923 в Таллине, Игорь род. в 1927 в Таллине;

Александр Дурдин, род. в 1879 в Петербурге, умер в 1935 в Южине;

Владимир Дромметр, род. в 1890 в Петербурге, сыновья Бронислав (1921 г.р.) и Константин (1923 г.р.);

Андрей Федотов, род. в 1901 в Пскове, в 1946 выехал в СССР вместе с сыном Николаем (1928 г.р., Нарва);

Николай Филомафитский, род. в 1909 в Петербурге, в 1931 уехал из Южина в Эстонию;

семья Годуновых: Виктор Годунов 1903 г.р. (Петербург), супруга Вера Петсон, сын Борис 1928 г.р. (Пярну), в Южине родились Анастасия (1929) и Надежда (1932);

Николай Гутман, род. в 1904 в Ямбурге, в 1939 мобилизован во фр. армию, умер в 1952 в Южине;

Иван Григорьев, род. в 1890 в Заполье (Псков);

Артур Хендриксон, род. в 1892 в Таллине, в браке с Натальей Богдановой, в 1942 выехал из Южина в Германию, вступил в антибольшевистский легион;

семья Кувалдиных: Михаил 1895 г.р. (Псков), в браке с Екатериной Финагеновой (Финогеновой), дети Борис 1921 г.р. (Таллин), Лидия 1923 г.р. (Таллин), Ия 1926 г.р. (Таллин), Георгий 1930 г.р. (Южин), Борис Кувалдин в 1942 году выехал в Германию на работу, Георгий Кувалдин в 1947 году выехал в СССР;

Сергей Лебедев, род. в 1897 в Острове;

Василий Леонов, род. в 1909 в Нарве, в 1940 мобилизован, в 1947 выехал в СССР;

Михаил Николаев, род. в 1901 в Острове;

Иван Окунов (Окунев), род. в 1894 в Пскове, в 1936 вернулся в Эстонию.

Всего в Южин в 1920-1930-е годы прибыло более двух тысяч русских эмигрантов первой волны. Брюно Жироди пишет: «Были исследованы приходской и городской архивы, а также архив сталелитейного завода. Это позволило определить около 2200 лиц русского происхождения, родившихся вне Франции. … Справедливо задаться вопросом: кто были те 1800 мужчин, оставшихся работать на сталелитейном заводе в Южине в качестве разнорабочих, металлургов, гравировщиков или прокатчиков?» [14, с. 4, 6].

Этими вопросами задается и эту работу памяти делает человек по имени Брюно, а не Иван, Василий, Михаил, Николай, Алексей…

Журнал «Начало» №37, 2020 г.

^[1] Приведем более пространный текст, написанный известным деятелем православного зарубежья диаконом Александром Занемонцем (выпускник истфака МГУ): «23 года о. Алексий прослужил сельским священником возле Ямбурга, и, будучи приговорен большевиками к смертной казни, чудом сумел выбраться в 1919 г. в Эстонию, где прожил 10 лет. В Эстонии он работал на шахте, чтобы прокормить семью, и служил священником в городе Йыхви, который известен всем, кто когда-либо ездил поездом в Пюхтицкий монастырь. В этом же храме в 1950-е гг. начинал свое священническое служение будущий патриарх Московский Алексий (Ридигер)» [5].

^[2] См. подробнее на картах: Схема 16. Военные действия на Петроградском фронте с 13 июня по 6 июля 1919 г. [10. Приложения]

^[3] Причем прославили в необычном чине «страстотерпцы». Иконография Собора Новомучеников, поэтому возглавляется не новомучениками, а страстотерпцами. Когда через несколько лет (в 2016 г.) «допрославили» доктора Е.С. Боткина, его также «пришлось» прославить в чине «страстотерпец», что уже совсем стало практически необъяснимым. Дело, видимо, в том, что рядом со «страстотерпцами» один «мученик» выглядел бы тоже весьма странно. Почему же в 2000 году Юбилейный Архиерейский собор, устанавливая в Церкви торжество Собора Новомучеников, один случай мученичества все же не смог назвать «мученичеством», а по какой-то причине дал другое наименование – страстотерпчество? На мой взгляд, это также характерный признак выведения феномена мученичества из поля гражданской истории. Царь, фигура явно не «частного» характера, никак не мог быть наименован «мучеником», ибо это вывело бы осмысление его убийства на общественный, гражданский, национальный, государственный уровень. Такое положение должно было бы иметь вполне логичные последствия – это государственное преступление, совершители которого не просто грешники, но преступники в гражданском, общественном, государственном смысле. Последствия слишком пугали – прославление «Ипатьевских мучеников» подсознательно грозило признанием преступности власти большевиков, следовательно, ее незаконности, по меньшей мере. Убийство в Ипатьевском доме необходимо было сводить к «частной» («одинокой») биографии, житие с описанием мученичества – выводить из поля «гражданской истории» в необремененный большими смыслами чин «страстотерпчества» (личного смирения перед ударами судьбы). Понять эту символическую преграду между частным и общим, личной и гражданской историей (которая делает непрожитым ни первое, ни второе, приводит к фальсификации и искажению обеих частей памяти), проявляющуюся в осмыслении святости, выраженной мученическим чином, поможет исторический экскурс в тему. Христианские мученики первых веков (I–III) были государственными преступниками и судились по законам Рима. Впоследствии, когда империя стала христианской, мученичество стало пониматься в параллели с тезисом о «нечестивом государстве». Поэтому для князей Бориса и Глеба Русь испросила у Константинополя особый, неслыханный ранее, чин святости – страстотерпцы. Термин «мученики» не подходил для них – он бы «подрывал основы» власти, а сейчас бы сказали – «древнерусской государственности».

Литература:

1. Митрополит Евлогий (Георгиевский). Путь моей жизни: Воспоминания. М., 1994.
2. Вестник Русского Студенческого Христианского Движения. 1957. №4 (47).
3. Святой праведный Алексий Южинский. 1867-1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
4. Вечное. 1961. №4 (160). Цитата в источнике дана по изданию: Святой праведный Алексий Южинский. 1867 – 1934. 80 лет со дня преставления ко Господу и 10 лет со дня прославления в лике святых / Сост. М.В. Зубова. М., 2015.
5. https://www.kiev-orthodox.org/site/personalities/4766/
6. Сайт прихода собора Иоанна Предтечи в Вашингтоне. https://stjohndc.org/ru/list-of-relics/aleksiy-medvedkov-yuzhinskiy-protoierey-pravednyy
7. https://ru.wikipedia.org/wiki/Медведков,_Алексей_Иванович
8. Нивьер А. Православные священнослужители, богословы и церковные деятели Русской эмиграции в Западной и Центральной Европе. 1920-1995. Биографический справочник. М. – Париж, 2007.
9. Суетов Л.А. Белое Дело. Часть 3. Белое движение на Северо-Западе России. СПб., 2008.
10. Розенталь Р. Северо-Западная армия: хроника побед и поражений. Таллинн, 2012.
11. Зирин С.Г. Голгофа Северо-Западной армии. 1919-1920. СПб., 2011.
12. Михайлов день 2-й. СПб., 2010.
13. «Кадры решают всё!» Блокадные записки сотрудника НКВД. 1942 г. // Новейшая история России. 2015. №2.
14. Жироди Б. Русские город Южин и православная церковь святого Николая. На правах рукописи.

УДК   27; 272

M.N. Lobanova

The life of the holy Alexy Yuzhinsky and «non-notice» of civil history

The study of the history of the XX-th century is often conducted in two directions: the large history (civil, state history) and the small history (microhistory, private, individual). The big problem with this approach is the mismatch between the two stories, even if they talk about the same time and place. An example of this is the correlation between the life of St. Alexy Yuzhinsky, priest Alexei Medvedkov, and the history of the Civil War in Russia (events near Petrograd, actions of the North-Western Army under the command of General Yudenich, 1919).

Keywords: civil war, holiness, Russian Diaspora, Alexy Yuzhinsky.

]]> 13149 https://teolog.info/nachalo/svyatost-kak-postupok-v-romane-s-unset/ Thu, 06 Jun 2019 10:12:50 +0000 https://teolog.info/?p=12051 Автор обращается к теме святости в художественной литературе.  Как одной из проекций святости в статье рассматривается поступок, который выводит на путь героического, при том, что в героизме, в свою очередь, присутствует нечто, что святости противостоит. В центр исследования ставится главная героиня произведения норвежской литературы «Кристин, дочь Лавранса» Сигрид Унсет.

Ключевые слова: святость, героизм, художественная литература, роман, поступок, путь святости, супружество, монашество

Святость – это то, к чему призван каждый христианин. Так можно обозначить термин «святость» в самом широком его понимании. Человеку вообще свойственно заблуждаться и ошибаться, и хорошо известно положение о том, что «и святые грешны». Святой не значит хороший или правильный – к слову, в переводе с греческого языка «святой» означает «предназначенный Богу».

Одним из выражений святости может быть поступок. Конечно, не всякий поступок, но такой, с момента совершения которого становится понятна принадлежность человека Богу. Примером такого поступка может служить эпизод из жизни Кристин – героини романа Сигрид Унсет «Кристин, дочь Лавранса». В одной из последних его глав читаем:

«Наконец-то странствования по жизни завели ее так далеко, что она могла оглядеть, как ей казалось, всю свою жизнь словно с вершины самой высокой горы. Теперь ее дорога вела вниз, в сумеречную долину, но пока еще ей была дарована милость понять, что и в одиночестве монастыря и у врат смерти ее ожидал тот, кто всегда видел человеческую жизнь такой, какой представляется нам жизнь людских поселений с вершины горы. Он видел и грехи, и горести, и любовь, и ненависть в людских сердцах так, как видны нам богатые усадьбы и бедные лачуги, тучные нивы и невозделанные пустоши, лежащие рядом на одной и той же земле. И он сошел вниз, к людям, он странствовал среди народов, побывал и во дворцах и в хижинах; он собрал горести и грехи и богатых и бедных и взял их с собою на крест. «Не счастье мое и не гордыню мою, а мой грех и мое горе, о Иисусе сладчайший…» Она подняла глаза ввысь, туда, где на головокружительной высоте над триумфальной аркой было вознесено распятие» [1, кн. 3, с. 373].

Исходя из вышеприведенных строк понятно, что главной героине Кристин выдался не самый простой жизненный путь, прежде чем в конце романа мы обнаруживаем ее в монастыре, в котором она несет монашеское служение. Во время одной из самых страшных эпидемий чумы, несмотря на риск заразиться смертельной болезнью, Кристин ухаживает за тяжелобольными. Несчастных страдающих людей располагали в монастыре, большинство из которых нашли там последний приют. Как правило, в обывательском представлении, любой поступок, который сразу же не приносит явной выгоды, человеком рассматривается как некий обмен: вот, я сделаю доброе дело, а мне что-нибудь за это будет – и при этом не забывает хвалить себя за то, какой он хороший человек.

Здесь все совсем не так. Кристин понимала, что, скорее всего, заразится и умрет от чумы. Так впоследствии и произошло. И все же это не помешало ей спасти ребенка из рук ослепленных горем жителей, решивших принести его в жертву для того, чтобы страшная чума ушла. Преодолевая страх, она вошла в заброшенную зараженную лачугу, чтобы предать земле тело уже умершей матери мальчика. В этом поступке также не было сделки, обещавшей ей что-то взамен. В данном случае уместно говорить о преодолении себя и, в конечном счете, отказе от себя. А он означает, что теперь центр находится вне тебя и твоих интересов. Здесь нет выбора, остается только одно – путь за Христом: «если кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мф. 16,24).

Можно заметить, что на протяжении всей жизни Кристин были те особенные моменты – некие смысловые точки (знаки), в которых возможно разглядеть обещание будущего, жизни под знаком святости. В данном случае, это те поступки героини, в которых ярко проявляется ее личность. В каждом из них присутствует момент личного выбора, направляющего движение жизни Кристин. Чтобы их отследить, необходимо вернуться в начало книги.

Перед нами семейная сага, повествующая о скандинавском средневековье XIV века. Средневековый мир Норвегии тесно переплетен с язычеством. Религиозная жизнь героев связана с древними поверьями и традициями, кажется даже, что в этом нет особенного противоречия.  Странным образом христианство и язычество проникли друг в друга и находятся в постоянном сообщении и взаимодействии. «Кристин, дочь Лавранса» начинается с родословия, довольно подробно описывается история семьи, вокруг которой разворачиваются основные события. Точно так же было естественно и для скандинавских саг начинать повествование с обращения к роду, именам и деятельности отдаленных предков.

Кристин в детстве. Кадр из фильма «Кристин, дочь Лавранса». Режиссёр: Лив Ульман. 1995 год. Германия, Норвегия, Швеция.

Вскоре в романе появляется маленькая девочка со светлыми волосами. Она – дочь зажиточных хуторян, окруженная любовью и заботой родителей. В семилетнем возрасте отец впервые решает взять ее с собой в горы. Именно тогда Кристин встречает горную деву, которая, по всеобщему мнению, хотела заманить ребенка и запереть в гору:

«Но тут она заметила чье-то лицо среди листвы – там стояла женщина с бледным лицом и пышными светлыми, как лен, волосами – большие светло-серые глаза… и вот женщина подняла руку, показала венец из золотых цветов – им она поманила ее к себе» [1, кн. 1-2, с. 22].

С осторожностью, чтобы не впасть в суеверие, полагаю, что это был первый знак, тот самый момент предобещания чего-то отличного от обыденного. Идет время, и Кристин превращается в красивую девушку, а ее внешний облик удивительно походит на горную деву. И не случайно первая книга саги называется «Венец». Обращаясь к слову «венец», можно выделить в нем много значений: это и царская корона, и венчальный венец, и символ победы. Но также среди прочего есть еще терновый венец Христа – образ страдания и самоотречения, преодоления смерти.

После довольно неспешного и размеренного повествования о сельской жизни героев с их перипетиями события начинают развиваться стремительно: в результате несчастного случая погибает друг детства Кристин. Для того, чтобы неприятная история забылась, отец переносит уже запланированную свадьбу дочери, а Кристин было решено отправить в монастырь на год. Во время одной из прогулок Кристин встречает своего будущего мужа Эрленда. Род Эрленда, сына Никулауса, превосходит по богатству и знатности род Кристин, дочери Лавранса. Невозможность брака очевидна всем вокруг, к тому же Кристин уже помолвлена. С момента этой встречи для Кристин начинается борьба с семьей, с самой собой и даже с Эрлендом. Перед нами разворачивается жизнь и любовь как поединок, который всегда подразумевает встречу равных личностей. Раскрываясь, героические черты в Кристин проявляются в отношениях с Эрлендом. Их любовь разворачивается не только как «союз души с душой родной», но и как «поединок». Но поскольку поединок предполагает равных и настроенных на победоносное действие людей, то есть возможность говорить о встрече героя с героем. Однако проявляется героическое у них по-разному.

Да, у Эрленда путь героя, но этот путь уже как будто решен заранее. Обстоятельства в его жизни только помогают выявиться героическому: он незаурядный и не без внешней привлекательности потомок знаменитого рыцарского рода. К тому же, героический путь для мужчины того времени не редкость, а даже заранее предполагаемый выбор. А близость рода Эрленда к королевской семье практически не оставляет возможности для другого пути. Естественно, что жизнь землевладельца-хуторянина для Эрленда скучна, чего-то недостает ему в этом размеренном существовании. Поэтому его решение отправиться в военный поход не вызывает удивления у читателя. Этот поход – как дело рыцаря – вполне естественен и предполагаем. Некоторое время спустя Эрленд становится участником заговора против недостойного короля. Он возложил на себя ответственность за дело, за которое никто кроме него не был готов взяться. Отнюдь не корыстные мотивы побудили его оказаться на стороне заговорщиков. Он понимал, что в случае неуспеха ему грозит смертная казнь за государственную измену. Но лишиться чести, забыв о справедливости и долге, для него равнозначно смерти. В этой связи вспоминается скандинавская «Сага о Ньяле», где читателю представлен воин, чье состояние духа во время поединка сродни тому, что переживает Эрленд:

Тот, чье сердце не знало
Страха на поле брани:
Вовек шлемоносный воин
В вихре дротов не дрогнет,
Скорее умрет, чем отступит [2, 72].

Кадр из фильма «Кристин, дочь Лавранса». Режиссёр: Лив Ульман. 1995 год. Германия, Норвегия, Швеция.

Без сомнения, Эрленд тоже храбрый и отважный воин. Только героическое проступает в непосредственном соотнесении со смертью. Пока властвует обычная жизнь, баланс героического и обыденного еще не решен ни в чью пользу. В конечном итоге путь Эрленда решается героически – гибелью в неравном поединке. Во время последней ссоры, когда гордость переполняла супругов и не позволяла никому из них сделать шаг к примирению, Кристин подверглась несправедливому обвинению. Узнав об этом тогда, когда дело зашло уже очень далеко, Эрленд бросился защищать жену с оружием в руках и получил смертельную рану. Эрленд долгое время жил в одиночестве вдали от своей семьи и Кристин, и жизнь для него как будто уже закончилась. В определенном смысле так и было – жизнь рыцаря без подвига невозможна. Томление и уныние заполнили его существование. И вот призыв – оскорблена честь супруги, а значит, и честь всей семьи. Эта битва стала своего рода облегчением и освобождением для Эрленда. Обратив боевой пыл на обидчиков, он в последний раз утверждает себя как рыцаря и героя.

Другое дело – Кристин. Если особенно не вглядываться, то, на первый взгляд, очевидных предпосылок к героическому у нее нет и быть не может: Кристин – женщина, и ее жизненные задачи совсем иные, нежели у ее супруга Эрленда. Она находится не на виду, она хозяйка огромного поместья и заботливая мать. Казалось бы, где тут выход в героическое? И все-таки ресурсов некой исключительности в ней оказывается гораздо больше. Пожалуй, с самого детства ощущается что-то в характере Кристин, в ее повадке, как будто пока скрытое, но которое обязательно раскроется как героическое и не только.

Последние слова Эрленда перед смертью подтверждают, что на протяжении всего супружества они находились в состоянии любви-поединка: «Слишком много было меж нами такого… что нельзя назвать… христианским благочестием и супружеским согласием… чтобы мы с легкостью… могли проститься друг с другом» [1, кн. 1-2, с. 272]. Действительно, нельзя с полной уверенностью назвать их жизнь христиански благочестивой. И супругами, у которых прошла вся жизнь в мире и согласии, их тоже не назовешь. Но эти последние слова Эрленда не должны вводить в заблуждение. Был поединок, но поединок не врагов, а любящих. Любовь была, может быть, гораздо большей, чем у иной добропорядочной пары.

Уместно выделить еще один эпизод. Это некая вспышка – один из самых ярких моментов, и он является переломным в жизни главной героини Кристин. Единственный сын Симона Дарре, помолвка с которым была разорвана и который позже стал мужем сестры Кристин, тяжело заболел. Больше недели мальчик лежал в постели в лихорадке и не реагировал на происходящее вокруг. Угасала последняя надежда на выздоровление ребенка. Тогда Кристин решилась на то, что, как признается она сама себе, не совершила бы даже для своих детей: «не осмелилась бы прибегнуть к такому крайнему средству – отвести руку Создателя, если он протянул ее к живой душе». Насколько сильна ее вера, можно убедиться не единожды: первые детские впечатления от литургии, общение с монахами на протяжении почти всей ее жизни, паломничество с первым ребенком и несколько других примеров. А когда она сидела со своими больными детьми, она могла лишь твердить: «Господи, ты возлюбил их больше, чем я… Да свершится воля твоя…» [1, кн. 3, с. 42].

Но сейчас Кристин готова на нечто страшное и невозможное. Преодолевая страх, ночью она идет к церкви. Ей необходимо спасти этого ребенка: «Но она чувствовала, что это будет уже не та Кристин, какой она была, прежде чем пустилась в этот путь…» [1, кн. 3, с. 42]. Подходя к церковному холму и кладбищу, впервые она не осмелилась преклонить колена перед крестом. Найдя могилу бедняка, произнесла словно заклинание:

«Удели же мне кусок дерна с твоей кровли» [1, кн. 3, с. 42]. Взамен сняла с пальца золотое кольцо и зарыла его глубоко в землю…  Ребенок вскоре поправился, и жизнь семьи Симона пошла своим чередом.

Это была ворожба. Для Кристин, которая, несмотря ни на что, очень религиозна, это действительно поступок, не укладывающийся ни в какие допустимые рамки. Но, оказавшись в этой ситуации перед умирающим ребенком, она решила отдать все, что может. Не было здесь и раздумий: грех это или не грех, отстраниться ли благочестиво или все-таки выразить таким образом благодарность Симону, в свое время так много сделавшему для нее. Вероятно, ворожба оправдывается потому, что становится не просто языческим ритуалом, а поступком самоотвержения. Речь уже идет о жертвенности, и значит, можно говорить о том, что древние суеверия, переплетенные с христианством, преодолеваются. В поступке Кристин христианство высвечивается, а язычество, как ни парадоксально, уходит куда-то в тень.

Статуя Кристин, дочери Лавранса в Nord-Sel, Норвегия. Скульптор: Kari Rolfsens.

Надо сказать, что в данном поступке, хотя и языческом внешне, пути святости и героизма совпадают в своей безоглядной решимости и готовности к свершению, к подвигу. Наверное, это и есть тот момент, когда героическое в поступке Кристин можно истолковать в перспективе святости. Кристин понимала, что ворожба – угроза погибели ее души. Тем не менее, ради спасения ребенка она поставила на кон свое спасение. Но все это происходит потом, после того, как мальчик начал поправляться. Только тогда, осознавая уже совершенное, она готова отвечать перед Богом:

«Да, Господи, то был грех, но пусть он падет на мою голову»[1, кн. 3, с. 46].

Это очень важный момент, когда жизнь Кристин больше склоняется к пути не героическому, а тому, который продолжается под знаком святости. Вот что пишет П.А. Сапронов о путях святости и героизма в контексте невозможности их полного совпадения:

«Святость и героизм по самому своему существу противоположны и несовместимы. Нельзя быть одновременно святым и героем, совершать подвиг святости, совпадающий с героическим деянием. Если начала святости и героизма сосуществуют в одном человеке, то они борются в нем, стремятся друг друга вытеснить или растворить в себе… При всей их несовместимости святость и героизм, точнее же, пути святости и героизма пересекаются, в каких-то своих частях совпадают, прежде чем бесповоротно разойтись» [3, с. 294].

Как уже выше отмечалось, поступок, при совершении которого становится очевидным принадлежность человека Богу, находит свое выражение под знаком святости. В этой связи, мне кажется, к месту будет привести в пример эпизоды из жизни архиепископа Луки (Войно-Ясенецкого). Свое пастырское служение он начал в 1920 году, именно тогда он был посвящен сначала в чтеца, а затем – в диакона. Немыслимо, но во время продолжающихся репрессий духовенства, он, будучи врачом, ученым и автором трудов по хирургии, приходил в больницу и в университет в рясе с крестом на груди, а в операционных установил иконы Божьей Матери и молился перед началом операций. В своей автобиографии «Я полюбил страдания» он вспоминает, что все это производило сенсацию, и к нему пришли далекие от религии студенты во главе с профессором:

«Что поняли бы они, если бы я им сказал, что при виде кощунственных карнавалов и издевательств над Господом нашим Иисусом Христом, мое сердце громко кричало: “Не могу молчать!” И я чувствовал, что мой долг – защищать проповедью оскорбляемого Спасителя нашего и восхвалять Его безмерное милосердие к роду человеческому» [4].

Этим словам он будет верен до конца жизни. Наверное, в другом случае и с другим человеком было бы возможно поступить иначе, к примеру, где-то смиренно промолчать и уж точно не вступать в открытое противоборство с представителями новой власти. Во многом известность и любовь к нему его пациентов и прихожан, равно как и понимание властью необходимости присутствия хирурга в больнице, на какое-то время отвращали неизбежное. И все же святитель Лука провел в ссылке в общей сложности 11 лет. От него требуют отречься от священного сана, и он, преодолевая ужасы тюремного заключения, лишь сетует на свою неразумность и ропот на Бога, а позже продолжает оперировать и служить Богу. Его жизнь станет подвижничеством.

Конечно, можно называть поступки святителя Луки героическими, как в случае с Кристин, дочерью Лавранса. Но героизм стремится к поступку-подвигу только человеческими силами и внешними средствами, а персонажи, о которых здесь говорится, идут дальше человеческого. К месту будет привести еще один эпизод из автобиографии святителя:

«Как я уже говорил раньше, у меня никогда не было и мысли о священстве, но слова Преосвященного Иннокентия я принял как Божий призыв устами архиерея и, ни минуты не размышляя, ответил: “Хорошо, Владыко! Буду священником, если это угодно Богу!”» [4].

Как будет угодно Богу, т.е. принять безусловно призыв Божий, обратить свое существо к Нему – такое внутреннее наполнение в своей основе имеет христианский поступок. Человек действует по воле Бога, со смирением отходит от самого себя как от центра и источника происходящего. Тогда героическое самоутверждение отступает, оставляя свое место христианскому подвигу, но вся выдержка, смелость, готовность отказаться от себя в наличной данности, присущие герою, остаются необходимыми и святому.

Снова обратимся к последним главам романа «Кристин, дочь Лавранса» с тем, чтобы присмотреться к моменту перед тем, как Кристин отправляется в монастырь. Ее сыновья выросли, и каждый из них вступил на свой жизненный путь. В доме главенствует новая семья, и Кристин больше не хозяйка своего поместья: «Матушка, матушка, простите нас! Простите нас за то, что мы отобрали у вас власть и могущество, загнали вас в угол…» [1, кн. 3, с. 354]. Понимая свою ненужность, Кристин делает выбор между тем, чтобы остаться досаждающей невестке свекровью, т.е. играть роль тяжелую и для нее фальшивую, или уйти. И снова, как и в истории с ворожбой, она поступает не так, как поступило бы большинство женщин на ее месте. Но теперь это даже не выбор – на сей раз это решимость оставить все, чем жила прежде, уйти в неизвестность.

Если Кристин больше не нужна в своем доме, то это не значит, что не нужна вообще. Несомненно, нужна, но только для чего-то совершенно иного. Преодолев гордость (отпустив «власть и могущество» в доме), она ставит в центр жизни нечто другое. Тогда на первый план выходит готовность уйти в никуда, то есть оставить все, выйти в смерть. Здесь уместно вспомнить слова отца Савелия Туберозова из романа Николая Лескова «Соборяне»: «Жизнь кончилась, начинается житие».

Вот тут бесповоротно расходятся пути святости и героизма. Герой находится в состоянии самообращенности, да, он может быть в состоянии отказа от себя в момент подвига перед лицом смерти, но все равно возвращается к самому себе. В святости все иначе. Святой вверяет себя Богу полностью, и тогда «смерть» преодолевается: «Смертию смерть разрушив». Здесь для Кристин происходит выход из героического в святость.

Журнал «Начало» №35, 2018 г.

Литература:

1. Унсет Сигрид. Кристин, дочь Лавранса. Кн. 1–3. Петрозаводск, 1986.
2. Сага о Ньяле. Исландские саги. Государственное издательство художественной литературы. М., 1956.
3. Сапронов П.А. Феномен героизма. СПб.: ИЦ «Гуманитарная Академия», 2005.
4. Святитель Лука (Войно-Ясенецкий). Я полюбил страдание. Автобиография. https://azbyka.ru/otechnik/Luka_Vojno-Jasenetskij/ja-poljubil-stradanie-avtobiografija/#0_4

J.A. Kuznetsova

Holiness as an act in the novel S. Unset «Christine, daughter of Lawrence» 

The author refers to holiness in fiction. As one of the projections of holiness, the article deals with an act that leads to the heroic path, while а heroism is opposed to holiness. The main heroine of the Norwegian literature «Christine, the daughter of Laurence» Sigrid Unset is put in the center of the research.

Keywords: holiness, heroism, fiction, novel, act, the path of holiness, marriage, monkery

Портрет Княжны Марьи Болконской. Художник Константин Рудаков. 1946.

Ключевые слова: житийный канон, святость, образ, жертва, другой.

О святом рассказывает житие, отличающееся не только от художественного произведения (романа, повести), но и от биографии (жизнеописания), имеющей установку на документальность. Жесткий канон призван удержать повествование в том особом пространстве, не художественном и не документальном («мира сего»), в котором только и может идти речь о святости. Святой живет в «мире сем», но ему не принадлежит. Стало быть, из всей жизни житием выбираются моменты святости, те моменты, когда святой пребывает в Боге. Ясно, что на них можно только указать, изобразить же святость, которая есть неотмирность, нельзя. Во всяком случае, с той полнотой, глубиной и последовательностью, которые при изображении литературного героя принято полагать критерием удачи художника и состоятельности образа.

Моменты проявления святости соединяются друг с другом линией, прорисовываемой твердой рукой агиографа, и само искушение подвижника (обязательный композиционный момент) влечет за собой победу, в которой мы не сомневаемся. Таким образом, здесь нет места сомнениям, переживаниям, слабостям — всему тому, что послужило бы связующей нитью между нашей жизнью и его житием, что дало бы нам надежду на возможность и нашей причастности святости. Отчасти этому может послужить жизнеописание ввиду его не подчиненности канону и большей информативности. Однако и в его задачи не входит проникновение в душевные глубины.

Стать третьим, небесполезным участником постижения опыта святости в каком-то смысле может художественная литература с ее психологизмом и художественным вымыслом. Не итоговые, прославляющие, а скрытые от глаз, переломные и имеющие открытую перспективу события, которые, по законам жанра, во всех тонкостях известны автору, представляют главный интерес повествования, основанном на художественном вымысле. Последний тем и хорош, что, не посягая на подробности жизни определенного, прославленного святого, рассказывает о человеческой душе, позволяя нам соотносить себя с персонажем. Впрочем, художественное произведение не может изобразить восхождение к святости как нечто последовательное, как жизненный путь ввиду самих законов художественной реальности. Святой — «плод» исполнения замысла Творца, а персонаж художественного произведения создается сложным соединением душевного опыта автора и осуществляющихся смыслов мира, в котором он живет, нашего мира. Однако поэтика имеет нечто общее с каноном, поскольку говорит о том, «как должно быть», и если предметом повествования являются не мелочи повседневных переживаний, а вершины человеческого духа, пусть в его борениях, то в персонаже художественного произведения проступают порой черты святого, светит причастность миру Царства Божия. В конце концов, порой герой подходит к святости совсем близко. Представляется, что так обстоит дело с тургеневской Лукерьей из рассказа «Живые мощи». Сложность состоит еще и в том, что художник должен одновременно и сохранять дистанцию, и, так или иначе, быть причастен опыту своего героя. Возможно, именно благодаря выбранной Тургеневым форме повествования в «Живых мощах» состоялся, может быть, беспрецедентный случай изображения воистину «святой простоты».

Тогда же, когда, как это и бывает обычно в романе, герою надлежит действовать и быть включенным в жизнь мира, художнику не миновать трудностей, преодолеть которые до конца не удастся. Так обстоит дело с княжной Марьей Болконской, одной из главных героинь «Войны и мира». Кто не помнит лучистые глаза, преображавшие некрасивое лицо княжны Болконской. Это одна из главных страниц школьной хрестоматии, набивших оскомину и представительствующих за роман Толстого, как яркие открытки за популярные туристические маршруты, многим поколениям. Между тем, Толстой здесь, плохо ли, хорошо ли, пытается создать икону, то есть явить преображенную природу, человека не от мира сего. Но если икона использует канон, то Толстой вынужден прибегнуть к декларации, что, конечно, соответственно и воспринимается. Однако к декларациям все не сводится, их можно извинить ввиду того, что в княжне Марье действительно присутствует некая «высшая духовная жизнь». Другое дело, что выражает себя она не с такой определенностью и прямотой, как порой хочется создателю образа.

Во-первых, княжна Марья все-таки очень «другая», чем сам Толстой. И потому до конца проникнуть в душевный мир своей же героини автору не удается. Так же как Николаю Ростову — в мир своей жены. Однако оба, в силу своей исключительной чуткости, а первый — еще и художественной одаренности, твердо знают об этой ее принадлежности иному. Показателен один особенно проникновенный взгляд Николая на жену:

«Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо, — подумал он, и, став перед образом, он стал читать вечерние молитвы»[1, с. 297].

Очевидно, что мысль о неотмирности жены принадлежит одной сфере — страха и трепета перед недоступным Иным, а чтение молитв — другой, упорядоченной, правильной жизни. И, как ни парадоксально, думая о жене, Николай более лично встречается с Богом, чем в чтении молитв, которое для него ритуально. С верой Николая Ростова обстоит так же, как и со всей остальной его нехитрой метафизикой. Толстой частенько, говоря о своем герое, прибегает к оборотам «как все» или «как девять десятых», «как это обычно бывает». Вот и верит Николай, «как все», то есть соблюдает правила и обряды. Впрочем, в отличие от совсем уж «всех», граф Ростов вовсе не считает соблюдаемое только формальностью, этикетом, он искренне видит в нем свидетельство веры. Однако «из глубины души» и «от сердца полноты» он обращается к Богу только в минуты отчаяния и растерянности. Это действительно обычная вера обычного человека. На этом фоне тем более очевидной становится религиозная одаренность княжны Марьи, нечто о Боге знающей с самого начала и раз навсегда, всю жизнь свою проживающей в обращенности к Нему. Однако сама по себе религиозность ни в коем случае еще не означает святости. Если понимать, скажем, под религиозной одаренностью способность, желание, потребность устремлять мысли и чувства к некой высшей силе, с ней же соотносить свои действия, как следствие такой открытости доверие к обрядам, желание подчиняться форме, то оборотной стороной часто оказывается детская незрелость души, стремление возложить на другого — или Другого, или другое — и решение, и ответственность. Так, к слову сказать, обстоит дело и с прочими талантами. Хорошо известны рассеянность кабинетных интеллектуалов или беспорядочность художественных натур. Кроме того, одаренный религиозно человек может быть мало развит в других отношениях. Таким образом, святость подразумевает нечто большее, чем сильное религиозное чувство.

Не случайно Евангелие говорит о малом числе «избранных». Они выделяются деятельной отзывчивостью к истине Христа. Такого рода «избранность» — главная черта княжны Марьи. И хотя в целом ее образ Толстым дан совсем не так выпукло и зримо, как Наташин, есть моменты и даже эпизоды, где он становится не менее живым и обаятельным, а вместе с тем приоткрывает нечто о святости. Реакция же Николая Ростова на «строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом», проступившее на лице его жены, хоть и мимолетна, и не влечет за собой дальнейших разъяснений (Николай не привык долго останавливаться на своих мыслях, тем более таких трудных), но служит неким указанием на «божественную стыдливость страданья». Страданье княжны, — противоположное страданью романтика, о котором он всегда готов поведать и которым дышит весь его облик, — стыдится быть обнаруженным, поскольку в житейской суете ему нет соответствия. Речь не об утаивании героиней своих переживаний, но об их сдержанной сосредоточенности и кротости («та кроткая улыбка увяданья, что в существе разумном мы зовем божественной стыдливостью страданья»). Это не обыденное страданье, а то острое восприятие тягот мира, которое на выходе становится со-страданием, милостью самоотвержения, жертвенной любовью. Конечно, Николай Ростов видит в лице жены такое страданье. Правда, слова Толстого о «душе, тяготящейся телом», пожалуй, лучше проигнорировать как «отсебятину» его любимой мысли, его «нирванизма». Пытаясь создать икону, Толстой не замечает в сложившейся задолго до него традиции, что иконописное тело не бременит душу и не отменяется, а истончается ею. И вопреки воле автора, именно так и строятся отношения души и тела княжны Марьи.

Княжна Марья и Николай Ростов. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

Надо заметить, по житейской логике слова, звучащие в душе Николая Ростова «что будет со всеми нами…», скорее бы могли быть сказаны о нем самом его женой, а не принадлежать ему. Он, отец семейства, рачительный хозяин, своими попечениями, выдержкой, неустанными трудами сделал разоренное отцом имение доходным, обеспечил своим детям и жене спокойное будущее. Вот уж действительно — надежда и опора. Что будет с княжной Марьей, «если он умрет», мы можем судить по тому, как складываются ее отношения с богучаровскими мужиками в день смерти старого князя Болконского. Вовсе не желая ей зла, мужики, однако, вступают с ней в классические отношения бунта, где верх одерживает, уж конечно, не кроткий и милостивый. Они бы легко погубили ее, не подоспей неожиданная подмога. Знаменательно, что тут-то будущие супруги и знакомятся. Таким образом, на каком-то уровне все складывается в соответствии с житейской логикой: Николай показывает себя и воином и хозяином, укротив мужиков. Княжна же, в своей трогательной беззащитности и готовности к безусловному послушанию, — та, кто всегда по достоинству оценит волю и здравый смысл Ростова. Он, безусловно, почувствовал в княжне Марье лестную для себя готовность признать в нем господина и повелителя, но названные обстоятельства ничтожны перед тем, что действительно сделало их бесконечно близкими людьми. И, в конце концов, решающими вехами в развитии их отношений были моменты, когда в княжне Марье обнаруживало себя «затаенное высокое страдание души», и в день первой их встречи, когда умер старый князь Болконский, и в минуту главного объяснения, когда все решили ее слезы скорби об утраченной дружбе. Речь идет о том времени, когда Николай, впав в нужду и живя уединенно с матерью и Соней, стал сторониться княжны Марьи, считая унизительным теперь ухаживать за той, кто слишком очевидно превосходит его по богатству и положению. И здесь не-гордый помогает гордому, некрасивый красивому. Княжна Марья, поняв причину холодности Николая, дает волю жалобам и слезам, разрывая казавшееся минуту назад безнадежным отчуждение, по видимости, простым женским способом. Однако ее слезы не только женские, на них тоже лежит «кроткая улыбка увяданья». Дело в том, что она совсем не надеется на брак с Николаем, а хочет только вернуть его теплое отношение. Потому так чисто ее слезы и льются и так быстро размягчают сжавшееся сердце Николая. И сейчас, и раньше, и после в отношениях графа Ростова и княжны Марьи утверждается не-житейская логика: наибольшим уроном для мира будет утрата наименее практичного его насельника, непрактичной и некрасивой старой девы, а не рачительного хозяина и бравого гусара. «Что будет с нами, если она умрет» — если умрет эта чистая, готовая от всего своего отказаться душа! со всеми нами, такими здешними людьми! — вот что, в конце концов, звучит в думах Николая, глядящего на свою жену. Такая логика имеет прямое отношение к миру святости.

«Затаенное страданье» героини можно толковать как постоянную готовность к милосердию, тоску по ближнему в несчастье. Вспомним, что говорится о жертвенной любви княжны Марьи. Почти ничего. «Божьи люди» приходят к ней с заднего крыльца? Но они не очень убедительны в своей «божьести». Припасла себе одежду странницы? Но представить себе ее странствия можно только как вариации на тему ухода самого Толстого — как смятение сердца, с неизбежными призвуками нот одинокого стародевичества. Да и не впадет тихая княжна в такую истерику никогда. Наряду со странничеством воображение рисует ей и другие картины — семейной жизни с мужем и детьми. Но в них нет ничего не только жертвенного, а даже собственно княжнымарьиного. Так что не в религиозных мечтах, рассуждениях и беседах дело. Они или знак незрелой души, или тень не явленного пока, находящегося под спудом. Однако, будучи беспомощными, они не пусты, содержа готовность глубоко пережить нужду другого. Самоотвержение княжны ждет своего часа, до поры оставаясь только терпением отцовского гнета. Но любовным терпением, не сводимым к забитости и стертости личности, и такая его окраска — залог того, что все-таки обнаружит себя позже.

Отношения княжны Марьи с отцом по большей части таковы, что говорить о жертвенной любви со стороны дочери трудно: слишком она подавлена деспотичным Николаем Андреевичем Болконским. Слишком эгоистичен он в своих требованиях. Это касается и такой мелочи, как изучение геометрии, к которой у дочери нет способности и в которой нет нужды, и такой серьезной вещи, как замужество засидевшейся в девках княжны. Засидевшейся не потому, что некрасива — как помним, некрасивость ее отменяется для полюбившего ее Николая Ростова. Причем отменяется не тогда, когда их отношения развернулись и углубились, а после первой же встречи. Тетушке, которая самонадеянно мнит себя его свахой и молвила было о внешности княжны: «И она совсем не так дурна», — Николай обиженно отвечает: «Совсем нет!» То есть общее мнение, давно ему известное, просто перестает для него существовать.

Таким образом, некрасивость, о которой упорно твердит Толстой, в которой уверен старый князь Болконский и которую знает за собой княжна, гораздо более следствие несчастного детства и грустной юности, чем неправильности черт и фигуры. Николай Андреевич, как помним, совсем не хлопочет о том, чтобы подыскать для дочери подходящую партию, а когда появляется жених — Анатоль Курагин — боится больше не его очевидной глупости, которая сделает несчастной дочь, а своего расставания с ней. Все это читатель легко может понять, а потому Анатоль в каком-то смысле самый подходящий образ для рассказа о невозможности для княжны Марьи брака, пока жив отец. Он говорит сразу о многом: и о наивности княжны, сразу увидевшей в нем доброго мужа, и об ужасе, которым бы обернулся для нее такой союз (тем самым Толстой нам несколькими абзацами рассказывает как бы еще одну типичную историю), и о проницательности князя — он-то сразу понял, что за гости к нему пожаловали. И о его отцовском эгоизме — не добром встретил бы он любого жениха, разлучающего его с дочерью. При такой деспотии уступчивость княжны не представляется подвигом самоотвержения, скорее растворенностью в более напористом и знающем свои цели отце. Однако эпизод смерти старого князя выявляет в княжне нерастворяемое ни в чем и задним числом окрашивает жизнь с отцом в патетические тона. Об этом и стоит поговорить.

Удар случился неожиданно, и для такого человека, как князь, это самый естественный, в смысле художественной логики, конец. Вся жизнь его держится на таких жестких пружинах, что они не могут обмякать постепенно, а должны непременно сломаться и вылететь. Но что остается в князе без этих пружин? Ведь Николай Андреевич Болконский настолько подчинил в себе все остальное неостановимой деятельности и не терпящей компромисса требовательности, что стал практически равен им. И вот, когда сын уходит на войну, он не считает нужным отвлечься от работы в прощальном разговоре с ним («Ежели нужно сказать что, говори. Эти два дела могу делать вместе» — его слова), вернее, он не позволяет себе отвлечься. В полной обращенности к князю Андрею звучат только две фразы, коротенькое, многозначительное «Жена!» и слова о смерти и дворянском достоинстве, заканчивающиеся гневными криками, перепугавшими домашних — они решили, что отец и сын поссорились. На самом деле старый Болконский криком заглушает боль разлуки, просящуюся нежность, стыд за свою чувствительность, в конце концов, неумение найти нужный тон. Трудно согласиться с однозначно резким суждением Страхова о старом Болконском, ставящим непроходимую черту между князем до удара и после. Но, безусловно, справедливо замечание критика о том, что развязка отношений старого князя с дочерью,

«когда старик, сломленный болезнью и близкий к смерти, выражает наконец всю нежность к дочери, — производит потрясающее впечатление» [3, с. 200].

Старый князь и княжна Марья. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

Однако Страхов крайне упростил ситуацию, сведя ее к извращенной (и только) любви к дочери, таящейся «под игрою страстей, под всеми формами себялюбия, своекорыстия, животных влечений» [3, с. 200] старого князя. Сильным преувеличением можно считать и слова о негодовании, которое более всех других героев романа вызывает у читателя старый князь. В гневных криках, в показной холодности к сыну, даже в грубых разговорах с дочерью содержится не только гнев, холодность и грубость, читатель способен увидеть и понять сквозящие в болезненных выходках достоинства.

Ставя вопрос о мере святости княжны Марьи, уместно, как ни странно, отнести тот же вопрос к ее отцу. Они все, Болконские, схожи в том, что мыслят жизнь как нечто безупречное, совершенное, такое пространство, где не будет места ничему мелкому, низкому, пустому. Старый князь, таким образом, стремится к аналогу святости, просвещенческого извода (по канону века Просвещения). Так же, как христианин, вставший на путь святости, он предписывает себе постоянную аскезу. Именно непрерывностью аскезы святой отличается от не святого. И именно такова, непрерывна, аскеза Николая Андреевича Болконского. Ею он силится спастись от скуки (пустоты), мелкости и глупости как следствия бездействия и несобранности ума. Таким образом, и в цели (спасения от небытия) его аскеза близка христианской. Отличается же от последней она тем, что совершается не в обращенности к Богу. Ориентир князя можно обозначить как содержательность жизни и постоянную актуализированность собственного «я». Перефразируя известное положение, можно сказать, что для него действовать и быть одно, и мыслить для него — тоже действовать, не созерцать. Область созерцания, как и область сердца, в представлении князя, так и оставшегося душой в восемнадцатом веке, столь же ненадежна, как праздные разговоры, чтение романов и прочие бесполезные вещи. И назначенной им самим себе «святости» князь достигает, что не может не вызывать, по крайней мере, уважения. Так что не себялюбием как таковым извращается любовь старого князя к дочери, а невероятно более сложным сплетением внутри его личности. Резкость и сухость, в обращении с дочерью доходящие до грубости, диктуются отчасти духом времени, но отчасти и личной робостью перед фальшью, позой, излишними проявлениями чувства… Наконец, перед самой областью чувства, в которой такой человек, как он, должен был ощущать себя чужим.

Но что же остается, повторим вопрос, когда пружины лопаются?

«Навстречу ей (кн. Марье) подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах» [2, с. 141]

— вот так, старичок, да еще и маленький, да еще тащимый волоком,  — и почему-то в мундире и орденах. Непонятно, даже нелепо: зачем маленькому старичку такое бремя, о чем и кому оно свидетельствует? — таким взглядом предлагает посмотреть на сокрушенного князя. Теперь мундир и ордена усиливают катастрофичность, неожиданность происшедшего и какое-то вопиющее несоответствие, чего-то чему-то: былой строгой властности и силы нынешней обмякшести, бессилию и зависимости. Цепочка несоответствий: маленький старичок — мундир и ордена — «выражение робости и покорности» — куется вторым, выпадающим, звеном (мундиром и орденами), тем, что осталось от прежней жизни, что никому теперь не нужно, включая обладателя. Предельно заостряет Толстой вопрос жизни и смерти. Речь не о накопленных богатствах, удовольствиях и прочих обычных в таких случаях обманчивых ценностях. Здесь ведь, действительно, труд, честь, «слава, купленная кровью», доблесть, заслуги. Почему же так нелепы они теперь? Смерть, подталкивает нас заключить Толстой, рано или поздно обнажает пустое нутро любой славы и любых заслуг человека. Пусть ордена заслужены, но грудь, украшенная ими, должна быть колесом, даже если воин давно в отставке, если он ветеран. Только пока вид обладателя орденов соответствует им, они представляют ценность. Ведь они тоже — вид, они только подтверждение, и действительны, пока награжденный продолжает быть тем, кто когда-то совершил подвиг. Далее они только воспоминание, и всегда не без грусти.

Грусть и растерянность окружающих, робость и бессилие «самого». И все?

«Старый князь был в беспамятстве; он лежал, как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что-то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, что его окружало. Одно можно было знать наверное — это то, что он страдал и чувствовал потребность еще выразить что-то» [2, с. 142].

Итак, осталось, как минимум, страдание, а к нему — «потребность еще выразить что-то», делающая страдание осмысленным и означающая продолжение жизни. Но обнаруживается суть беспокойства князя, — желание объясниться с дочерью и страх перед невозможностью, — живым стремлением аннигилируются телесный паралич и беспамятство как признаки смерти, а знакомый образ как будто обновляется и высветляется. Высветляет его, как ни странно, не в последнюю очередь — робость. О робком выражении, появившемся в лице князя, Толстой упоминает несколько раз, с особенной настойчивостью подчеркивая его:

«перемена произошла в его лице. Одно, что она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности» [2, с. 141],

— выражение, действительно свойственное старым людям, лишенным возможности действовать самостоятельно. Но если бы робость князя была только такой природы, кроме жалости и разочарования ничего бы она не вызывала. Между тем, сцена объяснения князя с дочерью из лучших в романе Толстого и вообще в мировой литературе. «Комический труд, с которым он (князь) ворочал языком», пытаясь высказаться, заставит не меньше обливаться слезами над вымыслом, чем признания каких бы то ни было романтических влюбленных.

«Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. <…> Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились».

Ну вот, опять отец сердится! И опять дочь боится:

«Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от нее».

Но мы погрешим против очевидности, если остановимся на этом «опять». Нет, теперь в гневе и страхе видится совсем другое. Князь сердится на помеху свидания с дочерью, она же страшится не понять его. Нам предлагается посмотреть на князя как на маленького жалкого старичка в ненужных орденах, но не так смотрит на него дочь. Для нее не существует рухнувшего величия. Она с прежним почтением и трепетом думает о нем и обращается к нему. Его робость не делает ее «сильной» и «власть имущей». Она занимает все то же подчиненное положение. Ясно, однако, что не забитость и рабская покорность тому причиной, а освященность ее отношения к отцу. Князь «стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо, боясь, что она не поймет его». Во всех оттенках робости князя есть общее: она — порождение живой души и тонкого чувства, бывшего и до удара, но уступавшего более громкому и внешнему. Ситуация после удара — бессилие внешнего и сверхусилие внутреннего.

«Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания».

«Комический труд» указывает на несущественность для князя внешнего, опущенные глаза княжны Марьи — больше чем деликатность, стыдливость почтения, не позволяющие смотреть на попранное достоинство, она не может смотреть на «комичного» князя, потому что боится разрыдаться. То, что комично само по себе, вызывает боль у того, кто любит. Безошибочно найденный Толстым штрих есть указание на то, что все действия и события не существуют сами по себе, цена им назначается отнесенным к ним субъектом. Княжна Марья боится унизить происходящее своими рыданиями. Тем самым, обманывая ожидания, слово «комический» делает еще ярче безоглядную любовь княжны к сокрушенному старику. И что же, эта жертвенная любовь появилась только сейчас или выросла из порабощенности и забитости? Так не бывает! Продолжим чтение.

«— Гага — бои… бои… — повторил он несколько раз. Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал, и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же…

— Душа, душа болит, — разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным местам своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место».

Это объяснение парализованного старика и неуклюжей старой девушки напоминает, вот парадокс, любовное объяснение Левина с Кити, самую счастливую сцену в «Анне Карениной». Они стоят у бильярдного стола, и Левин мелом пишет первые буквы слов, которые не позволяет себе произнести вслух. Он не может после унизительного для него отказа Кити повторить предложение, которое она на этот раз готова принять. Предложение легитимируется в случае, если Кити поймет написанное, вообще-то недоступное пониманию.

И не очень одаренная Кити понимает, как будто осененная высшим смыслом происходящего. Отвечая Левину тем же способом, она, в свою очередь, избавлена от тягостных для нее признаний своих слабостей. Все решают невысказанные, реющие в воздухе слова. Но, может быть, княжна и ее отец трогают глубже, хотя бы потому, что не обременены молодыми ненадежными восторгами, а также потому, что это не начало, а конец их отношений, с которым они останутся навсегда. Выше и лучше ничего не могло произойти.

Старый князь и княжна Марья. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

«— Все мысли! об тебе… мысли, — потом выговорил он гораздо лучше и понятнее, чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головой к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы».

То потрясающее впечатление, которое производит сцена, основано на самом известном и таинственном из всех чудес нашей жизни. Двое людей перестают быть отдельными индивидуумами, преодолевают свою обособленность обращенностью друг к другу. Ну да, любовь князя таилась под себялюбием. Но как она может отодвинуть его назад, заслонить собою? Просто поменять их местами, затаить себялюбие под любовью способ заведомо провальный. Только встав над ним, а поскольку себялюбие покрывает толстой корою существо человека, то и над собою, то есть отменив границы себя, можно достичь действительной перемены. Вот и все чудо: ты перестал быть только собой, отдав себя ожиданиям другого, ты проник в него, и он тоже перестал быть только собой. Старый князь как только он — парализованный старик, которому отказали главные способности, в частности речь и движение. Старый князь как тот, кого любит дочь, начинает говорить «гораздо лучше и понятнее», поскольку видит, что понять его для нее важнее всего на свете. И вот он оживает. Да, но ведь он все-таки умрет, говорит скептик-позитивист. Разумеется, как и любой из нас. Но умираем и живем мы по-разному, в том числе с разным багажом подходим к черте между жизнью и смертью. Если позитивисту это не важно, остается ему посочувствовать. Ну, а Толстому, княжне Марье и бывшему сухарю старому князю важно. Важно, что он успевает перед смертью исполниться недожитым в жизни, высказать невысказанное самому себе, а не только своей дочери. Главное же — обнаружить в себе и узнать подлинное отношение к ней.

«Он рукой двигал по ее волосам.

<…> — Душенька… — или — дружок… — Княжна Марья не могла разобрать; но, наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил» [2, с. 144—145].

Она — «душенька», она — «дружок», а не «дура», не «баба», не «плакса».

Но довольно, здесь можно остановиться, чтобы договорить главное. Конечно, любовь князя к дочери была в нем всегда, она только высвободилась и очистилась. Однако и удар не освободил бы его любовь от причуд самолюбия и принятых раз навсегда убеждений, если бы не терпела его причуды всю жизнь дочь. Уступая, подчиняясь, она удерживала в их отношениях тепло и понимание — оба понимали происходящее гораздо лучше, чем то казалось окружающим. В противном случае, если бы она сопротивлялась, как это делал князь Андрей (в чем мы ему, безусловно, сочувствуем), они бы существовали в отчуждении и противостоянии. Никаких близких, ежедневных отношений не было бы между отцом и дочерью, как их не было между отцом и сыном. Старик окончательно бы замкнулся, нахмурившись на весь свет. Для того, чтобы он мог сказать дочери слова «душенька», «дружок», «все мысли об тебе», нужна была уверенность не только в своей вине перед ней, но и в ее готовности простить, дающей надежду, что гордость будет отодвинута не зря. Некогда казавшаяся только жалкой и только свидетельством бессилия робость княжны Марьи оказывается почвой, на которой держится возможность ее последнего объяснения с отцом. То есть возможность для его робости быть не жалкой робостью бессильного, а трепетом любящего.

Не будем, впрочем, заблуждаться, для князя Андрея его самостоянье столь же органично, как для княжны Марьи ее покорность, и речь, конечно, не о том, кто ведет себя лучше. Уточнить нужно только следующее: ее покорность не сводится к природной робости, в ней есть еще «божественный свет, какое-то легкое пламя, которому имени нет», если только не считать таковым — благодать. В подчинении и уступчивости, отодвигании себя княжны Марьи есть особая одаренность, избранность. Ее чувствуют все, и старик отец, и муж, чуть ли не со священным ужасом взирающий на ее тихость, и Наташа, так полюбившая золовку. Все, кому доступна чуткость к «высшей жизни духа». Так называется «избранность» княжны Марьи в художественном произведении. Но не является ли это выражение переводом святости на язык художественности?

 Журнал «Начало» №34, 2017 г.

Литература:

1. Толстой Л.Н. Война и мир / Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 12 т. М.: Художественная литература. 1974. Т. 6.
2. Толстой Л.Н. Война и мир / Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 12 т. М.: Художественная литература. 1974. Т. 7.
3. Страхов Н.Н. Война и мир. Сочинения графа гр. Л.Н. Толстого. Тома I, II, III и IV. Издание второе. Москва, 1868. Статья первая // Война из-за «Войны и мира»: Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. СПб., 2002.

E.A. Evdokimova.

The experience of holiness and the language of artistry.

The article is devoted to the problem of the image of holiness in a literary text. The author compares the principle of the narrative of the hagiographic genre and author’s literature. Then the problem is investigated on the material of the novel «War and Peace». The image of Princess Mary was placed in the center of consideration.

Keywords: hagiographic genre, holiness, image, victim, the other.

Ключевые слова: пустынножительство, монашество, монастырская церковь, приходская церковь

Озерский Покровский храм

Современный человек, современный мир, современные скорости, современные технологии… Произнося эти фразы, мы сразу понимаем, о чём идёт речь, нам всё это близко, ведь сами мы — современные люди, чаще всего мыслящие «по-современному». Но бывает и так, что наш современник чувствует себя чужим в этом мире. А, оказавшись в каком-то храме в далёком лесу, в «захолустье», в понимании современного человека, вдруг ощущает себя «своим» в этом незнакомом, на первый взгляд, мире. Так часто бывает с людьми, приезжающими в церковь Покрова Божией Матери д. Озера Гдовского района Псковской области, где под спудом покоятся мощи прп. Иллариона Гдовского.

Что это? Очарование окружающей природы? Тоска по лесной тишине и чистому воздуху? Необычность расположения церкви? Близость реки? Но люди, испытавшие «нечто», некое прикосновение вечности в этом храме, — это не крестьяне XIX-го века, ведущие оседлый образ жизни, они наши современники, чаще всего — люди городские, до этого много путешествовавшие и много видевшие. Но именно они часто говорят, что здесь, в этом храме, ощутили что-то необычное, испытали то, что раньше нигде не испытывали. Разные люди называют это по-разному: аура, благодать, ощущение вечности. Люди мыслят и оценивают мир в зависимости от своей веры или отсутствия таковой, воспитания или его отсутствия, образования или своей необразованности. Что же это? Попытаемся осмыслить вышесказанное, сделав краткий экскурс в историю и посмотрев на эти необычные ощущения наших современников глазами верующего человека.

Во Псковской области, в Гдовском районе, в деревне Озера, есть церковь Покрова Божией Матери. Она стоит на реке Желче, на полуострове, окружённом лесами и болотами. Чтобы посетить этот храм, нужно переправиться с деревенского берега через реку Желчу на лодке или пароме.

У современного человека, созерцающего эту картину, возникает много вопросов. Кто и зачем построил церковь в столь недоступном месте? Почему в такой удалённости от больших населённых пунктов? Какой в этом смысл?

У каждого храма своя история. А история каменной церкви Покрова Богородицы, построенной в XIX веке, имеет свою предысторию в веке XV и повествует о преподобном Илларионе Гдовском. Он явился основателем пустынножительства в этом лесном краю, затем стал игуменом монастыря, на территории которого был построен первый, деревянный храм Покрова Божией Матери, ставший в XVIII-м веке приходским.

К сожалению, о жизни и подвигах прп. Иллариона сведений никаких не сохранилось. Известно только, что этот святой был учеником прп. Евфросина Псковского (1386–1481) и выходцем из Спасо-Елеазаровского монастыря, в котором был пострижен в монашество. В поисках безмолвия в настоящей глухой пустыне он покидает родную обитель, ища места, где бы Бог указал ему жить. Путь, который он прошёл от обители прп. Евфросина до места своего будущего поселения на реке Желче, нам неизвестен. Осталось предание, что недалеко от селения Дряжно в Струго-Красненском районе Псковской области при ключе, вытекающем из пригорка, жил прп. Илларион Гдовский. Источник этот существует и поныне. Но для постоянного жительства преподобный выбрал иное место — пустынный остров на реке Желче. В XV-м веке местность, куда пришёл на подвиг пустынножительства и безмолвия «божественный» Иларион, представляла собой страшные дебри, покрытые дремучим лесом, носящим название Сорокового бора, и непроходимыми болотами. Место было малонаселённым, при этом народом непрямодушным, закоснелым в невежестве и суевериях.

По устному преданию, прп. Илларион нёс свой молитвенный подвиг в дупле дерева (или около него), которое сохранилось до наших дней и находится сейчас в часовне, построенной вокруг него. День и ночь подвижник славил Господа в молитвах и песнопениях, день и ночь проводил в слезах и посте. Впрочем, мы можем только догадываться о внутренней жизни святого, о его быте, о том, сколько трудов он приложил, чтобы жить одному в лесу. Ведь в условиях сурового климата Руси тяжёлый труд становился элементарным условием выживания подвижника.

Через некоторое время к пустынножителю стали собираться христолюбцы, желающие молитвенной и пустынной жизни. Таким образом составилось пустынническое братство. В 1470 году (по другим данным — в 1440 году) здесь был основан Покровский Княже-Озерский мужской монастырь, а прп. Илларион стал игуменом этого монастыря. При его жизни были возведены две церкви — Покрова Божией Матери и Рождества Христова. Все монастырские постройки были деревянными, и ни одна из них не сохранилась до нашего времени.

Прп. Иларион Псковоезерский

Преподобный Илларион почил 10 апреля (н.ст.) 1476 года и был погребён братией монастыря в церкви Покрова Пресвятой Богородицы. К сожалению, нет данных о том, когда был канонизирован прп. Илларион Гдовский. Благословение епархиального архиерея на местное почитание святого до XVIII-го века, как правило, не запечатлевалось особыми грамотами, а сохранялось через ежегодное празднование памяти святого.

Строгость жизни святого основателя монастыря и насельников его, а также молитвенные подвиги привлекали сюда не только богомольцев, но и крестьян, которые селились вокруг обители. Так на месте одинокой хижины отшельника постепенно вырос монастырь, и образовалось крестьянское поселение. Лесной пустынный монастырь сам по себе, в своей тесной ограде, представлял земледельческое поселение. Монахи расчищали лес, разводили огороды, пахали, косили, ловили рыбу, как и крестьяне. В монастыре был свой дегтярный завод и мельница (в деревне Ореховцы). Таким образом, вокруг монастыря образовалось мирское крестьянское поселение, которое вместе с иноческой братией составляло один приход. Впоследствии монастырь исчез, но крестьянский приход с монастырской церковью остался.

После кончины прп. Иллариона благополучное существование монастыря продолжалось сто с небольшим лет, до 1580 года, до прихода «литовских людей». К тому же обитель находилась на границе с Ливонским орденом, поэтому иноки претерпевали нападения воинственных ливонцев. Покровско-Озерская обитель имела несчастье стоять как раз на пути, по которому отряды Стефана Батория направлялись от Пскова к Великому Новгороду. Монастырь подвергся основательному опустошению.

Разорённой «литовскими людьми» обители прп. Иллариона, однако, суждено было возродиться. В то время в Юрьеве ливонском (Дерпте) существовал монастырь во имя Воскресения Христова. Монастырь этот возник в Ливонии приблизительно в 60-х годах XVI века.

Ливонская война оказалась весьма несчастною для Руси. В 1582 году большая часть Ливонии отошла к Польше. Братии Воскресенского монастыря был отдан во владение разорённый Покровский Озерский монастырь, в котором она и должна была обосноваться. Игумен Никандр прибыл из Юрьева в обитель прп. Иллариона со всею своею братиею. Немедленно началась постройка монастыря. Возобновление его совершалось тем легче, что много церковной утвари, предметы обихода были привезены в Княжи Озера из Юрьева игуменом Никандром.

В 1687 году на месте Покровской церкви, возведённой прп. Илларионом, был построен новый деревянный храм.

В 1695 году монастырь был приписан к Псковскому Архиерейскому дому.

В 1764 году обитель прп. Иллариона была упразднена указом Екатерины Второй об отчуждении «разом всех монастырских имуществ» в пользу государства. Княже-Озерский монастырь закрыли, иноческое хозяйство пришло в упадок, церковь Покрова Богородицы стала приходской.

Место, где раньше стоял монастырь, стало носить название Погост Озера. Крестьянское поселение на другой стороне реки Желчи, в древности носившее название Подмонастырская слобода, стала Озерской Слободой. Ныне это деревня Озера, получившая своё название от местности, заключённой между трёх озёр — Велино, Долгое и Ужинское, соединённых рекою Желчою. Окружена деревня лесами и болотами.

К сожалению, не сохранилось никаких данных о жизни прихода церкви Покрова Богородицы в период с момента закрытия монастыря в 1764 году до 1833 года. Известно только, что в 1833 году церковь была приписана к Моцкой Георгиевской церкви (д. Островцы) и в ней служили священники из соседних Полновского или Ремдовского приходов.

В середине XIX века храм стоял в запустении. К этому времени относятся предания о дивных видениях, бывших в закрытой церкви. Жители Озерской слободы видели огонь в храме и горящие свечи, слышали ангельское пение. Дети видели седого старца, кадящего в церкви со свечою в руке. Были и другие видения (по данным из книги «Историко-статистические сведения С.-Петербургской епархии, 1885 г.). Можно предположить, что сам прп. Илларион совершал службу в старой, начавшей рушиться монастырской церкви.

Возможно, это явилось указанием самого прп. Иллариона санкт-петербургскому купцу Мартиниану Якимову, уроженцу Озерской слободы, начать строительство нового каменного храма на месте деревянного — для возобновления молитвенной жизни в этом святом месте. Об этих необычных событиях мы читаем в акафисте прп. Иллариону:

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы Княже-Озёрского монастыря. Вид с востока. Фото Михайлова С.П. 1981 год. Фото с сайта Соборы.ру

«Пение дивное слышаша иногда людие и свещи горящие видеша в храме, идеже честныя мощи твоя почивают, в обители, юже создал еси, запустевшей, идеже служба божественная в храме преста. Сими же знаменьми возбуждаеши, да христоименитии людие потщатся храм святый возсоздати и службы Божия в нем уставити, да в ерных соборища дивному в о святых Богу со умилением вопиют: Аллилуия» (кондак 11).

В период с 1841 по 1850 гг. старинная деревянная церковь Покрова Божией Матери была обшита тёсом и покрашена на средства купца Мартиниана Якимова. Тогда же была построена каменная колокольня. В 1843 году была разобрана за ветхостью деревянная церковь Рождества Христова. В 1844 году была построена каменная ограда вокруг церкви и две каменные сторожки, встроенные в ограду. В 1845 году по просьбе купца Мартиниана Якимова церковь становится самостоятельной. В июне 1847 г. был утверждён проект двух каменных приделов к деревянной церкви, а в июле того же года утверждён проект фасада каменной церкви Покрова Божией Матери. С 1847 г. началось строительство каменного храма и двух тёплых каменных приделов, которые были закончены в 1850 г. Строительство же храма из кирпича продолжалось до 1871 года.

Таким образом, стараниями санкт-петербургского купца Мартиниана Якимова, который явился и благотворителем этой церкви и её старостой (ктитором), к концу XIX века она «по всем отношениям равнялась лучшим сельским церквам», т.к. часть икон и утвари из храмов закрытого монастыря перешла во вновь построенный храм Покрова Божией Матери.

На территории церкви в 1898 году было построено два дома: один — дом для священника, другой — церковно-причтовый дом для псаломщика. Оба дома были разобраны на дрова в советское время.

В приходе имелось два кладбища: одно — в церковной ограде (наверное, для священников, которые служили в этой церкви, и монахов закрытого в XVIII веке монастыря), другое — недалеко от церкви, вокруг часовни прп. Иллариона.

В 50–60-х гг. XX века при церкви существовало училище, готовящее чтецов и певцов для храма. В то время наш народ твёрдо хранил христианскую веру. Церковь для крестьян была и школой, и центром культуры. А самым грамотным человеком на селе был священник, который умел читать, писать, учил детей грамоте.

К началу XX века приход церкви состоял из 800 человек, деревня Озера была довольно большим населённым пунктом (около 40 дворов). В престольный праздник Покрова Богородицы и в память прп. Иллариона устраивались ярмарки. Через реку Желчу был мост, разобранный во время Великой Отечественной войны.

В дни памяти прп. Иллариона в церкви всегда было многолюдно, из соседних приходов приходили крестные ходы. 3 ноября 1916 года на праздник прп. Иллариона ко всенощному бдению прибыл епископ Гдовский Вениамин (Казанский), с 1917 года — митрополит Петроградский и Гдовский, ныне причисленный к лику святых в чине священномученика. Он отслужил всенощное бдение накануне праздника и Божественную литургию в сам праздник, возглавил крестный ход к часовне памяти прп. Иллариона, построенной вокруг дерева, в котором молился святой. Помимо желания помолиться у мощей прп. Иллариона, владыку связывало с этим удалённым уголком Петроградской епархии то, что с 1913 года до лета 1917 года в Покровской Озерской церкви служил его младший брат — священник Григорий Казанский. После окончания Санкт-Петербургской духовной семинарии он поступил на медицинский факультет Юрьевского (ныне Тартуского) университета, но не окончил его. В прошении на имя митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Владимира (Богоявленского) он выражал надежду на то, что полученные в университете знания помогут в его деятельности деревенского священника. О. Григорий Казанский получил назначение в Покровскую церковь села Озера Гдовского уезда. Владыка Вениамин 17 марта 1917 года сам рукоположил брата в сан священника. О празднике в Озерах в 1916 году о. Григорий написал заметку в «Известия по Петроградской епархии». Вот отрывок из нее:

«Среди лесов Гдовского уезда, недалеко от бурного Чудского озера, есть тихий уголок — место подвигов прп. Иллариона Гдовского, по древним надписаниям Псково-Езерского. Здесь в XV веке подвизался святой подвижник Илларион, и был основан им монастырь… 21 октября (ст.ст.) в день памяти преподобного, сподобил Господь во главе нас, чтущих память прп. Иллариона, видеть и архипастыря нашего, преосвященнейшего Вениамина, епископа Гдовского. Неутомимый владыка прибыл со станции Нарва Балтийской железной дороги, совершив 112 вёрст, почти не отдыхая, на лошадях, ко всенощной. Стоустая молва уже разнесла весть, что в Озерской церкви в Иларионов день будет служить сам архиерей. Во множестве поспешил народ в храм, чтобы помолиться там вместе с архипастырем и отцем и послушать его. Из с. Ремда…, не взирая на возможность осенней непогоды, пришёл за 17 вёрст крестный ход. На полиелей священнослужители, возглавляемые епископом, в числе 8 человек, с возжёнными свечами окружили святую раку. На другой день уже в 6 часов утра народ начал собираться в церковь. Принимались у раки исповедники, служились заказные молебны. В 9 часов началась литургия. По Евангелии владыка обратился к народу с поучением. “Вот, — говорил он, — жил-был человек. Беден, вервием препоясан, пришёл он сюда. Одно имел он — великую веру в Бога, великую любовь к Нему и людям. И вот среди пустыни, лесов дремучих, построил он монастырь. Возлюбил он и возлюбили его”. По окончании литургии, возглавляемый владыкой, из храма двинулся крестный ход к часовне памяти прп. Иллариона, стоящей на том самом месте, где под сосной, на невысоком холме, любил молиться преподобный при своей земной жизни… Так, в главных чертах, прошёл незабвенный день 21 октября 1916 года в с. Озерах. Светлые, оздоравливающие страницы начертал он в сердцах молящихся и чтущих память прп. Илариона…» [1].

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы Княже-Озёрского монастыря. Вид с востока. Вид с северо-запада. Фото Семенова М.И. 1969 год. Фото с сайта Соборы.ру

Читая эти строки, мысленно переносишься в те времена и чувствуешь в душе своей невольное умиление и тишину. Но это было лишь затишье перед бурей.

В 1917 году в России сменилась власть. По всей стране начались гонения на церковь. Они не обошли стороной и затерявшийся в глухих лесах Озерский приход Покрова Божией Матери.

Советское время теперь многим людям кажется чем-то далёким и чуждым. Именно оно оставило нам «забвение» вместо памяти об истории этого края, истории церквей, сведений о людях, которые здесь жили. Нам, наследникам безбожного 70-летнего прошлого, остались руины осквернённых храмов, утрата культурных ценностей (икон, книг, записей очевидцев). Но что самое страшное — прерванная духовная традиция церковной жизни, которую пришлось восстанавливать по большей части по книгам. В течение нескольких веков поколения русских людей создавали, собирали и хранили реликвии, имеющие не только религиозное, но и, как мы сейчас говорим, культурно-историческое значение. Торжество новой власти для большинства церквей ознаменовалось полной утратой всех подобных ценностей.

Гдовский уезд отличался тем, что здесь долгое время шло упорное сопротивление новой богоборческой власти, которая была установлена в конце 1919 года. Памятником давно прошедших событий гражданской войны является могила 4-х красноармейцев, погибших в 1919 году около деревни Озера. Могила находится напротив кладбищенских ворот через дорогу.

В церкви Покрова Божией Матери новые атеистические веяния проявились костром, устроенным около церкви комсомольцами в 1919 году. В нём сгорели нотная библиотека, старинные богослужебные книги, некоторые иконы и, возможно, какие-то записи об истории этого храма.

Но богослужебная жизнь продолжалась до 1937 года, печально известного жестокостью власти по отношению к собственному народу. К пастырям были особенно беспощадны. Вот и о. Василия Голубева, священника озерской церкви, арестовали и увезли от его паствы. Он был расстрелян 2 января 1938 года и захоронен в Левашовской пустыни. Староста церкви Михаил Феофанович Матвеев отправился в ссылку в Казахстан тогда же, в 1937 году. А в 1939 году опять у церкви горел костер, опять жгли книги и иконы безбожники. Рассказывают, что в 1942 году, во время оккупации, в церкви велись службы, но кто служил, неизвестно. Возможно, священники Псковской Духовной Миссии, поскольку известно, что клир Псковской епархии посещал д. Озера в советское время, хотя моления совершались не в церкви, у мощей преподобного, а в часовне: молебны, крещения, отпевания.

Церковь не приходила в запустение еще долго. Власти пытались ее использовать в самых разных целях, от просветительских: с 1946 по 1949 год в левом приделе храма действовала общеобразовательная школа для местных детей, — до хозяйственных: в правом приделе хранили зерно. Но и верующие не оставляли дом Божий. Известно, что в церковной сторожке жила благочестивая женщина, будущая монахиня Ираида, которая помогала священникам, пока они еще жили и служили в церкви. Когда же службы прекратились, она продолжала следить за порядком в церкви и на прилежащей к храму территории. Была и молитва: вместе с другими верующими женщинами монахиня Ираида молилась у мощей прп. Иллариона, читая ему акафист. Молитвы звучали здесь и во время войны, во время немецкой оккупации. Среди тех, кто молился вместе с монахиней Ираидой и помогал ей, была монахиня Мария, которая позже уехала, предположительно — в Пюхтицкий монастырь.

Советская власть не могла оставить церковь Покрова Божией Матери верующим и их молитвам и направила в 1962 году в Озера экспедицию Псковского музея-заповедника. Теперь иконы, которые еще оставалась в церкви, не сжигались, а увозились в чтобы стать экспонатами: среди них оказались некоторые иконы деисусного чина 16 века, иконы праздников XVI века, икона прп. Иллариона Псковоезерского, а также два колокола времён Иоанна Грозного. Икона «Прп. Симеон Столпник» XVI века стала достоянием Государственного Русского музея. Участница экспедиции И.А. Куликова вспоминала позже, какие препятствия пришлось преодолеть, чтобы добраться до церкви. Жители окрестных деревень, узнав о том, что едут «музейщики», завалили лесную дорогу в шести местах, решив закрыть доступ к церкви. Много труда положили преданные своей церкви жители, но и приезжие проявили упорство. Без топоров, пил они разгребали завалы, мучаясь, не жалея одежды. Когда препятствия были позади, они столкнулись с толпой возмущенного народа, который долго увещевали. Приходится признать, что героические усилия были предприняты с обеих сторон, и народ и приезжие стояли за свои убеждения. Однако горько читать о том, как русские люди оказались в противостоянии друг другу. И о том, как, желая сохранить «культурное наследие», работники музея даже не подозревали, что они попирают святыню. События, о которых вспоминает И.А. Куликова, свидетельствуют о трагическом разделении внутри русского народа после прихода к власти большевиков.

В полный упадок храм пришел после зимы 1967 года, когда умерла тихая подвижница, монахиня Ираида, обретшая покой на кладбище недалеко от часовни прп. Иллариона. Храм подвергся полному разграблению: в 70-е годы XX века грузовики вывозили в неизвестном направлении иконы и остатки утвари из церкви Покрова Богородицы. В разграбление вовлеклись дачники, разобравшие церковную ограду на фундаменты домов. Таким образом, к началу 90-х годов храм представлял собой плачевное зрелище: брошенные руины с обвалившейся штукатуркой. Ни икон, ни утвари в церкви не осталось. Кругом — мерзость запустения, вокруг — бурьян и кустарник. Церковное кладбище осквернено, памятники и могильные кресты повалены или украдены. Остался только памятник на могиле священника о. Иоанна Альбова, служившего в храме в конце XIX века, а также каменная плита над могилой отрока Моисея, племянника купца Мартиниана Якимова. О том, кто похоронен в остальных могилах, остаётся только догадываться^[1].

Таким образом, к 1992 году в храме не осталось ничего, кроме стен, ограждающих место упокоения прп. Иллариона. Более 500 лет прошло со времени его прихода в эти пустынные лесные дебри, где он молился в полном уединении перед Лицом Божиим. И вот на этом пустынном клочке земли остался только преподобный Илларион, мощи которого покоятся под спудом чудом сохранившихся каменных стен храма. Эти каменные стены простояли всё безбожное время, и благодаря им было сохранено это святое место, место молитвенных подвигов и захоронения преподобного Иллариона Гдовского.

Церковь Покрова Пресвятой Богородицы Княже-Озёрского монастыря. Вид с запада. Фото П.В. Воробьева . 2009 год. Фото с сайта Соборы.ру

Автор данной статьи оказалась в церкви Покрова Божией Матери д. Озера вместе с о. Евгением Михайловым в марте 1993 года. Тогда церковь представляла собой плачевное зрелище. Перед взором предстала настоящая «мерзость запустения»: наполовину обвалившаяся штукатурка на сохранившихся стенах, крыша храма протекала, на крыше и из фундамента росли деревья, стёкла в оконных рамах были выбиты, кресты на куполах храма и его колокольне почти висели из-за того, что в начале XX века комсомольцы пытались свалить их, прицепив к трактору, на месте захоронения святого — метровая куча мусора, грязь, оставленная птицами и собаками. Все иконы и церковная утварь разворованы. Во всём увиденном поражало несоответствие того, что, с одной стороны, это — храм Божий, место подвигов древнего святого и место, где покоятся его святые мощи, с другой стороны, — руины и запустение. Парадоксально было то, что даже в такой разрухе чувствовалось нечто, что «возвышалось» над всем увиденным, некое «торжество жизни», которое проникало внутрь твоего существа, нечто неразрушимое в окружающей разрухе.

Хотелось бы здесь сослаться на воспоминания Тарасия Королёва из города Великие Луки, которого в детстве, в 70-е года XX века, привозили на отдых в спортивный лагерь, находящийся на озере недалеко от церкви. Он вместе с другими детьми забирался в разрушенную церковь. Когда он находился в церкви, у него было такое ощущение, что если закрыть глаза, а потом открыть их, то в результате увидишь, что на самом деле, в реальности, всё есть — и иконы, и иконостас, и ничего на самом деле не разрушено.

Что же это за ощущения: ощущение полноты и вечности, испытываемые нашими современниками при посещении храма, где под спудом находятся мощи древнего святого, ощущение чего-то неразрушимого, находящегося среди окружающей разрухи и детские ощущения мальчика из советской семьи?

Находясь недалеко от мощей прп. Иллариона, ощущаешь связь реальности и, казалось бы, отвлечённых богословских понятий. Тема о Божественных энергиях, изучаемая теоретически, становится не только близкой, но и вполне реальной. Ведь различение между сущностью и энергиями является основой православного учения о благодати. Таким образом, древний святой, о котором мы практически ничего не знаем, молившийся здесь 500 лет назад и стяжавший благодать Святого Духа, ставший сосудом Святого Духа, живёт и действует до сих пор. Поэтому, по слову В.Н. Лосского:

«догматическое учение об энергиях — не абстрактное понятие и не интеллектуальное различение: здесь речь идёт о конкретной реальности религиозного порядка…» [2, с. 109].

И эта реальность становится таковой не только для святого, ставшего «причастником Божеского естества» (2 Пет. 1,4), но и для наших современников, приезжающих помолиться у мощей прп. Иллариона.

С 1993 года началось восстановление церкви Покрова Божией Матери д. Озера, во время которого помощь прп. Иллариона была настолько реальной, что невероятное стало очевидным.

Журнал «Начало» №34, 2017 г.

^[1] Подробнее об истории церкви Покрова Божией Матери см. [2].

Литература:

1. Известия по Петроградской епархии. 1916. № 48.
2. Михайлова О.К. Тихая радость. Церковь Покрова Божией Матери деревни Озера. История и современность. СПб., 2011.
3. В.Н. Лосский. Очерк мистического богословия Восточной Церкви. Догматическое богословие. М.: СТСЛ, 2012.

O.K. Michailova

Holy ancient and the modern world

The article tells about the history of the Church of the Intercession of the Mother of God, which situated in the village of «Lakes» Gdov district of the Pskov region. Many years ago the Church of the intercession belonged to the monastery, which was called Ozersky. It was founded by the monk Hilarion Gdowski. This article also tells the legend about the life of St. Hilarion, who lived in the monastic feat in the wilderness not far away from the contemporary village.

Keywords: life in the wilderness, monks, monastery church, parish church

Родилась Елизавета Федоровна (при рождении Елизавета Александра Луиза Алиса Гессенская и Рейнская) 20 октября (1 ноября по новому стилю) 1864 года, в столице Гессен-Дармштадтского герцогства, городе Дармштадт в Германии. В семье герцога Гессен-Дармштадтского Людвига IV и принцессы Алисы, дочери королевы Великобритании и Ирландии Виктории. Еще одной дочери этой четы — Алисе — предстояло стать в 1894 г. российской императрицей Александрой Федоровной, супругой русского императора Николая II. С самых ранних лет Елизавета воспитывалась в духе сострадательной и деятельной любви к ближнему — Марфы и созерцательной молитвы ко Христу — Марии. Семья маленькой Елизаветы была очень набожной и благочестивой, много времени ее родители проводили в помощи нуждающимся, большая часть их состояния была потрачена на благотворительные нужды. Детей было семеро, и все они воспитывались в простоте, трудолюбии и строгости. В раннем детстве Елизавета испытала скорбь утраты близких людей: в 1873 году на глазах у Эллы насмерть разбился ее трехлетний брат Фридрих. Маленькая Элла очень переживала его гибель и в 9 лет дала обет целомудрия, чтобы никогда не иметь собственных детей. В 1878 году умерла еще одна сестра Эллы четырехлетняя Мария, а вслед за ней и мать, великая герцогиня Алиса в возрасте 35 лет.

Именно великая герцогиня Алиса для дочерей была примером служения и любви к Богу и всем людям, независимо от их общественной принадлежности. Благодарные жители Дармштадта установили памятник ей в центре города с надписью: «Алиса — незабвенная великая герцогиня. От женщин и детей Дармштадта». В этот год для Елизаветы закончилась пора счастливого детства, и она вместе со своей старшей сестрой Викторией должна была переложить на свои юные плечи заботу о младших сестрах и брате и всеми силами облегчить горе безутешного отца. Эти несчастья, обрушившиеся на семью, сформировали и закалили характер Эллы. Она стала еще больше и усерднее молиться. Несколько позже она писала: «Я хочу работать для Бога и в Боге — для страждущего человечества»^[1]. На двадцатом году жизни принцесса Елизавета стала невестой великого князя Сергея Александровича, пятого сына императора Александра II, брата императора Александра III. В 1883 году она писала своему брату Эрнесту о России: «Я жду встречи с Россией. Многие считают ее странной. А мне кажется, я полюблю ее»^[2]. Елизавета познакомилась с будущим супругом в детстве, когда он приезжал в Германию со своей матерью, императрицей Марией Александровной, также происходившей из Гессенского дома. До этого все претенденты на ее руку получали отказ. После откровенной беседы с Сергеем Александровичем выяснилось, что он тайно дал такой же обет, так по взаимному согласию их брак стал духовным, они жили как брат с сестрой. Многочисленное семейство Романовых очень хорошо приняло Елизавету. Вот что писал о ней великий князь Александр Михайлович:

«Редкая красота, замечательный ум, тонкий юмор, ангельское терпение, благородное сердце — таковы были добродетели этой удивительной женщины… С того момента, как она прибыла в Санкт-Петербург из родного Гессен-Дармштадта, все влюбились в “тетю Эллу”. Проведя вечер в ее обществе и вспоминая ее глаза, цвет лица, смех, способность создавать вокруг себя уют, мы приходили в отчаяние при мысли о ее близкой помолвке»^[3].

В России Елизавета Федоровна очень быстро полностью овладела русским языком и говорила на нём почти без акцента. Ещё исповедуя лютеранство, посещала православные богослужения. В 1888 году, Елизавета вместе с супругом, совершила паломничество в Святую Землю, где произнесла слова, ставшие пророческими спустя 20 лет: «Как я хотела бы быть похороненной здесь». Вскоре после этой поездки Елизавета Федоровна решила перейти в православную веру. 13 апреля в Лазареву субботу 1891 года, через Таинство Миропомазания Елизавета Федоровна приняла Православие с сохранением имени, в честь святой праведной Елизаветы — матери Иоанна Предтечи. Елизавета приняла Православие сознательно, спустя 7 лет после своего замужества, полюбив его всем сердцем. Она написала перед этим своему отцу: «Я всё время думала и читала, и молилась Богу указать мне правильный путь, и пришла к заключению, что только в этой религии я могу найти всю настоящую и сильную веру в Бога, которую человек должен иметь, чтобы быть хорошим христианином».

В этом же году Сергей Александрович был назначен генерал-губернатором Москвы, таким образом, Елизавета Федоровна становилась первой дамой второй столицы России, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Такими, как приемы, обеды, балы — везде она должна была присутствовать. Но великая княгиня находила время на сочетание обязанностей первой дамы с заботой о нуждающихся, она посещала больницы, приюты, богадельни, жертвовала огромные суммы на благотворительность, в 1892 году организовала Елизаветинское общество, деятельность которого заключалась в призрении младенцев беднейших матерей. Позже она создала Елизаветинскую общину сестер милосердия, была членом огромного числа разнообразных благотворительных обществ. В русско-японскую войну Елизаветой Федоровной создается в Москве госпиталь для раненых солдат, комитеты по обеспечению вдов и сирот погибших на фронте солдат и офицеров. Она была почётным членом и Председателем Императорского Православного Палестинского Общества с 1905 по 1917 годы. Кроме того, Елизавета Фёдоровна состояла почётным членом в берлинском православном Свято-Князь-Владимирском братстве. В 1910 году она вместе с императрицей Александрой Фёдоровной взяла под своё покровительство братский храм в Бад-Наугейме (Германия). В1913 году великая княгиня стала почётным членом Императорской Санкт-Петербургской (Петроградской) духовной академии.

4 февраля 1905 года Сергей Александрович Романов был убит террористом Иваном Каляевым. Елизавета Федоровна очень тяжело переживала его гибель. Греческая королева Ольга Константиновна, двоюродная сестра убитого Сергея Александровича, в это время писала о Елизавете Федоровне следующее:

«Это чудная, святая женщина — она — видно, достойна тяжёлого креста, поднимающего её всё выше и выше!»^[4].

Позднее великая княгиня посетила в тюрьме убийцу: она передала ему прощение от имени Сергея Александровича, оставила ему Евангелие. Более того, она подала прошение императору Николаю II о помиловании террориста, но оно не было удовлетворено.

Вскоре после гибели мужа, Елизавета Федоровна продала свои драгоценности (отдав в казну ту их часть, которая принадлежала династии Романовых). На вырученные деньги купила на Большой Ордынке усадьбу с четырьмя домами и обширным садом, где расположилась основанная ею в 1909 году Марфо-Мариинская Обитель Милосердия (это не был монастырь в точном смысле слова, сестры обители занимались благотворительной и медицинской работой). В обители были созданы больница, отличная амбулатория, аптека, где часть лекарств выдавалась бесплатно, приют, бесплатная столовая и ещё множество учреждений. В Покровском храме обители проходили просветительские лекции и беседы, заседания Палестинского общества, Географического общества, духовные чтения и другие мероприятия. Так в смутное и тяжкое время надвигающегося апокалипсиса, в сердце Москвы усилиями одной женщины был сотворен оазис деятельной христианской любви. Обитель стала беспримерным явлением в истории не только Москвы, но и всей православной Руси. С этого момента мы видим, что Елизавета Федоровна уже окончательно, разрывает с какой бы то ни было светской жизнью. Она отдает себя полностью на служение Господу и людям, об этом после церемонии открытия Марфо-Мариинской обители Елизавета говорит своим сестрам:

«Я оставляю блестящий мир, где я занимала блестящее положение, но вместе со всеми вами я восхожу в более великий мир — в мир бедных и страдающих»^[5].

Елизавета не принимает монашеский постриг, ее жизнь и до этого момента была наполнена трудами на благо ближних, но здесь уже становится настоящей невестой Христовой.

Елизавета Федоровна переселилась в обитель, где стала вести подвижническую жизнь: ночами ухаживала за тяжелобольными, читала Псалтирь над умершими, днём трудилась наравне со своими сёстрами, обходила беднейшие районы Москвы, посещала Хитров рынок (самое криминогенное место Москвы того времени), где делала перевязки больным, договаривалась с пьяницами, нищими и другими не способными к полноценному воспитанию детей семьями о передаче их в приюты для хорошего воспитания и образования детей. Жители Хитровки почитали «Великую матушку» за достоинство, с которым она держалась, и полное отсутствие превозношения над обитателями трущоб. Она ела всегда только растительную пищу и строго соблюдала посты. Спала на деревянных досках, тайно носила власяницу и вериги. Многие представители высшего общества и родственники Романовых не понимали столь активной деятельности великой княгини и относились к этому скептически, видя ее «каторжную» жизнь. Им всем было непонятно, как сестра императрицы, такая благородная, образованная и изысканная, посещает столь неприличные места, общается с нищими и убогими, жертвует собой и занимается столь тяжелым трудом. Но Елизавета Федоровна воспринимала это совсем по-иному, о чем свидетельствует отрывок из ее письма 1909 года Николаю II:

«Некоторые не верят, что я сама, без какого-либо влияния извне, решилась на этот шаг. Многим кажется, что взяла неподъемный крест и либо пожалею об этом и сброшу его, либо рухну под его тяжестью. Я же приняла это не как крест, а как дорогу, полную света, которую указал мне Господь после смерти Сергея, и стремление к которой уже много-много лет назад появилось в моей душе. Не знаю когда — кажется, с самого детства очень хотелось помогать страждущим, прежде всего тем, кто страдает душой. Желание это во мне росло, но в нашем тогдашнем положении, когда мы должны были принимать у себя, делать визиты, устраивать приемы, ужины, балы, я не могла целиком посвятить этому жизнь, другие обязанности были важнее… Это выросло постепенно и теперь обрело форму, и многие из тех, кто знал меня всю жизнь и видят меня здесь, вовсе не удивились. А сочли лишь продолжением того, что началось раньше, и я поняла это так…»^[6].

В этих словах мы видим, что святость Елизаветы заключается не только в последних годах ее жизни или в том, как она претерпела кончину, она шла к этому всю свою жизнь, с самого раннего детства.

Елизавета всем сердцем любила как свою родину Германию, так и Россию. Во время Первой мировой войны активно заботилась о помощи русской армии, в том числе раненым солдатам. Тогда же она старалась помочь военнопленным, которыми были переполнены госпитали и, в результате этого, была обвинена в пособничестве немцам. После прихода к власти большевиков Елизавета Федоровна отказывается покинуть Россию, продолжая заниматься подвижнической работой в своей обители. В это время она пишет письмо своему другу, графине Александре Олсуфьевой, которое ярко отражает ее переживания и любовь к гибнущей России и Православию. Приводим отрывок из этого письма:

«Я испытывала такую глубокую жалость к России и к ее детям, которые в настоящее время не знают, что творят. Разве это не больной ребенок, которого мы любим во сто раз больше во время его болезни, чем когда он весел и здоров? Хотелось бы понести его страдания, помочь ему. Вот что я чувствую каждый день. Святая Россия не может погибнуть. Но Великой России, увы, больше нет»^[7].

Еще один отрывок из письма, написанного великой княгиней в апреле 1918 года, указывает на ее непоколебимую Веру и на то, что Елизавета Федоровна уже чувствует приближающуюся кончину и не сомневается в том, что она пройдет этот путь до конца:

«Мы же, на этой земле, должны устремить свои мысли к Небесному Царствию, чтобы просвещенными глазами могли видеть все и сказать с покорностью: “Да будет воля Твоя”. Полностью разрушена “Великая Россия, бесстрашная и безукоризненная”. Но “Святая Россия” и Православная Церковь, которую “врата ада не одолеют”, — существуют, и существуют более, чем когда бы то ни было. И те, кто веруют и не сомневаются ни на мгновение, увидят “внутреннее солнце”, которое освещает тьму во время грохочущей бури»^[8].

Мы можем обозначить это как рубеж: до сих пор Елизавета Федоровна, при всех ее заслугах, принадлежит России и царствующему дому Романовых, после того как Россия уничтожена, её подвиг приобретает вселенский масштаб, с этого времени она предстоит Богу за весь мир.

Преподобномученица Елизавета представляет собой образ настоящей свободы, той свободы, которую русские люди утратили вот уже почти 100 лет назад. Она не подчиняется новой власти и не пользуется возможностью бежать из новой большевистской России. Великая княгиня Елизавета остается собой в тех страшных обстоятельствах, когда люди пытаются выжить любой ценой, она не теряет себя и православную веру, она даже не пытается приспособиться к новому строю, она просто занимается тем богоугодным делом, которым занималась всю свою жизнь, помогая и утверждая в вере своим примером и деятельной помощью людей, оказавшихся в этом безумии, понимая, что в скором времени это должно для нее закончиться катастрофой.

7 мая 1918 года, на третий день после Пасхи, в день праздника Иверской иконы Божьей Матери, патриарх Тихон посетил Марфо-Мариинскую обитель милосердия и отслужил молебен. Через полчаса после отбытия патриарха Елизавета Фёдоровна была арестована чекистами и латышскими стрелками по личному распоряжению Ф.Э. Дзержинского.

В мае 1918 года её вместе с другими представителями дома Романовых перевезли в Екатеринбург и разместили в гостинице «Атамановские номера», а затем, через два месяца, отправили в город Алапаевск. Даже в ссылке Елизавета Федоровна не теряет присутствия духа, в письмах она наставляет оставшихся в Москве сестёр, завещая им хранить любовь к Богу и ближним. Вместе с ней находилась сестра из Марфо-Мариинской обители Варвара Яковлева. В Алапаевске Елизавета Фёдоровна разместили в здании Напольной школы на положении узницы.

В ночь на 5 (18) июля 1918 года узникам велели собираться для переезда в Верхне-Синячихинский завод (как и царской семье днем раньше, им объявили, что перевозят их в более безопасное место), погрузили на подводы, но, немного отъехав от Алапаевска, свернули к заброшенной шахте Нижне-Селимского рудника глубиной около 70 метров. Доехав до шахты, палачи набросились на заключенных и начали их беспощадно бить. Великий князь Сергей Михайлович оказал сопротивление и был застрелен, остальных узников побросали в шахту живыми. Первой была великая княгиня Елизавета Фёдоровна, потом, на допросах, участники убийства показали, что ее последними словами были та самая выбитая на кресте мужа молитва «Отче, отпусти им, не ведают бо, что творят». Елизавета Федоровна упала на выступ, который находился на глубине 15 метров. Один из крестьян, случайно оказавшийся свидетелем расправы, говорил, что из глубины шахты слышались звуки Херувимской. Для верности шахту забросали гранатами. Но тут из глубины донеслось пение тропаря Честному Кресту «Спаси, Господи, люди Твоя». Позже выяснилось, что от взрывов гранат погиб только Федор Ремез. Остальные мученики умерли позже, в страшных мучениях от голода и ран. Вместе с Елизаветой Федоровной погибли: великий князь Сергей Михайлович; князь Иоанн Константинович; князь Константин Константинович (младший); князь Игорь Константинович; князь Владимир Павлович Палей; Фёдор Семёнович Ремез, управляющий делами великого князя Сергея Михайловича; сестра Марфо-Мариинской обители Варвара (Яковлева). Когда тела были извлечены из шахты, обнаружилось, что рана князя Иоанна Константиновича, упавшего на уступ шахты возле великой княгини Елизаветы Фёдоровны, была перевязана частью её апостольника. Пальцы правой руки великой княгини и инокини Варвары оставались сложенными для крестного знамения. Окрестные крестьяне рассказывали, что несколько дней из шахты доносилось пение молитв. Даже в предсмертной агонии святая Елизавета остается преданной своему делу, она оказывает деятельную помощь по образу Марфы и находится в молитвенном предстоянии перед Господом по образу Марии. Останки настоятельницы Марфо-Мариинской обители и ее верной келейницы Варвары в 1921 году были перевезены в Иерусалим и положены в усыпальнице храма святой равноапостольной Марии Магдалины в Гефсимании. Так было исполнено желание великой княгини Елизаветы быть похороненной на Святой земле, выраженное ею во время паломничества в 1888 году.

Архиерейский собор Русской Православной Церкви за границей постановил в 1981 году прославить в лике святых всех Алапаевских мучеников, за исключением Ф.М. Ремеза. Собор Русской Православной Церкви в 1992 году причислил к лику святых новомучеников России преподобномученицу великую княгиню Елизавету и инокиню Варвару, установив им празднование в день кончины — 5(18) июля.

В жизни Елизаветы Федоровны мы видим не просто жизнь и кончину отдельно взятого человека, пусть и необычного и очень сильного, а нечто большее. Являясь немкой по рождению, воспитанной в благочестивой чисто европейской среде, она становится русской, глубоко при этом прочувствовав, что означает быть ею, русской по духу, как бы эйдосом русского человека. Елизавета Федоровна ощущала себя русской больше, чем многие русские, об этом она упоминает в своем письме Николаю II, написанном в 1915 году:

«Может статься, я более русская, чем многие из русских, потому что не могу чувствовать себя космополиткой»^[9].

Мы видим в ней пример бесконечной веры Авраама, свидетельство присутствия Бога в нашем мире. Это не борьба отдельного человека с новым режимом, это борьба затухающего света с надвигающимся безумием огромной страны, это противление всемирному хаосу и всеобъемлющему злу. Елизавета бесстрашно пошла на смерть, не только за Россию — ее ведь уже не было, а свершая свой подвиг за весь мир. При этом ее святость не ограничивается только мученичеством, как мы видели, она шла к ней всю свою жизнь. Своим примером Елизавета Федоровна показывает нам ничтожество зла перед светом. Ее святость важна не только для России или Германии, это святость как таковая, выходящая за рамки страны или континента, всеобщая и всеобъемлющая.

Журнал «Начало» №30, 2014 г.

^[1]  Т.А. Копяткевич. Святая великая княгиня Елизавета. М., 2013. С. 25.

^[2]  Там же. С. 35.

^[3]  Там же. С. 37.

^[4]  Т.А. Копяткевич. Цит. соч. С. 139.

^[5] Л.П. Миллер. Святая мученица Российская Великая княгиня Елизавета Федоровна. М., 2001. С. 137.

^[6]  Вера Маерова. Великая княгиня Елизавета Федоровна М., 2001. С. 256–257.

^[7]  Л.П. Миллер. Цит. соч. С. 214.

^[8]  Там же. С. 215.

^[9]  Вера Маерова. Цит. соч. С. 306.

Икона Всех Святых

Сопоставляя подвиг мученичества христиан первых веков с подвигом новомучеников XX века, можно заметить общие и отличительные черты в их страданиях и исповедничестве.

Общей чертой, это понятно, является сам подвиг мученичества, утверждающий верность Христу до конца, до смерти. С отличиями разобраться сложнее, но это представляется важным, поскольку проясняет особенности тех людей, которые, будучи святыми, в то же время очень близки нам. Близки потому, что жили совсем недавно, не полторы тысячи лет назад. Нас разделяет всего столетие.

Итак, древние христианские мученики и исповедники шли на свой подвиг ради того, чтобы избежать духовной смерти, засвидетельствовать Истину о Христе и быть в вечности со Христом. Через личный отказ приносить жертвы языческим богам они в глазах окружающих их не-христиан отрицали веру в этих богов, стереотипы античной религии, культурных традиций и, в конечном итоге, в присутствии римских властей утверждали перед языческим миром истинную веру в воплотившегося, давшего себя распять и воскресшего ради спасения человеческого рода Сына Божия. Подобных примеров святого мученичества древняя агиография предоставляет достаточно много: жития святых мучеников хорошо известны не только широкому кругу церковных людей, но и светским исследователям.

Дошедшие до нас тексты обыкновенно свидетельствуют о том, что языческие правители и судьи не имели ни малейшего представления о Спасителе, Евангельском учении и, конечно же, Церкви как мистическом Теле Христовом. Читая жития мучеников первых веков, мы встречаемся с этим фактом неоднократно. Интересен, к примеру, диалог, приводимый в древнем житии святых мучеников Тараха, Прова и Андроника, пострадавших 25 октября 304 года. Диалог этот состоялся между проконсулом Марком и бывшим престарелым воином из «римского воинского рода» Тарахом. Само житие уникально тем, что составлено было согласно сохранившимся судебным записям, сделанным писцами проконсула Нумерия Марка в городе Помпеополе в то самое время, когда святые были там пытаемы и мучимы. Именно поэтому сегодня нам известны основные подробности судебного процесса, который проходил в самом начале IV века, те вопросы, что задавал святым мученикам судья, и те ответы, что он от них получал. Позволим себе привести отрывок из этого жития:

«Проконсул сказал:

— Оставь безрассудство свое, и принеси жертву богам нашим.

— Я Единому Богу моему служу, — отвечал Тарах, — и в жертву Ему приношу не кровь, но чистое сердце.

Проконсул сказал:

— Щадя старость твою и оказывая снисхождение, советую тебе оставить безумную веру христианскую и принести жертву богам.

— Не сделаю такого беззакония, — отвечал Тарах, — потому что люблю закон Бога моего, и не отступлю от него».

«Проконсул Максим сказал:

— Снимите с него одежды и бейте его прутьями.

Тарах же, когда его били, говорил:

— Ныне ты сделал меня поистине мудрым и благоразумным, ибо в сих мучениях я еще более уповаю на Бога и на Христа Его.

— Нечестивейший и преступный, — сказал проконсул, — ты сначала говорил, что Единому служишь Богу, а вот теперь двух исповедуешь, — Бога и Христа Его; как же ты теперь двум служишь, а наших многих богов отвергаешь?

— Я исповедую, — отвечал Тарах, — Единого Истинного Бога.

Проконсул сказал:

— Не назвал ли ты Бога и Христа Его?

Тарах отвечал:

— Христос есть Сын Божий (Един по Божеству со Отцом и Духом Святым), надежда всех христиан, и мы спасемся, страдая за Него.

Максим проконсул сказал:

— Оставь многословие и принеси жертву нашим богам.

— Я не пустословлю, — сказал Тарах, — но говорю истину, уже шестьдесят пять лет живу, веруя так, и теперь от истины не отступлю»^[1].

По сути перед нами фрагмент жития, в котором между мучителем и мучеником возникает диалог о христианской вере как таковой. Ее догматических основах и особенностях. Конечно, в глазах проконсула Марка вера святого Тараха — это лишь частное его дело и частное его мнение. Тогда как «вера в богов Империи» и принесение им жертвы — дело государственное, которому остаётся только подчиниться. Тем не менее, в ходе кровавого допроса, услышав от Тараха как бы нечто нелогичное о Едином Боге как о «двух богах», Нумерий Марк спрашивает старика-христианина: «…ты сначала говорил, что Единому служишь Богу, а вот теперь двух исповедуешь, — Бога и Христа Его». Из прозвучавшего вопроса видно, что для античного религиозного сознания Марка нет понятия «истинности веры», данной от Бога (как тут не вспомнить вопрос Пилата, обращенный к Христу: «Что есть истина?»). Слова Тараха о Боге для проконсула Марка всего лишь противоречие запутавшегося в своих показаниях преступника, которого следовало обличить, что судья Марк тут же и делает, подчеркивая, как он это понимает, неубедительность мотивов неповиновения Тараха принести жертву богам: «Как же ты теперь двум служишь, а наших многих богов отвергаешь?»

Для судьи Марка богословский вопрос как и в кого верить сводится лишь к вопросу почитания количества богов: Одного Бога или многих, и форме почитания: «принести жертву крови». Тем более для Марка остается непонятным и упоминание Тарахом Бога Духа Святого и исповедание Пресвятой Троицы: «Христос есть Сын Божий (Един по Божеству со Отцом и Духом Святым)». Такое богословие вполне чуждо проконсулу. На что Марк не обращает никакого внимания — он не способен вместить в себя догмат христианства о Едином Боге в Трёх Лицах — и лишь ужесточает суд, сводя его к формуле: «принеси жертву богам нашим или умри». Мученику были камнем разбиты челюсти, его страшно пытали, жгли, а после разрубили на части за верность Христу. Приведенный отрывок из жития наглядно показывает, насколько далеки и от веры, и от понимания ее богословских аспектов были гонители христиан первых веков.

Образ Святых новомучеников и исповедников Российских

Не так было в XX столетии. В XX столетии христиане были гонимы теми властями, которые, организуя гонения, порой неплохо были осведомлены о христианстве, его учении, Церкви и Христе. Некоторые из них имели довольно сносное духовное образование: они учились и оканчивали духовные семинарии.

Иосиф Джугашвили окончил в Гори православное духовное училище с оценками: Священная история Ветхого Завета — «5», Священная история Нового Завета — «5», Православный катехизис — «5», Изъяснение богослужения с церковным уставом — «5», русский, грузинский, церковнославянский языки — «5», греческий язык — «4», церковное пение на церковнославянском и грузинском языках — «5» и т.д. Также окончил 4 курса Духовной семинарии в Тифлисе (Тбилиси), но в 1898 г. был исключен, по некоторым сведениям, за прогулы занятий, блуд и воровство денег у товарища при ректоре семинарии архимандрите Серафиме (Мещерякове) и инспекторе иеромонахе Димитрии (Абашидзе)^[2], который не один раз до этого уже предлагал отчислить из семинарии Иосифа Джугашвили.

Другой известный большевик, Феликс Дзержинский по происхождению польский дворянин, сын учителя гимназии, в отрочестве намеревался стать ксёндзом, в его свидетельстве об образовании указано, кроме прочего, что он овладел знаниями Закона Божьего «хорошо». С 1917 по 1922 гг. Ф. Дзержинский председатель Всероссийской ЧК, с 1922 по 1926 гг. председатель ГПУ-ОГПУ. Руководил кровавыми репрессиями в Советской России, стремился уничтожить Православную Церковь. А вот еще биография: Николай Подвойский, родился в семье священника-учителя, окончил Нежинское духовное училище, около 7 лет учился в Черниговской духовной семинарии, один из организаторов Октябрьского переворота, член Реввоенсовета Республики, Нарком по военным делам РСФСР. Именно он предложил в качестве символа Красной армии — красную пятиконечную звезду.

И еще одна история: Георгий Карпов, окончил киевскую семинарию, служил в ЧК, НКВД, ОГПУ, МГБ, дослужился до звания генерал-майора КГБ, проводил репрессии. С 1943 г. был назначен Сталиным и долгое время являлся Председателем Совета по делам Русской православной Церкви при СНК СССР.

Гонители Церкви не только учились, но даже и преподавали в вечерних воскресных школах. Вячеслав Менжинский^[3] — родился в Петербурге, в польской дворянской семье православного вероисповедания. Дед был хоровой певчий, отец — статский советник, преподаватель истории в Петербургском кадетском корпусе. Во время революции стал начальником Особого отдела Всероссийского ЧК, правой рукой главы ВЧК Ф. Дзержинского, а с 1926 по 1934 гг. являлся Председателем ОГПУ, знал 16 языков, в начале 20 века был вхож в круг поэтов Серебряного века (поддерживал отношения с Кузьминым), печатал повести, среди которых была повесть «Иисус» (знаменательное название, учитывая особенности личности Менжинского), опубликованная в 1907 г. Менжинский был одним из гонителей^[4] священноисповедника Агафангела Ярославского, второго из трех Местоблюстителей Патриаршего Престола Российской Церкви^[5]. Кроме того, некоторые высокопоставленные большевистские гонители Церкви в СССР 20–30-е гг., посредством неусыпных трудов в деле «самообразования» стремились к тому, чтобы достичь как можно больших «познаний» о Русской Православной Церкви. Делалось это ими для того, чтобы свои познания употребить ради быстрейшего ее умерщвления.

Примером этого может служить Евгений Тучков — сотрудник ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД (с 1918 по 1939 гг.). С 1922 по 1929 гг. — начальник 6-го (антицерковного) отделения ГПУ-ОГПУ. Евгений Тучков стремился основывать свои выводы о Церкви и ее действиях на реальных документах и фактах. Сохранилась рукопись Тучкова об истории Церкви в начале ХХ века (до смерти Патриарха Тихона). В ней содержится много интересных документов, отсутствуют вульгарные антирелигиозные и кощунственные выпады, какие были у Ленина, нет абсурдных идей наподобие идеи Троцкого о том, что «влияние Церкви на рабочего можно победить с помощью кинематографа». Практически любой свой тезис Тучков подтверждал нужным ему церковным документом: отрывком из проповеди или послания Синода, из обращения духовенства или иных внутрицерковных документов. Так о Церкви из ее противников не писал никто почти до самого распада СССР в 1991 году.

Тучков считал Церковь контрреволюционной организацией, но вместе с этим видел в церковных иерархах авторитетных людей, которые имеют вес в глазах миллионов верующих. Именно поэтому Евгений Тучков был самым опасным противником Церкви: все его переговоры, все его давление на архиереев основывалось на хорошем знании реальной ситуации. Ему удавалось провоцировать многие расколы в Русской Православной Церкви. Вероятно, поэтому некоторые Тучкова называли «красным игуменом». К тому же, дотошно занимаясь делами Церкви, немало лет он проживал с женой и старшей, очень религиозной сестрой в покоях московского подворья Серафимо-Дивеевского монастыря. Часто помогал в бытовых нуждах как самому подворью, так и его насельницам. Оказывал им разного рода покровительство, что не мешало «красному игумену» в меру сил причинять Церкви как можно больше вреда. Требовалось не только большое мужество, но иногда и большая находчивость, чтобы отклонить гибельные для Русской Церкви требования Тучкова.

Полагаю, сказанного вполне достаточно для заключения о том, что в ХХ-м столетии гонители верующих во Христа имели достаточную осведомлённость о Спасителе, христианстве и Церкви, а также о том, что они являлись носителями, бесспорно, иных приоритетов в устроении «нового» мира, в формировании иного, атеистического мировоззрения.

Как показала история, приоритеты большевиками были отданы насаждению среди населения страны насильственной атеистической идеологии по принципу «верую в неверие», подкреплявшейся репрессиями несогласных. В отличие от гонителей христиан XX-го века античные гонители все-таки заявляли себя «верующими в богов», с которыми были связаны известные их почитания, а также определенные нормы морали. Поэтому во время гонений XX-го столетия, проведения предсудебных следствий, пыток, судов, убийств святых страдальцев безбожные гонители старались избегать открытия в стране богословских диспутов об истинах христианского вероисповедания или отсутствия таковых.

Икона Всех Святых

Вопросы богословского обоснования христианской веры и бытия Церкви в Советской России подменялись агрессивной атеистической, антицерковной пропагандой и клеветой, что нередко поддерживалось истеричными компаниями в коммунистической прессе, а также репрессиями против тех или иных церковных представителей, пытавшихся протестовать против творившихся в СССР беззаконий. Таким образом, вопрос гонения и уничтожения христианства в СССР был предусмотрительно исключен из религиозной плоскости и переведён в плоскость политико-идеологическую, хотя именно религиозная суть вопроса о Церкви, вопроса об отношении ко Христу и христианам являлась на самом деле наиболее важной, наиболее существенной во все годы церковных гонений в стране. Все это достаточно отчетливо осознавали идеологи репрессий за веру в Советском Союзе. Однако не менее отчетливо это осознавала и Церковь Христова.

В протоколах допросов 30-х и второй половины 40-х годов мучеников за Веру, за Христа могут обнаруживаться лишь общие пропагандистские обвинения, носящие характер классового обличения, предъявляемого «обвиняемому» христианину. Скажем, священнику, за его принадлежность к тому сословию, которое, с точки зрения советской идеологии, является сословием «тунеядцев и обманщиков».

Но что же помогало христианам XX-го века выстоять во время пыток и смерти, остаться верным Христу через верность Его Церкви?! Конечно, Бог. И та внутренняя, духовная свобода во Христе, которую являли святые мученики и исповедники перед своими гонителями и палачами.

Христианина первых веков, как и христианина XX-го века, отличала именно внутренняя свобода духа. Она приобреталась христианином от Бога через служение Ему и единение с Ним. Вот фрагмент уже цитировавшегося жития святых мучеников Тараха, Прова и Андроника, который свидетельствует о той свободе духа, которая стяжается через веру и верность Христу:

«— С тобою, — сказал проконсул [Максим мученику Тараху — О.Е.], — и друзья твои должны страдать и умереть, по закону.

Тарах отвечал:

— Безумно ты говоришь, обещая нам смерть, ибо умирают только те, которые делают зло, а мы, неведующие зла, но страдающие за Господа нашего, ожидаем получить от Него воздаяние.

— Преступный и негодный, — сказал проконсул, — какого воздаяния вы ожидаете, живя худо и беззаконно?

— Не следует тебе, язычнику, знать, — отвечал Тарах, — какое Господь уготовал нам на небесах воздаяние, ради которого мы терпим яростный гнев твой.

— Имеешь ли ты право, — сказал Максим, — так смело говорить со мною, как будто ты — друг мне?

Тарах отвечал:

— Я — не друг тебе, но говорить имею право и никто не может запретить мне сие, когда Бог укрепляет меня.

— Право твое, — сказал Максим, — которое ты имеешь, я уничтожу, нечестивец!

Тарах отвечал:

— Никто права сего отнять у меня не может, ни ты, ни цари твои, ни отец ваш — сатана»^[6].

Слова страдальца, сказанные проконсулу: «Я — не друг тебе, но говорить имею право и никто не может запретить мне сие, когда Бог укрепляет меня», — говорят о полной непринадлежности, полной неподчиненности внешним условиям, которые, словно оковы, должны были бы теснить и подчинять человека мира сего, но которые в случае с христианином оказываются абсолютно недейственными.

Очевидно, на основании тех же исповеднических мотивов был совершен подвиг стояния в вере святых мучеников Прова, Андроника и Урса — воина фиванского легиона. Святой мученик Урс пострадал за отказ поклониться идолам при императоре Максимилиане в Золотурне (нынешняя Швейцария) 30 сентября 286-го или 303-го года от Рождества Христова.

Свобода духа была явлена и мучениками XX века. Так, священномученик Иоанн (Поммер), архиепископ Рижский, испытывая «на себе нападки и угрозы, ненависть и клевету, гонения и преследования» врагов Христа и Его Церкви, в духе мира и покоя отвечал своим гонителям: «Я уже в том возрасте, когда человек не боится никаких угроз, приходите со своими угрозами, я спокойно прочитаю слова Священного Писания: Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу твоему, с миром (Лк. 2,29)». Надо сказать, что священномученик Иоанн, конечно же, говорил не только о своем земном возрасте, но и о возрасте духовно зрелом, свидетельствовавшем о твердом стоянии в истине. И потому не препятствовало то, что гонения на святого воздвигали не только внешние враги, среди его гонителей были и клирики Рижского кафедрального собора, уличенные архиепископом в обмане. Так свидетельствует житие священномученика Иоанна Рижского.

Святители-исповедники Агафангел Ярославский, Афанасий Ковровский, преподобноисповедник Алексей Карпаторусский, святая мученица игумения Рафаила Чигиринская, священномученики Константин Жданов, Сергий Флоринский, Николай Искровский, многие-многие другие. Они также явили поразительную внутреннюю независимость и стойкость перед принуждением отречься от верности святой Вере и святой Церкви. В основе этой независимости духа святых от мнений и требований сил зла лежала верность Христу.

Журнал «Начало» №26, 2012 г.

^[1] Жития святых св. Дмитрия Ростовского. Октябрь. Издание Введенской Оптиной пустыни, 1993. С. 263–264.

^[2] Впоследствии иеромонах Димитрий (Абашидзе) станет архиепископом, в 1928 г. в Киеве примет схиму с именем Антоний в честь преп. Антония Киево-Печерского. В 1942 г., являясь насельником открывшейся Киево-Печерской Лавры, преставится и будет погребен близ входа в Ближние Пещеры Лавры. Пройдут годы. 22 апреля 2012 г. за чистоту жизни Владыка-схимник будет канонизирован Украинской Православной Церковью Московского Патриархата и причислен к лику местночтимых святых Киевской епархии.

^[3] Поразительно странным, по воспоминаниям подчиненных, было то, что сам В. Менжинский никак не соответствовал образу ужасного палача. Занимаясь самой кровавой работой, которую только можно придумать, при этом он всячески избегал присутствия на допросах и тем более расстрелах, предпочитая оставлять свои руки чистыми и заниматься исключительно «умственным трудом». Его сослуживцы потом с удивлением говорили о том, что все свои кровавые приказы он предварял фразой: «Покорно прошу».

^[4] В середине мая 1922 г. начальник секретно-оперативного управления ГПУ В. Менжинский и начальник секретного отдела ГПУ Самсонов отправили в Ярославль шифрованную телеграмму: «Под ответственность начальника ГОГПУ с соблюдением строжайшей конспирации предлагаем провести следующее: 1) обследовать хозяйство митрополита Агафангела, осторожно намекнув на то, что оно может быть реквизировано; 2) немедленно произвести у Агафангела в его канцелярии и у ближайших его помощников самый тщательный обыск, изъяв все подозрительные документы; 3) взять с Агафангела подписку о невыезде ввиду неблагонадежности; 4) арестовать всех его приближенных, в частности, тех, кто принимал участие в беседе Агафангела с московским попом Красницким; 5) прислать на Агафангела весь компрометирующий материал. Настоящее принять к неуклонному исполнению и хранению в строжайшем секрете». Телеграмма была получена 20 мая 1922 г., в тот же день был выписан ордер на обыск, а сам митрополит приглашен в Ярославское ГПУ для допроса. Начавшиеся преследования ГПУ для престарелого Владыки Агафангела вскоре повлекли за собой неоднократные аресты, тюремные заключения и тяжелейшую ссылку. Следуя по этапу вместе с уголовниками, — это стало причиной многих страданий, — часть пути престарелый Владыка должен был идти пешком в лютую стужу. Заместитель Патриарха Тихона митрополит Агафангел около 3-х с половиной лет находился в ссылке фактически на каторжных работах в Нарымском крае (Сибирь, Томская обл.), в глухом поселке, в 200 верстах от села Копышева под надзором местной ЧК.

^[5] В соответствии с завещательным распоряжением Патриарха Тихона, в случае его кончины права и обязанности Патриарха возлагались на митрополита Казанского Кирилла (Смирнова). В случае невозможности его принять такие права и обязанности, они, согласно распоряжению, переходили к митрополиту Ярославскому Агафангелу (Преображенскому). При неспособности последнего — их должен был исполнять митрополит Крутицкий Петр (Полянский).

^[6] Там же. С. 270.

Бажанов П.Н. Портрет адмирала
Ф. Ф. Ушакова. 1912.
Военно-Морской музей
(Санкт-Петербург).

Адмирал Фёдор Фёдорович Ушаков! При этом имени трепетали сердца мечтающих о море мальчишек и почтительно склонялись опаленные сединой головы ветеранов военно-морского флота России и многих других стран. Но теперь мы уже (славен Бог во святых Своих!) не сможем написать просто «адмирал Ушаков», а должны — и это великая радость! — называть его: святой праведный воин Феодор Ушаков, адмирал флота Российского.

Есть, по-видимому, люди, просветленные свыше, которых почитают все, независимо от национальности, вероисповедания и политических взглядов. Это, например, великомученик Георгий, святитель Николай, святой благоверный князь Александр Невский. Думается, что к этому ряду можно отнести и св. воина Феодора. Прославление русского адмирала замечательно еще и тем, что, кажется, впервые в истории святости прославлен моряк, военный флотоводец. Стало быть, военные моряки России и всего православного мира обрели своего небесного покровителя, защитника и предстателя. В земной своей жизни это был истинный, любящий, верный сын России. Могли меняться цари, начальники, но верность его, беззаветное служение чести и славе Отчизны, любящее сердце пребывали неизменны. Верим, таким взошел он в Царствие Небесное, таким и предстоит Пресвятой Троице, озаренный невечерним светом.

Неудивительно, что на тему, посвященную жизни и деятельности Ф.Ф. Ушакова написано большое количество работ, как в дореволюционный период, так и в советский. За последнее время, после причисления Ф.Ф. Ушакова к лику Святых, появился целый ряд новых работ, неопубликованные ранее документы. Появилась возможность разобраться с целым рядом спорных вопросов и неточностей.

Так, например, вопрос о дате и месте рождения в разных источниках освещается по-разному. В сборнике документов под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова^[1] указано, что Ф.Ф. Ушаков родился в 1744 г.^[2] При этом в примечании к этой дате дается пояснение: «В архивах не удалось найти документов, устанавливающих точную дату рождения Ф.Ф. Ушакова. Она отсутствует и в трудах более ранних его биографов — А. Висоватова и Р. Скаловского. Приведенная здесь дата (1744 г.) дается на основании текста указа от 17 января 1807 г. об отставке Ф.Ф. Ушакова, где говорится, что в момент отставки ему уже исполнилось 62 года»^[3]. Объяснение не очень убедительное, учитывая, что упомянутый биограф Р. Скаловский в своей книге «Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова» указывает, что на момент поступления в Морской Шляхетный Кадетский Корпус 15 февраля 761 г. Ф.Ф. Ушакову исполнилось 16 лет»^[4]. Далее Р.К. Скаловский еще раз уточняет: «…и в 1766 г. Мая 1-го произведен в Мичмана, будучи 21 года от роду»^[5]. Нетрудно подсчитать, что в таком случае год рождения Ф.Ф.Ушакова —1745-ый.

Такая же путаница касается и места рождения адмирала. Так, в популярной ныне у значительной части молодежи электронной Википедии указывается: «Фёдор Ушаков родился 13 (24) февраля 1745 в сельце Бурнаково (Рыбинский район Ярославской области)»^[6]. Обращаясь же к более авторитетным источникам, уже указанным выше, видим, что появление на свет Ф.Ф. Ушакова произошло в деревне Алексеевка Темниковского уезда Тамбовской губернии^[7]. Путаница эта связана как с современными названиями указанных мест, так и с тем фактом, что к моменту рождения Ф.Ф. Ушакова у его родителей на руках не было жалованной грамоты, которая доказывала бы подлинность дворянства. Лишь в 1798 году Ф.Ф. Ушаков начал процедуру оформления дворянства и герба, которая была завершена лишь в 1804 году. Именно там мы встречаем «сельцо Бурнаково с тремя деревнями»^[8].

В книге Р.К. Скаловского дается следующее описание и изображение герба Ушаковых: «В щите, имеющем горностаевую вершину, изображена Княжеская шапка; в нижней пространной части, в голубом и золотом полях, находится дерево дуб о двух кронах (вершинах), сквозь которые видны проходящия в левую сторону две серебряные стрелы. Щит увенчан дворянским шлемом и короною; по сторонам щита поставлены два воина, держащие в руках по одному копью. Заимствовано из подлиннаго документа».

Обращает на себя внимание емкая и выразительная фраза в конце описания: «Заимствовано изъ подлиннаго документа».

Тем удивительнее было встретить другой герб Ушаковых. Многочисленные расхождения бросаются в глаза. Остается только удивляться, чем руководствовался автор при занесении данного герба в книгу^[9].

Детство и юность Ф.Ф. Ушакова

Не вызывает сомнения тот факт, что Ф.Ф. Ушаков родился «от недостаточных родителей, оставивших ему в наследство 19 ревизских душ»^[10], т.е. в мелкопоместной дворянской семье. До 16-летнего возраста Федор провел жизнь в деревне своего отца, при этом «строгая нравственность и высокие религиозные чувства, возбужденные примерами его семейства, отличавшегося особенною правдивостию и набожностию, глубоко запечатлелись в его сердце и сохранились на всю последующую жизнь».^[11]

Отец адмирала, Федор Игнатьевич Ушаков (1710–1781), был дворянином, не имевшим, как и его ближайшие родственники, отношения к морской службе. Он, как и очень многие дворяне в послепетровское время, служил в гвардии, но после рождения третьего сына, будущего адмирала, был уволен со службы с пожалованием сержантского чина лейб-гвардии Преображенского полка. В этом чине обыкновенно из гвардейских переходили в армейские полки, получая при этом офицерский чин, тем ускоряя свое движение по служебной лестнице. У Федора Игнатьевича, как мы видим, она закончилась в самом начале. Замечательным родственником адмирала был его родной дядя, преподобный Феодор Санаксарский (в миру Иван Игнатьевич Ушаков, 1718–1791). Он родился и вырос в том же сельце Бурнаково, отсюда в юности ушёл служить в лейб-гвардии Преображенский полк, затем, с позволения императрицы Елизаветы Петровны, был уволен от службы и ушёл в Александро-Невский монастырь, где принял монашеский постриг в 1748 году. В 1764 году он стал настоятелем Санаксарского монастыря.

Ф.Ф. Ушаков отличался врождённым бесстрашием характера и по некоторым свидетельствам, «со старостой деревни своей он хаживал на медведя»^[12].

Эта духовная и физическая крепость очень пригодятся молодому Федору Ушакову при поступлении в Морской Шляхетный Кадетский Корпус в 1761 году. Все дело в том, что в этот период в Корпусе, несомненно, можно было получить необходимые познания в морском деле, но при этом каждый юноша был предоставлен совершеннейшему произволу вне классного времени; при этом «мышцы были в постоянном упражнении для водворения прав сильного над слабейшим; дурные наклонности одного прививались к другому»^[13].

Примечательным является тот факт, что 10 апреля 1764 г. Ф. Ушаков был назначен капралом, он же унтер-офицер, он же младший сержант. На такие должности выдвигались физически и нравственно крепкие курсанты, чтобы держать дисциплину в подразделении. При этом молодой капрал выглядел далеко не богатырем. «Рост — 164 сантиметра, плечи узкие. Головной убор сегодня соответствовал бы 54-му размеру, размер обуви — 38»^[14]. Если довериться приведенным фактам, они означают лишь одно: у Ф.Ф. Ушакова был твердый характер, сильная воля. Об этом же свидетельствует то, что из 59 выпускников 1766 года в списке Ф.Ф. Ушаков был четвертым, согласно успехам в обучении.

Первые 10 лет службы

Перед нами скупые, но емкие строки о первых годах службы Ф.Ф. Ушакова:

1767 год. На пинке «Наргин» под командованием капитан-лейтенанта П.И. Глотова вернулся из Архангельска в Кронштадт, совершив перед этим плавание вокруг Скандинавии^[15].

1768 год. На корабле «Три иерарха» под командой капитана 1 ранга С.К. Грейга находился в практическом плавании по Финскому заливу от Кронштадта до о. Гогланд. Затем откомандирован на Дон под команду контр-адмирала А.Н. Сенявина для службы в Азовско-Донской флотилии.

1769 г. На праме^[16] № 5 под командой капитан-лейтенанта И.С. Апраксина плавал по реке Дон. В составе эскадры капитана 1 ранга П.И. Пущина плавал на том же праме против устья Дона от Новопавловска до села Мамон. Произведен в лейтенанты.

1770 год. Командуя прамом № 5, плавал от села Мамон вверх по Дону до Новопавловска. На праме «Дефеб» под командой флота капитан-лейтенанта Шмакова занимал позицию у устья реки Кутюрмы, прикрывая устье от турок.

1771 г. Командуя 4-мя транспортными судами, доставлял лес рекой Дон в Таганрогский порт для постройки фрегата «Первый».

На фрегате «Первый» под командой флота капитан-лейтенанта Иосифа Кузьмищева в составе эскадры капитана А.Л. Тишевского участвовал в проводке фрегата от Новохоперской крепости реками Хопер и Дон до Азовского моря.

1772 год. Руководил спасением припасов и материалов с затонувших на реке Дон транспортов и подъемом этих транспортов, за что получил благодарность.

Командуя палубным ботом^[17] «Курьер», вместе с фрегатом «Первый» плавал от Таганрога до Кафы (Феодосия) и далее до Балаклавской бухты.

Командуя ботом «Курьер», занимал брандвахтенный пост у Керчи.

1773 год. Командуя ботом «Курьер», плавал из Кафы Азовским морем до Таганрогского порта. Назначен командиром «новоизобретенного»^[18] 16 пушечного корабля «Морея».

Назначен командиром «новоизобретенного» 16-ти пушечного корабля «Модон», на котором совершил переход из Балаклавы в Таганрог.

1774 год. Командуя кораблем «Модон», в составе эскадры крейсировал в Черном море у берегов Крыма, заходил в Керчь и через Азовское море в Таганрогский порт. Будучи командиром этого же корабля, находился в Балаклавской гавани на случай защиты крепости от ожидавшегося турецкого десанта.

1775 год. Переведен из Азовской флотилии в Санкт-Петербургскую корабельную команду. Произведен в капитан-лейтенанты.

1776 год. Назначен на фрегат «Северный Орел» для участия в экспедиции в Средиземное море и Архипелаг по проводке через проливы в Черное море трех фрегатов под торговыми флагами. На фрегате «Северный Орел» под командой капитана 2 ранга Т.Г. Козлянинова совершил переход из Кронштадта в Средиземное море по маршруту Копенгаген — Английский канал — Атлантический океан — Гибралтарский пролив — порт Магон — Ливорно. По прибытии в Ливорно назначен командиром фрегата «Св. Павел». Командуя фрегатом «Св. Павел», совершил переход Средиземным морем из Ливорно в Мессину и далее в порт Мандра на о. Лонго в Архипелаге^[19].

Служба на кораблях в течение первых десяти лет явилась для Ушакова большой практической школой. Плавая на суднах разного типа, будущий адмирал прошел все ступени роста настоящего «морского волка», при этом не получив ни одного взыскания, лишь благодарности. Одновременно молодой Ушаков изучал боевой опыт русской эскадры в Средиземном море, особенно опыт сражения при Чесме (1770 г.), когда полностью был уничтожен турецкий флот. Ознакомился он и с блестящими действиями Балтийского флота в период Семилетней войны. По возвращении из Средиземного моря Ф.Ф. Ушаков стал организатором и душой создававшегося Черноморского флота. Он был в числе первых воспитателей и руководителей черноморцев, а впоследствии их боевым адмиралом, одержавшим ряд блистательных побед над флотом противника.

Взаимоотношения Ф.Ф. Ушакова с подчиненными

Среди немногочисленных (10 шт.) опубликованных документов, касающихся командования Ф.Ф. Ушаковым отдельными кораблями (1774–1783 гг., до перевода на Черноморский флот), бросается в глаза один необычный — от 20 мая 1781 г. Привожу текст без сокращений.

Рапорт Ф.Ф. Ушакова контр-адмиралу Я.Ф. Сухотину
с просьбой о списании с корабля «Виктор»
писарей Негодяева и Агапеича
за пьянство и непригодность к канцелярской работе

20 мая 1781г.,
на Кронштадтском рейде, на якоре

Порученного мне корабля «Виктора» писарь Никифор Негодяев, находившийся сего мая с 12 дня в самовольной отлучке, вчерашний день в Кронштадте пойман и содержится ныне под караулом на корабле, а как оной писарь Негодяев, так же и другой, находящийся ныне при корабле ж, Василий Агапеич, усмотрены в должности своей весьма неисправны, нерасторопны и нерачительны и пишут худо, а при том от пьянства без определенного за ними караула и ничего исправить не могут, почему к исправлению писарской должности и неспособны, а посему за неимением потребного числа знающих исправление оной должности людей, в письменных делах по кораблю имеется великая остановка и замедление, так что при всем моем всегдашнем старании и исправлении самим мною письменных дел, оныя еще к исполнению находятся в великом множестве и уповаю к депутатскому смотру без прибавки писарей, и справиться не могут, ибо отделяясь я от оных, по скорому приуготовлению в приведении в порядок во всем должностям письменных же дел немалое время занимать оными. О чем, сим донеся вашему превосходительству, представить честь имею, не соблаговолено ли будет помянутых писарей Негодяева и Агапеича снять с корабля, определить на оной других и на все оное имею ожидать резолюции вашего превосходительства.

Капитан 2 ранга Федор Ушаков^[20]

Такое негативное отношение к пьянству среди личного состава прослеживается в период всей деятельности Ф. Ушакова. Так, находясь в должности командующего Черноморским корабельным флотом, Ф.Ф. Ушаков, 4 ноября 1792 г. издает «Приказ о принятии мер против пьянства личного состава флота».

Подобные приказы будут появляться и далее: например, 9 ноября 1794 г. «…о наказании подпоручика Часова за пьянство и небрежное отношение к службе».^[21]

Герасимов М.М.
Реконструкция облика
Ф.Ф. Ушакова по черепу.
1944.

Это, однако, не означает чрезмерной строгости и придирчивости. Так, например, Ф.Ф. Ушаков не считал пьянством ежедневное принятие матросами так называемой «адмиральской чарки» (120 г. водки). В приказе от 25 июня 1797 г. он признает «полезное к соблюдению здоровья служителей положенную им по закону порцию горячего вина», но предлагает изменить время приема на вечернее, вместо обеденного (максимум жары)^[22].

Разумеется, не только проблема с пьянством волновала будущего адмирала, его забота о здоровье защитников Отечества всегда стояла на трех китах, а именно: условия, или, как сейчас принято говорить, качество жизни, постоянное обучение (то есть достижение высокого профессионализма) и высокая нравственность, духовность^[23]. Ф.Ф. Ушаков писал:

«Военная служба более всех других сопряжена с тяжкими трудами, чрезвычайными усилиями и пожертвованиями. Я изображаю себе защитника Отечества, неустрашимого, искусного и равнодушного во бранях, неутомимого в трудах, мудрого в советах и начертаниях, неусыпного в рачении о пользе общей, преисполненного верности к Отечеству, усердия к службе, честности и правдолюбия, руководствуемого всегда правилами добродетели и старающегося о покорении малейших человеческих слабостей, пекущегося о благе войск своих как отец и подающего им пример соединения нравственных и гражданских добродетелей с военными доблестями.

Все качества достойного военного человека кратко изъяснить можно следующими словами: военные достоинства; просвещение; нравственность. В сем действительно заключаются все добродетели, коими отличать себя может воин и кои между собою теснейшею связью соединены»^[24].

Широкому кругу людей, интересующихся жизнью и деятельностью Ф.Ф. Ушакова, хорошо известен факт его успешных мероприятий по борьбе с чумой. Документы по этой теме опубликованы, написаны исторические романы, сняты кинофильмы. Сам Федор Федорович получил за эти мероприятия не только благодарности от командира Херсонского порта генерал-майора А.П. Муромцева, командующего флотской дивизией капитана 1 ранга М.И. Войновича, но и пожалование Екатериной II 1 ноября 1785 г. ордена Владимира 4-й степени.

Констатируя все эти факты, мы не всегда задумываемся, — почему именно Ф.Ф. Ушакову удалось справиться с такой страшной эпидемией? Несомненно, что дело не в везении, и не в разовой акции, направленной на достижение конкретной цели. Дело в системе. Здоровью своих подчиненных Ф.Ф. Ушаков уделял повседневное и очень пристальное внимание, доказательством чему служат документы, содержащихся в «Материалах для истории русского флота…».

Подобных документов, касающихся устройства госпиталей, снабжения медикаментами, организации и качества питания военнослужащих, огромное множество — их (документы) можно найти, пожалуй, во всех сборниках, изданных как в дореволюционной, так и в советской и постсоветской России.

Вместе с заботой о здоровье, постоянной боевой подготовкой Ф. Ф. Ушаков постоянно уделял внимание поощрению своих подчиненных, как моральном, так и выражающемся в денежном виде. Необходимо отметить, что в вопросе о поощрении своих подчиненных Ушаков проявляет присущую ему во всем точность, скрупулезность и внимание ко всем мелочам. В доказательство приведу еще два документа:

Рапорт Ф.Ф. Ушакова Г.А. Потемкину
с представлением к награждению командира корабля «Св. Владимир»
капитана 2 ранга А. Обольянинова, отличившегося в Керченском сражении

13 июля 1790 г.

В представленном мною вашей светлости от 10 дня сего месяца рапорте об отличившихся храбростью, искусством и рвением во время бывшего 8 числа сего ж месяца против Еникольского пролива сражения нашего флота с неприятельским и одержанной победе, командующий корабля «Св. Владимира» флота господин капитан 2 ранга Обольянинов по скорости переписки рапорта ошибкою писаря пропущен. А как он, господин Обольянинов, во время бою отличил себя искусством, храбростью и расторопностью в исполнении должности, сходно с прочими, посему, извиняясь в рассуждении экстренно скорого отправления сего рапорта в неосмотрительности, рекомендуя его, господина Обольянинова, в милостивое вашей светлости покровительство рассмотрение того дела и уважения с прочими представить честь имею.

Контр-адмирал и кавалер Федор Ушаков^[25]

Письмо Ф. Ф. Ушакова Г. А. Потемкину
с просьбой о выдаче денежной награды участникам сражения в Керченском проливе

7 августа 1790 г.
Севастопольский рейд

Надеюсь на милости вашей светлости, осмеливаюсь всепокорнейше просить к поощрению служащих на Севастопольском флоте за ревностную службу одержанной ныне над неприятелем довольно знатной победы, не угодно ли будет оказать милость вашей светлости при сем благоприятном случае штаб- и обер-офицерам определить получать годовые порционные деньги, как уже ваша светлость и намерены были при случае оказать сию милость, рядовых же и нижних чинов служителей прошу, если возможно, наградить выдачею каждому порублю или по два деньгами, что я и завсегда почитать буду за отменную к себе милость вашей светлости. Сия сумма денег, считаю, не весьма велика, а благодарность заслуживающих оную будет превосходна и усугубит рвение к службе и доверенность ко мне всех подчиненных. Ибо я во время бою поощрял на своем корабле людей, обещал им, когда одержим победу, исходатайствовать милость вашей светлости. При сем же вашей светлости донесть честь имею, что ныне присланы из Херсона на выдачу жалования всей команде деньги червонцами и ефимками, полагая червонец по три рубли по семидесяти копеек, а ефимку по одному рублю по семидесяти копеек, здесь же их не берут инако как со великим убытком, сие всех служителей при малом получении их жалованья весьма печалит, хотя они говорить и не осмелятся, но я желал бы чем-нибудь их успокоить, а сие средство ожидаю от милости вашей светлости.

P.S. Если угодно оказать милость вашей светлости, один раз и навсегда определить получать порционных денег обер-офицерам в месяц по двенадцати, штаб-офицерам до капитанских чинов по осьмнадцати, флотским капитанам по тридцати рублей, сие послужит в отличное награждение [от] вашей светлости^[26].

В представленных документах мы видим заботу о каждом члене команды, а также прекрасную осведомленность об истинном курсе «червонцев» и «ефимок», и попытку (успешную) решить эту проблему. Подобных документов великое множество^[27].

В отношении нарушителей дисциплины, преступников, как рядовых, так и младшего и старшего офицерского состава, действия адмирала Ушакова заслуживают особого рассмотрения. В данном случае речь пойдет не о пьянстве (см. выше), но о более серьезных проступках и преступлениях. Приведем несколько документов для примера:

Из Приказа Ф.Ф. Ушакова о непристойном для чести офицера поведении лейтенанта Шестакова и мерах для его исправления

27 июня 1790 г.

Многократно доходила до меня просьба от господина командующего корабля «Петра Апостола» на лейтенанта Шестакова, который дурным своим, непристойным чести офицера, поведением наносит великие беспокойства, и хотя по приказанию моему был штрафован, но и затем от оных не воздерживается, ныне ж по желанию его, господина Шестакова, определяю для кампании на корабль «Георгий». Рекомендую господину командующему оного принять и иметь за ним присмотр, стараясь в поведении его поправить. Господину ж Шестакову рекомендую во оном приложить свое старание и впредь оказать себя исправным и заслужить хорошую рекомендацию, а в противном случае останется сам причиною своего несчастия, если оно с ним последует. Надеюсь, что сие подтверждение послужит ему в пользу.

Федор Ушаков^[28]

Мы видим, что Федор Федорович дает возможность лейтенанту Шестакову исправиться, переводя его на другой корабль, при этом обязывает нового командира Шестакова осуществлять строгий контроль за поведением лейтенанта. Аналогичный случай мы можем увидеть и в отношении капитан-лейтенанта Лале^[29].

Ордер Ф.Ф. Ушакова
капитану 2 ранга Баранову с выражением неудовольствия ему
и капитан-лейтенанту Бырдину
за неточное и медленное выполнение приказаний

4 сентября 1790 г.

Я три раза посылал к Вам шлюпку с моим приказанием, чтоб вы были с фрегатом своим близко фрегата «Федота Мученика», но вы стали на якорь от оного далеко и между корсарами; засим письменно приказываю быть безотлучно близко оного фрегата, извольте к нему подойти ближе и все сбережение оного полагаю на ваше попечение, ибо там пленных турок больше, нежели наших людей, надобно быть одному подле фрегата, другому подле корабля, к пленному же кораблю послал я еще для вспоможения корабль «Георгий»; скажите Бырдину, что я недоволен его нерасторопностью, он всех задержал, долго снимался с якоря. ^[30]

В данном документе мы видим не только «нерасторопность» капитана 2 ранга Бырдина, но прекрасное понимание боевой ситуации: корабль с пленными турками нельзя оставлять без должного присмотра.

Для поддержания дисциплины и боеготовности среди личного состава Ушакову приходилось применять и более строгие меры:

Из Приказа Ф.Ф. Ушакова о наказании
за дезертирство, пьянство и воровство
и об удовлетворении личного состава флота денежным содержанием
из сумм флота, заимообразно отпускаемых из Казначейства

4 октября 1792 г.

Явившегося из бегов корабля «Рождество Христово» клерка унтер-офицерского чина Ивана Батагова за самовольную от команды отлучку, за пьянство, в котором он обращается весьма часто, и дурное поведение, написал я в матросы во 2 статью и рекомендую к воздержанию впредь от таковых продерзностей наказать его при команде по рассмотрению.

• 2

Пойманного из бегов, находящегося на Глубокой пристани штурманского ученика Герасима Федорова во исполнение присланного ко мне из Черноморского Адмиралтейского правления от 18 числа сентября указа, ежели и подлинно он так объявляет, имел там от командира притеснение для чего ближе, в Херсоне, явясь к команде, не принес жалобы, а отлучился далее и если бы не был пойман, конечно б,’и поныне старался б укрываться. Рекомендую господину примьер-майору Говорову наказать его жестоко при разводе фрунта и определяю его на корабль «Сошествие Святого Духа» в комплект, куда приняв, внесть в список и довольствовать, чем следует.

• 3

Явившегося из бегов корабля «Богородица Казанская» писаря Ивана Шершнева и пойманного каторжного невольника Ивана Михайлова рекомендую первого за пьянство и 5 дневную от команды отлучку наказать при команде по рассмотрению, а невольника господину примьер-майору Говорову наказать при собрании прочих нещадно кошками и, освободя из-под караула, отослать, куда надлежит.

• 4

По рапорту господина командующего корабля «Рождества Христова» матроса 1 статьи Абрама Петрова за утрату самовольно всего казенного мундира, кроме тулупа парусинного, за пьянство и воровство и весьма худое поведение, написал я во 2 статью и рекомендую наказать его при команде шпицрутенами! чрез 1000 человек один раз и из-под караула освободить, вместо ж утраченного мундира выдать ему из имеющегося при команде оставшего после умерших, а за прежний, что следует, взыскать из его жалованья, о чем дать знать и конторе Севастопольского порта.

• 5

Известно мне, что за неполучением давнее время денежного жалованья служители при командах терпят в пропитании себя крайнюю нужду, так что на покупку к заготовлению в зимнее время капусты и прочего в наличии денег у себя не имеют, почему данным от меня сего числа правящему казначейскую должность господину капитану Попову ордером велено отпустить заимообразно на большие корабли по 200, на малые по 150, на фрегаты большие по 100, на малые по 80, на два аката и на судно «Полоцк» по 40, во второй черноморский батальон 300 рубл., которые при отпуске в команды жалованья должны быть возвращены в подлежащую сумму. Рекомендую господам командующим приказать из здешнего казначейства оные деньги принять с расписками и употребить на покупку служителям надобностей, а при отпуске жалованья в казначейство возвратить.

Вопрос об эффективном обучении личного состава на протяжении всей службы Ф.Ф. Ушакова достаточно хорошо изучен, поэтому нет необходимости приводить в данной работе огромный перечень документов по этому вопросу. Достаточно вспомнить о том, что регулярные тренировки личного состава по обучению артиллерийской стрельбе, постановке парусов, обмене сигналами во время боя и на рейде и т.д. и т.п. вошли в четкую систему. Результатом пристальной заботы о здоровье, как физическом, так и нравственном, матросов и офицеров, строгого контроля над дисциплиной, постоянной боевой подготовки стала высокая боеспособность Черноморского флота, постоянная боевая готовность и победы в морских сражениях.

Взаимоотношения Ф.Ф. Ушакова с высокопоставленными морскими чиновниками, прямыми и косвенными руководителями

Адмирал Фёдор Ушаков.
Портрет из Темниковскго музея.
Начало XIX века.

Становление Ф.Ф. Ушакова как знаменитого адмирала проходило в екатерининскую эпоху, эпоху фаворитов, придворных интриг и завистников. Сам Федор Федорович был крайне далек от «придворных страстей». Он предпочитал им конкретную работу по созданию Черноморского флота, обучение личного состава, ведение боевых действий. Тем не менее, ему пришлось столкнуться с целым рядом случаев интриг, наветов, жалоб, как со стороны морских чиновников, так и прямого руководства. Как действовал Ф.Ф. Ушаков в этих случаях? Что или кто помог ему выйти победителем? Попробуем разобраться в этом вопросе, приведя в пример несколько сложных ситуаций.

Д.Н. Сенявин (сын вице-адмирала Н.И.Сенявина) с августа 1790 г. был назначен командовать кораблем «Навархия Вознесение Господне» вопреки желанию Ушакова. (По мнению Ушакова тот был слишком молод (27 лет), а у Федора Федоровича были более достойные и старшие кандидаты). Тем не менее, назначение состоялось, и Д.Н. Сенявин поступил в прямое подчинение Ф.Ф. Ушакову. Однако, состоя в звании генерал-адъютанта (т.е. личного адъютанта) Потемкина и пользуясь его особым расположением, Сенявин, видимо, рассчитывал на покровительство «светлейшего» и нередко в служебных взаимоотношениях с Ушаковым выходил за пределы допускаемого дисциплиной. Столкновения между начальником, не допускавшим умаления своего престижа, и молодым самолюбивым подчиненным (см. документы № 449–451,454–456)^[31] угрожали принять недопустимые размеры. Только решительное, по жалобе Ушакова, вмешательство Потемкина положило конец конфликту и поставило (не без мер дисциплинарного воздействия) Сенявина на свое место. Арестованному Сенявину было предложено или принести извинения начальнику и решительно изменить свое поведение, или быть разжалованным в матросы по суду (подробнее см. документ № 514)^[32]. Со своей стороны Ушаков сделал все, чтобы достичь примирения с Сенявиным. Своим ходатайством о Сенявине Ушаков устранил угрозу суда. Примирение состоялось. Правда, после смерти Потемкина недоразумения еще возникали. Однако ко времени Ионической кампании каких-либо осложнений в отношениях между адмиралом и «строптивым» капитаном не наблюдалось. Сенявин, поняв Ушакова и оценив его как флотоводца, сделался его лучшим учеником.

Еще более серьезный конфликт произошел у Ф.Ф. Ушакова с командующим Черноморским флотом графом М.И. Войновичем в период с 1788 по 1789 гг.

В сражении 3 июля 1788 г. у о. Фидониси особенно отличился авангард флота под командованием Ф.Ф. Ушакова. Распоряжения Ушакова были смелы и решительны, в то время как Войнович бездействовал и вел себя вяло. После сражения в ответ на рапорты Ф.Ф. Ушакова Войнович, как сообщает Р. Скаловский, ответил дерзким письмом, которое вывело Ушакова из терпения, и он написал письмо Г.А. Потемкину о несправедливом отношении к нему со стороны Войновича^[33]. Любопытно, что за это сражение и Войнович и Ушаков получили ордена св. Георгия (третьей и четвертой степени соответственно), однако впоследствии Потемкин указывал М.И. Войновичу на бездеятельность во время боя^[34], а затем ордером от января 1789 г. сместил Войновича с должности командующего корабельной эскадрой и назначил на эту должность Ф.Ф. Ушакова^[35].

За этими конфликтами мы видим фигуру Г.А. Потемкина, который вне всяких сомнений, покровительствовал Ушакову. Первые подобные документы мы можем наблюдать с 1787 г. (после победы над чумой) и вплоть до смерти Г.А. Потемкина. Потемкин очень ревниво следил за действиями Ушакова, и в этом плане интересны документы, связанные с еще одним выдающимся именем в военно-морском флоте России — Н.С. Мордвиновым. В марте 1788 г. Потемкин направил Ушакова в Лиманскую эскадру, которой в тот период командовал Н.С. Мордвинов, но последний отправил Ф.Ф. Ушакова в Севастополь, чем вызвал сильный гнев со стороны Потемкина. Впоследствии конфликт между Мордвиновым и Ушаковым периодически будет возобновляться (даже при Павле I), а в 1790 мы видим письмо следующего содержания:

Письмо Г.А. Потемкина Ф.Ф. Ушакову
с советом не беспокоиться по поводу происков и интриг
недоброжелательных к нему лиц

2 ноября 1790 г.

Из письма вашего от 28 минувшего октября примечаю я вашу заботу в рассуждении недоброхотов ваших. Вы беспокоитесь о сем напрасно, довольно будучи уверены, что я люблю отдавать справедливость. Никто у меня, конечно, ни белого очернить, ни черного обелить не в состоянии и приобретение всякого от меня добра и уважения зависит единственно от прямых заслуг. Служите с усердием и ревностию и будьте впрочем спокойны. Сие вам советует пребывающий с почтением^[36].

Однако после смерти Г.А. Потемкина, (скончался 5 октября 1791 г.) покровителя не стало, о чем Ф.Ф. Ушаков пишет письмо В.С. Попову (приближенный как Г.А. Потемкина, так и Екатерины II.) Ушаков сожалеет, что В.С. Попов не отвечает на его письма и заканчивает так: «Я довольно уже чувствую, предвидя сколь много я потерял, лишившись истинного моего покровителя и милостивца»^[37].

Положение было, по-видимому, очень серьезным, т.к. 19 ноября 1791 г. Ушаков решается написать письмо лично Екатерине II.

Взаимоотношения с августейшими особами

Из этого документа видно, что Ф.Ф. Ушаков, выражая благодарность Екатерине II за оказанные милости (награждение орденом Александра Невского), тем не менее, обеспокоен лишением покровительства Г.А. Потемкина и просит в случае необходимости не оставить его без покровительства. Автору не удалось найти никакого ответа на это письмо, однако в начале 1793 года он призван был императрицею в Петербург. Екатерина II пожелала видеть героя, стяжавшего такую громкую славу, и «встретила в нем человека прямодушного, скромного, мало знакомого с требованиями светской жизни». За заслуги перед престолом и отечеством Екатерина II поднесла ему в дар необыкновенной красоты золотой складень-крест с мощами святых угодников. В том же году Феодору Ушакову был пожалован чин вице-адмирала^[38].

Анализ последующих документов показал, что Екатерина II напрямую с Ф.Ф. Ушаковым не общалась, а отдавала приказы, распоряжения, награждала, через председателя Черноморского адмиралтейского правления Мордвинова Н.С.

В целом же можно с уверенностью сказать, что при Екатерине II Ф.Ф. Ушаков сделал блестящую, абсолютно заслуженную карьеру (дошел от мичмана (14 ранг) до чина вице-адмирала, что соответствовало 3 рангу в знаменитой «Табели о рангах», при Павле I он поднимется еще на одну ступень). Именно при Екатерине II Ф.Ф. Ушаков получит шесть из девяти присвоенных ему орденов (при Павле I еще три). Каждому ордену полагались ежегодные пенсии от 100 до 700 руб. Кроме того, Екатерина II жаловала Ушакову земли в разных губерниях Российской империи и к ним крестьянские души (по выявленным документам не менее 700). В этом плане очень примечательно письмо Екатерины II Г.А. Потемкину от 16 сентября 1790 г. Выдержка из этого письма очень красноречиво говорит о том, почему Екатерина II так поступала: «Я всегда отменным оком взирала на все флотские вообще дела; успехи же оного меня всегда более обрадовали, нежели самые сухопутные, понеже к сим исстари Россия привыкла, а о морских ее подвигах лишь в мое царствование прямо слышно стало, и до дней оного морская часть почиталась слабейшею; Черноморский же флот есть наше заведение собственное, следственно сердцу близко. Контр-адмиралу Ушакову посылаю по твоей просьбе орден Св. Георгия второй степени и даю ему 500 душ в Белоруссии за его храбрые и отличные дела…»^[39].

Необходимо отметить, что жалованные земли, свое жалованье и ежегодные пенсии за награды Ф.Ф. Ушаков использовал не для своих личных нужд, но для нужд флота Российского и Отечества, о чем речь пойдет ниже.

После смерти Екатерины II в ноябре 1796 г. Ф.Ф. Ушаков снова оказывается в сложном положении. Столкновения с Н.С. Мордвиновым продолжались, ведь последний был прямым начальником Ушакова в тот период. Поэтому неудивительно, что Ф.Ф. Ушаков обращается напрямую к новому императору Павлу I. Приводим текст его письма без сокращений.

Прошение Ф.Ф. Ушакова Павлу I о разрешении прибыть в С.-Петербург

5 января 1797 г.

Высочайшие милости и благоволения в.и.в., в бытность мою в С.-Петербурге оказанные, подали смелость всеподданнейше просить монаршего благоволения и покровительства. Встречавшиеся обстоятельства состояния моего истощили душевную крепость, долговременное терпение и уныние ослабили мое здоровье; при всем том подкрепляем надеждою, светом истины, служение мое продолжаю безпрерывно с усердием, ревностию и неусыпным рачением, чужд всякого интереса в не позволительностях. Благополучие мое почитаю в пользе службы и безпредельной истинной преданности в.и.в., не стараюсь быть красноречивым ни на письме, ни в словах, исполняю все должное самым делом, по мере доверенности дел, мне поручаемых, даже и то, что только зависит от моей возможности, в случаях неимения или недостатков казенных вещей и собственным моим малым иждивением; ничего полезного и возможного я не упускаю, все, что сие время мною исполнено, сии дела справедливость мою в том оправдают и если осмелюсь льстить себя надеждою, употребляя в свою пользу скромность и молчаливость мою, хитростно стараются объяснять меня не соответственно моему состоянию. Желание их по видимостям замечать можно, частию удачно, но последствия могут меня оправдать совершенно, в чем я несомненную надежду полагаю на высочайшую милость, прозорливость и покровительство в.и.в.; кроме верной, ревностной и усердной моей службы не имею я никакого покровительства; удостойте, великий государь, чадолюбивый отец отечества, верноподанного и усерднейшего слугу принять в милостивое свое покровительство, осмеливаюсь всеподданнейше просить: дозвольте мне на самое малейшее время быть в С.-Петербурге, пасть пред освященными стопами в.и.в. и объяснить чувствительную мою истинную преданность. Сего одного счастливого случая я ищу и желаю, а притом, состоя под начальством председательствующего в Черноморском правлении, именуюсь командующим корабельного флота Черноморского, ежегодно служу на море и по долговременной в здешних местах моей бытности все обстоятельства состояния во всех подробностях флота, мне вверенного, здешнего моря и подробности ж сил противных почитаю мне известнее, по оным имею я также некоторые надобности лично донесть в.и.в. Удостойте, всемилостивейший государь, на всеподданнейшее прошение мое высочайшим повелением; в надежде сих щедрот припадаю к освященным стопам.^[40]

Предполагаемый портрет
Ф.Ф. Ушакова из монастыря Пресвятой Богородицы Высокой на о. Корфу.
Предположительно рубеж
XVIII-XIX вв.
Фото И.В. Ашурбейли, 2015 г.

Реакция Павла I на это письмо была весьма своеобразной, но логичной — уже 20 января 1797 г. он направляет контр-адмирала П.К. Карцова для инспекции Черноморских портов. В этот период Ушаков готовит Черноморский флот на случай возможной войны с Турцией, занимается боевой подготовкой личного состава, выходит в море для практического плавания, проводит испытания кораблей нового типа. Примечательно, что о всех своих действиях Ф.Ф. Ушаков докладывает напрямую Павлу I, параллельно в Черноморское адмиралтейское правление и, изредка, Н.С. Мордвинову. Распоряжения же Ушаков получает чаще всего непосредственно от Павла I, реже от адмиралтейского правления (которому в свою очередь повелевал Павел I) и практически никогда от Н.С. Мордвинова. Что касается расположения Павла I к Ушакову, то об этом очень красноречиво говорят факты: В 1798–1800 гг. — он назначен командующим российскими военно-морскими силами в Средиземном море. Задачей Ф.Ф. Ушакова была поддержка на море действий войск антифранцузской коалиции. В 1798 г. Ф.Ф. Ушакову пожалованы Алмазные знаки Ордена Святого Александра Невского, а также крест Святого Иоанна Иерусалимского. В 1799 г. Ушакову присвоен чин адмирала, что соответствовало уже 2 рангу (т.е. до высшего ранга оставалась только одна ступень). Ф.Ф. Ушакову в тот период было 54 года, и он вполне бы мог еще служить и служить России. Однако царствование Павла I, как известно, было недолгим, 11 марта 1801 г. он пал жертвой дворцового переворота. К власти пришел Александр I.

Известно, что именно в период царствования Александра I Ф.Ф. Ушаков ушел в отставку. Почему это произошло, предполагается рассмотреть в следующей статье.

Журнал «Начало» №24, 2011 г.

^[1] Стыров В.Д. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков, в 3-х томах, М., 1951-1956 гг.

^[2] Материалы для истории русского флота. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков // Под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова. В3-хтт. М., 1951–1956 гг. Т. 1. С. 1.

^[3] Там же.

^[4] Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 6.

^[5] Там же. С. 8.

^[6] http://ru.wikipedia.org/wiki.

^[7] Материалы для истории русского флота. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков // Под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова. Т. 1. С. 1; Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 4.

^[8] Овчинников В.Д. В служении Отечеству (Адмирал Ф.Ф. Ушаков: неизвестные страницы жизни). Ярославль, 1993. С. 74.

^[9] См. И.В. Борисов (Ильин). Родовые гербы России. М., 1997.

^[10] Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 5.

^[11] Там же. С. 6.

^[12] Там же.

^[13] Веселаго Ф.Ф. Очерки истории Морского Кадетского корпуса с приложением списка воспитанников за 100 лет. СПб., 1852. С. 87.

^[14] Автору не удалось обнаружить в документах физические параметры Ф.Ф. Ушакова, поэтому информация взята с Владимирского портала. http://www.guardvladimir.ru/index.php

^[15] Пинк или пинка (от англ. pink) — двух- или трёхмачтовое парусное судно с косыми латинскими или прямыми парусами. Использовался с XVII века флотами морских держав для разведки и крейсерских операций. Водоизмещение от 50 до 200 тонн. Вооружались пинки гладкоствольной артиллерией калибра 4–8 фунтов (до 20 пушек). В военных флотах не получили широкого применения и даже в роли разведывательных и лёгких транспортных судов уступали таким типам кораблей, как шлюп, флейт и яхта. Всего за 18 в. для Балтийского флота России было построено чуть более 30 пинков.

^[16] Прам — плоскодонное артиллерийское парусное судно ХVIII в. Вооружение от 18 до 38 пушек, применялось для действий на мелководье, у берегов и в реках против крепостей и береговых укреплений.

^[17] Бот — всякое небольшое одномачтовое судно водоизмещением до 60 т, вооруженное 6–8 пушками малого калибра, служащее для перевозки значительных грузов. Боты бывают палубные для морских плаваний, беспалубные для прибрежного. (brand — огонь, wacht — караул) — корабль, несущий сторожевую службу у входа в гавань или порт.

^[18] Новоизобретенные корабли не походили ни на один из существующих классов кораблей. Приближаясь к типу малого фрегата, они в то же время были рассчитаны на минимальную осадку в 8–9 футов, что давало им возможность после их готовности на донских верфях пройти через мелководье реки Дон в Азовское море, для которого они предназначались.

^[19] Материалы для истории русского флота… Указ. соч. С. 2–3.

^[20] Материалы для истории русского флота. Указ. соч. Т. 1. С. 29.

^[21] Материалы для истории русского флота. Указ. соч. Т. 1. С. 625.

^[22] Там же. Т. 1. С. 678.

^[23] Ушаков И.Б. Святой адмирал Феодор Ушаков о нравственном и физическом здоровье. Указ. соч. С. 8.

^[24] Там же. С. 8–9.

^[25] Там же. С. 233.

^[26] Там же. С. 262-263.

^[27] См. подробнее: Материалы для истории русского флота. Русские флотоводцы. Адмирал Ушаков. // Под общей редакцией генерал-майора В.Д. Стырова. Т. 1-3.

^[28] Ушаков И.Б. Святой адмирал Феодор Ушаков о нравственном и физическом здоровье. С. 195.

^[29] Там же. С. 573-574.

^[30] Там же. С. 313-314.

^[31] Там же. С. 466.

^[32] Там же. С. 536.

^[33] Подробнее см. Скаловский Р.К. Жизнь адмирала Федора Федоровича Ушакова. СПб., 1856. С. 56–76.

^[34] Там же. С. 110.

^[35] Там же. С. 117.

^[36] Там же. С. 405.

^[37] Там же. С. 549.

^[38] www.voskres.ru/podvizhniki/ushakov.htm.

^[39] Материалы для истории русского флота. Указ. Соч. Т. 1. С. 347.

^[40] Там же. Т. 1. С. 640–641.