Семинар Института богословия и философии, прошедший 24 мая 2021 г., на тему «Вера в её соотнесённости с Богом и в отношениях между людьми». Ведущий семинара П.А. Сапронов.

Понятие веры, и не только на богословском уровне, обыкновенно ассоциируется с Богом. Но даже ограничиваясь одним этим аспектом, придётся признать, что вера в Бога, Богу, верность Ему – это далеко не одно и то же. И с этим нужно специально разбираться. Однако нельзя упускать из виду и другое обстоятельство. Вне веры, не обязательно христианской, не могут быть адекватно выстроены отношения по линии «человек-человек». Если их свести к познавательным отношениям или чистой прагматике, то жизнь человеческая начнёт распадаться в перспективе полной катастрофы. Словом, касательно веры есть о чём поговорить на богословском уровне.

Доклады (с указанием времени начала):

• 0:17 П.А. Сапронов. Вводное слово. Вера как целое
• 1:01:07 Н.М. Сапронова. На чем зиждется и чем укрепляется вера? Тристан и Изольда
• 1:27:44 Е.А. Евдокимова. Вера и маловерие, вера и чудо. Б. Бьёрнсон «Свыше наших сил»
• 1:51:58 К.А. Махлак. Вера Авраама, вера Сары: два понимания завета
• 2:08:42 О.Е. Иванов. Эволюция представлений о вере в свете вопросов Канта о человеке

А.Д. Кившенко. Фрагмент картины «Церковный Собор 1654 года. Начало раскола». 1880. Бумага, акварель, 33 х 44 см. Центральный военно-морской музей, (Санкт-Петербург)

Понятия «предательство» и «верность», кажется, чаще других подразумеваются при оценке раскола XVII века. Взять, скажем, наиболее ярких из последних авторов — они стоят на противоположных непримиримых позициях. Протопресвитер А. Шмеман, чрезвычайно популярный и уважаемый автор, в своем «Ответе Солженицыну» едва ли не обвинил старообрядцев в предательстве, возложив на них всю вину за раскол и полностью оправдав позицию епископата в те далекие 60-е годы XVII века. Впрочем, из статьи можно заключить, что Шмеман до конца не разобрался в старообрядческом вопросе. Современный автор-старообрядец, один из наиболее известных писателей, Борис Кутузов, напротив, во всем винит официальные церковные круги и даже царя Алексея Михайловича, усиленно выгораживая Аввакума, инока Епифания, диакона Феодора и прочих. А потому вопрос о верности и предательстве в старообрядчестве представляется очень актуальным.

Первым человеком, обвиненным в предательстве своими же бывшими друзьями, был патриарх Никон. В этом его обличил прот. Аввакум: «Егда же приехал, с нами, яко лис: челом да здорово! Ведает, что быть ему в патриархах, и чтоб откуля помешка какова не учинилась. Много о тех кознях говорить! Царь ево на патриаршество зовет, а он бытто не хочет. Мрачил царя и людей… И много пружався со дьяволом, взошел на патриаршество Божиим попущением, укрепя царя своим кознованием и клятвою лукавою» (Житие протопопа Аввакума). Позднее он высказывался более определенно и жестко: «предание Никона-отступника со дьяволом».

Однако если подробно изучать его действия и их причины, то выяснится, что этот «удивительно цельный и искренний» (по характеристике сторонников его канонизации) человек не предал ни одного из своих друзей, правда, только друзей, верных той идее, которая владела патриархом на данный момент. Такая характеристика и дала возможность некоторым исследователям деятельности Никона настаивать на его канонизации (М.В. Зызыкин, прот. Лев Лебедев). Первоначально патриарх был членом кружка боголюбцев, который ставил своей задачей оздоровление русского общества, а средством видел восстановление в полноте русского богослужения и проповеди, а также протекционистскую (если можно так говорить в отношении нравственности) политику правительства. Средство для восстановления богослужения боголюбцы видели в книжной справе, начатой еще в 20-е или 30-е годы XVII века патриархом Филаретом, которым она была методологически разработана. Эта программа была полностью принята боголюбцами, причем масштабы ее значимости ими не преувеличивались (за исключением Никона, что впоследствии стало главной его ошибкой). Предполагалось в течение первого этапа (20–30 лет) собрать и пересмотреть максимальное количество русских рукописей и, сделав исправления очевидных ошибок и опубликовав результаты, перейти к следующему этапу — пересмотру древних греческих рукописей. Их необходимо было сравнить с русскими и сделать в последних исправления. Первый этап справы был в целом завершен к 1650 году. Никону предстояло возглавить второй этап и организовать его работу. Однако он не смог этого сделать.

К тому времени, как Никон стал патриархом, у него полностью изменились мировоззренческие ориентиры. Он потерял интерес к внутриполитической и социальной деятельности, но оценил (и переоценил) значимость деятельности внешнеполитической. В этом ключе была переориентирована и книжная справа, включившая в себя реформу обряда. Значимость реформ в свете внешнеполитических чаяний резко возросла (ее значение было гораздо скромнее, когда она была направлена на решение внутриполитических задач). Методология ее была изменена, что повлекло за собой недовольство и бунт со стороны бывших сторонников Никона, не заметивших глубины и кардинальности перемены его убеждений.

Получается, таким образом, что Никон не мог не предать своих бывших друзей — Аввакума, Неронова и других — поскольку иначе не смог бы сохранить верность своей идее. В личности и действиях Никона так причудливо переплелись верность и измена, что предателем его назвать нельзя.

Необходимо пару слов сказать еще об одном бывшем члене кружка боголюбцев — протоиерее Иоанне Неронове. Всю свою жизнь положив на отстаивание идеалов кружка боголюбцев, которому он отдал без малого тридцать лет, он не мог не считать Никона глубоко неправым, предающим общее дело. Нок 1666–1667 годам, когда он уже был иеромонахом Григорием, у него не осталось сил на борьбу. Он был на двадцать лет старше Аввакума и после 12-летней борьбы, может быть, потерял надежду, а может, просто устал. Видя бесперспективность дальнейшего противостояния с царем и высшей церковной иерархией, он согласился с собором 1666–1667 годов и даже принимал участие в уговорах лидеров старообрядчества покаяться в своем несогласии. Это было воспринято Аввакумом как предательство. Однако Неронов был старым, надломленным человеком, которому хотелось закончить свои дни не прячась в подполье под ежедневной угрозой ареста, пыток и казни. Можно ли видеть здесь предательство?

Были в истории раскола и более однозначные портреты. Вот как рисует одного из деятелей церкви середины XVII века А.В. Крамер.

Иеромонах Арсений родился в Солуни около 1610 года; москвичи-современники звали его Арсений Грек. Он, как многие приезжие учителя-греки, получил образование в униатских школах Италии, конечно, приняв для этого унию. Вернувшись на родину, был обвинен турецкими властями в шпионаже и арестован. В тюрьме, обрезавшись, стал мусульманином, был выпущен и бежал в Валахию, затем в Польшу и Киев. Там он в 1649 году встретился с Иерусалимским патриархом Паисием, который взял его с собой в Москву в качестве дидаскала — авторитета в богословии. В Москве Арсений стал обучать русских греческому языку (приезд в «свите» патриарха Паисия был хорошей рекомендацией). После отъезда патриарха Паисия из Москвы неожиданно было получено от него письмо, посланное с дороги из Путивля, в котором он сообщал, что Арсений «прежде был иноком и священником и сделался бусурманом, потом бежал к ляхам и у них обратился в униата, способен на всякое злое безделье». На допросах в Москве Арсений пытался отрицать свое «бусурманство», но когда ему пригрозили осмотром и обнаружением факта обрезания, во всем признался и был «за многие ереси» присужден к ссылке в Соловецкий монастырь. В 1652 году прибывший туда митрополит Никон взял его с собой в Москву и сделал его учителем в эллино-латинской школе в Чудовом монастыре, поместив его на патриаршем дворе. А в 1654 году Арсений стал справщиком Печатнаго двора, который был взят патриархом Никоном в свое ведомство, возглавив исправление русских богослужебных книг. Арсений сильно навредил Никону в глазах современников и на века стал в старообрядческой полемической литературе символической фигурой «Никонова правщика, сеятеля смрадных иезуитских ересей». После падения Никона он был снова сослан в Соловки в 1662 году и освобожден из жалости царским указом 1666 года, после чего известий о его жизни до нас не дошло.

В оценке личности важны два фактора: объективный (т.е. то, что дает нам простое описание фактов) и субъективный (оценка личности в истории, мнение современников). В данном случае сами факты этой яркой биографии свидетельствуют, что один из справщиков книжного двора был мошенником. Можно ли было ждать верности в его деятельности по исправлению богослужебных книг? Мог ли он выполнять свою работу честно? Зная о его существовании, его прошлом и его деятельности, будущие старообрядческие лидеры видели в нем предателя. Участие Никона в его судьбе отбрасывает тень и на самого патриарха, однако спишем это на неразборчивость патриарха в людях.

Особым доверием царя Алексея Михайловича пользовался митрополит Газский Паисий Лигарид, главный консультант греческих патриархов на роковом для русской истории соборе 1666–1667 гг. и направитель всех дел этого собора, которого многие исследователи называют «подлейшим из авантюристов той эпохи».

Паисий был ко времени собора уже давно, еще с 1657 года, запрещен в священнослужении своим Иерусалимским патриархом, но тщательно скрывал это. Когда царь Алексей Михайлович узнал об этом факте, грозившем разрушить весь с таким трудом и затратами созванный собор, он не пожалел денег и добился прощения Лигарида; Иерусалимский патриарх уступил просьбам и подаркам царя и разрешил его.

С.А. Зеньковский писал о греках — участниках событий 1650–60-х годов: «хитрые, жадные на деньги и наглые люди были для Алексея Михайловича ценными агентами, когда ему пришлось вести дело с греческими патриархами. Они хорошо знали, как и кому поклониться, были экспертами закулисных дел и казуистики и в трудном положении всегда могли подсказать царю нужное слово или нужный маневр». Таким образом, подозрения в предательстве, которые неоднократно и до и после выдвигали против греков русские авторы, были вполне резонными. Но то были греки, которые своим поведением позорили церковь, мутили умы русских людей, начиная с патриарха и царя, и тем самым толкнули их на внутренний конфликт, совершив колоссальное духовное предательство. Можно много говорить о поведении и других греков: патриархов антиохийского Макария и Сербского Гавриила, диаконов Мелетия и Агафангела и других. Показательно, что современники не питали в отношении греков никаких иллюзий. О поведении греков на Руси в ту эпоху слишком много написано Н.Ф. Каптеревым, С.А. Зеньковским, А.В. Крамером и другими, чтобы сомневаться в оценке их деятельности.

До сих пор мы говорили в основном о представителях официальной, «никоновской» позиции. А что же лидеры старообрядчества? Заслуживают ли они упреков в предательстве, они ведь не отказывались от идеи преображения родной страны, друг от друга. Можно ли назвать предательством борьбу против бывшего друга — Никона, если учесть, как сильно поменялись его взгляды, и что значило такое изменение в глазах всех русских людей? А поведение священника Никиты Добрынина, которому приклеили ярлык — Пустосвят, легко объяснить желанием вернее послужить идее и друзьям. Ведь отрекаясь от своих взглядов на первом соборе 1666 года, он был уверен, что выбитое пытками покаяние не действительно, а он, имея свободу, может больше сделать для защиты истины.

Но вот действительно проблема: бывшие боголюбцы продолжали отстаивать прошлое русской церковной истории и идею «Москва — Третий Рим». В их глазах — святость русской церкви вне подозрений, в отличие от константинопольской, о которой они судили по наезжающим в Москву грекам. Следовательно, наследие этой Святой Руси и нужно приумножать, а главное — сохранять от тлетворных иноземных влияний. Согласно этой идеологеме, власть в Русском государстве двусоставная, причем духовная выше светской, поскольку Третий Рим — государство теократическое по определению. Но ведь именно этот принцип отстаивал Никон! Ведь и он стоял на позиции «Москва — Третий Рим», его внешнеполитической задачей была буквальная реализация этого принципа: чтобы царь Российский стал императором Византийским, а патриарх Московский стал патриархом Константинопольским. Это ли не цель той Святой Руси, о которой твердили боголюбцы?

Таким образом, Никон из предателей превращается в одного из наиболее последовательных сторонников традиционной русской идеологии. Единственное, в чем не сходились Никон и его противники — так это во взглядах на иностранцев и вообще на Запад. Так, полностью оставаясь сыном своего времени, Никон предвосхитил чаяния и стремления Петра Великого. Ошибка состояла в том, что воплощение программы Петра возможно было лишь при полном переходе на западные рельсы, — не только обряда (почему царское правительство, начиная с Алексея Михайловича, так последовательно проводило в жизнь реформу Никона), но и быта, культуры, политики, экономики и т.д. Этот переход не мог быть безболезненным. Старообрядцы — это те, кто считал, что Россия сможет отстоять свой самобытный путь развития, для которого, впрочем, требовалась политика блестящей изоляции, на что Россия тогда была неспособна. Никон — противоречивая фигура, рвущаяся на Запад, желая при этом остаться самобытным россиянином. В этом противоречии своеобразно преломились и внешнеполитические чаяния, призрак которых будет маячить перед Россией вплоть до революций 1917 года. Так что трудно согласиться с прот. А. Шмеманом, сказавшим, что «раскол есть … расплата за коренной антиисторизм византийской теократии», тем более, что Третий Рим есть кардинальный пересмотр и даже противопоставление именно византийской теократии.

С.Д. Милорадович. «Суд над Патриархом Никоном» (фрагмент), 1906.

Во всем остальном и Аввакум, и Никон были верны традиции. И важность обряда для них была первостепенной. Именно поэтому староверы умирали «за единый аз», и потому они же упрекали и Никона: вы убеждаете нас, что обряд можно и нужно поменять, ибо он не столь важен, почему же вы нас за этот самый обряд так безжалостно гоните? Великодержавность России для них была целью. Только один пытался достичь этого внутренним напряжением сил, преображением страны и ее народа, а другой — с помощью активной, наступательной внешней политики.

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

Литература:

1. Воронцова Л., Филатов С. Церковь достоинства. Старообрядческая альтернатива: прошлое и современность.

2. Житие протопопа Аввакума по рукописи Заволоко. Житие Аввакума и другие его сочинения. Сост., вступ. ст. и коммент. А.Н. Робинсона. М., Советская Россия, 1991. — (Серия: Библиотека русской художественной публицистики).

3. Житие протопопа Аввакума, им самим написанное и другие его сочинения. Подобщ. ред. Н.К. Гудзия. М., 1960.

4. Зеньковский С.А. Русское старообрядчество. Духовные течения ХVII века. М., Церковь, 1995.

5. Крамер А.В. Причины, начало и последствия раскола русской церкви в середине XVII века. СПб., Роза мира, 2005.

6. Кутузов Б. Реформа XVII века — ошибка или диверсия? // Церковь, №1.

7. ЛебедевЛ., прот. Москва Патриаршая. М., Столица, Вече, 1995.

8. Михаил (Семенов), еп. Апология старообрядчества // Церковь. Старообрядческий церковно-общественный журнал. Вып. 4–5. Кострома, 2002. С. 19—31.

9. Шмеман А., прот. Исторический путь православия. М., Паломник, 1993.

10. Шмеман А., прот. Ответ Солженицыну // Вестник РХД, №117 1.1976. С. 121–135.

Джотто. Поцелуй Иуды. 1303-1305 гг. Фрагмент фрески в Капелле Скровеньи в Падуе (Италия)

Кто-то сказал, что историческую эпоху, начавшуюся с Французской Революции и продолжающуюся по сей день, можно смело назвать «эпохой апостасии» (отступничества). С одной стороны, кажется, что предательство и отступничество были всегда. С другой стороны, кризис «Нового Времени» в том и состоит, что все то, что раньше считалось пороком, стали считать нормой; то, что раньше вызывало негодование, теперь вызывает восторг; то, что раньше было признаком глупости, сейчас почитают проявлением большого ума. Прелюбодеяние вдохновенно называется «большой любовью», а аномальные половые отношения легализуются, и им предается статус равный супружеским отношениям. Предательство теперь — всего-навсего «хитрость», оправданная благами государства или общества, а о верности религиозным принципам даже и заводить речь довольно проблематично: религия стала для светских масс настолько «частным делом», что ее можно менять, как надоевшую игрушку.

Процесс так называемого «переосмысления ценностей и пересмотра аксиом» затронул не только область человеческой этики. Религия столкнулась с кризисом «переоценки» не в меньшей степени. И конечно, масштабы отступления должны были вывести на «поверхность земли» новую, неслыханную дотоле по дерзости «религиозную новость». Действительно, если эпоха обозначена массовым отступлением, то это отступление должно иметь своего религиозного вождя. Этим вождем стал Иуда Искариотский — человек, который, подобно сатане, был вблизи Самого Бога, в числе слуг Божиих (в данном случае — в числе апостолов), но так же, подобно сатане, отступил от Творца и даже предал его на смерть. Сатана, отпав от Бога, вверг человека в страдания и смерть через грех, к которому подвиг падший ангел первых людей на земле. Иуда предал на позорную смерть Бога, ставшего человеком и пришедшего взыскать Свое создание, погубленное сатаной.

На протяжении веков Церковь сталкивалась со множеством ересей, которые подвергали ее вероучение болезненным метаморфозам. Но ни одна ересь (кроме некоторых древних сатанинских сект из серии «гностиков», к примеру «каиниты»^[1]) не воздвигала пьедестал Иуде предателю. Но сейчас этот пьедестал воздвигнут не где-то в «тайных обществах» оккультистов, эзотериков, разных сатанинских сект, а в массовой культуре, в «мире сем».

2. Концепции предательства

Апостасийное мышление представляет нам многообразие лжи, изворачивающейся, постоянно меняющей обличие. И действительно, что есть хваленый плюрализм мнений, как не свидетельство отсутствия знания? Истина всегда она, а ложь — многолика. И она постоянно меняет свои «одежды», в зависимости от публики, которую она желает очаровать. Мы кратко обозначит основные из существующих концепций предательства и рассмотрим их критически.

1. «Если Иисус избрал Иуду, заранее зная, что Иуда предаст Его, значит, Он поощрял его поступить так».^[2] С такой же уверенностью утверждала этот тезис гностическая секта «каинитов», считавшая Иуду самым просвещенным и самым духовным учеником Христа, который, на основании Писания, знал, что для спасения мира необходимо, чтобы Иисус был предан «в руки князю мира сего». Иуда тут выступает как «священный жрец», который приносит в жертву агнца. Именно такие черты придает Иуде библиотека древних гностиков из Наг Хаммади, а именно «Мысли нашей Великой Силы». В этих текстах не упоминается Иуда Искариот, зато появляется безымянный предатель, к которому направлены симпатии автора текста.^[3] В этой, каинитской, точке зрения на Иуду он выступает как «тайный советник» Божий, посвященный в самые сокровенные планы бытия.

Тут важно оговориться, что каиниты славились тем, что прославляли всех, кого здравое человеческое мышление считает нелюдями. Само название секты говорит о том, что они чтили Каина — первого убийцу на земле, убившего своего брата из зависти. Так же объектами их поклонения были осужденные Богом содомиты.^[4] Так что, как мне кажется, данная точка зрения не нуждается в каком-то особом опровержении. Люди, чьим кумиром стало насилие, зло, убийства, гомосексуализм, не способны любить доброе, а потому и Иуда попал в «авторитеты» не случайно.

2. Слепое орудие в руках «божественного» фатума. Так можно обозначить концепцию, согласно которой Иуда, хоть и не был святым человеком, но был просто необходим для того, чтобы осуществить все то, что должно было исполниться. Получается, что для того, чтобы прийти на смерть за мир, Христу нужно сначала ее инсценировать, а для этого и нужна такая личность, как Иуда. Как отмечает о. Г. Чистяков, согласно этому заблуждению, «чтобы Иисус был схвачен, кто-то должен был Его предать; без предателя подвиг Христов невозможен и т.п. Значит, Иуда — своего рода instrumentum Providentiae (орудие в руках Промысла), та пружина, при помощи которой «Сын Человеческий предается»».^[5]

Согласно этой концепции, Божественное Домостроительтво было не органическим процессом, а сыгранным спектаклем. А потому совершенно нелепо Иуду, сыгравшего свою роль в этой пьесе, отправлять в ад.

«Но это идет вразрез с евангельским представлением о человеческой свободе, определяющей безусловную ценность и уникальность каждой личности».^[6] Бог не использует людей, как механизмы. Он наделяет человека свободой и, следовательно, ответственностью.^[7] Более того, Христу нет нужды инсценировать собственную смерть. Как-то одного авву в Египте спросили: «Что мне делать, чтобы распяться для мира». На что тот ответил: «Не беспокойся, как только ты станешь становиться действительным слугой Господним, мир тебя сам распнет». Мир сей, его зло не прощают святости. Достаточно просто «не противиться злому» силой (Мф. 5:39), чтобы в один прекрасный момент получить смертельный удар. Будучи Светом, Истиной и Жизнью, Богочеловек Иисус Христос просто не мог не встретить угрозу смерти, которая покусится истребить святость с лица земли.

3. Свидетельство Христа и Церкви.

Священное Писание Церкви, писанное рукою ближайших учеников Христа, выражает, прежде всего, человеческий ответ на вопрос: кто же такой Иуда? Тут нет никаких мистических загадок, шарад. Все до банальности просто. Призвав 12 учеников, Христос говорит им: «Не двенадцать ли вас избрал Я? но один из вас диавол. Это говорил Он об Иуде Симонове Искариоте, ибо сей хотел предать Его, будучи один из двенадцати» (Ин. 6:70–71). Здесь Христос видит душу предателя еще прежде, чем предатель сам успел осознать то, что он хочет сделать. На основании этого предведения Христа склонные к оккультным эрзацам люди считают, что речь может идти об инсценировке и т.п. Но, как было сказано уже, все гораздо проще: ко Христу пришел человек с намерениями обогатиться, использовать учение Христа и Его чудотворную силу для своих корыстных целей. Христос видит это состояние души человека, видит, но не гонит его от Себя прочь. Он позволяет Иуде приблизиться к Себе с одной единственной целью: может быть и этот человек почувствует «вкус святости» и покается. Ощутит — в сравнении — что жизнь, которую предлагает Христос, ценнее того, что имеет грешник. Но пока что Иуда остается «диаволом», пока что в его сердце гнездится зло. Посмотрим, может быть в дальнейшем он исправится?.. Доверие и надежда — это то, с чем Бог встречает человека. Как часто мы не оправдываем доверия Божиего, оказанного нам? Но стоит ли тогда искать оправдание себе?

В Евангелии говорится, что мысль предать Иисуса в его сердце вложил диавол (Ин. 13:2), а затем сатана «вошел» в него (Лк. 22:1 и Ин. 13:27). Поэтому, предательство было никак не делом Божественного замысла и не игрой, инсценированной сверху. «Во-первых, Иисус идет насмерть добровольно (см. Ин. 10:17–18), «якоже есть писано о Нем» (Мф. 26:24). Во-вторых, — и это важнее всего — Он достаточно хорошо известен всем и к тому же не пытается скрываться: «Как будто на разбойника вышли вы с мечами и кольями — взять Меня; каждый день с вами сидел Я, уча в храме, и вы не брали Меня» (Мф. 26:55). Какой-то особой нужды в предателе не было — это очень важно. И без участия Иуды Иисус так же был бы схвачен и распят».^[8] Поэтому трагическая роль Иуды в том, что он приложил руку к тому, что совершилось бы и без него. Для чего он это делал? Рамки доклада не позволяют нам углубиться в этот вопрос. Скажем кратко, что это могло быть: а) сребролюбие, которое довело до безумия; б) зилотские стремления (Иуда мог видеть в Иисусе политического лидера, который, коснись Его физическая опасность, сможет употребить свою чудесную силу против врагов и вообще — взять власть в государстве Израиля, а сам Иуда, соответственно, будет «министром финансов»). Но важно одно: действительно, предавая Христа, Иуда мог и не думать, что все так печально закончится. Христос ведь мог употребить Свою «чудесную силу», чтобы избежать опасностей. Действительно, если Иисус мог воскрешать мертвых — разве не может избежать смерти Сам? Таким образом, Иуда своим предательством провоцирует Христа скорее развернуть во всю мощь свои Божественные силы.

Сатана искушал Христа чудом и хлебом. Христа не искусить ему, а вот Иуда поддался на те самые искушения. Это искушение магией — в магии нет личного отношения с Богом, есть контакт с источником силы, которая тебе, по контракту, будет дана (так всегда в колдовстве: подписал договор с владельцем колдовских чар, т.е. с бесом, и получай, ты итак погиб, твое личное отношение к бесу никого не волнует — ты можешь его любить, можешь ненавидеть, можешь презирать его). И вот Иуда был тем самым прецедентом магизма в религии: он видел Христа, умножающего хлебы для голодных, он хотел видеть Христа и ловко — ради услужливости Иуде — выворачивающегося из рук иудеев. В таком случае, и сребреники у нас, и Христос цел. Но Христос не пошел на авантюру… Не того Он духа, а Иуда за все время так ничего и не понял… Он думал, что чудотворец этот может любой трюк провернуть, а Он не стал проворачивать никаких трюков… Потому что Иуда — лжец и трюкач, а Христос — Истина. Но именно Истину и не искал Иуда, она ему была не нужна…

То, что Христос теоретически действительно мог избежать смерти — это факт. Но ужасно тут то, что Иисус для Иуды — генератор чудес. Для Искариота нет личности Христа, есть лишь могущественный чудотворец, силу которого можно использовать при злодеяниях: Он все равно любое зло чудесно остановит, следовательно, нет опасности «поиграть» и Самим чудотворцем. На такой циничный поступок может пойти только человек, лишенный всяких нравственный ориентиров. Чтобы опуститься так низко, надо иметь полное отсутствие всякого уважения и любви к Тому, Кого делаешь игрушкой в своих руках. И в этом — страшная катастрофа личности Иуды.

Вот почему Церковь свидетельствует об Иуде: «Погибель наследовал еси, проклятейший сатано».^[9]

4. Мог ли Иуда быть спасен?

Самым «мягким» проявлением современного «либерализма в христианстве» является попытка если не оправдать предательство, то «спасти предателя». И действительно, казалось бы, как же «гуманность», «любовь и всепрощение Христа» могут смириться с тем, что пропал один из Его учеников? Как можно смириться, что кто-то близкий тебе погиб — и погиб навечно? Этих «апологетов Иуды» возмущает тот факт, что Церковь «отправляет» Иуду в огонь геенский с полной уверенностью, что он не мог покаяться. Ведь, действительно, в богослужении Церкви, как мы видели выше, Иуда называется «льстивым предателем», «сыном погибели», и даже «проклятейший сатано».^[10] В разделе «Свидетельства Христа и Церкви» мы показали, что Церковь Христова, которая есть Его Тело и в которой живет и дышит Дух Святой, делает эти высказывания не на пустом месте. Здесь же рассмотрим вопрос, заданный нам нашими оппонентами: «Разве для него закрыты двери покаяния? Разве он не мог в последний момент принести Богу свою душу и испросить прощения?»

Что ж, о человеке нам сказано судить, «взирая на кончину его жизни» (Евр. 13:7). Какова кончина Иуды? И каков конец «покаяния»?

1. Что такое грех? — Если кратко: то, что удаляет нас от Бога.
2. Что такое покаяние? — То, что возвращает нас к Богу!
3. А что такое религия? — Это опыт личного отношения к Богу. В религии человек именно опытом постигает, кто он по отношению к Богу: свой или чужой.

Опыт греха наполняет человека опытом отчужденности от Бога. Опыт покаяния дает опыт прощения и возвращения к Богу. Таким образом, аксиома христианской религии в словах Господа: «Приходящего ко Мне не изгоню вон» (Ин. 6:37).

Если есть факт покаяния, то человек не будет оставлен Богом. Господь непременно даст грешнику в покаянии благодать Св. Духа, чувство прощения и непосрамимую надежду. Бог не может, в силу Своей Благости и желания всем спастись, оставить человеческое покаяние без ответа.

Но к чему влечет человека покаяние и прощение? — К жизни. Стезя к смерти — это грех. А покаяние и прощение — это стезя к жизни. Значит, прощенный и исполненный благодати Св. Духа будет стремиться возвещать эту радость прощения и человеколюбия Божиего.

Теперь посмотрим на конец Иуды: это самоубийство! Он сам призвал себе смерть. Отчего? — Он усомнился в смысле жизни, в возможности покаяния, в Человеколюбии Бога. Усомнился и отчаялся! А отчаяние — антипод покаяния! Вспомним, что написал Данте на дверях ада? — «Входящие, оставьте упования» (или, как в другом переводе: «Оставь надежду всяк сюда входящий»). Победа ада в том, чтобы заставить человека поверить: «ты — безнадежен». Но как только человек приобретет веру в Того, Кто Своими страданиями на Кресте искупил человечество от смерти и проклятия, Кто смертью на Кресте умертвил смерть и Кто Воскресением Своим даровал и нам благодать, дар и надежду Воскресения, тот окажется вместе со Христом — победителем ада.

Поэтому, как и в случае с погибелью любого грешника, причину надо искать не в Боге, не в том, что Он «осуждает» грешника в ад, а в том, что в этот ад своим нераскаянным грехом сходит сам грешник. Его отчаяние закрывает его для действия спасительной благодати и любви Христа.

5. Выводы

Джотто. Поцелуй Иуды. 1303-1305 гг. Фрагмент фрески в Капелле Скровеньи в Падуе (Италия)

Святая Церковь стоит на твердом и непоколебимом камне веры. Этот Камень — Сам Христос. Богодухновенное учение Святой Церкви взято из сокровищницы живого опыта общения с Богом, из дара богопознания. И свидетельство Церкви, передающееся из века в век в ее слове, в ее Священном Предании, есть живой голос Святаго Духа, ведущего Церковь к вечной пристани — к вратам небесного отечества. И потому чистая вода из этих родников предания может утолить духовную жажду, очистить душу человека, наполнить прохладой во время греховного зноя, утешением в скорбях и привести к желанной цели всякого человека — к вечному покою в Боге.

Мутная же водица из водоемов лжи лишь колеблет своими волнами ум и душу человека. Она не способна дать покоя и радости, не способна напоить и утолить жажду.

Из какого водоема пить выбирает каждый человек для себя сам. Но, сделав выбор, надо отдавать себе отчет, что за действием идет с логической необходимостью целая цепочка прямых следствий. Нельзя сидеть сразу на двух стульях, стоящих в разных комнатах: нельзя быть христианином и апологетом Иуды предателя. «Попытки оправдать Иуду — одна из характерных лакмусовых бумажек, определяющих антихристианскую идеологию в разных её обличьях, в данном случае — волка в овечьей шкуре».^[11]

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] О них см.: 1. Свт. Епифаний Кипрский. Паниарий. Гл. «О каинитах» [Творения. Ч. 2, М., 1864. С. 83–96]. 2. Сщмч. Ириней Лионский. Против ересей, I: 31 [Творения. М., 1996. С. 108–109]. И Епифаний, и Ириней упоминают о некоем «евангелии от Иуды», в котором он представлен как благодетель человечества, «гностик», узнавший необходимость для спасения человечества искупительной смерти Христа.

^[2] Клаус Шиллинг. О евангелии Иуды. http://www.krotov.mfo/history/02/2/schilling.htm

^[3] За рамками данного доклада мы оставляем другой текст из Наг Хаммади — «Евангелие от Варнавы», согласно которому Иуда Фома (?) вообще подменил Христа на Кресте и тем спас его от смерти позорной, а весь этот «спектакль с предательством» был только «для дела», чтобы завести по ложному следу римлян и иудеев.

^[4] Жители Содома и Гоморры, прославившиеся своими противоестественными сексуальными наклонностями, благодаря чему термин этот стал нарицательным и по сей день. И тут возникает интересная мысль: случайно ли каинитская апология Иуды идет рука об руку с движением по легализации геев?

^[5] Священник Георгий Чистяков. Антиапостол. // http://www.krotov.info/libr_min/ch/chistyak.html

^[6] Там же.

^[7] Вспоминается рассказ Кафки «Процесс», где поначалу кажется, что главный герой полностью не зависит от себя, «играет роль». Но потом оказывается, что внешние рычаги воздействуют в этом герое на то, что в нем лежит на подсознательном уровне. Оказывается, человека ведет его собственное, им не осознанное зло.

^[8] Священник Георгий Чистяков. Антиапостол. Цит. указ. интернет-источник.

^[9] Триодион. Великая суббота, утреня, стати.

^[10] См. Триодион. Великая суббота, утреня, стати.

^[11] http://teolog2000.livejoumal.com/5885.html?thread=39933#t39933

В.А. Поляков. Фрагмент иллюстрации к поэме М.Ю. Лермонтова «Демон»

В свете Священного Предания и Священного Писания и озвученной темы — «Верность и предательство в Священной истории» — Творцом добра, правды и истины в онтологическом и высшем понимании этих слов является Сам Бог — Творец вселенной. «Он есть то изначальное Бытие, Высший Разум, благодаря которому только и существуют любое материальное и духовное бытие и сознание во всём многообразии их форм, познаний и не познаний человеком. Бог есть реально существующий, неизменный, личностный идеал добра, истины, красоты и правды и конечная цель духовных устремлений человека».^[1]

Бог неизменяем, самодостаточен сам в Себе, в Нём нет никакого разделения, но вместе с тем, неверно было бы мыслить Бога неким замкнутым в Себе, застывшим Абсолютом. Бог есть жизнь, которая не может быть описана с помощью привычных нам понятий покоя и движения. Бог неизменен в Своей природе, но ему свойственен безначальный и нескончаемый динамизм жизни. Дионисий Ареопагит говорит: «Он неизменен и неподвижен в движении, и, вечно двигаясь, Он остаётся в Самом Себе, постоянно исходя в мир в своих энергиях».^[2] По словам св. Максима Исповедника, «если мы приписываем Ему движение, то имеем в виду, что Он порождает в тварных существах любовь, которая заставляет их к Нему устремляться».^[3] Напротив, добровольное удаление от этой любви, от этого устремления к Богу, можно рассмотреть как предательство и измену как Богу, так и своему предназначению. Оно не может стать удалением во имя свободного выбора с самостоятельным и самодостаточным существованием: невозможно, уйдя от источника света, пребывать во свете, оторвавшись от источника жизни, продолжать иметь эту жизнь в себе, предав истину, оставаться верным истине.

Основателем этой борьбы, этого предательства и отступничества в Священной истории выступает одно из разумных созданий Божьих, названное Денницей, что значит «восходящая звезда». «Я видел сатану, спавшего с неба как молнию», — говорит Христос. И далее в Евангелии от Иоанна: «Он, сатана, был человекоубийца от начала и не устоял в истине, ибо нет в нем истины. Когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (Ин. 8,44). Не устоял в истине, оказался неверным своему предназначению, нарушил установленный Богом порядок любви и восстал на Бога в своем безумии.

О назначении и природе ангелов пишет св. Иоанн Дамаскин: «Творец Ангелов, приведший их из не-сущих в бытие, создал их по образу Своему бестелесными, разумными и свободными. Ангел есть природа разумная, одаренная умом и свободной волей… Как и все существующее, Ангелы сотворены из ничего: мановением Божественной воли. Сущность их тварна, они обильно насыщаются божественной благодатью и передают ее остальному творению. Они созерцают Божество, насколько это для них возможно, и это служит им пищей. Несмотря на свое совершенство, ангельская природа, будучи тварной, ограничена во всех отношениях. Ограниченность их разума не позволяет Ангелам познавать глубины существа Божьего. Они не обладают всеведением, не знают будущего, если его не откроет им Сам Бог. Скрыты от них, в известной мере, и помышления человеческих сердец. Иногда они предсказывают будущее, но не в силу собственного ведения, а по откровению свыше. Будучи бестелесны и свободны от телесных страстей, они не бесстрастны, то есть не вполне свободны от духовных страстей, «ибо бесстрастно одно только Божество».^[4]

В книге Иова сказано, что Бог не только в людях, но и в Ангелах своих усматривает недостатки (Иов.4,18).

Все бесплотные духи были созданы добрыми, предназначенными к добру и возрастанию святости. С самого начала они имели нужду в озарении и просвещении божественным светом. В их власти было освящаться благодатью Святого Духа через устремление к Богу, источнику жизни и света. Однако Денница, один из высших начальственных духов, под влиянием гордости пренебрег своим хотя и преимущественным, но зависимым от Бога положением, равно как и порученным ему от Бога служением. Он восстал против Творца, возмечтав стать равным Богу, но был низринут с Неба. Удалившись от Бога, он вместе с тем удалился от истинного света и добра.

Напротив, образом верности, стояния в истине выступает Архангел Михаил. Он — олицетворение преданности. На иконах он изображается в доспехах, как воин, поражающий древнего змия, под образом которого разумеется сатана, враждующий на Бога и его творение. Белоснежный цвет хоругви, которую он держит в своих руках, знаменует незапятнанную чистоту Первого ангела и непоколебимую верность Небесному Царю.

В одном из своих толкований святой Григорий Двоеслов говорит: «Собрав все чины и воинства ангельские, первоангел воззвал к ним: «Кто равен Богу? Станем перед Творцом нашим и не будем думать о том, что противно Богу! Будем помнить о том, как пострадали те, которые были созданы вместе с нами и вместе с нами были причастниками Божественного света! Как гордости ради они внезапно от света впали во тьму и с высоты низверглись в бездну! Как спал с неба восходящий Денница и сокрушился».^[5] Если человеческие понятия и слова, взятые из тварного мира, применимы в отношении ангельской природы, то можно с уверенностью сказать, что в этом поступке проявились личные качества первоангела: его твердая вера, смелость и решительность в действиях, способность не только верить, но и свидетельствовать о Боге. Он победил в себе самом искушение поддаться дьявольскому обольщению и своим поступком утвердил колеблющихся. С тех пор в руках архистратига Михаила меч как образ непрекращающейся борьбы, теперь уже за души человеческие.

После разделения в мире духовном, а правильнее сказать, после отпадения части разумных существ от полноты жизни в Боге, о чем нам повествует Церковное Предание, мы вступаем в область Священного Писания. Оно начинается с описания творения мира видимого и человека как венца этого творения. Человек создается по образу и подобию Божию. Достижение Богоподобия есть цель человеческой жизни. Выполнение этой задачи зависит от свободной воли человека. Подчиняясь свободно воле Божьей, человек может развивать свою природу и совершенствовать ее. С другой стороны, человек имеет власть не считаться с волей Бога и не исполнять своего «назначения». Но в таком случае его существование лишается смысла.

В задачу человека входило привести мир к еще большей гармонии, сложности и единству. Человек был создан совершенным, но это не означало, что его первозданное состояние совпадало с конечной целью. Святой Иоанн Дамаскин отмечает, что человек был сотворен обоживающимся, тяготеющим к соединению с Богом. Совершенство первозданной природы выражалось, прежде всего, в этой способности приобщаться к Богу, все более и более прилепляться к полноте Божества, которая должна была преобразить всю тварную природу.

Утверждение в верности данному предназначению требовало от человека определенного рода труда. Этот труд выразился в соблюдении заповеди, данной от Бога, о невкушении плодов с древа посреди рая. Древо именуется древом познания добра и зла. Для укрепления воли человека Бог дал ему эту заповедь, выполнение которой должно было утвердить человека в сознательном повиновении воле Божьей, без чего невозможно было его дальнейшее совершенствование.

Святитель Иоанн Златоуст говорит: «Никто не вправе утверждать, будто до падения прародители не различали добра и зла. Адам различал добро и зло, но он не должен был на своем опыте познавать зло, не должен был приобщаться к злу через нарушение Божественной воли. Ему следовало познавать только жизнь, истину, добро, источником которых является Бог».^[6] Это познание означало единение с Богом. Стремление познать зло вне Бога означало бы предательство своего Творца как любящего Отца, который дал своему творению гармоничную полноту мыслимых благ.

Древо познания должно было служить некоторым испытанием, искушением для человека и упражнением его в верности Богу.

Для человека было заповедано, будучи ещё неиспытанным, получить знание, дабы он не впал в гордость и не подвергся осуждению, одинаковому с дьяволом, который после своего произвольного падения нераскаянно и неизменно утвердился во зле. Соответственно этому, Ангелы, произвольно избрав добродетель, приобрели при содействии благодати незыблемую твердость в добре. Утвердимся в верности Богу и своему предназначению. Мы подошли к очень важному моменту в понимании Священной истории. Чтобы утвердиться в верности своему предназначению, а через это и в Боге, разумные существа проходят испытание и искус.

Мы видим, что Бог не является творцом зла. Весь сотворенный им мир был весьма хорош. Это означает, что зло не существует как самостоятельная природа, но есть определенное состояние воли разумных существ, в которой и коренится предательство, неверность, что в свою очередь рождает ненависть и убийство. Жизнь Каина, первенца Адамова, который убил брата своего Авеля, тому подтверждение.

Святитель Игнатий (Брянчанинов), епископ Кавказский, так объясняет причину грехопадения прародителей: «Удивительно, с какой легкостью совершается падение праотцев! Не было ли оно предуготовано их внутренним расположением? Не оставили ли они в раю созерцание Творца, не предались ли созерцанию твари и своего собственного изящества? Прекрасно созерцание себя и твари, но в Боге и из Бога. С устранением Бога оно гибельно, ведет к превозношению и самомнению».^[7] Адам не прошел испытание и не утвердился в верности своему предназначению и Богу. Не приобрёл непадательное состояние и подвергся одной участи с дьяволом. Но зло не качествовало в Адаме, как качествовало в его соблазнителе. Адам, в отличие от дьявола, оказался способным на раскаяние в соделанном. Покаяние приближает человека к Богу, но требует и деятельного доказательства своей верности посредством фактических поступков. Господь не оставляет своё творение и возвращает человека в общение с собой через воплощение Сына Божия. Церковное предание повествует нам о предвечном Совете Пресвятой Троицы прежде создания мира. В замысле этого Совета предусматривалось, что если человек отпадет от Бога, то вторая ипостась Пресвятой Троицы, Бог Слово, Божественный Логос, Сын Божий примет на себя человеческую природу и посредством Своего воплощения, смерти и воскресения даст возможность роду человеческому вернуться в общение с Собой. Даст человеку возможность доказать свою верность Себе и верность своему предназначению. Примером такой верности Отцу Небесному стал сам Господь наш Иисус Христос, который именуется Новым Адамом. Быв послушен Отцу своему даже до смерти, и смерти крестной.

Из текста Священного Писания мы видим, что событию воплощения Сына Божия предшествовал долгий в человеческом понимании период времени создания народа Божия, в истории которого тема предательства и верности яркой нитью проходит через отношения Бога и человека, Завета Израиля с Богом и верности Израиля этому Завету. Яркие и натуралистичные образы этих отношений мы видим на примере великих патриархов: Ноя, Авраама, Моисея, ветхозаветных пророков и праведников, царей Израиля. Их верность, твердость, преданность воле Божией прошли испытание в горниле лишений. Им было свойственно всё, что свойственно слабому человеческому роду. Они испытывали страх и малодушие, сомнение и неверие, но при содействии благодати Божией, которая «немощная врачует и оскудевающая восполняет», оказывались верными своему призванию. Своей жизнью они доказали, с одной стороны, непреложность Божественных обетований, а именно: Бог верен, выражаясь человеческим языком, словам и обещаниям Своим в отношении человека. И если человек, в свою очередь, преодолевая испытание, оказывается верным Богу, то он поистине обретает себя в самом высоком смысле этого слова. Обретает себя как личность, причастную к исполнению высокой цели, цели достойной человека как существа в большей степени духовного, чем материального. Яркой фигурой Священного Писания, подтверждающей вышесказанное, может служить Авраам. Такой человек вмещает в себя всю веру, которую передает последующим поколениям как величайшее сокровище, как залог будущего осмысленного существования на земле. Как залог осмысленного утверждения в верности своему Творцу, как вакцину от сомнения и предательства.

Возможным это стало в полной мере только благодаря пришествию в мир Сына Божия. Ныне явилась благодать спасительная всем человекам, ныне князь мира сего изгнан будет вон, говорит Христос в Евангелии. Мы видим, как апостолы, в страхе быть схваченными, оставляют своего Божественного Учителя, фактически предают Его, а ближайший ученик Петр трижды отрёкся от Него с клятвою.

В.А. Поляков. Иллюстрация к поэме М.Ю. Лермонтова «Демон»

Но как ученики преобразились в день сошествия Святого Духа! Из боязливых рыбаков они превратились в апостолов! И Пётр, который отрекался от своего учителя по страху быть осужденным вместе со Христом, теперь первый возвысил свой голос, обратившись с проповедью к народу. Апостолы перестали бояться. Их безбоязненность и сила духа начала внушать страх их гонителям. Их слово зазвучало со властию. Их сажали в темницы, их пытались склонить к отречению, били, на них клеветали, но их верность своему призванию и делу Христа на земле была непоколебима. Их жизнь и поступки проникнуты не только верой, надеждой и любовью, в них верность, видение и глубокое осознание того, чему и Кому они преданы.

В заключение хочется привести одно из многочисленных пророчеств в отношении Израиля, сказанное пророком Иеремией. Израиля, который, несмотря на чудеса и силы, явленные в нем, так и не познал своего Мессию, предав Его на смерть: «Язык их — убийственная стрела, говорит коварно. Устами своими говорят с ближними своими дружелюбно, а в сердце своём строят ему ковы. Неужели я не накажу их за это? Не отмстит ли душа моя такому народу, как этот?» (Иер.9,8).

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Священник С. Рассказовский. Основы православного вероучения. СПб., 1993. С. 6.

^[2] Цит. по: Архимандрит Алипий. Догматическое богословие. Курс лекций. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994. С. 248.

^[3] Св. Максим Исповедник. Слова о любви. СПб., 1997. С. 30.

^[4] Св. Иоанн Дамаскин. Точное изложение православной веры. Кн. 2. Гл. III. С. 254.

^[5] Собеседник православных христиан. СПб., 2006. С. 10.

^[6] Свт. Иоанн Златоуст. Беседы на книгу Бытия в 2-х тт. Репринт издания 1898. Т. 1. С. 70.

^[7] Свт. Игнатий (Брянчанинов), еп. Кавказский. Слово о человеке. Богословские труды. СПб., 29. С. 307.

В 1917 году рухнуло грандиозное и величественное здание Российской империи. С тех пор «третий Рим» лежит во прахе и уж «четвертому не быть». Во всяком случае, в российских пределах. С концом империи закончилась русская история и культура. После происшедшей катастрофы наступило длящееся по сей день историческое и культурное безвременье. Когда происходит такое, когда вчера страна еще есть, а сегодня уже одни обломки, из которых тщетно пытаются создать нечто новое, тогда невольно провоцируется заключение такого рода: «ну, не может быть, чтобы за такой стремительной и необратимой катастрофой не стояло какого-то немыслимого злодейства; заговора, предательства или того и другого вместе»! Великое множество тех, кто обращался или обращается к происшедшему, не способны удержаться от душераздирающего и надрывного: «Россию предали. Предали Россию!» Мы ли сами совершили его, предательство ли это мнимых друзей — такого рода конкретизации нас непосредственно не касаются, потому как тема верности и предательства в дальнейшем будет рассматриваться совсем в другом ключе. Как именно, на этот счет лучше раскрыть карты сразу и только затем перейти к демонстрациям и аргументам.

Для начала отмечу, что прямая соотнесенность и оппозиция верности и предательства совершенно неизбежна на словесном уровне. Сказал «верность», тем самым указал и на ее противоположность — антиверность предательства (измены), так же как и наоборот, предательству обязательно противостоит верность. Когда же мы обращаемся к реалиям, как принято говорить, «жизненным», дело оказывается не таким простым и однозначным. Оказывается, например, что не быть верным — это вовсе не обязательно предавать, предательству же может противостоять вовсе не верность, а, скажем, послушание, покорность, следование устойчивой данности традиции. То, что мои рассуждения не чистая схема и отвлеченность, в русской истории легко подтверждается множеством фактов и событий. Одно из них, несомненно, это заговор и убийство императора Павла I.

Павел I был убит в результате действий заговорщиков, среди которых числились не только те, кто испытал на себе гнев и немилость государя, но и лица, входившие в его ближайшее окружение, сделавшие при нем блестящую карьеру. Хорошо известно, что душой и движущей силой заговора и цареубийства был граф Пален. За кратковременный период царствования Павла I он, что тогда было едва ли не правилом, успел подвергнуться опале, но он же стал одним из самых приближенных к государю сановников государства, удостоенным самых высоких почестей и наград, обладавшим огромной властью в качестве генерал-губернатора Санкт-Петербурга. Павел Петрович, несмотря на свою маниакальную подозрительность, доверял графу Палену как никому другому. И вдруг такое — именно Пален искусно, с редким хладнокровием расставил сети, в которые попался Павел I. По любым меркам, даже самым снисходительным, действия Палена не могут быть признаны вовсе чуждыми тому, что называется предать доверившегося. В лучшем случае в порядке «оправдания» страшного поступка можно, наверное, указать на то, что благополучие и сама жизнь Санкт-Петербургского генерал-губернатора были гарантированы не более чем любого другого из подданных российского императора. Пожалуй, его положение было еще и опасней, потому как практически всякое вознесение главы при Павле Петровиче практически гарантировало последующую опалу. Исключения здесь были чрезвычайно редки. Да и они, скорее всего, имели место лишь ввиду кратковременности павловского царствования. Так что почему бы и не признать, что действия Палена были не более чем упреждающими неизбежный со стороны императора удар. Но это если начисто исключить то обстоятельство, что Павел I был государем, помазанником Божиим, кому его подданный — курляндский дворянин и русский генерал — присягал на верность, что убийство государя — это не просто личные счеты, а событие едва ли не всемирно-исторического масштаба.

Сам Пален искал себе некоторое оправдание в том, что он противостоял не государю, а тирану и действовал во имя блага государства и Отечества. Этому, впрочем, противоречит отмечавшийся современниками событий горделивый и победительный вид Палена в те дни, когда цареубийство было совершено, а новый император еще не счел за благо выслать успешного заговорщика в его курляндское имение, где ему и пришлось доживать свои дни. В общем-то, вряд ли можно усомниться, что чести Пален удостоился вполне по заслугам. Его предательство не было чистопородным, и все же он предавал. Но так ли в точности обстояло дело со всеми другими заговорщиками и заговором в целом — вопрос этот «делом Палена», как я это понимаю, вовсе не закрывается. У него есть еще одна существенная грань, которая сводится к вопрошанию: «А можно ли было вообще оставаться верным Павлу Петровичу, позволяли это вся его повадка, обыкновения, то, как он правил Россией и царствовал над своими подданными?»

Как минимум, такое недоумение можно и нужно себе позволить, уж очень красноречивы и вопиющи действия и жесты императора, события и обстоятельства его царствования.

Один из таких жестов Павел Петрович позволил себе во время смотра батальона гвардии в отношении генерал-фельдмаршала князя Н. В. Репнина. Князь был видным вельможей предшествующего царствования. Уступая А.В. Суворову в дарованиях полководца, он, тем не менее, отличился на военном поприще и особенно на дипломатическом. В своем продвижении по служебной лестнице Репнин длительное время был одним из соперников Суворова. В отличие от очень многих других сановников, умный, дальновидный и не чуждый сервильности, он сумел сохранить свое положение при дворе и даже был произведен Павлом I в фельдмаршалы. И что же мы читаем по поводу отношений императора и фельдмаршала у одного из свидетелей эпохи? «Однажды, когда князь Репнин во время смотра хотел выразить свое мнение о чем-то, император сказал ему: «Фельдмаршал, вы видите эту выстраивающуюся гвардию? В ее составе 400 человек, а мне стоит сказать одно только слово, и все они будут фельдмаршалами». Ему же император как-то раз во время приема, находя, что он становится слишком впереди, сказал: «Знайте, что в России вельможи только те, с которыми я разговариваю и только пока я с ними разговариваю»^[1].

Цитированные словоизлияния императора, надо в этом отдать ему должное, афористически законченны. Эффект их, однако, еще и тот, на который сам Павел I вряд ли рассчитывал. Так, первое из его высказываний не только о всемогуществе императора, но и о том, что в действительности у него нет, точнее, ему не нужны фельдмаршалы в качестве наиболее отличившихся и доблестных слуг государя и Отечества, служащие ему верой и правдой, не за страх, а за совесть. С Павла Петровича на воинской службе довольно бессловесных и безропотных рабов, всем обязанных исключительно своему господину и самих по себе ничего не значащих. Второй павловский афоризм эту смысловую линию усиливает. Теперь оказывается, ему чуждо не только отдать должное доблести и заслугам, для него вообще нетерпима никакая выделенность из общего ряда даже среди первых лиц империи. Чтобы соответствовать такому настроению государя, достаточно покорности и преданности. Верность в этом случае особенно ни при чем и верным слугам государя и Отечества при дворе и государе не место. Это подтвердили сполна события 11 марта 1801 года.

Буквально накануне цареубийства государь, чья подозрительность и опасение заговора к этому времени достигли состояния истерической взвинченности и судороги, еще раз привел к присяге наследника престола Александра и его брата Константина. Последний в заговоре не участвовал, Александр же, как это хорошо известно, был в числе заговорщиков, хотя к цареубийству, как это единодушно признается, не причастен. Дополнительная присяга на верность этой самой верности очевидным образом ему не прибавила. Отца он отчаянно боялся, служить ему верой и правдой не мог и не хотел. Ничего из этого у него не получилось бы, имей он к этому или нет добрую волю. В итоге Александр решился на пассивное соучастие в свержении императора.

Совсем иным было положение полковника Н.А. Саблукова, командира одного из эскадронов конногвардейского полка. Ни прямого, ни косвенного участия в заговоре он не принимал. И можно не сомневаться в том, что, знай Саблуков о заговоре, он, как верный слуга царя и Отечества, ему воспрепятствовал. Но давайте посмотрим, на каком фоне могла бы проявиться его верность.

Отцу Николая Александровича, тайному советнику Саблукову, только по счастливой случайности удалось избежать чреватой очень тяжелыми последствиями опалы. Сам Николай Александрович весь четырехлетний период царствования Павла I неизменно прослужил офицером конногвардейского полка. Но что это была за служба? «Из числа ста тридцати двух офицеров, бывших в Конном полку в 1796 году, всего двое (я и еще один) остались в нем до кончины Павла Петровича»^[2], — отмечает Саблуков в своих «Записках». Большая часть офицеров-конногвардейцев поспешили сами подать в отставку ввиду быстро ставшей невыносимой службы. Но немалое число из них было уволено за прегрешения, как правило, ничтожные или мнимые. Ожидать неколебимой верности от тех офицеров, кто сменил прежних, было бы странно, тем более что находились они в положении ничуть не лучшем, чем их предшественники. Такая странность, тем не менее, была присуща полковнику Саблукову. Но вот какой разговор состоялся между императором и Саблуковым вечером накануне убийства Павла I заговорщиками: «Император подошел ко мне (я стоял шагах в двух от караула) и сказал по-французски: «Vous etes des Jacobins»^[3]. Несколько озадаченный этими словами, я ответил: «Oui, Sire»^[4]. Он возразил: «Pas Vous, mais le regiment»^[5]. На это я возразил: Passe encore pour moi, mais vous trompez, Sire, pour le regiment»^[6]. Он ответил по русски: «А я лучше знаю, сводите караул»^[7].

Тотчас после разговора с Саблуковым последовало действие не только гротескно-абсурдное, но и окончательно погибельное для Павла I: он распорядился выслать в полном составе конногвардейский полк из Петербурга, тот полк, который был не замешан в заговоре, чей караул мог бы предотвратить цареубийство. И вот, я еще раз задаюсь вопросом, теперь применительно к Саблукову: «Можно ли было ему и его сослуживцам быть верными своему государю?». Мне представляется, и да, и нет. «Да», поскольку для того же Николая Александровича раз и навсегда заповедано какое-либо участие в заговоре с целью свержения и тем более убийства законного государя. «Нет» же вступает в свои права, потому что тем, кто верен своему государю, по существу, никак не защитить его от заговорщиков. Самый главный заговорщик на самом деле это сам Павел Петрович, и худшего врага для него не существует. Разорвать этот заколдованный круг, пожалуй, можно было бы одним — какими-то героическими сверхдеяниями во спасение государя, сверхусилиями, которые предполагают действия вопреки судорожной и мятущейся воле того, кто все более и более обрекает себя на погибель. Но в таком случае, от кого мы в праве потребовать такого рода верности Павлу I? Понятно, что имеет смысл вести речь не более чем о требованиях, которые верный предъявляет к самому себе, со стороны никто ему не судия.

В итоге относительно сюжета с Павлом I остается констатировать, что он не поддается рассмотрению через призму верности предательства. Во всяком случае, самое существенное в нем эта призма не отражает. Гораздо больше к существу заговора и цареубийства 11 марта 1801 года мы приблизимся, если будем учитывать безудержное и безответственное самовластие (не путать с самодержавием) одной стороны и негодование, озлобление, неготовность с рабской покорностью сносить павловские конвульсии с другой стороны. Тема верности и предательства по отношению к интересующим нас событиям — это нечто слишком однозначное, определенное и оформленное. Это то, что легче искать и обнаружить на Западе, чем в Российских пределах.

Уже на уровне высших культурных и мировоззренческих ориентиров Запада и Руси-России сказанное обнаруживается во всей своей очевидности. Так, мотивом верности пронизаны множество текстов Средневековья: эпос, роман, лирика, исторические сочинения, жития святых. Очень показательными примерами могут здесь служить такие разнородные поэтические сочинения, как анонимная «Песнь о Роланде» и «Божественная комедия» Данте Алигьери. Первое из них все выстроено на противопоставлении рыцаря без страха и упрека бретонского графа Роланда и его родственника Гвенелона. Главное достоинство первого из них не просто в бесстрашии, доблести и великодушии. Прежде всего он безупречно верный вассал своего сюзерена Карла Великого. Тогда как Гвенелон — это предатель по преимуществу. Он предает и своего соратника Роланда, и, в не меньшей степени, того, кому приносил вассальную присягу. Не менее внятно и откровенно тема верности и предательства заявлена в «Божественной комедии».

Ботичелли. Ад (фрагмент)

Правда, на этот раз с преимущественным акцентом на предательстве. Я имею в виду обстоятельство само по себе хорошо известное. Дантовский ад выстроен таким образом, что в самом его центре (он же одновременно представляет собой последний, девятый круг ада) находятся Люцифер, Брут и Кассий. Они помещены туда, исходя из «антииерархии» грехов, в качестве тех, кто совершил грех самый страшный из всех возможных — предательство. Люцифер стал предателем величия Божия, Брут и Кассий, убийцы Цезаря, — величия человеческого. Согласимся, что при непосредственном восприятии такого ранжирования грехов недоумения неизбежны. Скажем, в таком роде: и почему это Данте решил, что предательство — самый страшный грех? Оно, действительно, безусловный грех из числа худших, кто с этим будет спорить. Но вот почему-то по Данте предательство оказывается страшнее прямого убийства, безудержной гордыни, мстительной злобы и многого другого, по поводу чего любому не трудно возбудить свое воображение. Такие исключительные «почести» предательству, между тем, имеют своим основанием не столько христианское, и в частности католическое, вероучение, сколько культурные ориентации Запада. Там не только в рыцарской, но и средневековой культуре в ее целом неизменно культивировалась верность. Откуда и радикальное неприятие предательства, сосредоточенность на нем как антиверности.

Наша культура времен Киевской и Московской Руси, то есть времен типологически сходных с западным Средневековьем, такой же отчетливой выявленности и акцентированности темы верности предательства не предъявляет. В том числе и в текстах, где можно было ожидать чего-либо подобного. Так, знаменитое «Слово о полку Игореве» — текст с явно выраженным воински героическим духом. Но он об удали и беззаботности новгород-северского князя Игоря Святославовича, о его стремлении постоять за землю Русскую. Поход князя на половцев не удался. Он не только не защитил Русь от кочевников, но и усугубил ее положение. Автор «Слова» сочувствует своему герою и вместе с тем для него неприемлем тот дух вольницы, в соответствии с которым действует князь Игорь. Он сокрушается о княжеском разделении и междоусобицах. Но во всем этом и намека нет на дух верности и служения, в соответствии с которым должен был действовать князь. Скорее, в «Слове» подразумевается и дает о себе знать другое: стремление к любви и согласию между русскими князьями. Они одна семья, все они «внуки Ярославовы и Всеславовы», поэтому негоже им сводить между собой кровавые счеты. Когда же таковые все-таки сводятся, то нарушается этим вовсе не верность, а любовь и согласие. К собственно верности и, соответственно, предательству, у автора «Слова о полку Игореве» чувствительности, кажется, нет.

С особой резкостью эта нечувствительность выражена в древнерусском тексте, повествующем о событиях, которые, казалось бы, только и могут быть осмыслены как крайний случай предательства. Я имею в виду «Сказание о Борисе и Глебе», первых русских святых князьях страстотерпцах, предательски — а как еще скажешь — убитых своим братом Святополком. Ведь они погибли даже и не в уже самой по себе прискорбной и недопустимой битве с братом, а стали жертвами братнего коварства и жестокости. Разумеется, ему нет никакого оправдания с позиций составителя «Сказания о Борисе и Глебе», у него оно вызывает ужас и отвращение. И тем не менее о предательстве одного из князей и верности двух других в «Сказании» ни слова. Оно выстроено таким образом, что в нем противопоставлены попечение о мирском и небесном, разрыв семейных связей и почитание старшего брата, одержимость и кротость, ненависть и любовь, и т. д. Что угодно, только не предательство и верность.

Упаси Бог увидеть в этом обстоятельстве какие-то там недостатки Бориса и Глеба. У меня речь о другом, о том именно, как в русской культуре выстраивается тема верности и предательства, в какой мере она является одной из ее несущих конструкций. Скажу осторожно — похоже, что здесь у нас что-то не совсем ладно, какая-то наша слабина. Как минимум, то, чего хотелось бы поболее и поопределеннее. Согласитесь, в этом есть какое-то противоречие и недовершенность, когда князья Киевской Руси так озабочены крестоцелованием и клятвами в верности друг другу и принятыми на себя обязательствами (московские великие князья, а затем и цари требуют целовать крест на верность им и их наследнику), и в то же время где она, эта верность, в качестве проработанной культурной формы. О ней древнерусская словесность молчит или говорит мельком и не очень внятно.

Но тут давайте не перепутаем. Одно дело — культивирование верности, и другое — верность как событие, как то, что состоялось раз и навсегда. Сказать, что ничего такого по части верности у нас, русских, не было, и здесь нам нечего себе предъявить, нечем восхититься и не перед чем склонить голову — это тоже было бы поклепом и смердяковщиной. Напротив, было, и бывшее должно стать основой культивирования в нашей культуре, в каком бы убогом и плачевном состоянии она сейчас не пребывала, того, чего нам все-таки так недостает именно в качестве культурной формы.

В связи со сказанным я остановлюсь на одном только примере. Но не подумайте, что я стремлюсь им продемонстрировать и доказать вовсе излишнее: да, и мы, русские, не хуже других, и мы можем быть верными себе и своей отчизне. Во-первых, это как раз для меня несомненно. Во-вторых же, у меня речь пойдет о нашем своеобразно русском акценте на верности. Каков он — на это указывают, в частности, обстоятельства покушения и гибели государя императора, на этот раз Александра II. В общем-то, они хорошо известны сколько-нибудь просвещенному читателю. И тем не менее я обращу внимание на некоторые примечательные детали. Они стали нам известны благодаря воспоминаниям обер-полицмейстера Санкт-Петербурга Александра Ивановича Дворницкого, который был непосредственным свидетелем покушения. В частности, в его воспоминаниях читаем следующее: « . . . по набережной канала кучер пустил лошадей полным ходом, но не успел проехать и ста сажен, как раздался оглушительный взрыв, от которого был сильно поврежден экипаж государя и ранены два конвойных казака, мальчик крестьянин и две лошади. Проехав после взрыва еще несколько шагов, экипаж Его величества остановился; я тотчас подбежал к карете государя, помог ему выйти из кареты и доложил, что преступник задержан. Государь был совершенно спокоен. На вопрос мой государю о состоянии его здоровья он ответил: «Слава Богу, я не ранен». Видя, что карета государя повреждена, я решился предложить Его величеству поехать в моих санях во дворец. На это предложение государь сказал: «Хорошо, только покажи мне прежде преступника». Кучер Фрол тоже просил государя сесть в карету и ехать дальше, но Его величество, не сказав ничего на просьбу кучера, повернулся и направился к тротуару . . . Узнав, что преступник мещанин, Его величество не сказал ни слова, повернулся налево . . . и медленно направился в сторону Театрального моста»^[8].

Меня немногословное свидетельство обер-полицмейстера привлекло не просто своей первичностью, а в первую очередь своим тоном. Он начисто лишен взвинченности и, казалось бы, непременных в этом случае охов и ахов. Зато тем ценнее доведенное до нашего сведения. Оно же о совершенно необыкновенных выдержке и спокойствии государя. Как будто очередное покушение на него — это так, обыденное происшествие. Государь остался сполна верен себе. Все та же уверенная в себе и властная повадка, та же неотъемлемая от Александра II царственность. Государь, увы, только от первого из двух взрывов практически не пострадал. Тут бы и пересесть немедленно в обер-полицмейстерские сани, крикнув кучеру «гони», поскорее умчаться вдаль от опасного места покушения. Ничуть не бывало, государь, он и на месте покушения продолжает царствовать. Один из подданных императора попытался поднять на него руку и ему нужно видеть, для кого такое стало возможным. Впоследствии с неудавшимся цареубийцей разберется суд. Покамест же со своим подданным разбирается император. В этом его долг, как он им понимается. В общем-то, государю преступнику сказать нечего. Что тут скажешь? Но и бежать от него, всецело предоставив разбирательство должностным лицам, императору тоже как-то не по-царски. В этом сквозила бы какая-то растерянность, уступка заговорщикам, измена и предательство. Нет, разумеется, не кому-либо из своих подданных и не империи в целом, а измена самому себе и предательство самого себя. Скорее даже, только намек на них. Намек, который был бы не в укор и поношение простым смертным. Но государь — не простой смертный. Да, он, как и все мы, раб Божий. При этом, правда, еще и Его помазанник и избранник. Тот, кому Господь доверил царство и царское служение. Изменив себе, государь неминуемо в чем-то обязательно изменил бы и царству, и царскому служению. Ничего подобного не произошло. Чуть не сказал «к счастью». Но оно так, речевая инерция. Потому как на самом деле к несчастью государя и Отечества. Утешает в этом одно — сам государь в своей верности себе и своему предназначению поставил себя по ту сторону, а точнее будет сказать, над несчастьем и счастьем.

Вы спросите, что же в происшедшем с государем в самый канун гибели такого уж характерно русского по части верности? Ответил бы я на этот вопрос таким образом: в поведении и повадке государя не было ничего от демонстративной патетики, никакой позы или нарочитого жеста. Происходившее происходило спокойно, приглушенно, обыденно. Но во мне оно отзывается от этого только сильнее и глубже. Вот она, наша верность. Только поболее бы ее, а главное, поустойчивее, постояннее, крепче, потому что слишком много в нашей русской истории примеров, обратных только что приведенному. И не о прямом предательстве идет у меня речь. А о том, что по нашему поводу когда-то, в начале XIX века, проговорил очень умный и точный наблюдатель за русской жизнью, к тому же проведший в Санкт-Петербурге целых четырнадцать лет в качестве посла сардинского короля при русском дворе. Конечно, я имею в виду графа Жозефа де Местра. В его письме к князю Б.П. Козловскому содержатся такие знаменательные слова:

«Все доброе у вас лежит на виду», — пишет Ж. де Местр в своем письме к князю П.Б. Козловскому. — Вы человечны, умны, бесстрашны, предприимчивы, умелые подражатели и ничуть не педанты, враги всякого стеснения, предпочитающие регулярную баталию учению на плацу и т.д. Но на прекрасном этом теле мы видим два безобразных нароста: шаткость и неверность. Все у вас переменчиво, любезный князь: законы меняются, как дамские ленты, а мнения — как покрой жилетов; дом продают с такой же легкостью, что и лошадь; постоянно одно лишь непостоянство, и ничто не уважается, поскольку ничто не восходит к старине. Сие есть первое зло. Второе не менее тяжкое: это дух неверности и обмана, который наполняет все кровеносные сосуды государства. Разбой у вас встречается реже, чем в других странах, но неверность постоянна и повсеместна. Чтобы вы здесь ни купили, все с изъяном — в бриллианте оказывается пузырек, а на спичке нет серы. Сей дух, пронизывающий все ветви управления, производит огромные опустошения. Именно противу сих двух врагов и должны быть направлены усилия и мудрость ваших законодателей»[9].

Как видим, совсем не предательство беспокоит графа де Местра, а шаткость, неверность, непостоянство, обман. С такими качествами прямо, может быть, и не предают, самых страшных преступлений не совершают, но радоваться этому все равно не приходится. Непреодоленные шаткость, неверность, непостоянство, обман, с ними ничего устойчивого не построишь. Историческое бытие страны и народа останется проблематичным и чреватым катастрофой. И разве не они привели, например, как самого Павла Петровича, так и заговорщиков к событиям 11 марта 1801 года?

Журнал «Начало» №17, 2008 г.

^[1] Головкин Федор. Двор и царствование Павла I. Портреты и воспоминания. М., 2003. С. 139.

^[2] Цареубийство 11 марта 1801 года. М., 1990. С. 40.

^[3] Вы якобинец.

^[4] Да, сир.

^[5] Не вы, но полк.

^[6] Простите меня, сир, но Вы ошибаетесь по поводу полка.

^[7] Там же. С. 79.

^[8] Александр II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1995. С. 349.

Местр Жозеф де. Петербургские письма 1803—1817. СПб., 1995. С. 274.