Каждый школьник знает о победе России в Северной войне, после которой наша страна стала одной из ведущих европейских держав и сохраняла этот статус в течение почти трех столетий. Шведы, разбитые в Полтавском сражении (1709), представляются грозным, но отнюдь не непобедимым противником. Однако мало кто задумывается о том, что представляло собой их государство в XVII – начале XVIII вв. Период с 1611 по 1721 г. вошел в шведскую историю как «Stormaktstiden» – эпоха великодержавия. В это время наши скандинавские соседи являлись не только сильнейшей страной в Европе в военном отношении, но и одним из центров культурной и научной жизни Старого континента. Петр Великий, бросивший вызов шведскому льву, столкнулся с очень опасным противником.

Недавняя поездка через Швецию, с самого юга до центральной части страны, заставила меня задуматься о том, какой была эта страна в XVII в. и что изменилось у скандинавов с тех пор. Нынешняя Швеция – вне всякого сомнения, европейская провинция; богатая, уютная, по-своему очаровательная, но провинция. Швеция не претендует на первое место в мире ни в военно-политическом отношении, ни в культурном. Яркие «звездочки», вспыхивавшие в шведском искусстве последних 100-150 лет и заметные в остальном мире (Бергман в синематографе, Стриндберг и Линдгрен в литературе), являются скорее исключением из правила. Шведские кино, литература, живопись или музыка не задают тон в XXI веке.

В предлагаемой вашему вниманию статье я не буду пытаться пересказать всю историю шведского великодержавия – весьма скромные познания в скандинавской истории и только самое базовое представление о шведском языке делают для меня эту задачу практически невыполнимой. Данный материал – это отдельные зарисовки, посвященные ярким фигурам той эпохи, а также небольшая подборка фотографий, сделанных в разных городах Швеции в ноябре 2021 года.

«Лев Севера»: Король Густав II Адольф

Этот монарх, правивший Швецией в 1611-1632 гг., вошел в историю как один из лучших полководцев XVII века. Именно с начала его правления отсчитывается история шведского великодержавия.

Густав Адольф

Густав Адольф был сыном Короля Швеции Карла IX (1604-1611) и Кристины Шлезвиг-Гольштейн-Готторпской, дочери Голштинского Герцога. Густав получил прекрасное образование: он говорил на ряде европейских языков (в том числе немного на русском), обладал глубокими знаниями в истории и математике. Став монархом, он покровительствовал наукам. Именно он основал знаменитый впоследствии университет в Тарту (тогда – Дорпат), а в Ревеле (Таллинн) открыл грамматическую школу. Сейчас это заведение носит имя Густава Адольфа и является старейшей школой в Европе. Однако Густав вошел в историю совсем не за свою любовь к знаниям и науке. Он был одним из лучших полководцев и политиков своего времени.

В 1611 г., в возрасте 17 лет, Густав стал Королем. На шведский престол претендовал его двоюродный брат – Король польский и Великий князь литовский Сигизмунд, который пытался вынудить молодого монарха отречься от трона в свою пользу. Параллельно Швеция вела войну против Дании (Кальмарская война 1611-1613 гг.) и против России (1610-1617). Густав закончил конфликт с датчанами Кнередским миром: Швеция не потеряла никаких территорий, хотя и выплатила крупную контрибуцию соседней стране. Война с Россией завершилась подписанием выгодного для шведов Столбовского мира 1617 г., по которому Московское царство лишалось выхода к Балтийскому морю.

Завершив войны с Данией и Россией, Густав обратил внимание на Польшу. Конфликт 1617-1618 гг. оказался неудачным для шведов. Четыре года спустя Густав вторгся в польские владения в Прибалтике, взял Ригу. В 1621-1629 гг. поляки и шведы воевали друг с другом с переменным успехом на территории современных Латвии, Литвы, Польши и Германии. Война завершилась Альтмаркским перемирием 1629 г., по которому шведы закрепили за собой значительную часть Прибалтики. Балтийское море стремительно превращалось в «шведское озеро».

Перемирие с поляками позволило Густаву вступить в Тридцатилетнюю войну (1618-1648) – крупный конфликт в Центральной Европе между католиками и протестантами. В той или иной степени почти все европейские державы принимали в нем участие. Вступление Швеции в войну значительно усилило позиции лютеранских князей Германии. Густав Адольф, получивший тогда прозвище «Лев Севера», стал неофициальным лидером всего протестантского «дела».

В июне 1630 г. армия Густава высадилась в северной Германии. В битве при Брейтенфельде (1631) шведский Король одержал крупнейшую из своих побед, наголову разгромил армию Священной Римской империи под командованием графа фон Тилли. После этой победы всем в Германии начало казаться, что протестанты вот-вот выиграют войну. В следующем году шведы вторглись в Баварию. В апреле 1632 года в битве под Райном (другое название – битва на реке Лех) Густав еще раз разбил Тилли.

Следующее крупное сражение между шведской и имперской армиями состоялось у Лютцена (Саксония) 16 ноября 1632 года. Имперская армия под командованием генералиссимуса Альбрехта фон Валленштейна потерпела поражение, хотя и не была полностью разгромлена. В упорной битве шведы лишились примерно 3 тысяч солдат, но самой тяжелой потерей стала гибель Густава. Король, принимавший непосредственное участие в сражении, отстал в тумане от своих солдат и был убит вражескими кавалеристами. Хотя шведам удалось довести битву до победы, смерть «Льва Севера» стала серьезным ударом по протестантскому «делу».

Густав Адольф похоронен в Стокгольме. В Швеции он считается одним из лучших правителей в истории страны. 16 ноября – день его гибели – отмечается как «День Густава Адольфа». Этот монарх стал создателем прекрасной шведской армии, которая будет господствовать на полях сражений вплоть до Северной войны.

Королева Кристина – самая образованная женщина XVII века

Она была дочерью Густава Адольфа. В 1630 г. девочка в последний раз видела отца, который отправился на Тридцатилетнюю войну. Перед отъездом он объявил Кристину наследницей. Естественно, 6-летняя принцесса не могла приступить к управлению страной. Пока Кристина взрослела, всю полноту власти сосредоточил в своих руках риксканцлер (глава правительства) Аксель Оксеншерна. Оксеншерна проводил много времени с маленькой Кристиной, регулярно беседовал с ней об управлении государством.

Королева Кристина

Наследница престола проявляла таланты в самых разных областях знания. Она свободна владела целым рядом языков: помимо обязательных для любого образованного человека того времени латинского и древнегреческого, Кристина освоила датский, голландский, немецкий, испанский и итальянский языки. Она прекрасно разбиралась в истории и философии, покровительствовала искусствам. В 1645 г. Кристина пригласила голландского философа Гуго Гроция стать своим библиотекарем, но он скончался по дороге в Швецию (впоследствии эту должность занял немецкий филолог и историк Йохан Фрайнсхайм).

С 1644 г., с 18 лет, Кристина стала непосредственно управлять делами государства. В ее правление был подписан Вестфальский мир 1648 г., завершивший Тридцатилетнюю войну и упрочивший прекрасное положение Швеции на международной арене. Стокгольм (столица с 1634 г.) на какое-то время стал центром культурной жизни Европы. Кристина заботилась о развитии театра (и сама принимала участие в любительских постановках). Она вкладывала значительные суммы в покупку произведений искусства и составила большую коллекцию живописи и скульптуры. Кристина переписывалась со многими учеными и философами своего времени, в том числе с Блезом Паскалем и Рене Декартом.

Как и в любом монархическом государстве, вопрос о вступлении в брак правителя был одним из центральных в государственной политике. В 1649 г. Кристина объявила, что не будет выходить замуж. Наследником был объявлен ее двоюродный брат Карл (впоследствии – Король Швеции Карл X).

При всем внешнем блеске стокгольмского двора страна находилась в непростом экономическом положении. Участие в Тридцатилетней войне было тяжелым бременем для государственной казны. Кроме того, владения многих дворян не облагались налогами, что только затрудняло пополнение бюджета.

В 1654 г. Кристина отреклась от престола в пользу двоюродного брата. Она сохранила значительный доход, который позволял ей вести обеспеченное существование, но полностью отошла от любого вмешательства в дела государственного управления. Кристина уехала из Швеции и в том же году приняла Католицизм. Сам факт того, что бывшая Королева самой могущественной протестантской страны перешла в римско-католическую веру, стал шоком для всей Европы. Она поселилась в Риме (в палаццо Фарнезе), часто бывала в Париже, дважды ездила в Швецию (где из-за перехода в Католицизм ее встретили очень холодно).

Кристина умерла в Риме в 1689 году. Она стала одной из трех женщин, похороненных в соборе Святого Петра.

Королеве Кристине посвящен целый ряд литературных произведений, опер и фильмов, наиболее известным из которых является лента «Королева Кристина» (1933) с Гретой Гарбо в главной роли.

Гибель Карла XII и конец шведского великодержавия

11 декабря 1718 г., ровно 303 года назад, во время осады крепости Фредриксхальд в Норвегии погиб шведский Король Карл XII. Как уже было отмечено, этого человека, руководившего вторжением в Россию в 1708-1709 гг., часто ставят в один ряд с Гитлером и Наполеоном, однако в отличие от данных персонажей шведский монарх обладал и благородством, и великодушием. По своему военному дарованию Карл не уступал Императору французов и значительно превосходил германского фюрера. Если бы не гибель Короля в столь молодом возрасте (ему было всего 36 лет), дальнейшая история Швеции могла бы пойти совсем другим путем.

Карл XII

К 1708 г. ход Северной войны складывался в пользу Швеции. Шведы разбили русскую армию при Нарве в 1700 г., провели ряд успешных кампаний против поляков и саксонцев. Основание Санкт-Петербурга (1703) и отдельные успехи наших войск в Курляндии побудили Карла обратить свое внимание на Россию. В 1708 г. он выступил в поход, целью которого был разгром молодой петровской армии и захват Москвы.

В течение 1708 г. основные боевые действия велись на территории Великого княжества Литовского. Шведский Король одержал несколько локальных побед над русскими войсками, но добиться перелома в войне ему не удалось. В сентябре в сражении у Раёвки (под Смоленском) было остановлено шведское наступление на Москву. 9 октября в битве при Лесной нашими войсками был разгромлен корпус Левенгаупта. Карл был вынужден отойти на зиму на территорию современной Украины.

В апреле 1709 г. шведы осадили Полтаву. Они рассчитывали быстро взять город, но натолкнулись на ожесточенное сопротивление. Несколько попыток штурма было отбито. В июле к Полтаве подошла русская армия под командованием Петра I. Карл принял решение оставить часть своих сил для блокады города и попытаться разбить русских. У шведов было 37 тысяч человек (из них непосредственно в битве Карл мог использовать не более 25 тысяч), Петр выставил 32-тысячную армию.

8 июля 1709 г. состоялось генеральное сражение. Шведы атаковали наш левый фланг, и в какой-то момент показалось, что русская армия вот-вот обратится в бегство. Тем не менее, пехота под командованием М. М. Голицына на правом фланге успешно атаковала неприятеля и обратила его в бегство. Левый фланг шведов побежал, а вслед за ним смешались боевые порядки и всей армии. Шведское войско было разгромлено в течение двух часов. Карл бежал на территорию Османской империи. Шведы потеряли около 9 тысяч человек убитыми и ранеными, наши потери составили 1345 убитых и 3290 раненых.

После поражения под Полтавой Карл провел почти 4 года в турецких владениях, в Бендерах (совр. Молдавия). В феврале 1713 г. турки заставили шведского монарха покинуть страну. Верхом на лошади он пересек территорию Австрийской империи и Германию и вернулся на Родину. Все это время Швеция продолжала воевать против России, Дании и Саксонии.

После возвращения Карл решил нанести основной удар по датчанам. На тот момент Дании принадлежала Норвегия, и в 1716 г. шведы вторглись в соседнюю страну. Им удалось захватить Христианию (Осло), которую, впрочем, в конце кампании 1716 г. пришлось оставить. В 1718 г. Карл осадил датскую крепость Фредриксхальд (Халден), расположенную на границе Швеции и Норвегии. 11 декабря 1718 г. шальная пуля убила шведского Короля, осматривавшего позиции своей армии. Карл погиб мгновенно.

Есть версия, что гибель Карла была спланированным убийством, за которым стоял муж сестры короля Фредерик Гессенский, будущий Король Швеции в 1720-1751 гг. Впрочем, никаких серьезных подтверждений у данной гипотезы нет.

Карлу наследовала его сестра Ульрика-Элеонора. Ее вступление на престол ознаменовало собой усиление английской партии при дворе. Швеция рассчитывала на успешное продолжение войны с Россией, но рейды русского флота на побережье Скандинавии летом 1719 г. и победа в морском сражении при Гренгаме в августе 1720 г. показали шведам, что шансов переломить ход конфликта у них нет. 10 сентября 1721 г. в Ништадте Россия и Швеция подписали мирный договор.

Россия закрепила за собой ряд своих приобретений во время войны. Мы получили крупные территории в Прибалтике, Ингерманландии и Карелии. Шведам была возвращена Финляндия.

Ништадтский мир ознаменовал закат Швеции как великой державы. В то же время для нас он стал огромным геополитическим успехом. Вскоре после победы в войне Россия была провозглашена империей. Наша страна вступила в «петербургский период» своей истории – эпоху военно-политического, экономического и культурного расцвета.

Собор в Лунде (XII век). Долгое время был центром Христианства в Скандинавии

Собор в Лунде

Библиотека в Лунде

На улицах Лунда

Замок в Мальме (XVI век)

Центр Мальме — сочетание современной архитектуры с исторической застройкой

Собор Св. Петра в Мальме (XIV век)

Собор в Линчепинге (XIV век)

Линчепинг

Линчепинг

Нючепинг. Город был почти полностью разрушен во время Северной войны; восстановлен в XVIII веке.

Замок в Нючепинге, в XVI веке бывший резиденцией шведских монархов.

Нючепинг

]]> 13218 https://teolog.info/publikacii/23-fevralya-po-ispanski-poslednyaya-popytk-2/ Mon, 27 Apr 2020 21:31:21 +0000 https://teolog.info/?p=12725

1 часть публикации

В 18:00 начался процесс голосования за кандидатуру нового председателя правительства. Секретарь по очередности вызывал каждого из 350 депутатов, которые вслух объявляли о своем выборе (за / против). Первым голосовал Хосе Гарсия-Маргальо, тогда депутат от UCD, а в 2011-2016 гг. – министр иностранных дел. Вся процедура транслировалась в прямом эфире по телевидению.

В 18:23 в помещение ворвалась группа сотрудников Гражданской гвардии (полиции) во главе с подполковником Антонио Техеро. Техеро поднялся на трибуну с пистолетом в руке и крикнул: “Всем тихо! Всем лечь на пол!”. Путч начался (окончание 1-й части).

Кем был этот подполковник, решивший повернуть вспять историю своей страны?

Антонио Техеро родился 30 апреля 1932 г. в Алаурин-эль-Гранде, на юге Испании. Его старший брат – послушник в ордене госпиталитов (не путать с госпитальерами!) – был убит республиканцами во время Гражданской войны. В 1992 г. он был беатифицирован Римским папой. Антонио избрал для себя другой путь. Он обучался в престижной военной академии в Сарагосе, по окончании которой вступил в Гражданскую гвардию. Его служба в период франкизма протекала спокойно и размеренно, и в 42 года Техеро был произведен в подполковники. После смерти Франко Техеро резко негативно воспринял демократические реформы. На этой почве у него были конфликты с начальством, и он даже несколько раз оказывался под арестом. В 1978 г. Техеро вместе с группой других офицеров принял участие в разработке плана военного переворота. Заговор, названный в прессе «Операция Галактика», был быстро раскрыт, а подполковник провел шесть месяцев в тюрьме. Таким образом, несмотря на сравнительно невысокий чин, к 1981 г. Техеро стал достаточно известной фигурой в Испании.

Антонио Техеро в парламенте 23 февраля 1981 г.

В начале 1980-х гг. идея о необходимости военного переворота активно обсуждалась в Испании. Франкисты, которые не приняли реформ Суареса, открыто рассуждали о возможности смены режима на страницах консервативных газет. Потенциальные путчисты могли ориентироваться на многочисленные примеры военных переворотов в других странах.

Например, в 1958 г. случился переворот во Франции, и к власти пришел генерал де Голль. В 1964 г. армия свергла президента Бразилии в обстановке, напоминавшей Испанию времен Суареса (усиление левых партий, экономический кризис, рост преступности). В 1976 г. в Аргентине власть захватила военная хунта (которая пала вскоре после поражения в известной войне за Мальвинские острова). Наконец, в 1980 г. увенчался успехом переворот в Турции. Несомненно, все эти примеры стояли перед глазами заговорщиков в Испании.

Хотя Техеро отводилась в планах конспираторов ключевая роль, большое значение в планируемом перевороте имели два других высокопоставленных офицера: командующий войск в генеральном капитанстве (военном округе) Валенсия генерал-лейтенант Хайме Миланс дель Бош и замначальника штаба сухопутных войск дивизионный генерал Альфонсо Армада. Оба происходили из высшей испанской аристократии, принимали участие в Гражданской войне в Испании, а во время Второй Мировой служили в «голубой» дивизии. Генерал Армада был одним из учителей будущего короля Хуана Карлоса. Несомненно, факт близкого знакомства между монархом и его бывшим наставником принимался во внимание путчистами.

Генерал-лейтенант Хайме Миланс дель Бош

Отсутствие председателя правительства давало заговорщикам шанс взять власть в свои руки. Голосование в конгрессе депутатов 23 февраля оставалось последним днем, когда они могли попытаться провести переворот, пока правительство лишено своего главы. Находившийся в Мадриде подполковник Техеро во главе верных ему солдат и офицеров Гражданской гвардии должен был помешать голосованию и захватить депутатов парламента. Параллельно армия входила во все крупные города страны, занимала правительственные здания и предотвращала любые попытки оказать вооруженное сопротивление путчистам. В это время генерал Армада убеждал короля сформировать правительство из военных. Получив согласие от монарха, генерал отправлялся в конгресс депутатов, и взятые в заложники парламентарии утверждали его в качестве председателя правительства. Этот простой план должен был привести к установлению в Испании ультраправой военной диктатуры. Король сохранял свое положение главы государства, но политическая обстановка в стране менялась кардинальным образом.

Техеро успешно справился со своей задачей. Бойцы Гражданской гвардии быстро разоружили охрану парламента и взяли под контроль здание. Путчисты объявили, что действуют «именем короля». Техеро вошел в зал заседаний и приказал всем лечь.

Чтобы напугать депутатов, гвардейцы дали в воздух несколько автоматных очередей. Парламентарии бросились на пол. Суарес не стал пригибаться, считая, что это ниже его достоинства. Заслуживает внимания реакция на стрельбу лидера коммунистов Сантьяго Каррильо. Хотя Каррильо понимал, что правые путчисты расстреляли бы его при первой возможности, он продолжил спокойно сидеть, не выпуская изо рта сигарету.

Одновременно с атакой на парламент были подняты по тревоге воинские части в разных регионах страны. Генерал Миланс дель Бош направил бронетехнику в центр Валенсии. Хотя это была попытка настоящего военного переворота, танки не имели боеприпасов и ехали по центру города, останавливаясь на красный свет на перекрестках (!) и аккуратно соблюдая правила дорожного движения.

Танки на улицах Валенсии

Важную роль в планах путчистов играла бронетанковая дивизия «Брунете», расквартированная под Мадридом. Несколько офицеров дивизии отдали приказ о выступлении. Они собирались занять центр столицы. Командиру дивизии генералу Хосе Хусте он заявили, что собираются ввести войска в город по приказу короля. Генерал позвонил в королевскую резиденцию и доложил ошарашенному монарху, что дивизия выступает на Мадрид. Хуан Карлос приказал вернуть солдат в казармы. Хусте смог убедить офицеров, что король не давал санкции на выступление.

Отдав приказ занять Валенсию, Миланс дель Бош начал связываться с другими военными регионами Испании, призывая генералитет присоединиться к путчу. Однако генералы проявили нерешительность. Одни ответили, что выступят только в случае прямого приказа короля. Другие сказали, что будут ждать дальнейшего развития событий. План начал пробуксовывать.

В это время в Мадриде генерал Армада направился в королевский дворец Сарсуэла, расположенный в пригороде столицы. Хуан Карлос узнал о происходящем спустя считанные минуты после захвата парламента. Хотя Армада поддерживал хорошие отношения с королем, Хуан Карлос не стал разговаривать с генералом. Секретарь монарха, генерал-лейтенант Сабино Фернандес, отказался пускать Армаду к королю. Многие считают, что именно решительность секретаря, не позволившего Армаде убедить Хуана Карлоса поддержать путчистов, спасла испанскую демократию. Представляя Сабино Фернандеса как «борца за либеральные ценности», испанские публицисты часто забывают о его предшествующей биографии. Секретарь монарха – бывший фалангист и профессиональный военный – был гораздо ближе по своим взглядам к участникам путча, чем к демократам из парламента. Тем не менее, в решающий момент он сделал все, чтобы предотвратить разговор генерала Армады с королем. Единственное, чего добился Армада в тот день – это возможности обменяться парой слов с королем по телефону.

Кадр из художественного фильма «23 F». Пако Тоус в роли подполковника Техеро

Около 9 вечера стало ясно, что план Армады и Миланса дель Бош не сработал. Однако Техеро продолжал удерживать в заложниках депутатов парламента. Группа офицеров захватила студию Национального радио в Мадриде и запретила выпускать любые новостные передачи. Весь вечер в эфире играли военные марши. В художественном фильме 23-F показано, что звуки военной музыки на главной радиостанции страны вызвали у Техеро неподдельную радость. Он и другие гвардейцы, захватившие парламент, стали выкрикивать «Да здравствует Испания!», в уверенности, что переворот увенчался успехом и что король на их стороне.

В 23:50 в парламент приехал генерал Армада. Не заручившись поддержкой монарха, он действовал на свой страх и риск. Генерал предложил Техеро сформировать правительство из представителей всех партий (включая коммунистов). Техеро с удивлением отклонил это предложение и отказался освобождать заложников.

В 1:00 24 февраля король позвонил Милансу дель Бош и приказал увести войска в казармы. Мятежный генерал подчинился. Жители Валенсии смогли вздохнуть с облегчением.

Наконец, в 1:14 ночи испанское телевидение выпустило обращение короля. Одетый в военную форму Хуан Карлос призывал испанцев сплотиться для защиты конституции. Король осудил действия путчистов и выбил у них почву из-под ног. Выступление Хуана Карлоса стало фактически концом путча.

Король Испании Хуан Карлос обращается к народу в ночь с 23 на 24 февраля

Техеро отказывался сдаться до 10 утра. В конце концов он согласился выпустить из здания депутатов и сложить оружие. Условием капитуляции было освобождение от ответственности нижних чинов Гражданской гвардии, участвовавших в нападении на парламент. Хуан Карлос одобрил эту просьбу. Около полудня 24 февраля заложники были освобождены. Путч окончился неудачей.

В истории 23-F до сих пор остается больше вопросов, чем ответов. Как испанские спецслужбы (CESID) пропустили подготовку мятежа (интересно, что один из офицеров разведки был осужден за участие в путче)? Почему большинство генералов отказались поддерживать пользовавшегося огромным авторитетом в армии Миланса дель Бош? Кто из высшего руководства армии обещал поддержать выступление (сложно представить, чтобы при подготовке путча Армада и Миланс дель Бош не попытались заранее договориться с другими представителями генералитета)? Почему король не стал встречаться со своим старым другом и учителем генералом Армадой? Почему Хуан Карлос обратился к нации с осуждением путчистов только через 7 часов после захвата парламента (ведь он знал о происходящем с самого начала)? Почему участники событий отделались довольно мягкими наказаниями?

Суд признал виновными всего 30 человек. Техеро, Миланс дель Бош и Армада были приговорены к 30 годам тюрьмы – и освободились досрочно, через 15, 9 и 7 лет, соответственно. Остальные получили по 1-3 года или даже обошлись без тюремного заключения. Техеро, сидя в тюрьме, создал ультраправую партию Испанская солидарность, которая приняла участие в парламентских выборах 1982 г. под остроумным слоганом «Войди с Техеро в парламент!». Стоит заметить, что Техеро находился в тюрьме в довольно комфортных условиях. В его распоряжении были целые апартаменты площадью в 65 кв. м., а друзья могли навещать Техеро практически без ограничений.

Заголовок в газете на следующий день. «Государственный переворот провалился»

В связи с 23-F наиболее интересными представляются два вопроса: какую роль в провале путча сыграли США и знал ли король о планируемом перевороте?

На начало 1980-х гг. Соединенным Штатам была выгодна растущая популярность социалистов, которые выступали с проамериканских позиций (в отличие от просоветской Компартии Испании). В то же время приход к власти правых генералов, настроенных против вступления страны в НАТО и скептически относившихся к американской демократии, не сулил США никаких выгод. Незадолго до начала путча американский флот покинул свою базу в Роте и 23-24 февраля находился на учениях в Средиземном море недалеко от Валенсии. Этот факт, конечно, дает пищу для размышлений для любителей конспирологии, хотя до сих пор не было опубликовано ни одного документа, который бы свидетельствовал о вмешательстве США в события 23 февраля 1981 г.

Второй сюжет, на который любят рассуждать как правые, так и левые испанские публицисты – это участие в заговоре короля. Распространена версия, согласно которой Хуан Карлос был истинным руководителем путчистов. Сторонники этой идеи приводят многочисленные аргументы. Техеро и его люди постоянно заявляли, что действуют «именем короля». Хуан Карлос поддерживал хорошие отношения с генералами Армадой и Милансом дель Бош. В течение месяца перед путчем король 11 раз встречался с Армадой. 23 февраля дети монарха внезапно не пошли в школу. Миланс дель Бош ввел танки в центр Валенсии, но, как было выше отмечено, без боеприпасов. Получив прямой приказ короля, генерал увел войска с улиц города. Очень оригинальное предположение выдвинул Амадео Мартинес в книге 23 F. Переворот, которого никогда не было. По его мнению, король возглавил путч 23 февраля, чтобы предотвратить попытку переворота, которую готовили еще более радикальные круги.

Несмотря на все домыслы конспираторов, по официальной версии, Хуан Карлос ничего не знал о готовящемся путче и в ночь с 23 на 24 февраля спас испанскую демократию.

Каковы были последствия путча? События 23 февраля дискредитировали испанских крайних правых, которые более чем на три десятилетия впали в глубокий кризис. 26 февраля 1981 г. председателем правительства стал Леопольдо Кальво Сотело. В следующем году Испания вступила в НАТО, а в конце 1982 г. к власти на следующие 14 лет пришли социалисты.

Генерал Армада после выхода из тюрьмы жил в своем поместье, не занимаясь политикой. Он отрицал, что участвовал в заговоре, и представлял свои действия вечером 23 февраля как попытку договориться с Техеро об освобождении заложников. Армада скончался в 2013 году в возрасте 93 лет.

Генерал Армада в старости

Генерал Миланс дель Бош после выхода из тюрьмы проживал в Мадриде. Он умер в 1997 г., продолжая утверждать вплоть до самой смерти, что 23 февраля вел себя абсолютно правильно. Генерал был погребен в толедском Алькасаре (крепости). Дело в том, что в 1936 г. молодой Миланс дель Бош принял участие в обороне Алькасара в Толедо – одном из самых известных эпизодов Гражданской войны в Испании.

Подполковник Техеро вышел на свободу в 1996 г. В настоящее время он ведет уединенный образ жизни в своем доме в Торре-дель-Мар, на берегу Средиземного моря, недалеко от Малаги. Каждое утро он идет на мессу в церковь, потом обедает в ресторане на берегу моря и практически ни с кем не общается, кроме семьи и близких друзей. Его главное увлечение – живопись. Картины бывшего лидера путчистов, внезапно открывшего в себе талант художника, стоят по несколько тысяч евро. В этом есть своеобразная ирония судьбы: в то время как в Германии один неудавшийся художник стал диктатором, в Испании неудавшийся диктатор решил сделаться художником.

24 сентября 2019 г. 87-летний Техеро впервые после событий 23-F выступил на публике. Подполковник принял участие в торжественном банкете в память о Франсиско Франко в Малаге. Он поприветствовал собравшихся и поднял тост «за женщин, патриотизм и Испанию». 24 октября Техеро присутствовал на эксгумации останков Франсиско Франко. Толпа, протестовавшая против переноса тела каудильо, восторженно приветствовала подполковника.

События 1981 г. продолжают активно обсуждаться в испанской публицистике, особенно в связи с растущей популярностью испанских правых. Показательно, что в 2019 г. именно день 23 февраля, очередная годовщина попытки переворота, стал датой проведения первого конгресса молодой партии Vox. На парламентских выборах в Испании в ноябре 2019 г. ультраправые из Vox заняли 3 место (15 % голосов).

Возможно, с течением времени будут опубликованы документы, которые позволят взглянуть на путч 23 февраля 1981 г. с нового ракурса и раскроют нам истинную подоплеку событий.

Как Испания подошла к 23 февраля 1981 г.?

В 1939 г. победой сторонников генерала Франсиско Франко закончилась Гражданская война. Был ли такой исход конфликта благом или злом – на эту тему до сих пор яростно ломают копья современные испанцы. Для левых он стал трагедией, для правых – спасением страны.

Выиграв Гражданскую войну, Франко не горел желанием ввязываться во Вторую Мировую. Он уклонялся от попыток Гитлера склонить его к участию во всемирном конфликте, уверяя фюрера, что Испания еще не готова. В 1941 г. Франко отправил на Восточный фронт знаменитую «голубую» дивизию. Она была сформирована из добровольцев, которые заявляли о своем желании воевать против большевизма. Впрочем, у многих солдат «голубой» дивизии был и более меркантильный интерес: для жителей полуголодной Испании начала 40-х участие в войне в России давало возможность обеспечить безбедное существование для своих семей.

Отправка дивизии на Восточный фронт позволила Франко уменьшить давление на правительство как изнутри, так и снаружи. Испанцы, считавшие, что их страна должна принять участие в войне на стороне Германии, могли отправиться на берега Волхова. А немцам каудильо теперь отвечал, что Испания помогает делу Третьего Рейха по мере своих скромных сил и возможностей.

После победы стран антигитлеровской коалиции во Второй Мировой войне Испания на несколько лет оказалась в международной изоляции. Военная помощь, которую Франко получал от Гитлера и Муссолини в 1936-1939 гг., компрометировала каудильо в глазах всего мира. Впрочем, изоляция продолжалась сравнительно недолго: с началом Холодной войны резкий антикоммунизм Франко оказался востребован в странах Западного блока. В начале 1950-х гг. Испания восстановила дипломатические отношения практически со всеми демократическими государствами. В 1953 г. страна заключила Мадридские соглашения с США, позволяя разместить на своей территории американские военные базы (хотя в НАТО Франко отказался вступать). В 1959 г. состоялся официальный визит президента Соединенных Штатов Дуайта Эйзенхауэра в Мадрид – событие, которое ознаменовало окончательный выход Испании из международной изоляции.

Президент США Дуайт Эйзенхауэр в Мадриде

1960-е гг. – период расцвета франкистской Испании. Либерализация экономики, крупные инвестиции из-за рубежа, бурное развитие туристической сферы и промышленности – все это привело к росту благосостояния испанцев. По темпам экономического роста Испания вышла на второе место в мире после Японии. В стране образовался многочисленный средний класс. Период 1960-х гг. вошел в историю как «испанское экономическое чудо».

Либерализм в экономике сочетался с консерватизмом в идеологии. В 1960-е гг. ключевые посты в правительстве занимали члены католической организации «Опус Деи». Церковь пользовалась большим влиянием в обществе. Жителям предлагалась единственно возможная, «правильная» версия истории страны. Все СМИ подвергались жесткой цензуре.

Франсиско Франко с супругой, 1960-е годы

Начало 1970-х гг. – это период внутреннего политического кризиса. Выросшая при франкизме молодежь требует перемен. Вдохновляемые «духом 68-го» студенты устраивают антиправительственные демонстрации в крупных городах. В протестах участвуют многие сыновья и дочери представителей политической элиты, что превращало ситуацию в классический конфликт «отцов и детей». Клишированный образ демонстранта того времени – студент, который идет на манифестацию, задерживается полицией, но через несколько часов выходит на свободу благодаря связям отца-чиновника.

Испанский писатель и академик Артуро Перес-Реверте так описывает дух эпохи: «Когда я учился на первом курсе, я принял участие в митинге, потому что галисийка, в которую я был влюблен, оказалась яростной антифранкисткой. Вместе с ней я бросал камни в полицию, а потом провел 11 часов в Главном управлении безопасности, где меня назвали “красным сукиным сыном” и выписали штраф в 5000 песет… Девушка, которая мне нравилась, устроила сбор средств среди студентов на оплату моего штрафа, но я из этих денег не видел ни сентимо, потому что она, видимо, потратила их на покупку бензина для коктейлей Молотова. Так что, я думаю, деньги пошли на благое дело».

Артуро Перес-Реверте в 2015 году

Одновременно со студенческими протестами в Испании появился и терроризм. В 1959 г. была создана баскская леворадикальная организация ETA, которая с середины 1960-х гг. начала заниматься убийствами чиновников и полицейских.

В 1973 г. баскские террористы подорвали в Мадриде машину, в которой ехал председатель правительства адмирал Луис Карреро Бланко. Карреро Бланко был второй человек в стране после Франко. С убийством адмирала связаны многочисленные конспирологические предположения. Например, среди любителей «теорий заговора» распространена версия, что за терактом стояло ЦРУ. Карреро Бланко был противником вступления Испании в НАТО, и американцы решили устранить неудобного им политика руками баскских боевиков. Впрочем, опровергнуть или подтвердить эту идею пока не представляется возможным.

Как бы то ни было, гибель Карреро Бланко оказала огромное влияние на дальнейшую историю Испании. Известный своими крайними правыми взглядами политик, несомненно, препятствовал бы переходу к демократии во второй половине 1970-х гг. Однако теперь, после убийства адмирала и после смерти Франко в 1975 г., путь к реформам был открыт.

Что представляло собой испанское общество на момент кончины каудильо?

При отсутствии в стране парламентской оппозиции и свободных выборов Франко не проводил крупномасштабных репрессий. После смерти главы государства из тюрем были выпущены все политические заключенные, которых оказалось всего около 200 человек. По сравнению с другими диктаторскими режимами XX века, политическая система в Испании в 1939-1975 гг. была довольно умеренной.

Александр Солженицын, посетивший Пиренейский полуостров в 1976 г., в интервью испанскому телевидению говорил о той свободе, которой пользовались испанцы по сравнению с жителями Советского Союза:

 «Ваши прогрессивные круги называют существующий у вас политический режим — диктатурой… Я удивляюсь: знаете ли вы, что такое диктатура, что называют этим словом?…  Я иду по Мадриду, по другим городам, я объехал уже более двенадцати городов, и вижу — в газетных киосках продаются все основные европейские издания. Я глазам своим не верю: если бы у нас, в Советском Союзе, выставили одну такую газету на одну минуту, полиция сразу бы бросилась её срывать…У вас, пусть с некоторыми ограничениями, допускаются забастовки. В нашей стране за 60 лет существования социализма никогда не была разрешена ни одна забастовка».

Александр Солженицын

Писатель, как никто другой знавший, что такое политические репрессии, побывал в Испании в очень интересный момент. За 4 месяца до его визита скончался Франко. Страна продолжала жить, как и при франкизме, но в Испании уже начиналось движение в сторону демократизации. Вскоре после поездки Солженицына это движение станет необратимым.

22 ноября 1975 г., через два дня после смерти диктатора, принц Хуан Карлос принял присягу в кортесах (парламенте) как король Испании. Страна была объявлена монархией еще в 1947 г., однако восшествие на престол короля должно было произойти только после смерти Франко. 37-летний Хуан Карлос стал главой государства и верховным главнокомандующим. Правительство возглавил убежденный франкист Карлос Ариас Наварро. На первый взгляд, в Испании ничего не поменялось.

Ариас Наварро опирался на крайнюю правую часть политической элиты – группу военных и чиновников, известных как «Бункер». В то же время все больше людей в стране требовало демократических реформ. В 1976 г. в Испании начались забастовки и массовые протесты, которые часто выливались в стычки с полицией. Министр внутренних дел Мануэль Фрага сравнивал сложившуюся ситуацию с «революцией в Петрограде в 1917 году».

1 июля король потребовал от Ариаса Наварро подать в отставку, а через два дня назначил главой правительства адвоката Адольфо Суареса. Именно это решение Хуана Карлоса определило дальнейшую судьбу Испании и направило страну по пути демократизации.

До 1976 г. Суарес был типичным представителем франкистской номенклатуры. Сложно сказать, действительно ли он «уверовал в демократию» или просто чувствовал, «откуда дует ветер», но после своего назначения Суарес взял курс на изменение существующего режима.

Адольфо Суарес

Он реформировал парламент и восстановил многопартийную систему. В 1977 г. была легализована компартия. Одним из главных результатов деятельности правительства Суареса стало принятие в 1978 г. новой конституции.

Суарес создал собственное политическое образование – Союз демократического центра (UCD). В союз вошли многие бывшие франкисты. Таким образом, главной движущей силой перехода к демократии в Испании стали политики и чиновники, сделавшие карьеру при Франко.

Возможность проведения свободных выборов и политические изменения в стране не означали, что жизнь испанцев стала благополучной и прекрасной. В начале 1980-х гг. Испания испытывала серьезные экономические проблемы. Набирал обороты баскский терроризм. UCD Суареса столкнулся с сильной оппозицией со стороны Испанской социалистической рабочей партии (PSOE).

К началу 1981 г. Суарес в качестве премьер-министра перестал устраивать абсолютно всех в Испании. Для социалистов из PSOE он был заклятым врагом, «фашистом» и продолжателем дела Франко. В то же время на фоне усиления левых UCD идеологически сильно поправел. Теперь Суарес казался слишком левым для своих соратников по партии.

Оказавшийся в «политическом вакууме» председатель правительства 29 января 1981 г. подал в отставку. В качестве своего преемника он предложил кандидатуру Леопольдо Кальво-Сотело. Это был племянник монархиста Хосе Кальво-Сотело, чье убийство в 1936 г. стало толчком к началу Гражданской войны. Леопольдо, как и Суарес, сделал карьеру при Франко, некоторое время был президентом RENFE – испанских железных дорог. В 1981 г. он был вторым человеком после Суареса в UCD.

Кандидатуру нового председателя должен был утвердить парламент. На вечер 23 февраля в конгрессе депутатов (нижняя палата парламента) было запланировано голосование.

В 17:00 парламентарии начали заседание. Первый час ушел на различные формальности. После начала голосования никто не мог входить или выходить в помещение зала заседаний вплоть до конца процедуры.

В 18:00 начался процесс голосования за кандидатуру нового председателя правительства. Секретарь по очередности вызывал каждого из 350 депутатов, которые вслух объявляли о своем выборе (за / против). Первым голосовал Хосе Гарсия-Маргальо, тогда депутат от UCD, а в 2011-2016 гг. – министр иностранных дел. Вся процедура транслировалась в прямом эфире по телевидению.

В 18:23 в помещение ворвалась группа сотрудников Гражданской гвардии (полиции) во главе с подполковником Антонио Техеро. Техеро поднялся на трибуну с пистолетом в руке и крикнул: “Всем тихо! Всем лечь на пол!”. Путч начался.

2 часть публикации

Путч в прямом эфире

Еще не успели перенести прах Франко на новое место, как левая общественность заговорила о необходимости еще одного перезахоронения. В 1959 году в Долине Павших был похоронен Хосе Антонио Примо де Ривера, расстрелянный республиканцами в самом начале войны. Его фигура до сих пор вызывает споры. Кем же был этот исторический деятель – человек, вызывавший жгучую ненависть у одних и самозабвенное обожание у других?

Хосе Антонио Примо де Ривера

«Хосе Антонио! Это имя меня просто преследовало: им названы сотни улиц. Оно написано огромными буквами над памятниками войны, рядом с церквями, оно везде. Невозможно провести несколько дней в Испании и ни разу не встретить это имя», — писал в середине 50-х годов прошлого века английский путешественник и журналист Генри Мортон. В период франкизма Примо де Ривера воспринимался как герой Испании. Его мифологизированный образ, активно использовавшийся в пропаганде, конечно, сильно отличался от реального исторического персонажа.

Хосе Антонио Примо де Ривера и Саэнс де Эредиа, маркиз де Эстелья, родился в 1903 году в аристократической испанской семье. Его отец, генерал Мигель Примо де Ривера, возглавлял правительство с 1923 по 1930 год. Чтобы отличать сына от его знаменитого отца, нашего героя в Испании всегда называли просто по имени – «Хосе Антонио». Хосе Антонио получил прекрасное образование и окончил Мадридский университет. В 22 года он открыл собственную адвокатскую контору в столице Испании.

Генерал Мигель Примо де Ривера

Знатное происхождение, могущество отца и личное обаяние Хосе Антонио открывают перед молодым человеком все двери. Он регулярно бывает при королевском дворе, знакомится со всей политической элитой страны. В свободное от адвокатской практики время Хосе Антонио занимается спортом, охотится, принимает активное участие в светской жизни Мадрида. Он увлекается литературой и даже сам пишет стихи. Впоследствии, среди руководителей основанной им партии «Испанская Фаланга» сложно будет найти человека, который бы время от времени не занимался стихотворчеством. 1920-е годы – беззаботное и счастливое время, как для Хосе Антонио, так и для всей страны, которая наслаждается сравнительным экономическим благополучием и стабильностью.

В 1929 году в США начинается Великая депрессия, последствия которой докатываются и до Европы. В 1930 году Примо де Ривера-старший уходит в отставку, а год спустя падает испанская монархия. Король Альфонс XIII бежит из страны, и в Испании устанавливается Вторая Республика. Значительно «левеет» политический климат, а на улицах городов появляются радикалы, которые начинают поджигать церкви и убивать священников и монахов.

В это нестабильное и тревожное время Хосе Антонио обращается к занятиям политикой. Его первоначальное желание «защитить добрую память об отце» сменяется мыслью о необходимости спасения всей страны. Он публикует многочисленные статьи в прессе и постепенно собирает вокруг себя интеллектуалов, недовольных республиканским режимом. Наконец, в 1933 году Хосе Антонио основывает партию под названием «Испанская Фаланга» («Falange Española»).

И до, и после Гражданской войны коммунисты и социалисты называли фалангистов  «фашистами». Строго говоря, в Испании 1930-х годов термин «фашист» употреблялся примерно в таком же значении, как слово «буржуй» в Советской России 1920-х. В то же время несомненно, что среди членов Фаланги было немало людей, восторгавшихся Муссолини и его моделью государства. Фалангисты заимствовали у итальянцев приветствие поднятой вверх правой рукой и некоторые элементы униформы (только черный цвет рубашек заменили на синий). В то же время ставить знак равенства между идеологиями фашистов и фалангистов было бы не совсем корректно. Как пишет один из крупнейших в мире специалистов по идеологии фашизма Стэнли Пейн, «фалангизм отличался от итальянского фашизма тем, что выдвигал на первое место свою католическую идентичность, она имела первостепенное значение для фалангизма и была маргинальной для фашизма». При этом Хосе Антонио, сохраняя уважение к дуче, с которым был лично знаком, презирал Гитлера за «примитивный, биологический расизм» и откровенную оккультно-языческую базу нацистской идеологии.

Хосе Антонио выступает перед своими единомышленниками

Если для левых фалангисты были «фашистами», то многие испанские консерваторы воспринимали Хосе Антонио и его сторонников как «красных». Постоянные апелляции к необходимости создания некой «новой Испании» и решения проблем рабочего класса настораживали менее экзальтированных и более спокойных монархистов. Среди первых фалангистов даже находились люди, симпатизировавшие Советскому Союзу и революционным преобразованиям в России (впрочем, Хосе Антонио к их числу не относился). Лидер движения часто повторял, что его партия не является ни левой, ни правой. Впоследствии, во время Гражданской войны 1936-39 гг., в Фалангу вступали некоторые бывшие анархисты и коммунисты, что, естественно, вызывало негативную реакцию у представителей более традиционных испанских правых партий.

Вторым значимым пунктом программы Фаланги, помимо защиты Церкви, была идея единой и неделимой Испании. На фоне роста сепаратистских настроений в Каталонии и Стране Басков бескомпромиссная позиция фалангистов по этому вопросу вызывала закономерную ненависть у националистов. Социально-экономическую идеологию Фаланги обычно определяют как национал-синдикализм. Противники существования парламента и политических партий, фалангисты выступали за создание корпоративистского государства, общество которого должно было чем-то напоминать цеховую структуру средневековых городов.

На момент основания Фаланги Хосе Антонио исполнилось 30 лет, при этом он был старше большинства своих сторонников. Фаланга была преимущественно студенческим движением и имела очень немного приверженцев вне крупных городов или среди старшего поколения. Молодость фалангистов и горячая натура их лидера определили характер деятельности партии перед Гражданской войной.

Будучи немногочисленным политическим движением, Фаланга пользовалась широкой известностью. В 1933-1936 годах ее члены регулярно участвовали в уличных стычках с анархистами, социалистами и коммунистами. Хосе Антонио говорил, что «нет иной приемлемой диалектики, кроме диалектики кулаков и пистолетов, когда оскорбляют справедливость или Родину». Его сторонники близко к сердцу восприняли это высказывание. В выступлениях и статьях Хосе Антонио рисует образ идеального фалангиста: это наполовину рыцарь, наполовину монах, готовый с оружием в руках отстаивать свои принципы.

После победы на выборах в феврале 1936 года блока левых партий «Народный фронт» Хосе Антонио был арестован за незаконное хранение оружия. Из тюрьмы он уже не вышел. Через несколько месяцев после начала Гражданской войны республиканское правительство начало судебный процесс против Хосе Антонио, обвиняя его в заговоре против власти и в подготовке восстания. Лидер Фаланги отказался от предлагаемого ему адвоката и защищал себя самостоятельно. Впрочем, шансов спасти свою жизнь у него не было, и после короткого, двухдневного процесса, напоминающего суды в СССР в 1930-е годы, он был приговорен к смертной казни. 20 ноября 1936 года Хосе Антонио был расстрелян в Аликанте. По иронии судьбы, именно день 20 ноября, станет датой смерти Франсиско Франко в 1975 году.

Номер главного фалангистского журнала «Arriba» от 20 ноября 1940 года

Останки Хосе Антонио неоднократно перезахоранивались. После расстрела его тело было захоронено в братской могиле вместе с другими жертвами республиканского террора. Два года спустя, когда армия Национальной Испании заняла Аликанте, останки основателя Фаланги были идентифицированы и помещены на городское кладбище. Как уже было отмечено, после Гражданской войны государственная пропаганда превратила Хосе Антонио в одного из главных мучеников нового режима. В ноябре 1939 года Франко принял решение похоронить лидера Фаланги во дворце-монастыре Эскориал под Мадридом, в котором погребены почти все испанские монархи, начиная с XVI века. Перенос останков Хосе Антонио превратился во впечатляющую процессию. Члены Фаланги, постоянно сменяя друг друга, днем и ночью при свете факелов в абсолютной тишине несли на плечах гроб с телом основателя своего движения. За 10 дней процессия преодолела 450 километров, а у дверей Эскориала ее встретил сам каудильо.

Двадцать лет спустя под Мадридом закончилось строительство Долины Павших. Она была задумана Франко как место погребения жертв Гражданской войны — и красных, и белых (сам диктатор никогда не просил, чтобы его похоронили в Долине; его тело было помещено туда по инициативе Короля Хуана Карлоса I). Естественно, останки Хосе Антонио были торжественно перенесены на новое, почетное место. Таким образом, если сейчас правительство Испании примет решении об эксгумации останков лидера Фаланги, его тело переедет уже на пятое место захоронения за 80 с небольшим лет.

Почитание Хосе Антонио во франкистской Испании не ограничивалось трепетным отношением к его праху и появлением топонимов в его честь. В публицистике создавался образ Хосе Антонио как рыцаря без страха и упрека. В послевоенной Испании идеология Фаланги сильно изменилась, а после 1941 года партия начала терять и  свое политическое влияние. Тем не менее, Хосе Антонио продолжал оставаться героем фалангистов. У его почитателей сформировалась традиция: оратор задавал аудитории вопрос: «Хосе Антонио?» (словно имитируя перекличку собравшихся) – и все хором отвечали: «Присутствует!» («¡José Antonio! ¡Presente!).

Эта фраза (¡José Antonio! ¡Presente!), намекающая на то, что лидер Фаланги всегда со своими сторонниками и имеющая для фалангистов сакральное значение (как тут не вспомнить слова Христа: «где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них», Мф. 18, 20), выбита на мемориальных досках во многих церквях Испании. Сразу после Гражданской войны в большинстве храмов Испании появились списки имен погибших прихожан; часто к этим перечням добавлялся Хосе Антонио с обязательным «¡Presente!». В 2007 году правительство социалистов провело так называемый Закон об исторической памяти, в соответствии с которым большая часть этих мемориальных досок была демонтирована.

Мемориальная доска в церкви в городе Хадраке (провинция Гвадалахара)

Хосе Антонио был расстрелян в возрасте 33 лет. Он прожил короткую, но яркую жизнь. Основатель Фаланги был очень противоречивой фигурой. Аристократ, он основал партию, которая пыталась бороться за права рабочего класса. Он был англофилом, великолепно говорил по-английски и увлекался британской культурой, но большинство его последователей симпатизировали Германии во время Второй Мировой войны. Эстет и завсегдатай самых модных кафе Мадрида, он создавал себе образ уличного хулигана и часто ввязывался в драки со своими политическими противниками.

Хосе Антонио не успел оставить крупных философских или политических работ; его наследие представляет состоит из текстов статей, выступлений, интервью и частных писем. Его идеи никогда не были воплощены на практике: режим Франко взял очень немногое от изначального фалангизма. Однако влияние, которое оказал Хосе Антонио на общественно-политическую жизнь Испании 1930-х гг., несомненно, и чтобы разобраться во всех перипетиях одной из самых страшных гражданских войн XX века, представляется совершенно необходимым изучать наследие основателя Фаланги.

Избранные цитаты Хосе Антонио:

(о русских) Русские – тоже индивидуалисты. Русским не нравится коммунизм, но коммунисты – не забывайте этого – придя к власти, удерживаются наверху не за счет поддержки народа, но благодаря силе и репрессиям (журнал «Arriba», 1935 год)

(о большевизме) «Большевизм – это в основе своей материалистическое отношение к миру. Если попытки коллективизации крестьянства потерпят крах, большевики могут от нее отказаться, но они не уступят в главном: в своем желании оторвать народ от религии, разрушить семью, сделать существование сугубо материальным… Аристократы прошлого, которые во имя религии, родины и короля жертвовали жизнью и имуществом, были живым отрицанием большевизма» (газета ABC, 31 июля 1935 г.).

(о смысле завоевания Америки) «Испания отправилась в Америку не за серебром, а для того, чтобы сказать индейцам, что все люди – братья, белые и черные, все, потому что за много веков до этого, в другой, отдаленной земле один Мученик пролил свою кровь и принес себя в жертву, чтобы эта кровь установила любовь и братство между людьми на Земле» (выступление в Касересе, 4 февраля 1934 г.).

(о Каталонии) «Мы любим Каталонию, потому что она испанская, и потому что мы любим Каталонию, мы хотим, чтобы она становилась все более испанской» (выступление в парламенте 4 января 1934 г.).

(о либерализме) «Либерализм – это, с одной стороны, режим без веры, режим, который делает предметом свободной дискуссии все, вплоть до основных проблем, касающихся судеб Родины. Для либерализма нет ни абсолютной истины, ни абсолютной лжи. Истина – это в каждом случае то, что решено большинством голосов» (неопубликованная статья «Новый свет в Испании», 1934 г.).

(об испанской пехоте в XVI-XVII вв.) «Она была доблестной, потому что служила великой судьбе, потому что воплощала в жизнь великую судьбу, была опорой Империи Запада, духовного единства Европы, силой лучших принципов» (Газета «La Nación», 25 февраля 1935 г.)

(о феминизме) «Настоящий феминизм должен заключаться не в том, чтобы требовать для женщин права выполнять те функции, которые сегодня считаются высшими, а в том, чтобы придавать все большее человеческое и социальное достоинство женским функциям» (журнал «Arriba», 2 мая 1935 г.).

]]> 12679 https://teolog.info/publikacii/imperator-pavel-i-kak-pedagog/ Mon, 25 Nov 2019 11:15:49 +0000 https://teolog.info/?p=12614 И в воспоминаниях современников, и в исторических работах можно встретить полярные оценки личности и деятельности Императора Павла I. Этот монарх мало кого оставлял равнодушным и вызывал восторг и обожание у одних и ненависть и презрение у других. Павел Петрович, без сомнения, был натурой многогранной, человеком, который интересовался самыми разными вопросами, связанными с управлением огромной страной. История его жизни подробно рассмотрена в многочисленных научных статьях и монографиях, и простой пересказ биографии Императора выходит за рамки данной публикации. Предлагаемая вашему вниманию статья рассуждает о той черте характера Павла, про которую часто забывают. Давайте посмотрим на Павла Петровича как на педагога.

На уровне обыденного восприятия все реформы образования и благотворительности во второй половине XVIII века связывают с именем Екатерины II. Однако на самом деле данное представление является если не далеким от истины, то, во всяком случае, не совсем верным. Изучая историю развития образования и создания воспитательных домов в России, необходимо признать, что наибольшие успехи в этом важном деле были достигнуты отнюдь не в царствование Екатерины Алексеевны, а во время короткого правления ее сына.

2 мая (13-го по Григорианскому календарю) 1797 года Император Павел I издал указ «О принятии главного начальства над воспитательными домами в обеих столицах Императрице Марии Федоровне». С этого момента начинается история Санкт-Петербургского воспитательного дома. Тот факт, что это событие произошло во время правления именно Павла Петровича, неслучаен: любовь сына Екатерины к педагогике и к воспитанию своих подданных могут считаться одними из главных его качеств. Кем же он был, этот монарх, прозванный в Европе «русским Гамлетом» и воспринимавший себя как рыцаря на троне?

Российский государственный педагогический университет — преемник Санкт-Петербургского воспитательного дома

Отец Павла, Император Петр III, провел на русском престоле всего около полугода, после чего был свергнут в результате дворцового переворота. На трон вступила мать Павла, Екатерина II, чье правление, ознаменованное многочисленными военными успехами России, растянулось на долгих 34 года, с 1762 по 1796 гг. Павел, всегда с трепетом относившийся к памяти своего отца, на протяжении всей жизни сохранял с матерью весьма холодные отношения. Являясь наследником престола, большую часть времени он проводил в загородном дворце в Гатчине. Именно здесь будущий монарх смог впервые обратиться к педагогической деятельности, направленной в первую очередь на подготовку своей личной, «гатчинской» армии.

Стоит заметить, что в советской историографии преобразования и нововведения Павла воспринимались, как правило, негативно. Наследник, а впоследствии Император Всероссийский, изображался как самодур и бездарный правитель, слепо копировавший прусские порядки и душивший любые проявления свободы. Исследования современных историков показывают, что подобная оценка далека от действительности. Павел Петрович действительно интересовался опытом прусского государственного устройства и военной системой Фридриха II, ведь во второй половине XVIII века прусская армия справедливо считалась одной из лучших в мире. Ее порядки и организация заимствовались всеми европейскими армиями того времени, и сам А. В. Суворов (к которому, к слову сказать, Павел I относился с большим уважением) высоко ставил достоинства пехоты Фридриха II. Поэтому «пруссачество» Павла было не глупостью или бездарностью, а данью общеевропейской моде.

Подобно Петру Великому, обучавшему свои «потешные полки», Павел Петрович уделял много времени «гатчинским войскам». Распространенное представление о том, что армия Павла не занималась ничем, кроме муштры и парадов, не соответствует действительности. На самом деле, благодаря стараниям наследника престола «гатчинцы» являлись одной из наиболее боеспособных частей в русской армии. Под его руководством солдаты отрабатывали тактику современного боя, проводили полномасштабные учения с ночными марш-бросками, форсированием рек и подготовкой к отражению морского десанта. Умение Павла не просто подбирать грамотных офицеров, но и самому вдаваться в мельчайшие детали подготовки своих подчиненных, сыграли важную роль в успехе его педагогической работы.

«Русский Гамлет» интересовался не только армией и военным делом. Живя под Петербургом и стараясь дистанцироваться от двора своей матери, он с большим энтузиазмом занимался обустройством Гатчины и Павловска. Человек, посетивший в то время владения Павла, решил бы, что попал куда-нибудь в Германию. И дело не только в порядке и чистоте, но и в заимствовании у немцев (в первую очередь, у пруссаков) некоторых внешних атрибутов. Кроме того, именно по личному указу Павла в Гатчине была открыта первая школа.

Памятник Павлу I в Гатчине

После кончины Екатерины II в 1796 году Павел Петрович смог начать проведение своих преобразований уже в масштабах всей страны. Он воспринимал себя не просто как правителя огромной державы, но и как наставника своих подданных. Многие из его указов, вызвавших недовольство среди привыкшего к екатерининской вольнице дворянства, ставили своей целью воспитание жителей Империи. Запрет на ношение круглых шляп может показаться бессмысленным, но его глубинной целью было оградить подданных от опасного влияния французской революции. Этими же мотивами был продиктован запрет на употребление слова «гражданин», которое вызывало ассоциации с событиями во Франции. Повеление офицерам передвигаться по столице верхом, а не в карете, дисциплинировало военных и напоминало им о том, что их первейшая обязанность в армии или в гвардии – это служба России, а отнюдь не пиры и балы. При этом Император, установивший высокую планку для своих подчиненных, сам соответствовал всем своим требованиям и не давал себе никаких поблажек.

Василий Суриков. «Переход Суворова через Альпы». Швейцарский поход А. В. Суворова, осуществленный во время царствования Павла I, стал одной из наиболее выдающихся операций в истории Русской армии

Стоит заметить, что некоторые распоряжения Павла, фигурирующие в научно-популярной литературе в качестве примеров его вспыльчивости и взбалмошности, в действительности являются выдумками. Как пример подобной фальсификации можно вспомнить, например, историю о том, что некий полк в полном составе якобы был отправлен монархом с парада прямиком в Сибирь за плохую маршировку. Другой растиражированной выдумкой о Павле Петровиче является история о его повелении перекрасить все дома в Санкт-Петербурге полосами, как тогда красили шлагбаумы. На самом деле автором этой инициативы был Н. П. Архаров, генерал-губернатор столицы, уволенный в 1797 году в отставку.

Говоря о Павле Петровиче как о воспитателе и педагоге, нельзя не вспомнить историю взаимоотношений правителя России с Мальтийским орденом. Орден Святого Иоанна Иерусалимского возник в 1048 году на Святой земле. Его целью была забота о больных и раненых пилигримах. В XVI веке рыцари ордена, которых также называют госпитальерами, обосновались на Мальте. Их деятельность была сосредоточена на помощи больным и неимущим, однако помимо открытия больниц и странноприимных домов, члены ордена многое сделали для развития образования и науки. В первую очередь госпитальеров интересовала медицина, и в XVI-XVII веках на Мальте появилась прекрасная школа анатомии. Кроме того, исследования членов Мальтийского ордена внесли большой вклад в развитие офтальмологии и фармакологии, а медицинский факультет основанного во время их правления Мальтийского университета стал одним из лучших в Европе. Мирная жизнь рыцарей-госпитальеров была нарушена в 1798 году, когда Наполеон Бонапарт, направлявшийся в Египетскую экспедицию, захватил Мальту. Павел I предоставил членам ордена убежище в России. Благодарные госпитальеры избрали своего защитника Великим магистром ордена.

Современная резиденция Мальтийского ордена, Рим

Для Императора, проникнутого рыцарским духом, это была не просто формальность или повод для расширения геополитического влияния России. Он всерьез воспринимал миссию Мальтийского ордена и старался делать все возможное для ее осуществления. Открытие воспитательных домов, в которых могли обучаться не только дворяне, но и дети из крестьянских семей, было для Павла одним из важнейших аспектов деятельности, ставившей его в один ряд с Великими магистрами средневекового ордена, чья история на тот момент насчитывала семь с половиной веков.

Гибель Павла I от рук заговорщиков в 1801 году поставила крест на многих его преобразованиях. Тем не менее, можно с уверенностью утверждать, что короткое правление Павла Петровича оказало влияние на все российское общество и что великая Победа 1812 года была одержана во многом усилиями «птенцов гнезда Павлова».

Свою роль последнего русского царя вообще и представителя династии Романовых в частности, Николай II сыграл мастерски. Он как будто был создан для этой роли. Пожалуй, не менее чем его далекий предок Михаил Федорович для того, чтобы стать первым русским царем-зачинателем новой династии после ужасов и разрухи Смутного времени. Самое же примечательное в этом то, что первый Романов был не менее, а скорее более слабым, чем император Николай Александрович. Но вот ведь какое дело — слабость первого русского царя-Романова оказалась на редкость к месту и ко времени для преодоления Смуты, тогда как у последнего она печально подошла к ситуации надвигающейся катастрофы.

И в самом деле, Михаил Федорович к моменту избрания в цари был ничем не примечательным шестнадцатилетним юношей, почти подростком. К тому же здоровья слабого, умственных способностей очень ограниченных и к тому же вялого, без всяких признаков властности как волевого напора, самоутверждения, масштабности замыслов и твердости в их осуществлении. Ничего такого от Михаила в момент его избрания не ожидалось. Скорее, наоборот, слабость будущего государя по-своему устраивала всех. С ним Московская Русь должна была упокоиться, притихнуть и прийти в себя после восьми лет кровавой заварухи. Ее уже не надо было успокаивать державной дланью государя, сил у Руси оставалось на самом минимуме, необходимом для выживания и собирания себя из всеобщей разрухи в некоторое целое при готовности уцелевших частей составить это целое. Между тем императорская Россия как раз и представляла собой нечто вполне состоявшееся, отмеченное недавней мощью и величием. Они уходили в прошлое и, как в таких случаях говорится, «надо было что-то делать». Если сохранять хотя бы в своей основе незыблемой имперскую традицию, то для этого нужен был сильный государь, лучше такой, к которому приложим эпитет «Великий». Вот только «великие» произрастают на соответствующей почве, а ее в России уже не было. Но и чтобы менять нечто в империи существенным образом, нужен был государь далеко не заурядный. И в одном, и в другом случае деятельность государя предполагала бы продолжение существования династии и, конечно, на это Николай II был совершенно не способен.

Неоднократно высказывалось мнение, как мемуаристами, так и исследователями царствования Николая Александровича: он был бы идеальным государем в империи, которая успешно преодолела свой кризис и надвигающуюся катастрофу, превратившись в конституционную монархию, очень существенно ограничивающую права и прерогативы монарха. И это, наверное, так и есть на самом деле. Нужно только не упускать из виду, что последний российский император выстроил все свое двадцатидвухлетнее царствование, всю свою жизнь вообще под знаком неизбежности происходящего, покорности обстоятельствам, в которых неизменно усматривалась воля Божия. Николай II никогда не пытался переломить ситуацию. И не то чтобы он внутренне соглашался с происходящим в России, напротив, оно могло быть для него сколько угодно неприемлемым. Однако все, на что оказывался способным государь — это доигрывать свою царскую роль, как он ее понимал, со всей ее рутиной, предзаданностью и привычностью. Царствование для Николая II всегда оставалось именно ролью. Не более.

Положим, во время войны с Германией и Австрией быстро обнаружилась нехватка вооружений и, что особенно катастрофично, артиллерийских снарядов. Исправить положение, хотя бы заметно улучшить его можно было только самыми решительными и компетентными мерами. Пускай государь соответствующей компетентностью не обладал и не обязан был обладать. Другое дело способность осуществлять общее руководство, создать руководящий орган, отвечающий за вооружения, укомплектованный людьми, могущими и готовыми исправить ситуацию решительными мерами, позволяющими резко увеличить производство вооружений, их доставку со стороны союзников и мобильное распределение во фронтовых частях. Ничего такого от государя не исходило. Ситуация с вооружениями неизменно оставалась неразрешимой, собственно, и подступиться к решению важнейшей задачи было императору не по силам. И это несмотря на то, что он неукоснительно исполнял свой долг императора, как он его понимал.

Так, после очень крупных неудач армии на российско-германском фронте стала очевидной неспособность успешно руководить войсками верховного главнокомандующего великого князя Николая Николаевича. Не то чтобы ропот по поводу его действий со стороны генералитета или офицерского корпуса был всеобщим. Репутация великого князя у одних оставалась достаточно высокой, в глазах же других он ее потерял. Результирующее же восприятие командования Николая Николаевича было такое: «Может быть, как верховный главнокомандующий он и допустил серьезные ошибки, но заменить великого князя некем». В общем-то, с этим можно согласиться в том отношении, что ни один из генералов российской армии в 1915 году не проявил себя настолько, когда взоры большинства устремляются в его сторону. Иначе говоря, никакого подобия положения вещей, как оно сложилось в 1812 году, применительно к 1915 году не наблюдалось. И тогда государь решает принять верховное главнокомандование на себя.

К этому времени положение на фронтах стабилизировалось. В главном оно сохранится вплоть до момента крушения империи. Была ли в этом заслуга императора? На этот счет между апологетами и критиками Николая II существенных расхождений не было. Те и другие приняли верховное командование войсками государем как данность, которая в войне ничего существенно не изменила. Никто не видел в Николае II полководца, того, кто реально определяет характер предстоящих действий на фронте хотя бы в общем виде. Нечто подобное примыслить к руководству императора было бы трудно и даже невозможно и в виду устоявшегося к тому времени его образа как военного человека, и потому, что пребывание Николая II в ставке верховного главнокомандующего носило почти ритуальный характер.

Самое надежное свидетельство сказанному принадлежит протопресвитеру русской армии и флота отцу Георгию Щавельскому, имевшему возможность наблюдать за государем во время его пребывания в Ставке. «Государь вставал в 9-м часу утра, — пишет о. Георгий в своих воспоминаниях, — потом занимался туалетом и по совершении утренней молитвы выходил в столовую к чаю. Там его уже ожидали лица свиты. В 11 часов утра он шел в Штаб на доклад… При первой, операционной части доклада присутствовал не только генерал-квартирмейстер, но и дежурный штаб-офицер Генерального штаба. По окончании этой части государь оставался наедине с генералом Алексеевым, и тут они обсуждали и решали все вопросы, касавшиеся армии. А какие только вопросы не касались ее? Государь возвращался во дворец после 12 часов, иногда за две-три минуты до завтрака.

Собственно говоря, этим часовым докладом и ограничивалась работа государя как Верховного главнокомандующего. Об участии его в черновой работе, конечно, не могло идти и речи. Она исполнялась начальником Штаба с участием или без участия его помощников, а государю подносились готовые выводы и решения, которые он волен был принять или отвергнуть»^[1].

Отец Георгий вовсе не был тем, кто был склонен задним числом осуждать государя, противопоставляя его позиции свое более взвешенное и разумное понимание происходящего. Но, кажется, и он не удержался от иронии, говоря о многообразии вопросов, решавшихся верховным главнокомандующим со своим начальником Штаба за какие-нибудь полчаса. Да и нет никакой необходимости иронизировать над руководством государем армией, достаточно было сказать, что ему отводился один час в день. Впрочем, и не было никакого руководства, если государь был вполне чужд тому, что о. Георгий обозначает как «черновую работу». Ведь не о черновой работе в действительности у него идет речь, а о самом насущном для верховного главнокомандующего и его начальника Штаба, о расчетах и выкладках, на основании которых нужно было принимать решение. Все-таки делаются они под определенные соображения стратегического плана, в процессе поиска наиболее адекватных ситуации действий. Здесь не разделить, что чему должно предшествовать: «черновая ли работа» стратегическому замыслу или стратегический замысел «черновой работе». Иначе руководить армией невозможно. Собственно, Николай II и не руководил ею, а как умел, пытался исполнять новую для него роль. И, надо признать, сводил ее к самому минимуму, превращая свои обязанности Верховного главнокомандующего в пустую формальность. Время, которое он ему уделял, было не более продолжительным, чем следующий за ним завтрак, на котором присутствовали великие князья, свита, иностранные военные агенты — всего более двадцати человек. То же самое имело место и на обедах. Как и завтраки, они носили вполне светский характер. В самом общем виде известное выражение «царствует, но не правит» вряд ли применимо к последнему российскому императору. Однако в отношении его командования армией вполне допустимо утверждение «царствует, но не командует армией».

Хотя царствование для Николая II всегда оставалось ролью, менее всего к нему применима убийственная характеристика, данная Ф.И. Тютчевым прадеду императора — Николаю I: «Ты был не царь, а лицедей». Лицедейства в Николае II как раз и не было. Как он это мог и как понимал, император исполнял свой царский долг, совершенно не заботясь о производимом им на подданных впечатлении. Наверное, по отсутствию в нем прадедовских тщеславия и мелкости, душевной пустоты, которую оставалось заполнять позами, фразами, жестами «высокого жанра». Но было в нем еще и другое, менее лестное для Николая Александровича: царская роль ему давалась трудно, когда не оставалось сил для всякого рода театральных эффектов. Главное состояло в том, чтобы доиграть очередной фрагмент роли и побыть некоторое время самим собой — простым хорошим человеком.

Император Николай I

При всей несхожести образов, двух императоров объединяет именно ролевое начало в их царственности. Пускай роли свои они играли очень по-разному и даже противоположным образом, очень важным обстоятельством должно быть признано то, что выдвижение на первый план царствования как исполнения роли обозначило собой определенную веху в правлении династии Романовых. Вначале в лице Николая I она потеряла характер «наивности» и непосредственности. В том смысле, что этот государь выстраивал свое царствование, как бы «притворяясь» царем. Он примеривал к себе царственность в качестве некоторого одеяния и атрибута. Она так и не срослась до конца с ним, не растворилась в нем. Николай I царствовал в настроенности души в таком роде: «Надо же, это я — государь-император, это мне достался императорский престол и я могу им распоряжаться на незыблемо законных основаниях. Никто здесь не вправе усомниться в том, кем я являюсь и т.д.». И не в том дело, что Николай I так до конца и не пришел в себя в качестве государя. Со временем он приобрел самоуверенность, взял тон самодержавного властителя милостью Божией и к тому же вполне достойного своего избранничества. Во всем этом, однако, сохранялось неустранимым самое главное: свою царственность нужно было непрерывно утверждать и подтверждать, не давать никому возможность забыть или на минуту отвлечься от того, с кем он имеет дело. Николай I был далек от того, чтобы изливать свою царственность на подданных, как это имело место у его старшего брата. Скорее он стремился ее из себя извлечь, предъявить подданным, как свое неотъемлемое достояние. Помимо этой царственности, в Николае жил еще и человек с собой не встречающийся, разве что смутно ощущающий себя неведомым нечто, пустотой, которую нужно заполнять царственностью, то есть лицедействовать, исполнять роль, ничего, кроме нее, себе не позволяя, заполняя ролью все пространство души.

В отличие от своего прадеда, Николай II, кажется, не был так бесконечно озабочен своей царственностью, осуществлением соответствующей роли по возможности в любых жизненных ситуациях. От своей царственности он отгораживался и замыкался в семье, где становился добрым, заботливым и любящим мужем и отцом. Это очень внятно выражено на фотографиях, где Николай Александрович пребывает в кругу семьи. А семья его не может не вызвать восхищения и даже умиления. Надо же, такие милые, чистые и нежные лица у дочерей, такой красивый и умненький наследник цесаревич. Да и отец с матерью под стать детям. Правда, они, и в особенности отец, из числа тех, у кого дети оставляют впечатление оправданности существования родителей. В них очевидным становится — у таких детей родители не могут быть пустыми, никчемными людьми, в которых нет настоящей жизни. Иначе, кто вложил в детей то, что, в принципе не способно прийти извне, из внесемейного круга?

Конечно, очень и очень многим родителям можно было бы пожелать такого свидетельства о них, которое выражено на фотографиях семьи Николая Александровича, но не ему самому. Все-таки он государь-император. Тот, кто должен достойно царствовать, то есть не быть просто заурядным человеком, а если быть, то преодолевать свою заурядность, как, например, преодолевал ее Александр II своей великой Крестьянской реформой. Это было преодоление, подобающее государю великой империи. Наверное, свое преодоление заурядности осуществлялось и Николаем II, однако не на царском пути, не как царствование, а в качестве жизни частного человека. В ее пределах жизнь государя переставала быть исполнением роли. В этом его несомненное, пускай и не спасительное преимущество. По человеческому счету оно, тем не менее, очень значимо, так как уберегло Николая Александровича от пошлости, того, чему был не чужд такой величественный, великолепный, монументальный Николай Павлович. Она у него, в частности, проявлялась и во внутрисемейных отношениях, которые император нередко был склонен смешивать с событиями публичными, напоказ, в назидание и в расчете на восхищение и умиление своего окружения. Пример этому сцена, разыгранная Николаем I по поводу совершеннолетия наследника-цесаревича Александра Николаевича. Его запечатлел в своем дневнике А.С. Пушкин:

«Праздник совершеннолетия совершился, — записал он в 1834 году, — я не был свидетелем. Это было торжество государственное и семейственное. Великий князь был чрезвычайно тронут. Присягу произнес твердым и веселым голосом, прочитав молитву, принужден был остановиться и залиться слезами. Государь и государыня плакали тоже. Наследник, прочитав молитву, кинулся обнимать отца, который расцеловал его в лоб, в очи и в щеки, и потом подвел к императрице. Все трое обнялись в слезах… Все были в восхищении от небывалого зрелища. Многие плакали, а кто не плакал, тот отирал сухие глаза, силясь выжать несколько слез…»^[2].

В этом описании сцены нельзя упустить из виду, что Пушкин сразу уточняет, что не был свидетелем того, как отмечалось совершеннолетие будущего Александра II. И все же его описание отстраненно ироническое. Вряд ли потому, что ему пересказали происшедшее ироническим тоном. К 1834 году Пушкин успел хорошо познакомиться с тем, как происходили торжества в Зимнем дворце, узнал им настоящую цену. И ему явно никак не представить зрелища, свидетелем которого он не был, иначе, чем в чем-то искусное, но главным образом искусственное и неуместное смешение государственного и «семейственного». Полагаю, оно состояло не в том, что Александр Николаевич, Николай Павлович и Александра Федоровна всплакнули. Упрекать в этом, потешаться по этому поводу было бы злоязычием. А вот когда все трое «обнялись в слезах» — это уже театральная постановка, слишком нарочитая, чтобы принимать ее всерьез. Собственно, этого нет не только у Пушкина, но и у многих царедворцев, вынужденных то ли участвовать в постановке, то ли изображать из себя восторженную публику.

Николаю II не довелось дожить до совершеннолетия цесаревича Алексея Николаевича, однако ничто не говорит о возможности сцены и лицедейства в духе Николая I. Честь ему за это и хвала с той, правда, оговоркой, что в кругу Николая II были возможны сцены в таком роде: во время официального обеда в ставке в Могилеве с большим числом приглашенных, среди которых был и великий князь Сергей Михайлович, наследник-цесаревич встал за стулом великого князя.

«Вдруг наследник поднял руки, в которых оказалась половина арбуза без мякоти, и этот арбуз быстро нахлобучил на голову великого князя. По лицу последнего потекла оставшаяся в арбузе жидкость, а стенки его так плотно пристали к голове, что великий князь с трудом освободился от непрошенной шапки. Как не крепились присутствующие, многие не удержались от смеха. Государь еле сдержался. Проказник же быстро исчез из столовой»^[3].

Между прочим, «проказнику» в момент шалости было уже двенадцать лет. Он был любимым ребенком своих царственных родителей, не только заласканным ими, но и трясущимися над ним ввиду его неизлечимой болезни. Поэтому можно понять снисходительность отца по отношению к сыну. Впрочем, никакие предлагаемые оговорки, сами по себе вполне очевидные, не оправдывают происшедшего. Во-первых, заласканность и избалованность в семье Николая II ничего не исправляют и ничему не помогают, разве что демонстрировали слепоту родительской любви. И второе. На официальный обед в ставке Алексей Николаевич был допущен явно по родительской слабости, в готовности «приватизировать» в принципе не поддающееся «приватизации», в результате чего смешивалось разнородное, смешению не подлежащее. Здесь Николай II выглядел нерадивым папашей, чью слабость по отношению к сыну вынуждены были терпеть гости явно в ущерб себе. Государь как будто отвлекался от своего статуса и сана, переставал за обедом исполнять свою царскую роль. В этом его поведение было противоположно постоянному и неизменному лицедейству прадеда. Он ведь умилялся свинским шалостям сына, а их было немало, в обстановке вполне официальной, не предлагая присутствующим разделить с ним свое умиление. Но от этого не легче, так как возникала все равно ложная (не лживая, как у Николая I) ситуация. На этот раз не представления и лицедейства, не огосударствления семейного, а такой милой непосредственности, когда семейное и дружеское распространяется на царственное. Еще можно принять снижение царственного, скажем, до дворянского где-нибудь на балу или во время раута, или до офицерского, как это могло быть уместно в ставке верховного главнокомандующего. Семейственность же, хочется сказать, — это уже последнее дело. И в ставке, и для государя в сфере публичности вообще, если уж он принимает свое царствование как роль, ему оставалось исполнять ее непрерывно и неизменно, раз за разом находя в себе для этого все новые силы.

Григорий Распутин

Очевидно, что сведение своего царствования преимущественно и тем более исключительно к исполнению роли государя — это не то, чего можно пожелать государю и тем более стране, где он царствует. Однако случай Николая II до такой степени катастрофичен, жалок и нелеп, когда остается сказать: «Ну, хотя бы в своей роли, тягостной для него, он удержался, так не было даже этого!». А был целый ряд срывов, выпадений в растерянность, беспомощность и невнятность. Одно выпадение — это уже полное непотребство и ужас кромешный. Во многих отношениях и не в последнюю очередь в перспективе надвигающегося крушения династии. Разумеется, в настоящем случае имеется в виду связь царской семьи с Распутиным. Ничего абсурдней и страшней не мог бы государю пожелать его злейший враг. Да и не по человеческим возможностям такое придумать. Это или происходит само собой, или его остается отнести к козням дьявола, что, понятное дело, звучит совсем уж не в духе времени. Поэтому нам и остается обратиться к линии «само собой».

Кому только неизвестно, что она обозначилась не сразу и в виду обстоятельства, смягчающего ужас и мерзость происшедшего. Во всяком случае, поначалу. Похоже, Распутин действительно остановил и даже не раз останавливал кровотечения, опасные для жизни больного гемофилией цесаревича Алексея. Понять можно и горячую благодарность за действительное или мнимое временное его исцеление. То же, что входит совершенно неправдоподобно и невместимо в сознание — это, к примеру, эпизод встречи Распутина с императрицей Александрой Федоровной, рассказанный о. Георгию Щавельскому о. Александром Васильевым, духовником Николая II. Она состоялась 5 ноября 1916 года. Вначале в шатре, приготовленном для богослужения по случаю закладки церкви. Первым в шатер вошел Распутин и занял место, приготовленное для императрицы. Когда она появилась, он не только не уступил ей место.

«Распутин протянул царице руку, а та почтительно поцеловала ее и отошла в сторону. Вслед за царицей к Распутину подошли ее дочери и тоже приложились к руке…».

Кажется, произошло нечто мерзкое до последней степени. Однако покамест мы являемся свидетелями присказки, сказка же еще впереди. Она началась, когда пьяный Распутин в этот же день прибыл к Вырубовой для новой встречи с императрицей:

«Царица уже ждала его. “Аннушка, вели вина подать” — крикнул Распутин Вырубовой, входя в ее комнату. “Лучше бы чаю выпили”, — сказала последняя, видя, что “старец” и без того уже на взводе. — “Говорю: вина! Так давай вино!” — уже грозно обратился он к ней. Тотчас принесли бутылку белого вина. Опустившись в кресло, он залпом — стакан за стаканом осушил ее и опустошенную бутылку бросил в противоположный угол. Императрица после этого подошла к его креслу, стала на колени и свою голову положила на его колени. Слышь! Напиши папаше, что я пьянствую и развратничаю; развратничаю и пьянствую”, — бормотал ей заплетающимся языком Распутин»^[4].

По поводу отношений Александры Федоровны с Распутиным чего только не говорили, какие слухи не распускали, в том числе и самые грязные. Соответствуй они истине, вряд ли бы она прибавила к происходившему что-либо действительно существенное. Все это было бы дополнительным декором, без которого можно обойтись, потому что с императрицей, ее семьей, императором произошло самое страшное — они низко поклонились существу, наверное, не прямо инфернальному, и все же с самого дна общерусского болота, где хлюпают и чавкают водяные и кикиморы. Подобного рода существа всегда водились на Руси. В них была какая-то смещенность, перекрученность всего со всем, их можно было принять за религиозное неблагополучие, искания, пускай и через заблуждения. На самом же деле не об исканиях нужно говорить, а о блуждании, беспутности, душевной смуте и мути, которая если и опадает, то перед тем, как взбаламутиться. Когда-то, наверное, распутины годились в шаманы, волхвы, жрецы оргиастических культов. В любом случае, место их в самом низу. По заслугам им честь, когда вокруг них собираются и к ним липнут натуры экзальтированные, истеричные, те, кто точно себя не сознает и толком с собой не встречается. Разумеется, самая подходящая паства для этих пастырей — женщины, желательно с проблемами патологического свойства.

А вот представить себе появление такого Распутина «наверху», в кругах аристократических, ученых, артистических даже в качестве шута горохового невозможно. Общаться с ними можно было бы не иначе, чем зажав нос и на хорошем расстоянии. И вдруг встреча: Русский царь, царица, царская семья и — Распутин. Такое было начисто исключено даже для царей Московских. При всей простоте нравов и невежестве, повсеместно царивших в Московской Руси, позабавиться с Распутиным или его подобием мог бы разве что недоброй памяти Иван IV. Да и то в момент оргий и прежде чем вытолкать «старца» взашей, и это еще в лучшем случае. Но вот Александра Федоровна и Николай Александрович допустили Распутина пред царские очи и прилепились к нему. И что же за связь установилась между ними?

Поскольку Распутин для них — это «старец», то он «человек Божий», тот, кому Бог открывает больше, чем обычному христианину, в ком действует благодать. Правда, Распутин не священник и не монах, так ведь «Дух дышит где хочет». Юродивые, скажем, тоже могли не иметь никакого сана. С учетом же этого путь к поклонению «старцу», исполнению его воли, за которой стоит воля Божия, был открыт. Но это для душ совсем уже простых или с неразрешенными проблемами патологического плана. И причем здесь тогда государь и государыня? Тем более о «святой жизни» «старца» говорить не приходилось. Напротив, нужно было закрывать глаза на факты вопиющие и несомненные в своей достоверности. Николай Александрович о них знать ничего не хотел, а вот Александра Федоровна была готова принять их, видимо, истолковывая в пользу Распутина. Казалось, сидит перед ней, императрицей, упившийся и куражащийся мужлан, и ничего, можно встать перед ним на колени, да еще положить голову на его колени. Той, кому и видеть когда-либо, с любого расстояния «старца» не пристало. Наверное, в его скотстве она увидела какую-то особую остроту, парадоксальность, в конечном счете, высоту юродства и поклонилась ему, и не было в жесте государыни никакого «хлыстовства», а была одна нелепая экзальтация, истерия, психоз. Но это если судить Александру Федоровну по мере частного человека — женщины, матери со всей ее неустроенностью. К императрице, разумеется, счет иной. Своей «проскинезой» она попирала свою царственность, низводила ее до мнимости, отрекалась от нее, втягивая в свое отречение императора.

И ничего по сути не меняет то, что сам император ни в каких «хлыстовских» эксцессах, в отличие от своей супруги, замечен не был. Более того, существует ряд свидетельств лиц, общавшихся с Николаем II, согласно которым он тяготился связью с Распутиным, возможно, предпочел бы с ним навсегда расстаться. Дело, однако, закончилось убийством «старца». К тому времени уже не спасительном для государя, его династии и вообще империи. В этом убийстве особого внимания заслуживают два обстоятельства. Во-первых, участие в нем великого князя Дмитрия Павловича, двоюродного брата Николая Александровича. Само по себе обстоятельство это хорошо известно, так же как и то, что Дмитрий Павлович был поддержан другими представителями династии Романовых, которые направили государю письмо с просьбой не выгонять великого князя в Персию, где в это время находились русские войска. Этой высылкой он очень легко отделался, по существу остался безнаказанным, несмотря на участие в преступлении. По закону все участники убийства подлежали суду, в перспективе самого сурового приговора. Николай II спустил дело на тормозах. Но и этого Романовым показалось мало. Они полностью оправдывали участников убийства. И не отрицание ими законов империи само по себе здесь представляет наибольший интерес, а то, что Николай Александрович и Александра Федоровна оказались в своем роду в полном одиночестве. Реакция Романовых на убийство Распутина — это самый внятный знак распада династии. Она выказала непослушание своему главе, неприятие связи государя и государыни с Распутиным в самой резкой форме.

Второе обстоятельство — это реакция на убийство «старца» государя, а косвенно и государыни. Они восприняли его на удивление спокойно, вяло, едва ли не безразлично. Во всяком случае, таким было впечатление со стороны. Все убийцы отделались легким испугом и явно в виду того, что Николай II не ощущал за собой внутреннего права на кару преступников. По-своему и ему она виделась неуместной. Это был тот случай, когда оставалось сделать вид, что ничего особенного не произошло. В противном случае пришлось бы привлечь внимание общества к отвратительной и скандальной ситуации зачарованности, одурманенности, невменяемости государя и государыни распоясавшимся вконец мужиком. К тому, что царь не просто не исполняет свой царский долг, а пустился во все тяжкие, сам разрушая основания империи. Разве не он создал ситуацию неприкосновенности Распутина, невозможности отлепить его от царской фамилии, что могло бы стать для него спасительным? «Старца» пришлось убивать как бешеную собаку. И тут поистине «куда ни кинь — всюду клин». Ну, замолчали убийство, не вывели на сцену почитателей и покровителей Распутина в лице императора и императрицы. Так ведь и умалчивание обличило невольное признание отсутствия у царской четы настоящего права суда над убийцами. Связь ее с ним, если не в узко правовом, то в нравственном, в христианском смысле была преступной. Это не было преступление как осуществление злодейского замысла. Но есть еще преступление как попустительство и неисполнение своего долга. В них государь и государыня как раз повинны. И на эту вину заговорщики ответили убийством того, кто толкал государя и государыню на преступление, пускай и не вполне осознанное. На каком-то уровне Николай Александрович и даже Александра Федоровна это сознавали, не могли не сознавать. Так же как и то, что смерть Распутина избавила их от постыдного ига дремучего мужика, разгулявшегося во всю ширь своей дремучей души. Самое поразительное во всей этой истории с Распутиным вовсе не ее красочные подробности, не дай Бог никому быть свидетелями или втянутыми в такую красочность, а резко, до фанатизма выраженная логика, внутренний смысл происшедшего. Видится она в том, что фигуре великого князя, а затем и царя Московского и всея Руси исходно были присущи крестьянские черты. Несмотря ни на какую свою вознесенность над своими подданными-холопами, царь оставался крестьянским, мужичьим царем. Так воспринимал своего царя-батюшку крестьянин. Но и презиравшие мужиков бояре и дворяне недалеко ушли от крестьян в силу близости к мужикам по своему душевному строю. Российское самодержавие Петербургской эпохи — это уже несколько иная история. В государе (государыне), начиная с Петра I уже не было ничего крестьянского. Подданные-дворяне тоже воспринимали государя как помазанника Бога, первого дворянина и первого солдата империи, а не как крестьянского царя-батюшку. Настали, однако, времена, когда в императоре начали проступать черты крестьянскости и простонародности. Таким императором был Александр III. При нем насаждался стиль «рюс» как поверхностная стилизация под Древнюю Русь и даже Византию. Но в самом государе такой стилизации не было. Крестьянское в нем от нутра, оно было глубокое и искреннее.

Вроде бы старорусское и крестьянское Николаю II тоже не вполне чуждо, однако по этой части ему далеко до отца. Хотя бы потому, что в нем не было того же простодушия и открытости. Тем не менее, история с Распутиным все расставила на свои места. В ней обнаружилось подспудное и вместе с тем глубокое и сильное тяготение государя и, как это ни странно, иностранки-государыни к старомосковской, крестьянской, мужицкой Руси. Со всеми ее хлябями, темнотой, немотствованием, которые никак не дают выйти на свет чему-то действительно насущному, жизненному, наполненному предельным смыслом. Разобраться во всем этом государю и государыне было не по уму и не по силам. Или они в лице, если это действительно лицо, Распутина были очарованы и сбиты с толку. И не им было разбираться в «предельных смыслах», дело это не царское. От него царь и царица уклонились своим возвращением в Московскую Русь, да еще в ее крестьянскую толщу. Она им далась именно тогда, когда в крестьянстве все более вызревала и выходила на поверхность «безотцовщина», изжившая в себе образ своего крестьянского отца родного, царя-батюшки. С этим ничего уже было не поделать. Перспективой могло стать только движение в сторону нового образа царственности. Конечно, не старомосковского, но и не петербургского в его прежних формах и выражениях, хотя «петербургское» целиком было бы неотменимо.

Но если бы Николай Александрович и Александра Федоровна, поклонившись в ноги крестьянину-мужику, хотя бы удержались на уровне «различения духов». В данном случае — церковности и связи с какими-то невнятными потусторонними силами. Приходится признать, что они тяготели к тем, кто утверждал свою связь с последними. Вначале это были самые настоящие шарлатаны — спириты и медиумы, в числе которых француз Филипп, предсказаниям которого Александра Федоровна придавала большое значение. Но он, по крайней мере, был некоторым аналогом всякого рода авантюристов при дворах государей: алхимиков, астрологов, оккультистов. Обращались к ним государи почти исключительно не позднее XVII века, и потом, они сознавали, что действуют не вполне так, как это надлежит христианам. Как минимум, их связь с сомнительными особами не душеспасительна. Наши же государь и государыня пошли гораздо дальше. Для них образ Распутина пребывал где-то на самой грани святости, богодухновенности, пророчества, а в чем-то уже и за этой гранью. В конце концов, если договаривать до конца, деревенского «колдуна», «волхва» царь и царица принимали за Божьего человека. Прямой связи с Церковью, священством, монашеством, теми же старцами, только настоящими, с реальным духовным опытом им было недостаточно. Они готовы были в своей беспомощности отдаться некоей неведомой силе, исходящей из самой народной толщи. Отдаться, а не утверждать свою царственность, добывать ее в труде и постоянстве. Царь и царица были вознесены над своей Русью-Россией, от этого у них кружилась голова. И снимали они головокружение, поручив себя силе, которую должно было обуздывать, укрощать, подавлять, поправ этим себя как государей.

Попав в мутный поток, водоворот даже, распутинщины, Николай II поставил себя в положение, когда оказывался все менее способным к царствованию как исполнению роли. Да, она была ему внутренне не близкой, обременительной, от нее он с облегчением отвлекался в кругу семьи. Не просто отдыхал, а именно отвлекался. Но связь с Распутиным — это уже другое, гораздо худшее и неподобающее государю во всех отношениях. По существу эта связь была несовместима с исполнением роли императора, даже если исполнение было пустым и формальным. Уже потому, что, вступая в отношения со «старцем», Николай Александрович и его царственная супруга как будто уходили в подполье. Они не только не афишировались, а чем дальше, тем больше скрывались, почти конспирировались. Но дело не только в «конспирации», она была внешним обрамлением настоящего глубокого провала в царствовании Николая II. Свою роль государя он длительное время разыгрывал все-таки по своему разумению, как он ее видел и понимал. Однако настали времена, когда свое разумение государь начал уступать Распутину. А это было уже не разумение, а подчиненность пьяному куражу или убогим расчетам пройдохи, вдруг оказавшегося даже не у подножия трона, а гораздо ближе к государю и его семейству. Его место не так просто определить. Кем он был? Тайным советником, некоторым подобием духовника, пародией на него? Если бы только это. Пожалуй, в нашем случае можно пойти и дальше, определив Распутина как царского шута, но такого, который не без успеха пытался разыгрывать роль государя.

По этому случаю уместно вспомнить, что шут в его исходной семантике — это не просто тот, кто забавляет царственную особу. Он еще и alter ego царя, его оборотная и теневая сторона. Шут при этом обозначает собой угрожающий царю исход — обнаружить себя мнимым царем, самозванцем. Впрочем, перспектива эта целиком закрывается достойным царствованием, когда царь всем своим образом, повадкой, действием демонстрирует свою полную противоположность шуту. Казус царствования Николая II, увы, существенно иной. Его сближение с Распутиным состоялось на условиях последнего, то есть на почве шутовства. Одним из его выражений было именование «старцем» государя и государыни «папой» и «мамой». Немыслимая разнузданность такого рода сближения собственной персоны-маски с царственными особами, от которой мутит и которую хочется забыть, не должна закрывать от нас невольного попадания Распутиным в такт и ритм происходящего. Он ведь своими «папа» и «мама» вошел, втерся в царское семейство, породнился с ним, сам усыновил себя с согласия своих новых «родителей». И что это было, если не прямое, конечно, еще и поощряемое самозванчество? Его бесконечно поразительное своеобразие состояло в том, что природные государь и государыня сами сказали Распутину: «иди к нам и владей нами» и далее — «будь с нами и вместо нас». Происходящее произошло по линии ранее никем не прочерченной — шута-самозванца царь и царица приняли не то что бы несмотря на все его шутовство, а как раз за это его достоинство. В их глазах низ — мутный, взбаламученный, смрадный — обернулся верхом, а значит, царствование наполнилось тем, что в себя впустили царственные особы.

В очередной раз приходится говорить о том, что в царствовании Николая II круг замкнулся, цикл правления династии Романовых был завершен как по внешним обстоятельствам, так и изнутри самого царствования. Его знаки во многом из самого существенного совпадают со знаками, отмечавшими восхождение на престол первого Романова. Правда, в этом совпадении знаки эти, будучи одними и теми же, несут в себе противоположный смысл. В первую очередь потому, что фигура Михаила Федоровича и Николая Александровича равно соотнесены с реальностью нашего русского самозванчества. Но избирали одного из них в цари Московские и всея Руси как упор самозванчеству, попытку преодоления страшной болезни, готовой вот-вот превратиться в агонию. Надо ли лишний раз говорить, что другой русский царь самозванчеству Распутина вначале попускал, а потом оно захлестнуло его, с ним он смирился и дал на него согласие. И упор вначале и привлечение самозванчества в конце правления Романовых равно удались, то есть состоялись начало и конец династии. Конец, несомненно, стал еще и самоотрицанием. В нем остается обратить внимание на то, что, впустив в свой семейный круг «старца», царь и царица совершили действие убийственное для себя в виду согласия на самозванчество, для человека в здравом уме и трезвой памяти вполне откровенное. И сегодня, посмотрев, даже и не вглядываясь, мельком на фотографии Распутина, нельзя не увидеть в нем лихого человека с темной душой, такого малого, с которым лучше никогда не встречаться. Это, знаете ли, прямо-таки какое-то подобие Пугачева. Пусти такого за стол, и обязательно увидишь его ножищи на столе. Царь и царица пустили. Вряд ли само по себе их породнение с Распутиным погубило всю их семью, а вместе с ней и императорскую Россию. Но со своей стороны для ее погибели они сделали все, что могли. У русского мыслителя Льва Шестова в его книге «Афины и Иерусалим», сочинении «метафизическом», вдруг проскользнула короткая фраза: «Распутин и Ленин — копеечные свечи, а от них сгорела вся Россия». Самое главное в этой фразе сказано очень точно. Распутинское самозванчество предвещало собой, выстилало дорогу другому, большевистскому самозванчеству.

Так или иначе, с Распутиным связан срыв в исполнении Николаем II своей роли императора всероссийского. Однако совсем не лишним будет дополнительно обратиться к тому, какова была эта роль, какой видел ее и как исполнял ее сам актер. Начать нужно с того, что к этой роли в 1894 году, когда внезапно умирает его отец Александр III, Николай Александрович был не готов. Во-первых, ему было всего-то 26 лет, тогда как отцу еще только шел пятидесятый год. И, конечно, за могучей отцовской спиной наследник-цесаревич чувствовал себя спокойно и уютно. Недавно он женился по любви и собирался вступить в командование своим любимым лейб-гвардии гусарским полком, в котором до этого некоторое время командовал эскадроном. И в самом деле, Николаю Александровичу предстояло по-своему очень завидное житие-бытие. Во всяком случае, оно отвечало его душевному складу и человеческим возможностям. Командуя полком, он не просто разыгрывал бы свою роль, совсем без «роли», видимо, не обойтись, а еще и в свои отношения с сослуживцами «вкладывал бы душу». Похоже, есть своя правда в том, что Николай Александрович единственный из российских императоров носил не генеральский, а полковничий мундир. Ближайшим образом это объясняется вполне конкретным обстоятельством: к моменту смерти Александра III его двадцатишестилетний наследник, командуя батальоном Преображенского полка, успел выслужить полагающийся ему по должности полковничий чин. Генеральство Николаю Александровичу светило только в должности командира лейб-гвардии гусарского полка. Этим своим жестом государь выказывал свой пиетет по отношению к отцу и в то же время обозначил себя не только «хозяином России», (каковым в дурную минуту отметился в анкете по переписи населения) императором, а еще и тем, кто находится на воинской службе у своей страны. Жест этот вполне тактичный и не лишен обаяния. Вот только государю быть только гвардейским полковником по своему уровню явно недостаточно. Разумеется, если он не готов свести свое царствование к исполнению роли.

Портрет Николая II, выполненный В.А. Серовым.

Свидетельством тому, что с 1894 по начало 1917 года Российской империей правил именно полковник, свидетельством очень надежным, не из числа тех, которыми можно пренебречь, служит, несомненно, лучший из портретов государя, написанный к тому же «лучшим» русским художником В.А. Серовым. На нем Николай II изображен не в одном из своих парадных мундиров, к тому времени не вполне уместных своей броскостью, а в простой офицерской тужурке, надо признать, идущей государю гораздо более гвардейских одеяний, переживших свой век. Всем своим обликом Николай Александрович похож скорее на просто армейского, а вовсе не гвардейского полковника. В нем никакого блеска, великолепия, аристократизма. Он — русский офицер со всем обаянием, присущим этому человеческому типу. Не ретивый служака, но и не скучающий на службе в ощущении того, что настоящая жизнь проходит мимо. Вне всякого сомнения — это не государь, что-то в нем есть от чеховских героев. Мягкость, деликатность, чуть мечтательная задумчивость. Это тем более правдоподобно, что почти в самый момент написания Серовым царского портрета А.П. Чехов пишет свою лучшую пьесу «Три сестры». В ней как раз представлено не только офицерство артиллерийской бригады, расквартированной в отдаленном губернском городе. Прямо образ Николая II ни на А.И. Вершинина, (которому вначале пьесы 43 года, тогда как государю еще только 33), ни на Н.Л. Тузенбаха, (он некрасив), ни тем более на взвинченного В.В. Соленого не выходит. Другое дело, что представить его в доме сестер Прозоровых легко, он явно вписался бы в атмосферу того бесконечно милого дома. В нем разыгрывает свою жалкую роль, по контрасту с другими его обитателями, один только Соленый, и, разумеется, Николай Александрович оказался бы в этом доме со стороны Вершинина и Тузенбаха. С ними бы он с удовольствием мечтал, размышлял, разглагольствовал. Говоря уже явно лишнее, можно надеяться не просто на симпатии, но и на влюбленность в «полковника Романова» кого-либо из сестер Прозоровых. Пора, однако, опомниться и вернуться к тому, что «полковник Романов» еще и российский император, то есть чеховский герой, исполняющий роль государя необъятной державы.

Император Александр III

Сценарий этой роли в представлении Николая II был внятно прописан его царственным отцом, ему и надлежало следовать. В общем-то, он и следовал в течение целых десяти лет. Первый сбой произошел только в 1904 году. Понятно, что им стала, может быть, не прямо безумная, и все же лишняя, ненужная, бездумная со стороны российской власти русско-японская война. Николай II дал на нее согласие, в чем-то даже инициировал ее, исходя из полной уверенности в неодолимой военной мощи империи на Дальнем Востоке. Это представление он унаследовал еще со времен царствования Александра III — царя Миротворца. Но Александр-то на прочность и действенность эту мощь никогда не проверял. Он меньше всего был воинственным государем, похоже, и чутья у него касательно военных возможностей России хватало. Их явно переоценил преемник еще и в виду пиетета перед отцом, уверенности в том, что он оставил сыну могущественную державу. Ее могущество нужно было поддерживать, проверяя его на прочность. В этом в том числе заключалось исполнение Николаем II роли императора, какой он ее видел. И это в ситуации, когда «ролевого поведения» государя не просто было недостаточно, но еще и могло обернуться, точнее, обернулось, катастрофическими последствиями, как чередой катастроф, царствования Николая II. В этом ряду русско-японская война стала первой катастрофой. Строго говоря, никакого расширения сферы влияния и тем более границ России на Дальнем Востоке было не нужно. Здесь она успешно достигла черты исторического максимума. Очень почетного и впечатляющего. В свое время на Востоке, таком далеком, что он уже переходил в дальний Запад, дед Николая II император Александр II отказался от Аляски в пользу США. Этот шаг ничуть не умалил значимости России как великой державы, тем более, будучи подкрепленным блестящей экспедицией в Среднюю Азию и ее присоединением к империи. Но вот ведь, несмотря на то, что и Екатерина II, и Александр I, и Николай I, и Александр II империю расширяли, Александр III границ своей державы не расширял. На их фоне царствование, относительно недолгое, Александра III, можно было рассматривать как паузу в имперской экспансии. Почему Николай II и включил в свою роль, если не прямо стремление, то готовность к новым территориальным приобретениям. И что уже совсем поразительно — обжегшись на Японии, потеряв в результате Портсмутского мира Южный Сахалин, территорию незначительную, и все же потеряв, Николай II никаких корректив в свою императорскую роль не внес.

Достаточно очевидно, что к войне с Германией и Австро-Венгрией он не стремился, опасался ее после русско-японской войны, и все же охота пуще неволи. Это была осторожность и опасливость не от хорошей жизни. Как виделась Николаем хорошая жизнь, свидетельствуют, например, мемуары французского посла в России М. Палеолога, в той их части, где описываются мечтания государя по поводу итогов войны Антанты с Германией и Австро-Венгрией. Их он изложил французскому послу во время аудиенции, данной государем 21 ноября 1914 года. Точность датировки здесь необходима в виду того, что разговор между Николаем II и Палеологом состоялся уже после разгрома армий Рененкампфа и Симонова в Восточной Пруссии. То, что император был готов после этого продолжать войну, естественно. Иного выхода у него не было, да и русская армия пока еще полностью сохраняла свою боеспособность. Тем не менее, настораживает по части адекватности следующее утверждение Николая II:

«Мы должны будем диктовать мир, и я решил продолжать войну, пока германские державы не будут раздавлены»^[5].

Звучат они как-то уж слишком напористо и категорично, с позиции, установившейся в Европе еще 100 лет назад, после наполеоновских войн. Она предполагала сохранение европейского равновесия, которое допускало первенствование одних и уменьшение могущества других великих европейских держав. Но все это в конечном счете не означало разрушения равновесия, а только смещение в нем акцентов. Скажем, возросшая мощь Германии и ее союз с Австро-Венгрией почти автоматически вели к созданию блока трех остальных европейских великих держав — Англии, Франции и России. Ситуация «трое против двоих» как будто восстанавливала равновесие. Николаю II этого мало, он хотел бы по существу уничтожения Австро-Венгрии как государственного образования. Германия же должна была, согласно желанию Николая II, понести очень существенные территориальные потери. Большие даже, чем утвердил Версальский мир.

Может показаться, что на этот раз император вышел за рамки исполнения роли, во всяком случае, внес в нее очень существенные коррективы. Может быть, так оно и есть, поскольку он предполагал нарушить столетнюю российскую имперскую традицию, которая была чужда стремлению к перекройке европейских границ, а скорее предполагала их большую или меньшую устойчивость. Впрочем, изменения в роли, не говоря уже о том, что они мечтательны и вовсе не предполагали продуманных и последовательных идей, еще и вторичны. Неизменным остается двухсотлетнее стремление к расширению границ империи. Вот какими видел их Николай II в ноябре 1914 года:

«…Познань и, может быть, часть Силезии будут необходимы для воссоединения Польши [разумеется, в составе России. — П.С.]. Галиция и северная часть Буковины позволяет России достигнуть своих естественных пределов — Карпат. В Малой Азии я должен буду естественно заняться армянами, нельзя будет, конечно, оставить их под турецким игом, если я буду присоединять Армению, я присоединю ее только по просьбе армян. Если нет — я устрою для них самостоятельное правительство. Наконец, я должен буду обеспечить моей империи свободный выход через проливы»^[6].

Кажется, мы подошли к самому главному и заветному: к Босфору и Дарданеллам. Хотя Николай II и готов признать Константинополь свободным городом, то есть уже не в составе Турции, он предполагает, что земли Восточной Фракии, то есть европейское побережье проливов и Мраморного моря, отойдут к России. Она добьется того, о чем подумывала еще Екатерина II. Николаю II же чудится: вот-вот и императорский проект-мечта осуществится.

Не будем касаться вопроса о том, насколько катастрофически неуместна и неадекватна мечтательность императора с точки зрения военных возможностей России. Она ведь еще начисто игнорирует давно ставшее очевидным: империи не просто противопоказано дальнейшее расширение. Как минимум, с Польшей и Финляндией придется расстаться, пускай они и останутся в сильной зависимости от России. Национализм в Закавказье тоже расцвел пышным цветом. Среди армян не в последнюю очередь. Поэтому захват польских ли земель у Германии или армянских у Турции работал бы на будущие Польшу и Армению, а вовсе не на Россию. И царю стоило бы крепко подумать, прежде чем строить свои воздушные замки в стиле XIX или даже XVIII века. Времена наступали совсем другие, и это были вовсе не времена империй, а скорее послеимперские. Россия, правда, была империей, которая была способна сохранить огромное большинство своих владений. Но, естественно, не в русле традиционной имперской политики, которая единственно внятна для Николая II. Да и то в качестве исполнения роли императора. За ее пределы ему было никогда не выйти не только в силу ограниченности своих возможностей. Даже человек незаурядный не был бы способен открывать империи новые перспективы в ситуации, когда их уже не было в качестве собственно имперских перспектив.

Конечно, вышесказанное Николаем II Палеологу звучит катастрофически неуместно не только в перспективе реальных итогов войны. Даже ее успешное окончание, предполагавшее включение в состав Российской империи Галиции, какая-то форма контроля над Босфором и Дарданеллами, завоевание Константинополя — поставило бы Россию в сложное положение удержания все больших не собственно русских территорий. Для империи и без того становилось все более затруднительным господство в Финляндии и Польше. На очереди по части растущего сепаратизма стоял Кавказ, на этот раз прежде всего его грузинская и армянская составляющие. С этим нужно было что-то делать, преобразуя империю на новых началах. Да, у нее были все шансы остаться целой и неделимой в огромной своей части, но и уступки по линии местного самоуправления, более или менее широкой автономии вплоть до фактической независимости, пускай и с существенными ограничениями, были неизбежны. Вполне возможно, что надвигающиеся сложности с национальными окраинами Николай II хотя бы отчасти сознавал. Такое осознание, тем не менее, не было спасительным ни для него, ни для империи. Уже потому, что назревающие перемены никак не укладывались в исполнение им своей роли. Оно включало в себя по сути «вечное возвращение одного и того же», то есть движение давно проложенными путями.

В 1905 году оно привело к революции. Она была подавлена, но вне зависимости от этого она стала грозным предупреждением. Вдруг обнаружилось недовольство и неповиновение не только в среде крестьян и рабочих, а еще и в святая святых империи — армии и флоте. Обнаружили себя националистические движения и многое другое, в перспективе разрушительное для империи. Императору нужно было что-то делать, царствовать как-то по-иному. Но, скажем, манифест 17 сентября пришлось буквально вырывать из Николая II. Впоследствии он скажет о том, что поддался давлению своего окружения и сожалел о происшедшем. То есть о том, что на некоторое время стало спасительным для империи и самого императора. Себя он мыслил только как самодержца, любое народное представительство было в его глазах от лукавого. Будь он даже выдающимся человеком, на самодержавии Николаю II было не удержаться. Но у нас уже шла речь, что исполнение им роли государя не предполагало сколько-нибудь глубокого проникновения в существо встававших перед государством вопросов и проблем. Для исполнения роли это было не обязательно, но зато и роль в результате все более и более проигрывалась вхолостую.

В том числе и в военной сфере, наиболее близкой государю. Армию в его царствование реформировали и укрепляли только в виду тяжелого поражения в русско-японской войне. И ничего в том реформировании непосредственно за государем не числится. Самое большее, что от него исходило — это согласие на то или иное необходимое преобразование. О том, каким он был верховным главнокомандующим, уже говорилось. Но тогда и встает вопрос: «Так где же тогда Николай II как государь был на месте, в чем исполнение им роли совпадало с тем, что было необходимо и жизнеустроительно?» И тут разверзается «бездна» в царствовании последнего русского императора. Он оказывается был «лишним человеком», не нужным и обременительным для империи, которая в силу своей конструкции не в силах и не вправе заменить его кем бы то ни было. Лишний человек еще и неприкаянный. В своей неприкаянности Николай Александрович, наверное, заслуживает самого настоящего сочувствия. Другое дело, что это сочувствие не может не быть еще и «сочувствием» России, страхом и горечью за нее. Одно здесь переходит в другое, когда они образуют некоторую прискорбную неразрешимость. О ней приходится говорить, так как совершенно не убеждают и легковесно звучат слова в таком духе: вот, дескать, не повезло России с императором, на его место бы человека более сильного, твердого, одаренного. Хотя бы из числа представителей династии Романовых. Пустой это разговор для тех, кто понимает: Россия и ее царь были связаны неразрывно, у них была одна и та же судьба, они были одним и тем же. В одном случае сведенным до точечности вот этого человека, в другом — образующим необозримое пространство вокруг точки, разорвать эту связь можно было только взрывом погибельным, что для царя, что для России. Собственно, таким и стал происшедший взрыв.

Журнал «Начало» №31, 2015 г.

^[1] Отец Георгий Щавельский. Из «Воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота» // Николай II. Воспоминания. Дневники. СПб., 1994. С. 120–122.

^[2] Пушкин А.С. Дневник 1833–1835 гг. // А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т. 8. М., 1958. С. 47.

^[3] Отец Георгий Шавельский. Из воспоминаний последнего протопресвитера русской армии и флота. С. 132.

^[4] Там же. С. 153–154.

^[5] М. Палеолог. Царская Россия накануне революции. М., 1991. С. 126.

^[6] Там же. С. 129.

Et creavit Deus hominem ad imaginem suam: ad imaginem Dei creavit illum, masculum et feminam creavit eos Benedixitque illis Deus, et ait: Crescite et multiplicamini, et replete terram, et subjicite eam, et dominamini piscibus maris, et volatilibus cæli, et universis animantibus, quæ moventur super terram.

[Vulgata. Genesis. I,27–28]

Прежде всякого рассуждения о «светском», представляемом сегодня с очевидностью сферой независимых от теологии мнений, или, в лучшем случае, интеллектуальным состоянием, в своей полемике с теологией разворачивающим собственный суверенитет и автономию, следует описать исторические предпосылки, на основании которых стало возможно помыслить разделение «светского» и «теологического». Историей этого разделения окажется история теологии par excellence^[1], так что заметить собственное неудобное положение предстоит прежде всего теологам, но лишь затем, чтобы выйти к промысливанию политического в его историческом основании.

Философско-историческое представление о существовании двух мистических градов — Божьего и Земного, сформулированное Августином Аврелием вскоре после взятия Рима вестготами в 410 г., получает новую интерпретацию семь веков спустя, прежде всего, в работе Оттона Фрейзингенского «Хроника, или История о двух царствах». Как и Августин, Оттон понимает оба града скорее в их темпоральности, нежели картографичности — речь идёт о принадлежности одного града ко времени, другого — к вечности. Принадлежать темпоральности каждого из двух градов означало быть определённым относительно человеческого спасения. Сама фигура спасения могла быть выведена лишь в движении времени от грехопадения к ἒσχατον, Страшному суду. Так представляемые церковными писателями Вавилон и Иерусалим отсылают к человеческому веку, saeculum, временному интервалу, движению истории, озабоченности временем, темпоральной общности, но никак не к пространству, сфере или конкретному государству.

Однако Оттон Фрейзингенский в понимании двух царств совершает, пожалуй, один из важнейших политико-теологических поворотов для всей последующей философии истории. Теперь его мысль очерчивает вполне конкретные пространственные характеристики Земного Града — «царство времени» становится царством сменяющих друг друга империй. Происходит обращение к основному мотиву Павла Орозия, который, впрочем, разрешается идеей «переноса царств», описанной ещё Иеронимом Стридонским в своих исторических работах на рубеже IV–V вв. Интерпретируя книгу пророка Даниила, Иероним указывает, что смена царств от Ассиро-Вавилонского, через Мидийско-Персидское, к Греко-Македонскому и затем к Римскому, переплетается со сменой или «переносом знаний». Оттон же, описывая переход царств ближайших к нему эпох, от греков — к франкам, от франков, через лангобардов, — к германцам, отмечает «стареющий» характер мудрости в «испускающей последний вздох» вселенной.

Сказав, что Оттон придаёт Земному граду пространственные черты конкретных империй, мы отнюдь не хотим сказать, что таким образом он лишь редуцирует темпоральный град к местности или историческому ландшафту. Напротив, теоретический поворот Оттона приводит оба града к единому времени; единственным градом он называет Церковь, которая возвеличивается тем больше, чем больше Империя приходит в упадок. Указывая на обращение Константина I Великого как на ключевое событие, приведшее со временем к гомеоморфизму и неразличимости двух градов, Оттон пишет:

«Так как не только все народы, но также правители, за исключением некоторых, стали католиками и подчинились ортодоксии, мне кажется, что я пишу историю не двух градов, а, вероятно, одного-единственного, который я называю Церковью. Ибо, хотя избранные и отверженные пребывают в прежнем состоянии, я больше не могу говорить, — как делал это раньше, — что этих градов два, но должен сказать, что они составляют один град, где всё перемешано, как зёрна с соломой»^[2].

Именно этот унифицирующий взгляд на историю царств как на историю неразличимого, впоследствии приведёт к представлению о Царстве (Regnum) и Священстве (Sacerdotium) как о двух сторонах единого тела Церкви, quasi duo latera corporis unius. И именно этот взгляд, который теперь можно противопоставить манифестациям Карла I Великого о создании Града Божьего на земле, укажет на эпоху Феодосия I Великого, определившего религиозное направление развития Европы, как на время, с которого история Церкви есть уже, «пусть и не в чистом виде», история единого града.

Названное неразличимым, представление теологов XII в. о едином граде, разумеется, не следует понимать как полное поглощение Государства Церковью или как недифференцированность взгляда на социально-политические практики своего времени. Следует сказать, что неразличимость двух градов и есть дифференциация социальных отношений в XII в. В письме Томаса Бекета Генриху II читаем: «Церковь Божья состоит из двух сословий — духовенства и народа… среди народа живут короли, князья, герцоги, графы». И также во введении к «Сумме декретов» (1166–1169) известного орлеанского декретиста Стефана Турнейского, повлиявшего на формирование парижской школы декретистики:

«В каждом городе под властью одного короля живут два народа. От этих двух народов происходят две жизни; от этих двух жизней — два верховных начала (principatus); от двух верховных начал — два порядка юрисдикции. Град — это Церковь, король Града — Христос. Два народа образуют два сословия в Церкви: духовенство и миряне. Две жизни — это жизнь духовная и жизнь плотская; два верховных начала — это Священство (Sacerdotium) и Царство (Regnum); двойная юрисдикция — это право человеческое и право Божественное. Отдайте каждому своё и всё придёт в согласие»^[3].

Хорошо изученная на сегодняшний день история ранней канонистики составляет подробную картину внутренних отношений в социальной структуре единого града^[4]. «Светское», как автономный объект политической мысли отсутствует как в теории, так и на практике. Однако, исторический ландшафт для выделения «светского» в будущем, а также теологическое и юридическое мышление, как предпосылки будущей политической науки, оформляются уже здесь. Кроме того, именно Священству, а не Царству, предстоит впоследствии вывести из теологического мышления светский суверенитет, первому обрести черты правовой формализации, рациональной инструментализации, суверенного правления, договорных экономических отношений^[5].

Итак, взгляд на время, которым не только разнились, но и были приведены к жизни во времена Августина оба града, в теологическом и юридическом мышлении XII в. меняет свою перспективу — темпоральность двух градов отныне неразличима в граде едином, дифференцированном на сословия regnum и sacerdotium. Единое пространство христианского мира было всей историей человечества, её пределом. Закон и благодать образовывали единое тело, глава которого — Христос, утвердивший Закон благодатью, — миряне и духовенство суть quasi duo latera corporis unius^[6].

Соотнесение жизни тела, живущего благодаря душе, с жизнью духа, подкрепляемого божественной благодатью, с необходимостью произвело два порядка власти — светский и духовный, один — для мирян в лице короля, другой — для духовенства в лице папы. Мы говорим о единстве двух сословий в христианском мире, где папа обладает двойной praerogativa^[7] — правом утверждать и отвергать земную власть. Только духовная власть папы обладала авторитетом давать государю власть над земным миром. Так Священство устанавливает власть Царства. Теоретическим основанием папского правления в XII веке, бесспорно, служит понимание царства в Ветхом Завете^[8], на что указывает Гуго Сен-Викторский^[9] — список божественного Закона, необходимый для царского правления, всегда находился у священников. Установленная священством царская власть, согласно Закону, неизбежно возводилась в полном подчинении первой.

Церковь доверяет королю властвование над телами, ведение войн, «ношение меча», осуществляемое только посредством Закона. Princeps minister est sacerdotum et minor eis^[10]. Из рук Церкви получал государь свой «меч», доставая его из ножен лишь для целей Церкви^[11].

Царство, принимающее от Священства право владеть миром, преломлялось в новой перспективе взгляда на него. Исторически анализируя тексты XII века, Этьен Жильсон указывает на интересный в этом отношении трактат «О посвящении пап и королей»^[12], обрисовывающий политические следствия нового взгляда. Церковь — это супруга Христа, единственного истинного Царя и Священника, но она супруга Христа не как Священника, а как Царя. А кто в самой Церкви в высшей степени обладает образом и подобием Христа-Царя, если не короли? Именно в лице короля и через него осуществится единство Христа с его Церковью: «et ideo reges qui Christi regis imaginem praeferunt, his nuptiis magis apti sunt, quarum sacramentum magis praeferunt»^[13]. Таков смысл помазания королей Церковью^[14]. Более того, помыслить власть, двоящуюся по принципу телесного и духовного владения, было бы неверно — мы всё ещё находимся в той теоретической рамке, где владение душой немыслимо без владения телом, и, напротив, где тела — «суть храмы Духа Святого»^[15]. Таким образом, следует говорить о невозможности проведения принципиального различия между властью государственной и властью священнической. Священник и царь имеют власть от Бога. Omnispotestas a Deo est^[16].

«Христос — вечный Царь; Он — Царь, потому что Он — Бог и равен Отцу, тогда как, чтобы стать священником, Он должен был принять человеческую природу»^[17].

Итак, «et rex major et praestantior quam sacerdos, utpote melioris et praestantioris Christi naturae imitatio sive potestatis emulation»^[18]. Царская власть во Христе превозмогает священническую, подобно тому как божественная природа в нём превосходит всё человеческое. Царь поставлен над миром, включённым в Церковь, согласно высшей идее самой Церкви, согласно идее о том, что государство пребывает внутри Церкви.

Жильсон, подводя итоги философской мысли XII столетия, исторически предвосхищает вопрос, который станет значимым для выделения Царства в отдельную топику, включающую в себя Священство и саму Церковь как один из институтов внутри государства:

«Миряне пребывают в Церкви именно как миряне. Если это так, то царствующий над мирянами тем самым царствует и в Церкви, и рано или поздно вопрос, царствует ли он над Церковью, обязательно должен будет возникнуть»^[19].

Выведению Царства в независимую от Церкви топику во многом способствовало учение Дунса Скота и поздних схоластов об автономности и самодостаточности творения, преодолевавших томистское представление об аналогии и причастности^[20]. Концепция унивокальности Творца и творения, предложенная Дунсом Скотом, отдавала Бога в подчинение категории «бытия». Творец и творение существовали в одинаковом смысле. Рядоположенность Бога всем прочим видам сущего нивелировало его дистанцию по отношению к собственному творению. Порядок мира отныне существует в том же смысле, что и Бог^[21]. Мир, на который действует божественный логос, становится миром сотворённых им обособленных единств^[22]. Порядок человеческого существования представляется возможным к постижению естественным светом разума, являющимся его частью: мир существует автономно, следовательно, мыслить его можно безотносительно Бога^[23].

«В результате постепенного процесса, протекавшего через Дунса Скота и вплоть до Банеза, теология пришла к выводу о том, что у человека есть две отдельные конечные цели — естественная и сверхъестественная. Первая полностью независима от второй»^[24].

Теология, разделив конечные цели, предоставила теоретическую возможность мыслить Царство без его привычного отношения к Священству, мыслить автономно и на рациональных основаниях, мыслить в границах pura natura^[25]. По крайней мере, такая мысль стала возможной посредством логического допущения^[26].

Первое теоретическое осмысление социального мира в его «фактичности» носит название «политической науки», каковая стала рассматривать естественные законы esti Deus non daretur^[27] безотносительно божественной трансцендентности, причастности и аналогии^[28]. «Сказанное нами в известной мере сохраняет силу даже в том случае, если допустить — чего, однако же, нельзя сделать, не совершая тягчайшего преступления, — что Бога нет или что Он не печется о делах человеческих», — пишет голландский юрист и христианский апологет Гуго Гроций в 1625 году^[29]. Наука политики становится наукой factum^[30], анализом сделанного^[31]. Однако, как видно, это результат вполне конкретных методологических допущений, подготовленных средневековой теологией, которые впоследствии были развиты Гоббсом и Спинозой^[32].

Английский теолог, исследователь феномена секулярности, Джон Милбанк указывает на переопределение понятия dominium^[33] в понятие власти, как на основной теоретический шаг в отождествлении factum со «светским»^[34]. Привычное христианское «самообладание» аскетических практик, бывшее основой легитимного обладания внешними объектами, с выдвижением вперёд юридического мышления, сменяется более изначальным римским dominium^[35], связанным, в частном праве, с неограниченной властью над собственностью^[36]. «Домашнее владение» отождествляется с ius^[37], по которому правосудие функционирует уже в рамках града, forum’а Домашнее владение Адама интерпретируется в терминах господства и активного права. Таким образом, оттесняется долгое время господствовавшая интерпретация Фомы Аквинского^[38], согласно которой владение Адама суть dominium utile^[39] — право собственности, свободное приобретение и распоряжение^[40]. Развитию представления dominium от «полезного владения» к активному праву, снимающему с себя всяческие нравственные коннотации, способствовали французские теологи Пьер д’Айлли^[41] и Жан Жерсон^[42].

«Так, уже для Жерсона dominium Адама никоим образом не был нравственно нагружен, он был всего лишь следствием facultas^[43] Адама, был властью, большей по своему масштабу, чем какие бы то ни было иные естественные силы»^[44].

Тем не менее, для д’Айлли и Жерсона обновлённый dominium был даром божественной благодати, более того, благодати, даруемой безвозмездно, gratia gratis data^[45].

Одним из важнейших элементов в становлении автономного господства Regnum была акцентуация разрыва между potentia ordinata^[46] и potentia absoluta^[47] в средневековом номинализме. «Вне всякого сомнения, такие мыслители, как Оккам и д’Айлли, понимали снисхождение, содержащееся в заявленной воле Бога, как выражение misericordia^[48] Бога, но это не должно скрывать от нас тот факт, что силу этого снисхождения и нашу обязанность относиться к нему с уважением они определяли посредством формально-логического рассмотрения власти и прав»^[49].

В Новое время предпосылки номиналистов будет развивать теоретик государства и права Томас Гоббс, экстраполируя герменевтические достижения Sacerdotium в принципы этатистского правового позитивизма. Священство окажется с необходимостью подчинено государственной власти, как орган — в подчинении телу. Безусловно, возникновение автономного Regnum акцентируется вокруг новой антропологии, восходящей к теологическим интерпретациям dominium и facultas. Так, способность к владению оказывается корнем естественного закона, собственностью, заключающейся в человеческой личности^[50], господство государства — в непреодолимом могуществе божественного царствования^[51].

«Естественное право, при помощи которого Бог царствует над людьми и наказывает тех, кто нарушает Его законы, должно быть произведено не из факта сотворения людей Богом, как если бы Бог требовал повиновения в качестве благодарности за Его благодеяния, а из Его непреодолимого могущества»^[52].

Разумеется, в задачи теологии, работающей на стыке собственной истории мысли и традиции политического и юридического мышления, не входит занятие генеалогией дискурса либерального государства, это скорее кропотливая работа для историков политических учений. Тем не менее, та проблематика, которая носит сегодня название «постсекулярной ситуации», имеет, по нашему мнению, отношение не столько к состоянию социальных институтов, сколько к ситуации нынешнего восприятия истории и политики.

Теологически истолковать современность — не значит проявить амбиции, предъявляя «светским» институтам собственные права на истинный дискурс. Герменевтическая экспозиция теологии сегодня заключается в том, чтобы помыслить историю теологии как имманентную историю государства, как мысль о Боге, приведшую Земной Град к тотальному господству над земным и божественным.

Журнал «Начало» №28, 2013 г.

^[1] Мнение, согласно которому процесс автономизации «светского» описывается в терминах «десакрализации» или «негации», в данной статье рассматриваться не будет, так как это не удовлетворяет историко-теологическому анализу.

^[2] Цит. по: Жильсон Этьен. Философия в средние века: От истоков патристики до конца XIV века. Пер. с франц / Общ. ред., послесл. и примеч. С.С. Неретиной. 2-е изд. М., 2010. С. 249.

^[3] Жильсон Этьен. Цит. соч. С. 249.

^[4] Важной в этом отношении является работа, проделанная Штефаном Георгом Куттнером (Stephan Georg Kuttner) в рамках созданного им в 1955 году Института Средневекового Канонического Права (Institute of Medieval Canon Law), а также его фундаментальные труды в области истории канонического права: «Грациан и школы права 1140–1234 гг.» (Gratian and the schools of law. 1140–1234. London, 1983), «Исследования по истории средневекового канонического права» (Studies in the history of medieval canon law. Aldershot, 1990), «Справочник по каноническому праву 1140–1234 гг.» (Repertorium der Kanonistik (1140–1234). Prodromus corporis glossarum. Cittá del Vaticano, 1937), «Гармония из диссонанса: к интерпретации средневекового канонического права» (Harmony from Dissonance, an Interpretation of Medieval Canon Law, 1960), «Каталог рукописей канонического и римского права Ватиканской апостольской библиотеки» (A Catalogue of Canon and Roman Law Manuscripts in the Vatican Library).

^[5] Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 18.

^[6] Лат.: «Две стороны единого тела».

^[7] Лат.: «Исключительное право», «прерогатива».

^[8] См. Втор. 16:18–20; Втор. 17:8–13; Втор. 17:18–20; 1 Цар. 10:1; 3 Цар. 1:32–37, а также Притч. 8:15–16.

^[9] Hugues de Saint-Victor. De sacramentis // De unitate ecclesiae.

^[10] Лат.: «Государь — служитель священников и младший для них».

^[11] Жильсон Этьен. Цит. соч. С. 251.

^[12] «De consecratione Pontificum et Regnum», как часть «Йоркских трактатов» («Tractatus Eboracenses») 1101–1108 гг., неоднозначно приписывается Герарду Йоркскому.

^[13] Лат.: «И, таким образом, короли, которые являют образ царя Христа, больше связаны бракосочетанием своим, таинство которого они выражают в большей степени».

^[14] Жильсон Этьен. Цит. соч. С. 253.

^[15] 1 Кор. 6:19.

^[16] Лат.: «Всякая власть — от Бога».

^[17] Жильсон Этьен. Цит. соч. С. 253.

^[18] Лат.: «Царь могущественнее и достойнее священника, ибо он является лучшим и более достойным воспроизведением природы Христа или образом его власти».

^[19] Жильсон Этьен. Цит. соч. С. 254.

^[20] Согласно учению Фомы Аквинского, истинным бытием обладает только Бог, в то время как творение и мир существуют лишь по аналогии с бытием божественным, и лишь в той мере, в какой творение и мир причастны Творцу.

^[21] См. Milbank John & Pickstock, Catherine. Truth in Aquinas. L.: Routledge, 2001.

^[22] Gilson Étienne. Jean Duns Scot. Paris: Vrin, 1952. P. 216–306.

^[23] Milbank John. Faith, Reason, Imagination: The Study of Theology and Philosophy in the XXI Century. Eugene, Oregon: Cascade books, 2009. P. 307. Пер.: Дмитрий Узланер (Логос №3 (82) 2011. С. 15).

^[24] Ibid. P. 307.

^[25] Лат.: «Чистая природа».

^[26] Существует и другой взгляд на происхождение автономии «светского» из предпосылок средневековой теологии. Кратко об этом см. в статье Дмитрия Узланера «Введение в постсекулярную философию». Журнал «Логос» №3 (82) 2011, С. 15–16. А также: Depoortere, Frederiek. The Death of God: An Investigation into the History of the Western Concept of God. T.&T. Clark Ltd., 2008. Dupré, Louis. Passage to Modernity: An Essay in the Hermeneutics of Nature and Culture. New Haven: Yale University Press, 1993.

^[27] Лат.: «Как если бы Бога не было».

^[28] Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 10.

^[29] Гроций Гуго. О праве мира и войны. М., 1994. С. 46–47.

^[30] Лат.: «Сделанное».

^[31] Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 11.

^[32] Макиавелли представляет собой иной пример мышления политического, для которого «светское» не является пространством чистой нейтральности, а власть — обращённой теологией, как у Гоббса. Политическая добродетель (virtu) Макиавелли скорее свидетельствует о возврате к античному мифу «судьбы» и «фортуны», к римскому «героизму», «мужеству» и «воинской доблести». Подробнее об этом см.: John Milbank. Theology and social theory: beyond secular reason // Theology and Liberalism. Political Theology and the New Science of Politics. Polybian Cycles versus Ecclesial Time.

^[33] Лат.: «Владение».

^[34] Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 13.

^[35] Следует отметить, что некоторые авторитетные церковные писатели считали возникновение частного права результатом насилия и захвата. «Natura igitur jus commune generavit, usurpatio jus fecit privatum» (Ambrosius Mediolanesis. De officiis ministrirum libri tres. I. XXVIII. 132 // PL. 1866. T. 16 [Col. 25–187]. Col. 62). Употребляемое Амвросием Медиоланским usurpatio, однокоренное со словом usus, означающим в римском праве «использование» или «употребление», иллюстрирует взгляд на частное право в смысле насильственного захвата. См. также: Basilius Magnus. Homilia in illud Lucae: Destruam etc. (Luc. XII, 18). 7 // PG. 1857. T. 31. Col. 275–278. «Quae, dic mihi, tua sunt? Unde accepta in vitam intulisti?.. Nam communia praeoccupantes, ea ob praeoccupationem sibi assumunt» (Basilius Magnus. Op. cit. Col. 275–276). И у других Отцов: Gregorius Nazianzenus. Oratio. 32.22 // PG. 1858. T. 36. Col. 199–200; Ioannes Chrysostomus. In Cap. IV Genes. Homil. XX.5 // PG. 1859. T. 53. Col. 173. Более подробный исторический анализ представлений о возникновении частного владения у предшественников и современников св. Фомы см. Стецюра Т.Д. Хозяйственная этика Фомы Аквинского. М., 2010. С. 117–132.

^[36] Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 13.

^[37] Лат.: «Право».

^[38] Учение Аквината об имущественных отношениях см. подробнее в работе Стецюры Т.Д. «Хозяйственная этика Фомы Аквинского», гл. 3.

^[39] Лат.: «Полезное владение».

^[40] Фома Аквинский. Сумма Теологии. II. II. Q. 66. a.1, a.2.

^[41] Фр.: Pierre d’Ailly; лат.: Petrus Aliacensis, Petrus de Alliaco. В русскоязычной энциклопедической литературе упоминается как Пётр д’Альи.

^[42] Gerson Jean. De Vita Spirituali Animae // Gerson Jean. Oeuvres Completes Lectio Tertia (ed. P. Glorieuse). Paris: Desclee et Cie, 1962.

^[43] Лат.: «Способность».

^[44] Gerson Jean. De Vita Spirituali Animae // Gerson Jean. Oeuvres Completes Lectio Tertia (ed. P. Glorieuse). Paris: Desclee et Cie, 1962. P. 145. Tuck Richard. Natural Rights Theories: Their Origin and Development. Cambridge: Cambridge University Press, 1979. P. 25ff. Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 16. Пер.: Дмитрий Узланер (Логос 4 (67) 2008. С. 41).

^[45] Oakley Francis. The Political Thought of Pierre d’Ailly. New Haven and London: Yale University Press, 1964. P. 66–92. Milbank, John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 16. Пер.: Дмитрий Узланер (Логос 4 (67) 2008. С. 42).

^[46] Лат.: «Упорядоченная мощь».

^[47] Лат.: «Абсолютная мощь».

^[48] Лат.: «Милосердие».

^[49] Milbank John. Theology and social theory: beyond secular reason / John Milbank. 2nd ed., Blackwell Publishing, 2006. P. 15–16. Пер.: Дмитрий Узланер (Логос 4 (67) 2008. С. 41).

^[50] См. Локк Джон. Два трактата о правлении.

^[51] Шмитт Карл. Политическая теология. Сборник. М., 2000. С. 53–79.

^[52] Гоббс Томас. Сочинения в двух томах. Философское наследие. М., 1991. С. 278.