Портрет Княжны Марьи Болконской. Художник Константин Рудаков. 1946.

Ключевые слова: житийный канон, святость, образ, жертва, другой.

О святом рассказывает житие, отличающееся не только от художественного произведения (романа, повести), но и от биографии (жизнеописания), имеющей установку на документальность. Жесткий канон призван удержать повествование в том особом пространстве, не художественном и не документальном («мира сего»), в котором только и может идти речь о святости. Святой живет в «мире сем», но ему не принадлежит. Стало быть, из всей жизни житием выбираются моменты святости, те моменты, когда святой пребывает в Боге. Ясно, что на них можно только указать, изобразить же святость, которая есть неотмирность, нельзя. Во всяком случае, с той полнотой, глубиной и последовательностью, которые при изображении литературного героя принято полагать критерием удачи художника и состоятельности образа.

Моменты проявления святости соединяются друг с другом линией, прорисовываемой твердой рукой агиографа, и само искушение подвижника (обязательный композиционный момент) влечет за собой победу, в которой мы не сомневаемся. Таким образом, здесь нет места сомнениям, переживаниям, слабостям — всему тому, что послужило бы связующей нитью между нашей жизнью и его житием, что дало бы нам надежду на возможность и нашей причастности святости. Отчасти этому может послужить жизнеописание ввиду его не подчиненности канону и большей информативности. Однако и в его задачи не входит проникновение в душевные глубины.

Стать третьим, небесполезным участником постижения опыта святости в каком-то смысле может художественная литература с ее психологизмом и художественным вымыслом. Не итоговые, прославляющие, а скрытые от глаз, переломные и имеющие открытую перспективу события, которые, по законам жанра, во всех тонкостях известны автору, представляют главный интерес повествования, основанном на художественном вымысле. Последний тем и хорош, что, не посягая на подробности жизни определенного, прославленного святого, рассказывает о человеческой душе, позволяя нам соотносить себя с персонажем. Впрочем, художественное произведение не может изобразить восхождение к святости как нечто последовательное, как жизненный путь ввиду самих законов художественной реальности. Святой — «плод» исполнения замысла Творца, а персонаж художественного произведения создается сложным соединением душевного опыта автора и осуществляющихся смыслов мира, в котором он живет, нашего мира. Однако поэтика имеет нечто общее с каноном, поскольку говорит о том, «как должно быть», и если предметом повествования являются не мелочи повседневных переживаний, а вершины человеческого духа, пусть в его борениях, то в персонаже художественного произведения проступают порой черты святого, светит причастность миру Царства Божия. В конце концов, порой герой подходит к святости совсем близко. Представляется, что так обстоит дело с тургеневской Лукерьей из рассказа «Живые мощи». Сложность состоит еще и в том, что художник должен одновременно и сохранять дистанцию, и, так или иначе, быть причастен опыту своего героя. Возможно, именно благодаря выбранной Тургеневым форме повествования в «Живых мощах» состоялся, может быть, беспрецедентный случай изображения воистину «святой простоты».

Тогда же, когда, как это и бывает обычно в романе, герою надлежит действовать и быть включенным в жизнь мира, художнику не миновать трудностей, преодолеть которые до конца не удастся. Так обстоит дело с княжной Марьей Болконской, одной из главных героинь «Войны и мира». Кто не помнит лучистые глаза, преображавшие некрасивое лицо княжны Болконской. Это одна из главных страниц школьной хрестоматии, набивших оскомину и представительствующих за роман Толстого, как яркие открытки за популярные туристические маршруты, многим поколениям. Между тем, Толстой здесь, плохо ли, хорошо ли, пытается создать икону, то есть явить преображенную природу, человека не от мира сего. Но если икона использует канон, то Толстой вынужден прибегнуть к декларации, что, конечно, соответственно и воспринимается. Однако к декларациям все не сводится, их можно извинить ввиду того, что в княжне Марье действительно присутствует некая «высшая духовная жизнь». Другое дело, что выражает себя она не с такой определенностью и прямотой, как порой хочется создателю образа.

Во-первых, княжна Марья все-таки очень «другая», чем сам Толстой. И потому до конца проникнуть в душевный мир своей же героини автору не удается. Так же как Николаю Ростову — в мир своей жены. Однако оба, в силу своей исключительной чуткости, а первый — еще и художественной одаренности, твердо знают об этой ее принадлежности иному. Показателен один особенно проникновенный взгляд Николая на жену:

«Боже мой! что с нами будет, если она умрет, как это мне кажется, когда у нее такое лицо, — подумал он, и, став перед образом, он стал читать вечерние молитвы»[1, с. 297].

Очевидно, что мысль о неотмирности жены принадлежит одной сфере — страха и трепета перед недоступным Иным, а чтение молитв — другой, упорядоченной, правильной жизни. И, как ни парадоксально, думая о жене, Николай более лично встречается с Богом, чем в чтении молитв, которое для него ритуально. С верой Николая Ростова обстоит так же, как и со всей остальной его нехитрой метафизикой. Толстой частенько, говоря о своем герое, прибегает к оборотам «как все» или «как девять десятых», «как это обычно бывает». Вот и верит Николай, «как все», то есть соблюдает правила и обряды. Впрочем, в отличие от совсем уж «всех», граф Ростов вовсе не считает соблюдаемое только формальностью, этикетом, он искренне видит в нем свидетельство веры. Однако «из глубины души» и «от сердца полноты» он обращается к Богу только в минуты отчаяния и растерянности. Это действительно обычная вера обычного человека. На этом фоне тем более очевидной становится религиозная одаренность княжны Марьи, нечто о Боге знающей с самого начала и раз навсегда, всю жизнь свою проживающей в обращенности к Нему. Однако сама по себе религиозность ни в коем случае еще не означает святости. Если понимать, скажем, под религиозной одаренностью способность, желание, потребность устремлять мысли и чувства к некой высшей силе, с ней же соотносить свои действия, как следствие такой открытости доверие к обрядам, желание подчиняться форме, то оборотной стороной часто оказывается детская незрелость души, стремление возложить на другого — или Другого, или другое — и решение, и ответственность. Так, к слову сказать, обстоит дело и с прочими талантами. Хорошо известны рассеянность кабинетных интеллектуалов или беспорядочность художественных натур. Кроме того, одаренный религиозно человек может быть мало развит в других отношениях. Таким образом, святость подразумевает нечто большее, чем сильное религиозное чувство.

Не случайно Евангелие говорит о малом числе «избранных». Они выделяются деятельной отзывчивостью к истине Христа. Такого рода «избранность» — главная черта княжны Марьи. И хотя в целом ее образ Толстым дан совсем не так выпукло и зримо, как Наташин, есть моменты и даже эпизоды, где он становится не менее живым и обаятельным, а вместе с тем приоткрывает нечто о святости. Реакция же Николая Ростова на «строгое выражение затаенного высокого страдания души, тяготящейся телом», проступившее на лице его жены, хоть и мимолетна, и не влечет за собой дальнейших разъяснений (Николай не привык долго останавливаться на своих мыслях, тем более таких трудных), но служит неким указанием на «божественную стыдливость страданья». Страданье княжны, — противоположное страданью романтика, о котором он всегда готов поведать и которым дышит весь его облик, — стыдится быть обнаруженным, поскольку в житейской суете ему нет соответствия. Речь не об утаивании героиней своих переживаний, но об их сдержанной сосредоточенности и кротости («та кроткая улыбка увяданья, что в существе разумном мы зовем божественной стыдливостью страданья»). Это не обыденное страданье, а то острое восприятие тягот мира, которое на выходе становится со-страданием, милостью самоотвержения, жертвенной любовью. Конечно, Николай Ростов видит в лице жены такое страданье. Правда, слова Толстого о «душе, тяготящейся телом», пожалуй, лучше проигнорировать как «отсебятину» его любимой мысли, его «нирванизма». Пытаясь создать икону, Толстой не замечает в сложившейся задолго до него традиции, что иконописное тело не бременит душу и не отменяется, а истончается ею. И вопреки воле автора, именно так и строятся отношения души и тела княжны Марьи.

Княжна Марья и Николай Ростов. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

Надо заметить, по житейской логике слова, звучащие в душе Николая Ростова «что будет со всеми нами…», скорее бы могли быть сказаны о нем самом его женой, а не принадлежать ему. Он, отец семейства, рачительный хозяин, своими попечениями, выдержкой, неустанными трудами сделал разоренное отцом имение доходным, обеспечил своим детям и жене спокойное будущее. Вот уж действительно — надежда и опора. Что будет с княжной Марьей, «если он умрет», мы можем судить по тому, как складываются ее отношения с богучаровскими мужиками в день смерти старого князя Болконского. Вовсе не желая ей зла, мужики, однако, вступают с ней в классические отношения бунта, где верх одерживает, уж конечно, не кроткий и милостивый. Они бы легко погубили ее, не подоспей неожиданная подмога. Знаменательно, что тут-то будущие супруги и знакомятся. Таким образом, на каком-то уровне все складывается в соответствии с житейской логикой: Николай показывает себя и воином и хозяином, укротив мужиков. Княжна же, в своей трогательной беззащитности и готовности к безусловному послушанию, — та, кто всегда по достоинству оценит волю и здравый смысл Ростова. Он, безусловно, почувствовал в княжне Марье лестную для себя готовность признать в нем господина и повелителя, но названные обстоятельства ничтожны перед тем, что действительно сделало их бесконечно близкими людьми. И, в конце концов, решающими вехами в развитии их отношений были моменты, когда в княжне Марье обнаруживало себя «затаенное высокое страдание души», и в день первой их встречи, когда умер старый князь Болконский, и в минуту главного объяснения, когда все решили ее слезы скорби об утраченной дружбе. Речь идет о том времени, когда Николай, впав в нужду и живя уединенно с матерью и Соней, стал сторониться княжны Марьи, считая унизительным теперь ухаживать за той, кто слишком очевидно превосходит его по богатству и положению. И здесь не-гордый помогает гордому, некрасивый красивому. Княжна Марья, поняв причину холодности Николая, дает волю жалобам и слезам, разрывая казавшееся минуту назад безнадежным отчуждение, по видимости, простым женским способом. Однако ее слезы не только женские, на них тоже лежит «кроткая улыбка увяданья». Дело в том, что она совсем не надеется на брак с Николаем, а хочет только вернуть его теплое отношение. Потому так чисто ее слезы и льются и так быстро размягчают сжавшееся сердце Николая. И сейчас, и раньше, и после в отношениях графа Ростова и княжны Марьи утверждается не-житейская логика: наибольшим уроном для мира будет утрата наименее практичного его насельника, непрактичной и некрасивой старой девы, а не рачительного хозяина и бравого гусара. «Что будет с нами, если она умрет» — если умрет эта чистая, готовая от всего своего отказаться душа! со всеми нами, такими здешними людьми! — вот что, в конце концов, звучит в думах Николая, глядящего на свою жену. Такая логика имеет прямое отношение к миру святости.

«Затаенное страданье» героини можно толковать как постоянную готовность к милосердию, тоску по ближнему в несчастье. Вспомним, что говорится о жертвенной любви княжны Марьи. Почти ничего. «Божьи люди» приходят к ней с заднего крыльца? Но они не очень убедительны в своей «божьести». Припасла себе одежду странницы? Но представить себе ее странствия можно только как вариации на тему ухода самого Толстого — как смятение сердца, с неизбежными призвуками нот одинокого стародевичества. Да и не впадет тихая княжна в такую истерику никогда. Наряду со странничеством воображение рисует ей и другие картины — семейной жизни с мужем и детьми. Но в них нет ничего не только жертвенного, а даже собственно княжнымарьиного. Так что не в религиозных мечтах, рассуждениях и беседах дело. Они или знак незрелой души, или тень не явленного пока, находящегося под спудом. Однако, будучи беспомощными, они не пусты, содержа готовность глубоко пережить нужду другого. Самоотвержение княжны ждет своего часа, до поры оставаясь только терпением отцовского гнета. Но любовным терпением, не сводимым к забитости и стертости личности, и такая его окраска — залог того, что все-таки обнаружит себя позже.

Отношения княжны Марьи с отцом по большей части таковы, что говорить о жертвенной любви со стороны дочери трудно: слишком она подавлена деспотичным Николаем Андреевичем Болконским. Слишком эгоистичен он в своих требованиях. Это касается и такой мелочи, как изучение геометрии, к которой у дочери нет способности и в которой нет нужды, и такой серьезной вещи, как замужество засидевшейся в девках княжны. Засидевшейся не потому, что некрасива — как помним, некрасивость ее отменяется для полюбившего ее Николая Ростова. Причем отменяется не тогда, когда их отношения развернулись и углубились, а после первой же встречи. Тетушке, которая самонадеянно мнит себя его свахой и молвила было о внешности княжны: «И она совсем не так дурна», — Николай обиженно отвечает: «Совсем нет!» То есть общее мнение, давно ему известное, просто перестает для него существовать.

Таким образом, некрасивость, о которой упорно твердит Толстой, в которой уверен старый князь Болконский и которую знает за собой княжна, гораздо более следствие несчастного детства и грустной юности, чем неправильности черт и фигуры. Николай Андреевич, как помним, совсем не хлопочет о том, чтобы подыскать для дочери подходящую партию, а когда появляется жених — Анатоль Курагин — боится больше не его очевидной глупости, которая сделает несчастной дочь, а своего расставания с ней. Все это читатель легко может понять, а потому Анатоль в каком-то смысле самый подходящий образ для рассказа о невозможности для княжны Марьи брака, пока жив отец. Он говорит сразу о многом: и о наивности княжны, сразу увидевшей в нем доброго мужа, и об ужасе, которым бы обернулся для нее такой союз (тем самым Толстой нам несколькими абзацами рассказывает как бы еще одну типичную историю), и о проницательности князя — он-то сразу понял, что за гости к нему пожаловали. И о его отцовском эгоизме — не добром встретил бы он любого жениха, разлучающего его с дочерью. При такой деспотии уступчивость княжны не представляется подвигом самоотвержения, скорее растворенностью в более напористом и знающем свои цели отце. Однако эпизод смерти старого князя выявляет в княжне нерастворяемое ни в чем и задним числом окрашивает жизнь с отцом в патетические тона. Об этом и стоит поговорить.

Удар случился неожиданно, и для такого человека, как князь, это самый естественный, в смысле художественной логики, конец. Вся жизнь его держится на таких жестких пружинах, что они не могут обмякать постепенно, а должны непременно сломаться и вылететь. Но что остается в князе без этих пружин? Ведь Николай Андреевич Болконский настолько подчинил в себе все остальное неостановимой деятельности и не терпящей компромисса требовательности, что стал практически равен им. И вот, когда сын уходит на войну, он не считает нужным отвлечься от работы в прощальном разговоре с ним («Ежели нужно сказать что, говори. Эти два дела могу делать вместе» — его слова), вернее, он не позволяет себе отвлечься. В полной обращенности к князю Андрею звучат только две фразы, коротенькое, многозначительное «Жена!» и слова о смерти и дворянском достоинстве, заканчивающиеся гневными криками, перепугавшими домашних — они решили, что отец и сын поссорились. На самом деле старый Болконский криком заглушает боль разлуки, просящуюся нежность, стыд за свою чувствительность, в конце концов, неумение найти нужный тон. Трудно согласиться с однозначно резким суждением Страхова о старом Болконском, ставящим непроходимую черту между князем до удара и после. Но, безусловно, справедливо замечание критика о том, что развязка отношений старого князя с дочерью,

«когда старик, сломленный болезнью и близкий к смерти, выражает наконец всю нежность к дочери, — производит потрясающее впечатление» [3, с. 200].

Старый князь и княжна Марья. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

Однако Страхов крайне упростил ситуацию, сведя ее к извращенной (и только) любви к дочери, таящейся «под игрою страстей, под всеми формами себялюбия, своекорыстия, животных влечений» [3, с. 200] старого князя. Сильным преувеличением можно считать и слова о негодовании, которое более всех других героев романа вызывает у читателя старый князь. В гневных криках, в показной холодности к сыну, даже в грубых разговорах с дочерью содержится не только гнев, холодность и грубость, читатель способен увидеть и понять сквозящие в болезненных выходках достоинства.

Ставя вопрос о мере святости княжны Марьи, уместно, как ни странно, отнести тот же вопрос к ее отцу. Они все, Болконские, схожи в том, что мыслят жизнь как нечто безупречное, совершенное, такое пространство, где не будет места ничему мелкому, низкому, пустому. Старый князь, таким образом, стремится к аналогу святости, просвещенческого извода (по канону века Просвещения). Так же, как христианин, вставший на путь святости, он предписывает себе постоянную аскезу. Именно непрерывностью аскезы святой отличается от не святого. И именно такова, непрерывна, аскеза Николая Андреевича Болконского. Ею он силится спастись от скуки (пустоты), мелкости и глупости как следствия бездействия и несобранности ума. Таким образом, и в цели (спасения от небытия) его аскеза близка христианской. Отличается же от последней она тем, что совершается не в обращенности к Богу. Ориентир князя можно обозначить как содержательность жизни и постоянную актуализированность собственного «я». Перефразируя известное положение, можно сказать, что для него действовать и быть одно, и мыслить для него — тоже действовать, не созерцать. Область созерцания, как и область сердца, в представлении князя, так и оставшегося душой в восемнадцатом веке, столь же ненадежна, как праздные разговоры, чтение романов и прочие бесполезные вещи. И назначенной им самим себе «святости» князь достигает, что не может не вызывать, по крайней мере, уважения. Так что не себялюбием как таковым извращается любовь старого князя к дочери, а невероятно более сложным сплетением внутри его личности. Резкость и сухость, в обращении с дочерью доходящие до грубости, диктуются отчасти духом времени, но отчасти и личной робостью перед фальшью, позой, излишними проявлениями чувства… Наконец, перед самой областью чувства, в которой такой человек, как он, должен был ощущать себя чужим.

Но что же остается, повторим вопрос, когда пружины лопаются?

«Навстречу ей (кн. Марье) подвигалась большая толпа ополченцев и дворовых, и в середине этой толпы несколько людей под руки волокли маленького старичка в мундире и орденах» [2, с. 141]

— вот так, старичок, да еще и маленький, да еще тащимый волоком,  — и почему-то в мундире и орденах. Непонятно, даже нелепо: зачем маленькому старичку такое бремя, о чем и кому оно свидетельствует? — таким взглядом предлагает посмотреть на сокрушенного князя. Теперь мундир и ордена усиливают катастрофичность, неожиданность происшедшего и какое-то вопиющее несоответствие, чего-то чему-то: былой строгой властности и силы нынешней обмякшести, бессилию и зависимости. Цепочка несоответствий: маленький старичок — мундир и ордена — «выражение робости и покорности» — куется вторым, выпадающим, звеном (мундиром и орденами), тем, что осталось от прежней жизни, что никому теперь не нужно, включая обладателя. Предельно заостряет Толстой вопрос жизни и смерти. Речь не о накопленных богатствах, удовольствиях и прочих обычных в таких случаях обманчивых ценностях. Здесь ведь, действительно, труд, честь, «слава, купленная кровью», доблесть, заслуги. Почему же так нелепы они теперь? Смерть, подталкивает нас заключить Толстой, рано или поздно обнажает пустое нутро любой славы и любых заслуг человека. Пусть ордена заслужены, но грудь, украшенная ими, должна быть колесом, даже если воин давно в отставке, если он ветеран. Только пока вид обладателя орденов соответствует им, они представляют ценность. Ведь они тоже — вид, они только подтверждение, и действительны, пока награжденный продолжает быть тем, кто когда-то совершил подвиг. Далее они только воспоминание, и всегда не без грусти.

Грусть и растерянность окружающих, робость и бессилие «самого». И все?

«Старый князь был в беспамятстве; он лежал, как изуродованный труп. Он не переставая бормотал что-то, дергаясь бровями и губами, и нельзя было знать, понимал он или нет то, что его окружало. Одно можно было знать наверное — это то, что он страдал и чувствовал потребность еще выразить что-то» [2, с. 142].

Итак, осталось, как минимум, страдание, а к нему — «потребность еще выразить что-то», делающая страдание осмысленным и означающая продолжение жизни. Но обнаруживается суть беспокойства князя, — желание объясниться с дочерью и страх перед невозможностью, — живым стремлением аннигилируются телесный паралич и беспамятство как признаки смерти, а знакомый образ как будто обновляется и высветляется. Высветляет его, как ни странно, не в последнюю очередь — робость. О робком выражении, появившемся в лице князя, Толстой упоминает несколько раз, с особенной настойчивостью подчеркивая его:

«перемена произошла в его лице. Одно, что она увидала, было то, что прежнее строгое и решительное выражение его лица заменилось выражением робости и покорности» [2, с. 141],

— выражение, действительно свойственное старым людям, лишенным возможности действовать самостоятельно. Но если бы робость князя была только такой природы, кроме жалости и разочарования ничего бы она не вызывала. Между тем, сцена объяснения князя с дочерью из лучших в романе Толстого и вообще в мировой литературе. «Комический труд, с которым он (князь) ворочал языком», пытаясь высказаться, заставит не меньше обливаться слезами над вымыслом, чем признания каких бы то ни было романтических влюбленных.

«Княжна Марья вошла к отцу и подошла к кровати. <…> Лицо его, казалось, ссохлось или растаяло, измельчало чертами. Княжна Марья подошла и поцеловала его руку. Левая рука сжала ее руку так, что видно было, что он уже давно ждал ее. Он задергал ее руку, и брови и губы его сердито зашевелились».

Ну вот, опять отец сердится! И опять дочь боится:

«Она испуганно глядела на него, стараясь угадать, чего он хотел от нее».

Но мы погрешим против очевидности, если остановимся на этом «опять». Нет, теперь в гневе и страхе видится совсем другое. Князь сердится на помеху свидания с дочерью, она же страшится не понять его. Нам предлагается посмотреть на князя как на маленького жалкого старичка в ненужных орденах, но не так смотрит на него дочь. Для нее не существует рухнувшего величия. Она с прежним почтением и трепетом думает о нем и обращается к нему. Его робость не делает ее «сильной» и «власть имущей». Она занимает все то же подчиненное положение. Ясно, однако, что не забитость и рабская покорность тому причиной, а освященность ее отношения к отцу. Князь «стал говорить, робко и умоляюще глядя на нее, видимо, боясь, что она не поймет его». Во всех оттенках робости князя есть общее: она — порождение живой души и тонкого чувства, бывшего и до удара, но уступавшего более громкому и внешнему. Ситуация после удара — бессилие внешнего и сверхусилие внутреннего.

«Княжна Марья, напрягая все силы внимания, смотрела на него. Комический труд, с которым он ворочал языком, заставлял княжну Марью опускать глаза и с трудом подавлять поднимавшиеся в ее горле рыдания».

«Комический труд» указывает на несущественность для князя внешнего, опущенные глаза княжны Марьи — больше чем деликатность, стыдливость почтения, не позволяющие смотреть на попранное достоинство, она не может смотреть на «комичного» князя, потому что боится разрыдаться. То, что комично само по себе, вызывает боль у того, кто любит. Безошибочно найденный Толстым штрих есть указание на то, что все действия и события не существуют сами по себе, цена им назначается отнесенным к ним субъектом. Княжна Марья боится унизить происходящее своими рыданиями. Тем самым, обманывая ожидания, слово «комический» делает еще ярче безоглядную любовь княжны к сокрушенному старику. И что же, эта жертвенная любовь появилась только сейчас или выросла из порабощенности и забитости? Так не бывает! Продолжим чтение.

«— Гага — бои… бои… — повторил он несколько раз. Никак нельзя было понять этих слов. Доктор думал, что он угадал, и, повторяя его слова, спросил: княжна боится? Он отрицательно покачал головой и опять повторил то же…

— Душа, душа болит, — разгадала и сказала княжна Марья. Он утвердительно замычал, взял ее руку и стал прижимать ее к различным местам своей груди, как будто отыскивая настоящее для нее место».

Это объяснение парализованного старика и неуклюжей старой девушки напоминает, вот парадокс, любовное объяснение Левина с Кити, самую счастливую сцену в «Анне Карениной». Они стоят у бильярдного стола, и Левин мелом пишет первые буквы слов, которые не позволяет себе произнести вслух. Он не может после унизительного для него отказа Кити повторить предложение, которое она на этот раз готова принять. Предложение легитимируется в случае, если Кити поймет написанное, вообще-то недоступное пониманию.

И не очень одаренная Кити понимает, как будто осененная высшим смыслом происходящего. Отвечая Левину тем же способом, она, в свою очередь, избавлена от тягостных для нее признаний своих слабостей. Все решают невысказанные, реющие в воздухе слова. Но, может быть, княжна и ее отец трогают глубже, хотя бы потому, что не обременены молодыми ненадежными восторгами, а также потому, что это не начало, а конец их отношений, с которым они останутся навсегда. Выше и лучше ничего не могло произойти.

Старый князь и княжна Марья. Иллюстрация А.П. Апсита к роману Л.Н. Толстого «Война и мир».

«— Все мысли! об тебе… мысли, — потом выговорил он гораздо лучше и понятнее, чем прежде, теперь, когда он был уверен, что его понимают. Княжна Марья прижалась головой к его руке, стараясь скрыть свои рыдания и слезы».

То потрясающее впечатление, которое производит сцена, основано на самом известном и таинственном из всех чудес нашей жизни. Двое людей перестают быть отдельными индивидуумами, преодолевают свою обособленность обращенностью друг к другу. Ну да, любовь князя таилась под себялюбием. Но как она может отодвинуть его назад, заслонить собою? Просто поменять их местами, затаить себялюбие под любовью способ заведомо провальный. Только встав над ним, а поскольку себялюбие покрывает толстой корою существо человека, то и над собою, то есть отменив границы себя, можно достичь действительной перемены. Вот и все чудо: ты перестал быть только собой, отдав себя ожиданиям другого, ты проник в него, и он тоже перестал быть только собой. Старый князь как только он — парализованный старик, которому отказали главные способности, в частности речь и движение. Старый князь как тот, кого любит дочь, начинает говорить «гораздо лучше и понятнее», поскольку видит, что понять его для нее важнее всего на свете. И вот он оживает. Да, но ведь он все-таки умрет, говорит скептик-позитивист. Разумеется, как и любой из нас. Но умираем и живем мы по-разному, в том числе с разным багажом подходим к черте между жизнью и смертью. Если позитивисту это не важно, остается ему посочувствовать. Ну, а Толстому, княжне Марье и бывшему сухарю старому князю важно. Важно, что он успевает перед смертью исполниться недожитым в жизни, высказать невысказанное самому себе, а не только своей дочери. Главное же — обнаружить в себе и узнать подлинное отношение к ней.

«Он рукой двигал по ее волосам.

<…> — Душенька… — или — дружок… — Княжна Марья не могла разобрать; но, наверное, по выражению его взгляда, сказано было нежное, ласкающее слово, которого он никогда не говорил» [2, с. 144—145].

Она — «душенька», она — «дружок», а не «дура», не «баба», не «плакса».

Но довольно, здесь можно остановиться, чтобы договорить главное. Конечно, любовь князя к дочери была в нем всегда, она только высвободилась и очистилась. Однако и удар не освободил бы его любовь от причуд самолюбия и принятых раз навсегда убеждений, если бы не терпела его причуды всю жизнь дочь. Уступая, подчиняясь, она удерживала в их отношениях тепло и понимание — оба понимали происходящее гораздо лучше, чем то казалось окружающим. В противном случае, если бы она сопротивлялась, как это делал князь Андрей (в чем мы ему, безусловно, сочувствуем), они бы существовали в отчуждении и противостоянии. Никаких близких, ежедневных отношений не было бы между отцом и дочерью, как их не было между отцом и сыном. Старик окончательно бы замкнулся, нахмурившись на весь свет. Для того, чтобы он мог сказать дочери слова «душенька», «дружок», «все мысли об тебе», нужна была уверенность не только в своей вине перед ней, но и в ее готовности простить, дающей надежду, что гордость будет отодвинута не зря. Некогда казавшаяся только жалкой и только свидетельством бессилия робость княжны Марьи оказывается почвой, на которой держится возможность ее последнего объяснения с отцом. То есть возможность для его робости быть не жалкой робостью бессильного, а трепетом любящего.

Не будем, впрочем, заблуждаться, для князя Андрея его самостоянье столь же органично, как для княжны Марьи ее покорность, и речь, конечно, не о том, кто ведет себя лучше. Уточнить нужно только следующее: ее покорность не сводится к природной робости, в ней есть еще «божественный свет, какое-то легкое пламя, которому имени нет», если только не считать таковым — благодать. В подчинении и уступчивости, отодвигании себя княжны Марьи есть особая одаренность, избранность. Ее чувствуют все, и старик отец, и муж, чуть ли не со священным ужасом взирающий на ее тихость, и Наташа, так полюбившая золовку. Все, кому доступна чуткость к «высшей жизни духа». Так называется «избранность» княжны Марьи в художественном произведении. Но не является ли это выражение переводом святости на язык художественности?

 Журнал «Начало» №34, 2017 г.

Литература:

1. Толстой Л.Н. Война и мир / Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 12 т. М.: Художественная литература. 1974. Т. 6.
2. Толстой Л.Н. Война и мир / Толстой Л.Н. Собрание сочинений в 12 т. М.: Художественная литература. 1974. Т. 7.
3. Страхов Н.Н. Война и мир. Сочинения графа гр. Л.Н. Толстого. Тома I, II, III и IV. Издание второе. Москва, 1868. Статья первая // Война из-за «Войны и мира»: Роман Л.Н. Толстого в русской критике и литературоведении. СПб., 2002.

E.A. Evdokimova.

The experience of holiness and the language of artistry.

The article is devoted to the problem of the image of holiness in a literary text. The author compares the principle of the narrative of the hagiographic genre and author’s literature. Then the problem is investigated on the material of the novel «War and Peace». The image of Princess Mary was placed in the center of consideration.

Keywords: hagiographic genre, holiness, image, victim, the other.

Характерным риторическим приемом в проповедях Иоанна Златоуста выступает так называемая «диатриба». Этот яркий прием риторической подачи, как бы во взаимопроникновении «своей» и «чужой» (собеседника) интонации, был хорошо известен в античной литературе. Подобный прием использовал апостол Павел в своих посланиях (см., к примеру, Рим. 2,17), — «техника диатрибы предполагала имитацию диалога, когда говорящий «передразнивал» своего воображаемого оппонента, а затем отвечал на его вопросы и возражения»^[3]. И весьма не случайно, что слово ὁμιλία (гомилия), использующееся для обозначения диатрибы, впоследствии стало применяться к обозначению любой церковной проповеди, ярчайшим образцом которой в христианском мире служили проповеди Иоанна Златоуста.

Дата рождения св. Иоанна точно не известна. Учился он у популярного в Антиохии ритора Ливания и получил светскую профессию адвоката. В 381 году он был рукоположен в Антиохии во диакона и в 386 году там же принял сан пресвитера. В 398 году он, уже известный как непревзойденный пастырь и учитель, был призван в качестве правящего иерарха на Константинопольскую кафедру.

Отношение Иоанна Златоуста к монашеству, священству и браку

С молодых лет будущий Святитель готовил себя к служению Богу и людям. После смерти своей матери в 374 году молодой Иоанн на несколько лет удаляется в монастырь, неподалеку от Антиохии, после чего ещё некоторое время проводит в пустыне. Этот подвиг означал для Златоуста не полный и бесповоротный уход от мира, но определенный фундамент, духовную установку в деле борьбы с грехом в мире, целью которой служит преображение мира. При всём уважении к монашеству св. Иоанну уход в монастырь виделся в чём-то не полноценным, «в этой форме «индивидуального спасения» Златоуст усматривал некоторые черты эгоистической ограниченности — «самоспасения» как основной задачи»^[4]. Цель аскетических подвигов в понимании Златоуста — это стяжание внутренней свободы вне зависимости от мира и обстоятельств, в которые ставит нас жизнь, от внешней обстановки, условий и форм существования. Задачу временного ухода из мира он видел в возвращении к миру с целью одухотворения жизни мира на евангельских началах, — ради этого стал он проповедником и пастырем. «Я часто молил, — говорит Златоуст в эти годы, — чтоб миновалась нужда в монастырях, и настал и в городах такой добрый порядок, чтобы никому не нужно было убегать в пустыню. <…> То именно и извратило всю вселенную, что мы думаем, будто только монашествующим нужна большая строгость жизни, а прочим можно жить беспечно»^[5], — замечал Златоуст.

Говоря о учительном служении священника, св. Иоанн отмечает, что в нем больше любви, чем в монастырском уединении, и именно пастырство, по его мысли, воплощает деятельную любовь. В своей книге «О священстве» он говорит о высоте священнического звания как призвания к тайнодействию, подчеркивая возложенную на священника ответственность за наставничество, проповедничество и попечение о душах, наибольшее внимание уделяя учительному призванию священника. Первоочередную духовную задачу пастыря в проповеди христианства он видит в словесном обращении к свободе и воле человека.^[6] Для него истинная жизнь есть жизнь в свободе, подвигах и делах, а движения воли человека — это не только начало и опора греха, но и фундамент добродетельного пути.

Интересны и неожиданны суждения Иоанна Златоуста о смехе. Нередко, особенно в строгих монашеских кругах, можно услышать, будто смех является одним из проявлений греховной природы в человеке и что Спаситель будто был чужд смеха и иронии. И, в особенности, посвятившие себя монашескому деланию, должны якобы искоренять в себе это проявление чувств. Но св. Иоанн пишет об этом так: «Или смех есть зло? — Нет, смех не зло, но чрезмерность и неуместность — зло <…> Смех вложен в душу нашу, дабы душа отдыхала, а не для того, чтобы она была расплескана» (Слово 5 на Святую Пасху)^[7].

Монашество, как уже было сказано, Златоуст понимает лишь в качестве идеального общества, считая, что весь мир должен стремиться к совершенству, с тем, чтобы вообще отпала всякая нужда в монастырях. Не ставит Златоуст путь монашества и девства и выше пути семейного. Напротив, он выступает в качестве абсолютного защитника Брака. Мысли о браке рассеяны в разных его проповедях, но особенно в комментариях к текстам посланий апостола Павла, в частности, послания к Ефесянам, где Брак сопоставляется с образом союза Христа с Церковью. При этом, говоря о высоком значении и святости брака, Златоуст безоговорочно осуждает сопутствующие свадьбам отнюдь не целомудренные разгульные веселья, пьянство и вольные пляски, вновь и вновь выступая как строгий учитель нравственности и христианской морали.

Отношение Иоанна Златоуста к богатству и государству

В своих беседах и проповедях Иоанн Златоуст неоднократно подчеркивает тщетность материального благосостояния, говоря о его ненадёжности. Он говорит о богатстве как о соблазне, само по себе оно не есть ценность: «владеющий приучается невольно дорожить им, впадает в опасный самообман, привязывается к мнимым благам. Опасно, — по мысли Златоуста, — не только богатство, неправедно и нечестно приобретенное, но и всякое имение… Однако не само по себе, но как стимул для воли, как повод дорожить тленным и мнимым, — богатство есть опасное бремя»,^[8] — утверждает он. В особенности его недовольство касается богатства церковного убранства, когда вместо попечения о душах людей Церковь чрезмерно заботится о материальном благоустроении. Златоуст в этом контексте указывает, что «Спаситель во время Тайной Вечери дал своим ученикам пить не из золотой чаши, а подарил им заповедь любви друг к другу. Помимо всего прочего, богатство происходит из неравенства, а, следовательно, из несправедливости. <…> Согласно святому Иоанну, всё принадлежит Богу, поэтому такие слова как «мое», «твое» и т.п., должны быть изгнаны из христианской общины»^[9].

Затрагивая тему рабства, актуальную в античном обществе, Златоуст склонен не признавать рабство естественным институтом, ибо свободное состояние, по его мнению, присуще природе человека. При этом он подчеркивал, что в самом рабстве как таковом ничего лично греховного для человека нет. Бог создал человека свободным и, по мысли св. Иоанна, рабство выступает в обществе лишь как последствие греха: «Совершили грех предки и своим грехом ввели рабство, а потомки своими грехами лишь упрочили введенное рабство»^[10]. И поскольку мир полон греховных деяний, то и сохранение рабства остается реальностью в нем.

Касаясь вопросов, связанных с существованием государства, Иоанн Златоуст утверждал, что земная власть в принципе является последствием греха и не одобрял практикуемых в государстве властных методов наказаний, высказываясь в том смысле, что они противоречат принципам милосердия, проповедуемым Церковью. Пастырское служение, по мысли св. Иоанна, тоже «есть власть, но власть слова и убеждения», — и в этом коренное различие власти духовной от власти мирской»^[11]. Златоуст говорил: «Царь принуждает, священник убеждает. Один действует повелением, другой советом…»^[12]. И всё же он признавал светский авторитет императорской власти, ставя при этом священство намного выше. Во всех случаях вмешательства императорской власти в церковные дела он, не смущаясь, бесстрашно выступал на стороне церковных интересов, не боясь возвысить слово обличения в адрес светской власти, и никогда Златоуст не прибегал к помощи властей для решения сугубо церковных вопросов. В принципе, можно говорить о том, что ему был чужд зарождавшийся византийский принцип «симфонии» между Церковью и государством, он был склонен к четкому разграничению сфер влияния Церкви и государства.

Иоанн Златоуст как учитель о Евхаристии

Андрей Рублёв с учениками. Свят. Иоанн Златоуст из Деисусного чина Троицкого собора Троице-Сергиевой лавры (1425-1427).

Говоря о Евхаристии, святитель Иоанн Златоуст в понимании этого великого Таинства приводит примеры прямого реализма и изобразительной, почти физической наглядности. Он говорит о причастии: «чтобы ввести нас в большее содружество с Собою и показать Свою любовь к нам, Он (Христос) дал желающим не только видеть Его, но и осязать, и есть, и касаться зубами плоти Его» (Беседа 46 на Евангелие от Иоанна)^[13]. При этом литургисты отмечают, что в чрезмерно реалистичных суждениях Златоуста, когда он говорит, что Христос предоставил нам «вонзать зубы в Его плоть», или, причащаясь от Чаши, «прикасаться губами к прободенному ребру», он выступает как «красноречивый златоустый оратор»^[14], из чего не следует делать выводы об абсолютном мистическом натурализме в понимании Евхаристии. Вместе с этим, Златоуст говорит, что «Христос не передал нам ничего чувственного, но всё духовное, только в чувственных вещах. <…> Если бы ты был бестелесен, то Христос сообщил бы тебе сии дары бестелесно, поелику же душа твоя соединена с телом, то духовное сообщает Он тебе через чувственное» (Беседа 82 на Евангелие от Матфея)^[15]. «Не думай, что это хлеб и не считай, что это вино, потому что они не выходят из человека, как прочие виды пищи. <…> Тайны срастворяются с сущностью тела» (Беседа 9 о покаянии)^[16]. Христос, по мысли св. Иоанна, желая показать Свою сильную любовь к нам, посредством пищи, хлеба и вина «смесил Самого Себя с нами и растворил Тело Свое в нас, чтобы мы составили нечто единое как тело…» (Беседа 46 на Евангелие от Иоанна)^[17]. Златоуст говорит, что «хлеб, прежде нежели освятится, мы называем хлебом; когда же Божественная благодать освятит через посредство священника, то он уже не называется хлебом, но достойно называется Телом Господним, хотя естество хлеба в нем остается» (Письмо к монаху Кесарию)^[18]. И как соединение двух естеств во Христе, так и соединение в евхаристических Дарах: «по внедрении Божественного естества в тело, то и другое вместе составили одного Сына, одно Лицо, при нераздельности в то же время неслитно познаваемое — не в одном только естестве, но в двух совершенных»^[19].

Иоанн Златоуст в борьбе с арианством

Иоанн Златоуст был, кроме всего прочего, невольным участником арианских споров. Он принял участие в борьбе за чистоту православного вероучения во времена развития арианства и разделения последователей ереси по различным партиям, в частности «аномеев» (ἀνόμοιος), утверждавших «несходство» Иисуса Христа с Богом Отцом. Иоанн Златоуст в деле отстаивания богословских интересов Православия стал продолжателем дела святых отцов своего времени: Василия Великого, Григория Богослова, Григория Нисского и других, выступавших с критикой последователей арианства. Выступая с проповедями за чистоту вероучения, Златоуст особое внимание обращал на благорасположение своих слушателей и не торопился возвышать голос против еретиков, о чем он сам свидетельствует в слове «Против аномеев» (1,6). Ему на редкость красноречиво удавалось «в устной проповеди создать стройное и убедительное опровержение аномейства, доступное для восприятия неподготовленных слушателей, и предложить <…> противоядие от этой ереси и других рационализирующих подходов к Тайне Святой Троицы. Оно состоит в вере в Божественное существование, в надежде обрести часть в будущем знании и в любви, проницающей тварное бытие нетварным Божественным снисхождением»^[20].

Первые пять проповедей о непостижимости Божией были произнесены Златоустом вскоре после его рукоположения во пресвитера в Антиохии. Как известно, проповедь аномейства в лице Аэция и Евномия, начиналась тоже из Антиохии, посему как никогда кстати явилось слово Иоанна Златоуста, которое из уст такого красноречивого проповедника, как он, не могло быть не услышано. Характерно, что все обличения еретиков, исходившие из уст св. Иоанна, заканчивались не проклятиями, а заботой пасторского участия, призывами вернуться в лоно Матери-Церкви. Он подчеркивал, что искоренению подлежат не сами еретики, но семена их заблуждений. Для свт. Иоанна аномеи — не соперники в борьбе за духовное влияние на паству, а заблудшие овцы Церкви. Он, несмотря на максимализм по складу характера и темпераменту, выступал противником принуждения даже в борьбе с еретиками: «Я гоню не делом, но словом, и преследую не еретиков, но ересь…, — отмечал Златоуст. — Мне привычно терпеть преследования, а не преследовать, — быть гонимым, а не гнать. Так и Христос побеждал распятый, а не распиная»^[21].

Иоанн Златоуст, не ставя перед собой задачи фундаментальной критики арианства, лишь высвечивал некоторые аспекты вероучения, в частности, расхожее в среде аномеев заблуждение — о постижимости Бога. Они утверждали, что совершенному знанию человека доступно познание Божественной сущности, которое выражено через характеристику: «нерожденность», — и значит, так как Иисус Христос был рожден от Марии, то, по мнению аномеев, не следует почитать в нем Божественное достоинство. При этом Иоанн Златоуст в полемике с арианами не выводил новых приемов опровержения заблуждений, а пользовался тем, что было наработано великими отцами Церкви до него. В суждениях о познании Бога Златоуст следует традиции апофатического (отрицательного) богословия отцов Православного Востока, давая определения качественных характеристик Бога в традиции отрицания. Наше «блаженное незнание» о Боге, по мысли святителя, заключается не в полном агностицизме^[22], т.е. отрицании какого бы то ни было истинного знания о Боге; ведь знать о чём-либо и понимать, как оно устроено, — это разные вещи. Нам достаточно знать, что Бог существует, — говорит Иоанн Златоуст, — «я хотя знаю многое, но не понимаю способа существования предметов. Знаю, что Бог существует, знаю, что Он существует целостно, но не знаю, каким образом; знаю, что Он безначален, нерожден, вечен, но не знаю, как. <…> Того, что мы едим и видим каждый день, мы не понимаем, так как же мы хотим постичь само существо Божие?»^[23].

Согласно Златоусту, даже отрицательное знание о Боге есть «праведность от Бога по вере», т.е. правда Божия, а не человеческая, достижение которой возможно благодаря «Божественному снисхождению»^[24]. Употребление в христианском богословии понятия «снисхождение» (συγκατάβασις) в различных формах в значительной степени принадлежало свт. Иоанну Златоусту. Это понятие обретает в его богословии значение Божественных энергий, а именно — явление сущности Божией в энергиях, открываемых тварному миру. «Что такое снисхождение? — спрашивает Иоанн Златоуст, — то, когда Бог является не так, как Он есть, но показывает Себя столько, сколько имеющий созерцать Его способен к этому, приспособляя явление Лица к немощи созерцающих» (Против аномеев III,3)^[25].

Иоанн Златоуст как борец за чистоту морали и нравственности

Обличая нравственные пороки, св. Иоанн Златоуст всегда выступал с сочувствием и пониманием всякой человеческой страсти, но грех следует, по его мнению, нещадно искоренять из жизни. Взойдя на Константинопольскую кафедру, он, не смущаясь, обличал цирки, театры и прочие зрелища, возбуждающие страсти византийцев, не взирая на лица — он беспристрастно боролся с грехом в обществе, обличая суетность поведения, роскошь, чрезмерность в нарядах и украшениях, распущенность и легкомысленность образа жизни. Как патриарх, Златоуст немедля взялся за наведение порядка в Церковной организации, также начинавшей утопать в казнокрадстве, роскоши и нравственных пороках. Христианство в столице, к сожалению, стало лишь «модной одеждой». Его смущала номинальная многочисленность христиан, — «безопасность есть величайшее гонение на благочестие, <…> безопасность рождает беспечность, расслабляет и усыпляет души, а диавол умерщвляет спящих»^[26], — с горечью констатировал Златоуст. Его смущал нравственный упадок во всех слоях общества, «молчаливое снижение требований и идеалов», как среди мирян, так и в среде клира. Весь пафос его злободневного учительства и проповедничества понятен лишь из живого исторического контекста. «Это был евангельский суд над современностью, над тем мнимым воцерковлением жизни, в котором, по свидетельству Златоуста, слишком многие находили преждевременное успокоение…»^[27]. Не мудрено, что при таком положении дел Иоанн Златоуст нажил себе массу недоброжелателей как среди монашества и духовенства, так и среди светских влиятельных слоев общества.

Как отмечает прот. Иоанн Мейендорф, Златоуст воспринимался в столице в некоторой степени архаичным, как человек ушедшего времени: «его манера проповедовать и этические взгляды плохо вписывались в легкомысленную столичную обстановку <…>, это было время перемен, надежд, кипения умов и нравов. Иоанн Златоуст со своими строгими моралистическими проповедями казался старомодным и провинциальным. Он говорил с этой огромной бурлящей толпой в той же манере, которая принесла ему славу и любовь в Антиохии»^[28].

Нарастающее недовольство Златоустом, обличавшим порочный уклад как церковного, так и светского общества, не заставило долго ждать. В 403 году Святитель был вызван на так называемый «Собор под дубом», на повестке дня которого стояло осуждение Иоанна Златоуста. Будучи трижды вызываемым, Иоанн на собор так и не явился и в результате был смещен со столичной кафедры и выслан из Константинополя. Но вскоре после этого в столице разразилось страшное землетрясение, в чём был усмотрен знак Божий, и Златоуст вновь получил приглашение вернуться на кафедру. По возвращении он немедля читает в Софийском соборе очередную проповедь, где для описания происшедшего с ним «пользуется аллегорией брака между Саррой и Авраамом как образом союза между епископом и его Церковью. Несмотря на попытки фараона отнять у Авраама жену, Сарра сохранила свою чистоту. <…> Очевидно, урок не пошел Иоанну впрок, и научиться дипломатическому такту он не умел и не хотел»^[29]. В своих проповедях он, как и прежде, продолжал обличать пороки общества и год спустя вновь оказался смещен с кафедры: его сослали в Кукуз, на этот раз окончательно и бесповоротно. Через два года его отправили в Пициус (Пицунда), но туда он уже не доехал, скоропостижно скончавшись в 407 году в местечке Команы. Среди народа, любящего Иоанна Златоуста, живо хранилась память о нем. Интересно отметить, что среди противников его реабилитации выступал первое время знаменитый Кирилл Александрийский. Но всё же после своей смерти Златоуст оказался настолько популярен, что уже в 417 году по инициативе Константинопольского епископа Аттика имя свт. Иоанна было восстановлено в диптихах, а год спустя его мощи были торжественно перенесены в Константинопольский храм Святых Апостолов. Приговор «собора под дубом» был отменен общим свидетельством Церкви.

Журнал «Начало» №28, 2013 г.

^[1] Флоровский Г., прот. Восточные отцы Церкви. М., 2003. С. 278.

^[2] Мейендорф И., прот. Введение в святоотеческое богословие. Клин, 2001. С. 256.

^[3] Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. С. 303.

^[4] Курбатов Г. Византийские портреты. К истории общественно-политической мысли. Л., 1991. С. 105.

^[5] Цит. по: Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 278, 279.

^[6] См. там же. С. 279, 283.

^[7] Цит. по: Аверинцев С.С. Поэтика ранневизантийской литературы. М., 1997. С. 289.

^[8] Цит. по: Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 286.

^[9] Мейендорф И., прот. Указ. соч. С. 262.

^[10] Курбатов Г. Указ. соч. С. 109.

^[11] Там же.

^[12] Цит. по: Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 283.

^[13] Цит. по: Мейендорф И., прот. Указ. соч. С. 260.

^[14] Успенский Н. Византийская Литургия. Анафора. М., 2003. С. 326.

^[15] Цит. по: Успенский Н. Византийская Литургия. Анафора. М., 2003. С. 324.

^[16] Там же. С. 325.

^[17] Там же. С. 324.

^[18] Там же. С. 330.

^[19] Там же.

^[20] Михайлов П. Святитель Иоанн Златоуст как участник арианских споров // Журнал «Альфа и Омега». 2007. №1. С. 67.

^[21] Цит. по: Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 283–284.

^[22] См.: Михайлов П. Указ. соч. С. 63.

^[23] Цит. по: там же.

^[24] См.: там же. С. 66.

^[25] Цит. по: там же.

^[26] Цит. по: Флоровский Г., прот. Указ. соч. С. 280

^[27] Там же. С. 276.

^[28] Мейендорф И., прот. Указ. соч. С. 248.

^[29] Там же. С. 253.

Икона Всех Святых

Сопоставляя подвиг мученичества христиан первых веков с подвигом новомучеников XX века, можно заметить общие и отличительные черты в их страданиях и исповедничестве.

Общей чертой, это понятно, является сам подвиг мученичества, утверждающий верность Христу до конца, до смерти. С отличиями разобраться сложнее, но это представляется важным, поскольку проясняет особенности тех людей, которые, будучи святыми, в то же время очень близки нам. Близки потому, что жили совсем недавно, не полторы тысячи лет назад. Нас разделяет всего столетие.

Итак, древние христианские мученики и исповедники шли на свой подвиг ради того, чтобы избежать духовной смерти, засвидетельствовать Истину о Христе и быть в вечности со Христом. Через личный отказ приносить жертвы языческим богам они в глазах окружающих их не-христиан отрицали веру в этих богов, стереотипы античной религии, культурных традиций и, в конечном итоге, в присутствии римских властей утверждали перед языческим миром истинную веру в воплотившегося, давшего себя распять и воскресшего ради спасения человеческого рода Сына Божия. Подобных примеров святого мученичества древняя агиография предоставляет достаточно много: жития святых мучеников хорошо известны не только широкому кругу церковных людей, но и светским исследователям.

Дошедшие до нас тексты обыкновенно свидетельствуют о том, что языческие правители и судьи не имели ни малейшего представления о Спасителе, Евангельском учении и, конечно же, Церкви как мистическом Теле Христовом. Читая жития мучеников первых веков, мы встречаемся с этим фактом неоднократно. Интересен, к примеру, диалог, приводимый в древнем житии святых мучеников Тараха, Прова и Андроника, пострадавших 25 октября 304 года. Диалог этот состоялся между проконсулом Марком и бывшим престарелым воином из «римского воинского рода» Тарахом. Само житие уникально тем, что составлено было согласно сохранившимся судебным записям, сделанным писцами проконсула Нумерия Марка в городе Помпеополе в то самое время, когда святые были там пытаемы и мучимы. Именно поэтому сегодня нам известны основные подробности судебного процесса, который проходил в самом начале IV века, те вопросы, что задавал святым мученикам судья, и те ответы, что он от них получал. Позволим себе привести отрывок из этого жития:

«Проконсул сказал:

— Оставь безрассудство свое, и принеси жертву богам нашим.

— Я Единому Богу моему служу, — отвечал Тарах, — и в жертву Ему приношу не кровь, но чистое сердце.

Проконсул сказал:

— Щадя старость твою и оказывая снисхождение, советую тебе оставить безумную веру христианскую и принести жертву богам.

— Не сделаю такого беззакония, — отвечал Тарах, — потому что люблю закон Бога моего, и не отступлю от него».

«Проконсул Максим сказал:

— Снимите с него одежды и бейте его прутьями.

Тарах же, когда его били, говорил:

— Ныне ты сделал меня поистине мудрым и благоразумным, ибо в сих мучениях я еще более уповаю на Бога и на Христа Его.

— Нечестивейший и преступный, — сказал проконсул, — ты сначала говорил, что Единому служишь Богу, а вот теперь двух исповедуешь, — Бога и Христа Его; как же ты теперь двум служишь, а наших многих богов отвергаешь?

— Я исповедую, — отвечал Тарах, — Единого Истинного Бога.

Проконсул сказал:

— Не назвал ли ты Бога и Христа Его?

Тарах отвечал:

— Христос есть Сын Божий (Един по Божеству со Отцом и Духом Святым), надежда всех христиан, и мы спасемся, страдая за Него.

Максим проконсул сказал:

— Оставь многословие и принеси жертву нашим богам.

— Я не пустословлю, — сказал Тарах, — но говорю истину, уже шестьдесят пять лет живу, веруя так, и теперь от истины не отступлю»^[1].

По сути перед нами фрагмент жития, в котором между мучителем и мучеником возникает диалог о христианской вере как таковой. Ее догматических основах и особенностях. Конечно, в глазах проконсула Марка вера святого Тараха — это лишь частное его дело и частное его мнение. Тогда как «вера в богов Империи» и принесение им жертвы — дело государственное, которому остаётся только подчиниться. Тем не менее, в ходе кровавого допроса, услышав от Тараха как бы нечто нелогичное о Едином Боге как о «двух богах», Нумерий Марк спрашивает старика-христианина: «…ты сначала говорил, что Единому служишь Богу, а вот теперь двух исповедуешь, — Бога и Христа Его». Из прозвучавшего вопроса видно, что для античного религиозного сознания Марка нет понятия «истинности веры», данной от Бога (как тут не вспомнить вопрос Пилата, обращенный к Христу: «Что есть истина?»). Слова Тараха о Боге для проконсула Марка всего лишь противоречие запутавшегося в своих показаниях преступника, которого следовало обличить, что судья Марк тут же и делает, подчеркивая, как он это понимает, неубедительность мотивов неповиновения Тараха принести жертву богам: «Как же ты теперь двум служишь, а наших многих богов отвергаешь?»

Для судьи Марка богословский вопрос как и в кого верить сводится лишь к вопросу почитания количества богов: Одного Бога или многих, и форме почитания: «принести жертву крови». Тем более для Марка остается непонятным и упоминание Тарахом Бога Духа Святого и исповедание Пресвятой Троицы: «Христос есть Сын Божий (Един по Божеству со Отцом и Духом Святым)». Такое богословие вполне чуждо проконсулу. На что Марк не обращает никакого внимания — он не способен вместить в себя догмат христианства о Едином Боге в Трёх Лицах — и лишь ужесточает суд, сводя его к формуле: «принеси жертву богам нашим или умри». Мученику были камнем разбиты челюсти, его страшно пытали, жгли, а после разрубили на части за верность Христу. Приведенный отрывок из жития наглядно показывает, насколько далеки и от веры, и от понимания ее богословских аспектов были гонители христиан первых веков.

Образ Святых новомучеников и исповедников Российских

Не так было в XX столетии. В XX столетии христиане были гонимы теми властями, которые, организуя гонения, порой неплохо были осведомлены о христианстве, его учении, Церкви и Христе. Некоторые из них имели довольно сносное духовное образование: они учились и оканчивали духовные семинарии.

Иосиф Джугашвили окончил в Гори православное духовное училище с оценками: Священная история Ветхого Завета — «5», Священная история Нового Завета — «5», Православный катехизис — «5», Изъяснение богослужения с церковным уставом — «5», русский, грузинский, церковнославянский языки — «5», греческий язык — «4», церковное пение на церковнославянском и грузинском языках — «5» и т.д. Также окончил 4 курса Духовной семинарии в Тифлисе (Тбилиси), но в 1898 г. был исключен, по некоторым сведениям, за прогулы занятий, блуд и воровство денег у товарища при ректоре семинарии архимандрите Серафиме (Мещерякове) и инспекторе иеромонахе Димитрии (Абашидзе)^[2], который не один раз до этого уже предлагал отчислить из семинарии Иосифа Джугашвили.

Другой известный большевик, Феликс Дзержинский по происхождению польский дворянин, сын учителя гимназии, в отрочестве намеревался стать ксёндзом, в его свидетельстве об образовании указано, кроме прочего, что он овладел знаниями Закона Божьего «хорошо». С 1917 по 1922 гг. Ф. Дзержинский председатель Всероссийской ЧК, с 1922 по 1926 гг. председатель ГПУ-ОГПУ. Руководил кровавыми репрессиями в Советской России, стремился уничтожить Православную Церковь. А вот еще биография: Николай Подвойский, родился в семье священника-учителя, окончил Нежинское духовное училище, около 7 лет учился в Черниговской духовной семинарии, один из организаторов Октябрьского переворота, член Реввоенсовета Республики, Нарком по военным делам РСФСР. Именно он предложил в качестве символа Красной армии — красную пятиконечную звезду.

И еще одна история: Георгий Карпов, окончил киевскую семинарию, служил в ЧК, НКВД, ОГПУ, МГБ, дослужился до звания генерал-майора КГБ, проводил репрессии. С 1943 г. был назначен Сталиным и долгое время являлся Председателем Совета по делам Русской православной Церкви при СНК СССР.

Гонители Церкви не только учились, но даже и преподавали в вечерних воскресных школах. Вячеслав Менжинский^[3] — родился в Петербурге, в польской дворянской семье православного вероисповедания. Дед был хоровой певчий, отец — статский советник, преподаватель истории в Петербургском кадетском корпусе. Во время революции стал начальником Особого отдела Всероссийского ЧК, правой рукой главы ВЧК Ф. Дзержинского, а с 1926 по 1934 гг. являлся Председателем ОГПУ, знал 16 языков, в начале 20 века был вхож в круг поэтов Серебряного века (поддерживал отношения с Кузьминым), печатал повести, среди которых была повесть «Иисус» (знаменательное название, учитывая особенности личности Менжинского), опубликованная в 1907 г. Менжинский был одним из гонителей^[4] священноисповедника Агафангела Ярославского, второго из трех Местоблюстителей Патриаршего Престола Российской Церкви^[5]. Кроме того, некоторые высокопоставленные большевистские гонители Церкви в СССР 20–30-е гг., посредством неусыпных трудов в деле «самообразования» стремились к тому, чтобы достичь как можно больших «познаний» о Русской Православной Церкви. Делалось это ими для того, чтобы свои познания употребить ради быстрейшего ее умерщвления.

Примером этого может служить Евгений Тучков — сотрудник ЧК, ГПУ, ОГПУ, НКВД (с 1918 по 1939 гг.). С 1922 по 1929 гг. — начальник 6-го (антицерковного) отделения ГПУ-ОГПУ. Евгений Тучков стремился основывать свои выводы о Церкви и ее действиях на реальных документах и фактах. Сохранилась рукопись Тучкова об истории Церкви в начале ХХ века (до смерти Патриарха Тихона). В ней содержится много интересных документов, отсутствуют вульгарные антирелигиозные и кощунственные выпады, какие были у Ленина, нет абсурдных идей наподобие идеи Троцкого о том, что «влияние Церкви на рабочего можно победить с помощью кинематографа». Практически любой свой тезис Тучков подтверждал нужным ему церковным документом: отрывком из проповеди или послания Синода, из обращения духовенства или иных внутрицерковных документов. Так о Церкви из ее противников не писал никто почти до самого распада СССР в 1991 году.

Тучков считал Церковь контрреволюционной организацией, но вместе с этим видел в церковных иерархах авторитетных людей, которые имеют вес в глазах миллионов верующих. Именно поэтому Евгений Тучков был самым опасным противником Церкви: все его переговоры, все его давление на архиереев основывалось на хорошем знании реальной ситуации. Ему удавалось провоцировать многие расколы в Русской Православной Церкви. Вероятно, поэтому некоторые Тучкова называли «красным игуменом». К тому же, дотошно занимаясь делами Церкви, немало лет он проживал с женой и старшей, очень религиозной сестрой в покоях московского подворья Серафимо-Дивеевского монастыря. Часто помогал в бытовых нуждах как самому подворью, так и его насельницам. Оказывал им разного рода покровительство, что не мешало «красному игумену» в меру сил причинять Церкви как можно больше вреда. Требовалось не только большое мужество, но иногда и большая находчивость, чтобы отклонить гибельные для Русской Церкви требования Тучкова.

Полагаю, сказанного вполне достаточно для заключения о том, что в ХХ-м столетии гонители верующих во Христа имели достаточную осведомлённость о Спасителе, христианстве и Церкви, а также о том, что они являлись носителями, бесспорно, иных приоритетов в устроении «нового» мира, в формировании иного, атеистического мировоззрения.

Как показала история, приоритеты большевиками были отданы насаждению среди населения страны насильственной атеистической идеологии по принципу «верую в неверие», подкреплявшейся репрессиями несогласных. В отличие от гонителей христиан XX-го века античные гонители все-таки заявляли себя «верующими в богов», с которыми были связаны известные их почитания, а также определенные нормы морали. Поэтому во время гонений XX-го столетия, проведения предсудебных следствий, пыток, судов, убийств святых страдальцев безбожные гонители старались избегать открытия в стране богословских диспутов об истинах христианского вероисповедания или отсутствия таковых.

Икона Всех Святых

Вопросы богословского обоснования христианской веры и бытия Церкви в Советской России подменялись агрессивной атеистической, антицерковной пропагандой и клеветой, что нередко поддерживалось истеричными компаниями в коммунистической прессе, а также репрессиями против тех или иных церковных представителей, пытавшихся протестовать против творившихся в СССР беззаконий. Таким образом, вопрос гонения и уничтожения христианства в СССР был предусмотрительно исключен из религиозной плоскости и переведён в плоскость политико-идеологическую, хотя именно религиозная суть вопроса о Церкви, вопроса об отношении ко Христу и христианам являлась на самом деле наиболее важной, наиболее существенной во все годы церковных гонений в стране. Все это достаточно отчетливо осознавали идеологи репрессий за веру в Советском Союзе. Однако не менее отчетливо это осознавала и Церковь Христова.

В протоколах допросов 30-х и второй половины 40-х годов мучеников за Веру, за Христа могут обнаруживаться лишь общие пропагандистские обвинения, носящие характер классового обличения, предъявляемого «обвиняемому» христианину. Скажем, священнику, за его принадлежность к тому сословию, которое, с точки зрения советской идеологии, является сословием «тунеядцев и обманщиков».

Но что же помогало христианам XX-го века выстоять во время пыток и смерти, остаться верным Христу через верность Его Церкви?! Конечно, Бог. И та внутренняя, духовная свобода во Христе, которую являли святые мученики и исповедники перед своими гонителями и палачами.

Христианина первых веков, как и христианина XX-го века, отличала именно внутренняя свобода духа. Она приобреталась христианином от Бога через служение Ему и единение с Ним. Вот фрагмент уже цитировавшегося жития святых мучеников Тараха, Прова и Андроника, который свидетельствует о той свободе духа, которая стяжается через веру и верность Христу:

«— С тобою, — сказал проконсул [Максим мученику Тараху — О.Е.], — и друзья твои должны страдать и умереть, по закону.

Тарах отвечал:

— Безумно ты говоришь, обещая нам смерть, ибо умирают только те, которые делают зло, а мы, неведующие зла, но страдающие за Господа нашего, ожидаем получить от Него воздаяние.

— Преступный и негодный, — сказал проконсул, — какого воздаяния вы ожидаете, живя худо и беззаконно?

— Не следует тебе, язычнику, знать, — отвечал Тарах, — какое Господь уготовал нам на небесах воздаяние, ради которого мы терпим яростный гнев твой.

— Имеешь ли ты право, — сказал Максим, — так смело говорить со мною, как будто ты — друг мне?

Тарах отвечал:

— Я — не друг тебе, но говорить имею право и никто не может запретить мне сие, когда Бог укрепляет меня.

— Право твое, — сказал Максим, — которое ты имеешь, я уничтожу, нечестивец!

Тарах отвечал:

— Никто права сего отнять у меня не может, ни ты, ни цари твои, ни отец ваш — сатана»^[6].

Слова страдальца, сказанные проконсулу: «Я — не друг тебе, но говорить имею право и никто не может запретить мне сие, когда Бог укрепляет меня», — говорят о полной непринадлежности, полной неподчиненности внешним условиям, которые, словно оковы, должны были бы теснить и подчинять человека мира сего, но которые в случае с христианином оказываются абсолютно недейственными.

Очевидно, на основании тех же исповеднических мотивов был совершен подвиг стояния в вере святых мучеников Прова, Андроника и Урса — воина фиванского легиона. Святой мученик Урс пострадал за отказ поклониться идолам при императоре Максимилиане в Золотурне (нынешняя Швейцария) 30 сентября 286-го или 303-го года от Рождества Христова.

Свобода духа была явлена и мучениками XX века. Так, священномученик Иоанн (Поммер), архиепископ Рижский, испытывая «на себе нападки и угрозы, ненависть и клевету, гонения и преследования» врагов Христа и Его Церкви, в духе мира и покоя отвечал своим гонителям: «Я уже в том возрасте, когда человек не боится никаких угроз, приходите со своими угрозами, я спокойно прочитаю слова Священного Писания: Ныне отпущаеши раба твоего, Владыко, по глаголу твоему, с миром (Лк. 2,29)». Надо сказать, что священномученик Иоанн, конечно же, говорил не только о своем земном возрасте, но и о возрасте духовно зрелом, свидетельствовавшем о твердом стоянии в истине. И потому не препятствовало то, что гонения на святого воздвигали не только внешние враги, среди его гонителей были и клирики Рижского кафедрального собора, уличенные архиепископом в обмане. Так свидетельствует житие священномученика Иоанна Рижского.

Святители-исповедники Агафангел Ярославский, Афанасий Ковровский, преподобноисповедник Алексей Карпаторусский, святая мученица игумения Рафаила Чигиринская, священномученики Константин Жданов, Сергий Флоринский, Николай Искровский, многие-многие другие. Они также явили поразительную внутреннюю независимость и стойкость перед принуждением отречься от верности святой Вере и святой Церкви. В основе этой независимости духа святых от мнений и требований сил зла лежала верность Христу.

Журнал «Начало» №26, 2012 г.

^[1] Жития святых св. Дмитрия Ростовского. Октябрь. Издание Введенской Оптиной пустыни, 1993. С. 263–264.

^[2] Впоследствии иеромонах Димитрий (Абашидзе) станет архиепископом, в 1928 г. в Киеве примет схиму с именем Антоний в честь преп. Антония Киево-Печерского. В 1942 г., являясь насельником открывшейся Киево-Печерской Лавры, преставится и будет погребен близ входа в Ближние Пещеры Лавры. Пройдут годы. 22 апреля 2012 г. за чистоту жизни Владыка-схимник будет канонизирован Украинской Православной Церковью Московского Патриархата и причислен к лику местночтимых святых Киевской епархии.

^[3] Поразительно странным, по воспоминаниям подчиненных, было то, что сам В. Менжинский никак не соответствовал образу ужасного палача. Занимаясь самой кровавой работой, которую только можно придумать, при этом он всячески избегал присутствия на допросах и тем более расстрелах, предпочитая оставлять свои руки чистыми и заниматься исключительно «умственным трудом». Его сослуживцы потом с удивлением говорили о том, что все свои кровавые приказы он предварял фразой: «Покорно прошу».

^[4] В середине мая 1922 г. начальник секретно-оперативного управления ГПУ В. Менжинский и начальник секретного отдела ГПУ Самсонов отправили в Ярославль шифрованную телеграмму: «Под ответственность начальника ГОГПУ с соблюдением строжайшей конспирации предлагаем провести следующее: 1) обследовать хозяйство митрополита Агафангела, осторожно намекнув на то, что оно может быть реквизировано; 2) немедленно произвести у Агафангела в его канцелярии и у ближайших его помощников самый тщательный обыск, изъяв все подозрительные документы; 3) взять с Агафангела подписку о невыезде ввиду неблагонадежности; 4) арестовать всех его приближенных, в частности, тех, кто принимал участие в беседе Агафангела с московским попом Красницким; 5) прислать на Агафангела весь компрометирующий материал. Настоящее принять к неуклонному исполнению и хранению в строжайшем секрете». Телеграмма была получена 20 мая 1922 г., в тот же день был выписан ордер на обыск, а сам митрополит приглашен в Ярославское ГПУ для допроса. Начавшиеся преследования ГПУ для престарелого Владыки Агафангела вскоре повлекли за собой неоднократные аресты, тюремные заключения и тяжелейшую ссылку. Следуя по этапу вместе с уголовниками, — это стало причиной многих страданий, — часть пути престарелый Владыка должен был идти пешком в лютую стужу. Заместитель Патриарха Тихона митрополит Агафангел около 3-х с половиной лет находился в ссылке фактически на каторжных работах в Нарымском крае (Сибирь, Томская обл.), в глухом поселке, в 200 верстах от села Копышева под надзором местной ЧК.

^[5] В соответствии с завещательным распоряжением Патриарха Тихона, в случае его кончины права и обязанности Патриарха возлагались на митрополита Казанского Кирилла (Смирнова). В случае невозможности его принять такие права и обязанности, они, согласно распоряжению, переходили к митрополиту Ярославскому Агафангелу (Преображенскому). При неспособности последнего — их должен был исполнять митрополит Крутицкий Петр (Полянский).

^[6] Там же. С. 270.

Житие преблагословленного святого мученика Христофора и еже с ним пострадавших 10 июля в Антиохии во времена правления Царя Декия.

Святой мученик Христофор псеглавец. Фрагмент современной иконы

В то время было великое безумие и множество идолопоклонников. И когда безумие это умножилось, стремясь уничтожить христианскую веру, императорами был издан эдикт, предписывающий всем, кто поклоняется Единому Богу, вкусить идоложертвенного, а тех, кто откажется, схватить и подвергнуть различным наказаниям. Получив указ богохульного императора, наместники подвергли Церковь Божию разорению. И для того, чтобы все мы, христиане, смогли познать, что наш Господь не только помогает христианам, но вознаграждает и тех из язычников, кто лишь недавно обратился ко Господу, и судит их согласно их познанию Его, рассказываю я вам это. В то время был один человек, который, поскольку он был чужестранец из страны антропофагов, вид имел ужасающий, а голову песью. Он был захвачен комитами во время войны и доставлен к царю. Тот определил его служить в подразделении Мармаритов, которое было под началом этого царя. И когда нечестивый эдикт был обнародован наместником, этот благословенный человек даже не говорил на нашем языке. Тем не менее, он был в великом сердечном волнении. Он вышел из дворца, пал ниц и стал молиться Господу, чтобы Он, через силу Христа, дал ему способность говорить (на нашем языке). И Бог, любящий род человеческий, не замедлил явиться ему в образе сияющего человека и сказал: «Встань!» Он взял его руку и укрепил его. Открыв Свои уста, Он вдохнул в него и дал ему дух понимания и он стал говорить все, что пожелает. И Господь сказал ему: «Прими утешение и действуй мужественно, ибо через тебя многие уверуют в Меня. Сражайся смело, ибо Я с тобой, и не бойся того, как тебе говорить с царем». И когда он получил такую благодать от Бога, он вернулся с непоколебимым сердцем и, увидев многих истязаемых, начал говорить: «Вы, служители нечестивого и изменчивого культа, вы предали свои души Сатане и желаете вместе с собой уничтожить тех, кто боится Бога». И добавил: «Я — христианин, и я не принесу жертв вашим проклятым демонам». Когда он говорил, его лицо было закрыто накидкой. Слыша, как он богохульствует против богов, один из слуг стал бить его по лицу. Получив три пощечины, он снял свою накидку и сказал ударившему его: «Я во власти Христа, я преисполнен Спасителем и не могу ничего сделать тебе. Однако если ты выведешь меня из себя, то от тебя не останется и следа, как и от твоего развращенного царя». Увидев его лицо, которое не изменилось и было ужасным, слуга отступил и бежал к своему царю и сказал ему: «Там некий человек, ужасной наружности, ростом выше большинства людей, явившийся перед всеми, когда эдикт был обнародован наместником. И кто сможет объяснить это явление, кроме как если только Бог христиан услышал их молитвы и послал его помочь им? И если ты не поторопишься и не убьешь его, он отвратит всех от жертвоприношений». Царь сказал ему: «Тебе явился демон. Расскажи, что ты видел». Слуга ответил: «Я расскажу, мой господин, что я видел. Голова у него ужасающая, как у пса. Волосы у него длинные и сияют, как золото. Глаза у него, как утренняя звезда, а зубы, как клыки медведя. Словами не описать его величие. Ко всему прочему, он говорил самые ужасающие вещи о тебе и о богах. Так что, когда я услышал то, что он говорит, я начал бить его. Но он сказал мне: «Я во власти Христа, а если бы не был, то убил бы и тебя и твоего царя». Так что я поспешил донести тебе, мой господин, чтобы ты знал, что то, что я говорю об том человеке, правда». Тогда царь Декий сказал: «Не один ли он из наших людей? Почему же он говорит такое?». Слуга ответил: «Не знаю, господин». Тогда Декий отдал приказ своим солдатам и сказал: «Пойдите и приведите его. А если он не согласится идти, разорвите его на куски, но только принесите мне его голову, чтобы я смог увидеть, как он выглядел, и убедиться, что это был именно он».

Пока они обсуждали все это, Репрев вошел в дом Господень, поставил свой посох перед алтарем, напротив окна, и пав ниц, стал молиться, говоря: «Господь Бог, если ты воистину призвал меня ожидать Твоих слов, сделай так, чтобы этот посох вновь процвел». И тотчас посох процвел и Репрев утвердился в своей вере. Затем, предуготовляя свой разум, он стал молиться, говоря: «Благодарю Тебя, Господь и Бог мой, что Ты счёл меня грешного достойным разделить Твою милость». Пока он молился, некая женщина, по своему обычаю, вошла, чтобы собрать цветы, но, увидев его сидящим и плачущим, она вышла и рассказала своим соседям: «Там Божий человек. Но я знаю, что уже приготовлены для него мучения». Когда она говорила, пришли солдаты, посланные за Репревом. Услышав, что говорит женщина, они спросили: «Где он? Покажи нам». И она показала им, где он сидит. Солдаты вошли и спросили его: «Кто ты и почему ты плачешь?» Он ответил: «Мне ли не плакать, ибо когда я не знал Бога, не подвергался обвинениям, а ныне я знаю Бога и страдаю от тирана». Солдаты сказали ему: «Нас прислали, чтобы мы привели тебя в оковах к царю». Христов борец ответил им: «Не в вашей власти схватить меня, если я сам не соглашусь идти с вами. Ибо мой Христос здесь и может освободить меня от моих оков и от вашего отца — Сатаны». Когда солдаты услышали это, они в замешательстве не могли ничего больше сказать. Бог, воистину, прославил своего слугу. Затем солдаты сказали ему: «Если ты не хочешь идти с нами, оставайся, а мы пойдем и скажем царю, что не нашли тебя, и ты сможешь уйти куда захочешь». Но благословенный Репрев ответил: «Не так будет. Но я пойду с вами и открою вам Силу Божию. Лишь подождите меня немного». Они сказали ему: «Нам платят за то время, что мы ищем тебя. Если не хочешь идти сейчас, оставайся». Он сказал им: «Услышьте мои слова, и вы насытитесь». Солдаты остановились и спросили: «Чего ты хочешь? Скажи нам». И он сказал им: «Отложите ваши заботы, которыми вы порабощены и я помолюсь моему Господу, чтобы вы увидели Силу моего Бога». И вновь он говорит им: «Жив Бог, в которого я верю, и я дам вам хлеба от Его изобилия». Они ответили: «Мы верим тебе, ибо ты слуга великого Бога». Тогда святой стал молиться: «Господь Иисус Христос, благословивший пять хлебов и насытивший великое множество, мой Бог, услышь слугу своего, сжалься надо мной, чтобы все здесь стоящие по этой молитве смогли соделаться твоими служителями и прославить истинного Бога». Бог услышал молитву слуги своего и, послав ангела, благословил хлеба и умножил их так, что все насытились и наполнили свои мешки. Они прославили Бога и сказали: «Бог христиан воистину велик и слышит тех, кто надеется на него. Мы верим в Него через тебя, сотворившего эти чудеса, ибо Он может спасти нас». Благословенный Репрев воспел псалмы, говоря: «Благословите Господа ныне все слуги Господни». Солдаты присоединились к пению. Закончив пение, они опустились на колени и произнесли вероисповедание. Когда они поднялись, они призвали священника по имени Петр. Он пришел и крестил солдат, так же как он крестил и благословенного Репрева и нарек его Христофором, что значит «Несущий Христа». Крестившись, они возблагодарили Господа, и Христофор стал воодушевлять их, говоря: «Братья мои, Тот, кого вы исповедовали и к служению которому вы были призваны, есть Бог и Он зовет вас в Свое Царство». Как один они сказали ему: «Что ты хочешь, чтобы мы сделали? Бог просветил нас через тебя, и ты теперь один из нас, и мы исполним то, что ты желаешь». Он сказал им: «Пойдемте к царю и получим лучший венец». Они пошли, ликуя, ибо Бог был с ними. Благословенный Христофор вновь обратился к ним: «Братья, без колебаний делайте все, что вам приказано, когда приведете меня к царю. Я же буду молиться о вас, и как только вы увидите меня истязаемым, поступайте подобным же образом». Говоря это, они поспешили в город. И благословенный Христофор сказал им: «Братья, свяжите меня, ибо, если кто увидит меня несвязанным, может обвинить вас из-за меня». Они достали цепи и сковали ему руки за спиной, и был он, как овца, избранная из огромного стада и приготовленная быть принесенной в жертву Богу.

Когда царь увидел лицо Христофора, то свалился со своего седалища. Храбрый Христов борец сказал ему: «О, несчастнейший и развращенейший царь! Если ты столь боишься меня, слугу Божьего, как ты предстанешь перед Богом? Ибо Бог имеет власть покарать тебя и Он спросит с тебя за все те жизни, что ты уничтожил». Царь Декий сказал: «Какова твоя вера? Откуда ты? И как твое имя?» Благословенный ответил: «Если хочешь знать мою веру, то я — христианин. Мое лицо говорит о моем происхождении. Имя, данное мне родителями — Репрев, но после того, как я был просвещен, мое имя Христофор». Декий сказал: «Имя, которое ты взял себе в честь того, кого зовут Христос, бесполезно, ибо не даст тебе никаких преимуществ. Теперь принеси жертвы богам и, клянусь богами, ты получишь честь и награды от меня». Но благословенный ответил царю: «Я не желаю твоих богатств и не восхищаюсь твоей жизнью, но знай, что я верую в моего Царя и Спасителя Иисуса Христа. Делай, что хочешь, ибо я не принесу жертв демонам, которые глухи, так же как и ты сам глух». Декий сказал: «Ты не знаешь, где стоишь, говоря такое. Ты собираешь себе страшные мучения». Христофор ответил: «Разве ты не знаешь, о царь, что, истязая меня, ты гневишь Бога и радуешь демонов?». Взбешенный царь приказал подвесить его и рвать крюками. Прошло много времени, но святой мученик не отвечал царю, но лишь молился, говоря с Богом. Вновь приказал царь жестоко пытать его. И когда обнажились ребра Христофора, царские слуги сказали ему: «Сжалься над собою и над нами и принеси жертвы. Какой вред тебе, если скажешь «я жертвую» и будешь жить?» Благословенный ответил: «Если бы вы увидели ваше вечное мучение, вы бы не стали мучить служителей Бога». Тогда наместник сказал: «Есть в городе две женщины-блудницы. Прикажи доставить их сюда, нарядить в лучшие одежды и умастить разными мастями и запри их с ним в небольшом помещении, чтобы они соблазнили его и обратили его к нашим похотям». Такие речи понравились царю. И когда все это было исполнено, женщины, желая добиться победы, и как они были научены возбуждать удовольствие, говорили нежно и, хлопая в ладоши, встали вокруг него. Благословенный Христофор в это время был погружен в молитву. И когда он закончил молитву, он встал и спросил женщин: «Что вы хотите?» Они ответили: «Твое лицо пугает нас». И они больше не осмеливались говорить с ним. Тогда он вновь спросил их: «Зачем вы пришли сюда?». Но они рассуждали между собой: «Мы много согрешили, ибо для нас настали тяжелые времена. Если он продолжит угрожать нам, мы погибнем. Что нам делать? Боги не помогают нам». Тогда они сказали святому Христофору: «Мы поверим в Бога, которого ты исповедуешь, если только Он простит наши грехи». Он сказал им: «Каковы ваши грехи? Сознаетесь ли в убийствах и других нечестивых делах? Говорите, чтобы я мог помолиться о вас Господу». Они ответили: «Нет, господин. Этого мы не совершали, но мы сознаемся, что мы блудницы и вели себя соответственно. До сего момента мы были развратными язычницами. Но мы спасали от смерти тех, кого могли, и выкупали проданных в рабство». Когда они говорили это, пришел тюремщик и сказал им: «Поднимайтесь, вас зовут к царю. Но я прошу тебя, святой человек Божий, не забудь обо мне во время своего благородного мученичества». Итак, святой Христофор был доставлен к царю. Но сначала царь приказал доставить к нему женщин и спросил у них: «И что же? Убедили ли вы его принести жертвы богам?». Они ответили: «Мы больше не согласны с великим царем. Нет спасения в ином боге, кроме Того, о котором говорит слуга Божий, в едином и единственном Боге, создавшем небо и землю. А твои боги приводят к разрухе и никогда ни для кого не могли ничего сделать, кроме как привести к проклятию». Царь Декий сказал: «Стало быть, и вы соблазнились его колдовством и поверили ему?». Одна из них, по имени Галеника, ответила: «Мы не соблазнились его колдовством, но мы по собственной воле поверили в Бога и готовы умереть за Него». Декий сказал: «Позовите плотника». Его помощник ответил: «Он здесь, господин». Декий сказал: «Сделай деревянный квадрат длинною в локоть и разрежь посередине. Закончи и принеси сюда, я хочу, чтобы она закончила свою жизнь в мучениях». Когда плотник закончил и все приготовления были сделаны, царь приказал, чтобы ее грудь была пропущена сквозь устройство, чтобы она была подвешена за волосы и чтобы к ее ногам были привязаны два мельничных жернова. Ее ребра были разорваны весом, кожа и плоть на затылке разошлись, так что она уже и не напоминала человека. Пока царь смотрел, благословенный Христофор молился, говоря: «Боже мой, помяни слугу твою, ибо она твоя раба». А ей он сказал: «Твой путь завершен, твоя молитва услышана. Иди ко Господу и помяни меня». Как только он сказал ей это, жизнь благословенной Галеники блаженно закончилась. После того как она умерла, царь приказал привести к нему вторую женщину, слугу Божию Аквилину. И он сказал ей: «Аквилина, пожалей себя и принеси жертвы богам и, клянусь богами, я не пожалею золота и воздвигну статуи в твою честь во всех городах и я буду чтить тебя, чтобы ты узнала, как хорошо поклоняться богам». Аквилина сказала: «И каким богам ты мне приказываешь принести жертвы?». Декий ответил: «Принеси жертвы Геркулесу, Юпитеру и Аполлону». Аквилина сказала: «Мне должно подчиняться твоим приказам и принести жертвы». Декий ответил: «Ты говоришь как разумная женщина». И он приказал, чтобы огромные льняные ковры были постелены на ее пути, от дворца до храма, и чтобы перед ней разбрызгивали благовония, а глашатаи объявляли: «Аквилина, любимица богов, приносит жертвы богам. Собирайтесь все!». Она вошла в храм и сказала стоящим там людям: «Смотрите на мое жертвоприношение». Она взобралась туда, где стояли статуи богов, и спросила статую Юпитера: «Ты бог?» Но статуя не отвечала. Она вновь спросила: «Говори со мной, если ты воистину бог. Я пришла служить тебе. Что ты хочешь, чтобы я сделала?». Но статуя не отвечала. Слуга Божия воскликнула: «Горе мне, грешной! Они сердиты, потому что я оскорбила их». Но жрец сказал: «Покайся, и великий бог Юпитер смилуется над тобой». Смеясь, она ответила: «Я попрошу у них не миловать меня». И говоря это, она взяла свой пояс и завязала свой платок вокруг статуи Юпитера и, потянув её на себя, сбросила вниз. Тотчас статуя разбилась вдребезги. Тогда она подбежала к статуе Аполлона и сказала: «Боги спят, и они не слышат своих служителей». И таким же образом она с помощью своего пояса сбросила статую. Статуя раскололась на три части. Все видящие это воскликнули: «Дерзкая женщина, не боящаяся статуй!». Она же сказала Геркулесу: «Если ты бог, отойди, чтобы я не смогла уничтожить тебя». И она обхватила статую руками и сбросила вниз. И обратившись к людям, стоящим вокруг, сказала: «Позовите врачей, и пусть они исцелят ваших богов». И еще она сказала: «Горе людям, боящимся демонов». И благословенные солдаты возрадовались. Но дьявол, видя себя осмеянным, разозлился на жрецов и сказал: «Зачем вы так поступили со мной? Зачем привели эту смутьянку? Схватите ее и приведите к царю, чтобы он покарал ее!». Жрецы схватили ее, и привели к царю, и сказали: «Зачем ты прислал нам эту сумасшедшую? Она уничтожила великих богов и, если бы мы ее не схватили, уничтожила бы и остальных». Царь сказал ей: «Коварная женщина, разве ты не обещала мне принести жертвы?». Она ответила: «О царь, я принесла должные жертвы. Позволь мне, если пожелаешь, принести жертвы и остальным». Взбешенный царь приказал принести острый стержень и пронзить ее от пятки до плеча. Он приказал подвесить ее и привязать к ногам и шее мельничные жернова. Видя это, слуга Божия обратилась к святому Христофору: «Умоляю тебя, слуга Божий, молись за меня во время моей борьбы». И благословенный Христофор вскричал: «Господи Боже, не дай деве твоей страдать долго, но прими ее дух, ибо она твоя слуга!» И когда он молился, дева Божия умерла. И после того, как она умерла, тиран приказал, чтобы тела обеих благословенных женщин-мучениц были сожжены. Они скончались 24 июня.

Затем царь приказал, чтобы благословенный Христофор был подведен к нему, и сказал: «Ты нечестиво названный и уродливый человек. Ты отделен от богов и должен умереть, а не разрушать городские украшения своим колдовством». Христофор ответил: «Не я автор этой работы, но Христос, избравший свое собственное золото и удостоивший меня служить Ему в Его чертогах. Ты же, царь, действуй и будь уверен, что так же ты встретишь множество верующих в Бога, ибо через меня должно уверовать многим». И глядя на солдат, он сказал: «Придите, объединимся и получим венцы». Тотчас же они бросили свое оружие перед царем и пали к ногам Христофора. Они восхваляли его, говоря: «Приветствуем тебя, слуга Бога высот! Твой призыв стал светом для нас». И они сказали царю: «Мы — христиане и отныне больше не будем приносить жертвы демонам». Декий сказал: «Увы мне, ибо вы обратились во врагов моих». Благословенный Христофор сказал: «Не бойся! Твой наследник не восстал из ада. Ибо мы христиане». Тогда царь приказал, чтобы слугу Божьего увели, и стал говорить с солдатами наедине: «Дети мои, чем я огорчил вас, что вы отвернулись от меня? Может быть, недостаточно у вас лошадей? Или одежды, или продовольствия? Тогда я прошу простить меня и возмещу вам все. Я только прошу вас не оставлять меня и вознагражу вас щедро». Но все, как один, они отвечали царю: «Езди сам на наших лошадях, ешь нашу еду и носи нашу форму — в преисподней, где ты скоро окажешься, и там наслаждайся всем тем, что ты нам предложил. Мы же, с тех пор, как встретили Божьего слугу, довольствуемся истинной пищей, верим в Господа Иисуса Христа и презираем огонь и муки ада». Взбешенный тиран сказал: «Чтобы и другие не последовали за ними, убьем их поскорее». И он приказал отрубить им головы. Его слуги немедленно обезглавили их.

После этого Декий приказал, чтобы привели святого Христофора, и сказал ему: «Испорченный человек, как пришло тебе в голову такое безумие? Принеси жертвы и избежишь мучений, приготовленных для тебя». Благословенный Христофор ответил царю: «Будь проклят ты, демон во плоти, сын Сатаны. Тебе не одолеть меня, что б ты ни предпринял». Раздраженный царь приказал сделать бронзовую скамью в человеческий рост и поставить ее в центре города. Затем он приказал прибить святого гвоздями к этой скамейке. И когда это исполнили, царь приказал принести множество дров и добавить в дрова оливковых косточек, 18 мер оливкового масла и смолы, чтобы поддержать огонь. И когда смола и масло раскалились, огромный поток воды пронесся сквозь огонь и смыл толпу язычников. А затем по воле Божьей ветер донес языки пламени до ближайших домов, и тридцать домов сгорели. Когда огонь угас, толпа язычников и христиан пришли увидеть смерть благословенного мученика и забрать его благословенные мощи. И когда они все плакали, благословенный Христофор поднялся и встал на скамью, говоря: «Братья, слушайте меня все. Я видел себя в сей час стоящим посреди города, а рядом прекрасного человека. Его лицо сияло, подобно солнцу, а одежды светились. И нет слов, чтобы описать его венец. С ним было несколько солдат. И я увидел другого, темного и ужасного на вид. Волосы его были подобны спутавшейся цепи. Они встретились в поединке, и темный стал одерживать верх и самонадеянно ликовать. Но спустя короткое время он оказался побежден. Его армия оказалась разбита, а власть упразднена». Когда народ услышал все это, он воскликнул: «Есть только один Бог, Тот, в которого верит святой Христофор. И он не напрасно страдал. Он знает Того, к кому стремится. И мы тоже верим и надеемся, что спасемся через Тебя, Господи Боже». И десять тысяч человек тотчас уверовали и стали выкрикивать, говоря: «Всемогущий Боже, мы верим в Тебя. Смилуйся над нами, наш Спаситель, и соделай нас Твоими достойными слугами, и не дай нам богатств, но сподоби слуг твоих бани пакибытия и одежд нетления, ибо Твоя есть Слава во веки веков, аминь». И когда они молились, пришли три священника и крестили их, воспевая псалмы и говоря: «Придите ко Господу и просветитесь, да не постыдитесь». И когда все они славили Бога, Сатана был убит горем, и, обратившись в человека, пришел к царю, и сказал ему: «Боги сочли тебя недостойным, ибо ты не смог причинить вред нечестивцу, но сам был побежден им. И тебя самого ждет смерть, если ты не скроешься. Ибо десять тысяч единодушно уверовали во Христа и ищут убить тебя. Я слышал, как они говорили об этом, и поспешил сообщить тебе». Услышав это, царь бежал.

На утро царь приказал устроить праздничные жертвоприношения. Глашатаи призывали всех собраться, чтобы принести жертвы. И народ спешил исполнить повеление. Но благословенный Христофор с толпой христиан пришел на площадь, где был пожар и стал петь псалмы, говоря: «Рай близок. Недолго осталось нам ждать наших венцов». И десять тысяч ответили хором и, услышав их сладостное пение, толпа язычников присоединилась к ним. Однако подлый дьявол снова пришел к царю и сказал ему: «Ты уничтожишь мое почитание, если не поспешишь». Тогда царь, пылая злобой, с отрядом солдат отправился туда, где были уверовавшие в Бога. Он приказал схватить семерых и изрубить их на куски. Он не приказал отрубить им головы, как требовал обычай, но набросился на них, как волк, бросающийся на овец в отсутствие пастыря.

Совершив это, тиран приказал сделать печь и бросить в нее их тела и, наблюдая за этим, приказал, чтобы тела были сожжены полностью. Царские слуги железными рогатинами ломали кости и подталкивали их в огонь. А нечестивый царь приказал, чтобы их прах сложили в мешки для того, чтобы христиане не смогли забрать останки себе. И пока они творили сие, благословенный Христофор молился, говоря: «Всемогущий Боже, незримый Спаситель, посети слуг твоих. Увидь, Господи, коварство врагов наших и ликование тирана, уничтожающего кости твоих слуг. Ты сказал, Господи, что ни одна из костей не будет сломана. Но увидь, Господи, что слуги твои сокрушены, и даже кости их, за имя Твое, Господи, и смилуйся, Пастырь Добрый». И когда он так молился, Бог-человеколюбец услышал его молитву, и случилось землетрясение в том месте, где была печь, и седалище царское разрушилось. Народ сказал царю: «Воистину ты искусил Бога и согрешил против слуги Его». А землетрясение продолжалось до вечера, и все бывшие там разбежались. Услышав об этом, архидиакон епископа Афанасия вместе с братьями собрал останки святых и доставил их в Верхнюю Италию.

А коварный царь вновь приказал, чтобы Христофора доставили к нему, и сказал ему: «Репрев, зачем ты избрал это учение? Зачем участвуешь в этом безумии? Принеси жертвы великим богам, и избежишь мучений, а иначе, клянусь богами, смерть твоя будет ужасной». Но Христов мученик ответил: «Изобретатель всякого коварства, ученик дьявола, соучастник вечного проклятия, тебе уже было сказано, что я не принесу жертв тем, кого ты называешь богами. Я верен Богу, создавшему меня». Тогда Декий сказал: «Принесите огромный камень, который тридцать молодцов едва могут сдвинуть с места». И он приказал, чтобы сделали в камне отверстие, и волосы Христофора пропустили сквозь него, и чтобы волочили его по улице. Когда толпа волочила его, камень раздавил грудь святого мученика, и многие христиане собрались около его святого тела. Но те, кто волочил его, были подгоняемы плетками начальников и продолжали тащить. Тогда они сказали святому мученику: «Смилуйся над собой и над нами, ибо мы уже выбились из сил». Он же сказал им: «Вы едите царский хлеб и не добьетесь от слуги Божьего никакой неправды. Освободите меня, и вы увидите силу моего Бога». Видя, что он почти уже раздавлен до смерти, они положили камень на него и оставили умирать. Но Господь стоял рядом и, откатив камень, вернул к жизни его раздавленные члены. И поднявшись, он взял камень в руки, и пришел к царю, и сказал ему: «Хочешь, я ударю тебя этим?» Царь приказал схватить его и держать до утра. Утром же он приказал привести его к себе. И когда его привели, царь сказал: «Клянусь богами, я боюсь что-либо еще говорить тебе, но с сожалением я должен вынести тебе приговор». Христов борец сказал ему: «Ты сказал доброе обо мне, царь, ибо мой Бог заставил тебя горевать обо мне. В остальном же делай, что должен. Я же спешу на пир к моему Господу Иисусу Христу, и мои братья, опередившие меня, утешают меня. Выноси свой приговор быстрее». Царь спросил его: «Ты намерен скорее умереть, чем жить с нами в славе?» Святой Христофор ответил: «Я враг подобной славы и демонов, которых ты обожаешь». Рассерженный царь сказал: «Репрев не согласен с нашими великими богами и презирает мои приказы. Поэтому я приказываю, чтобы он был обезглавлен, а его труп сожжен».

По оглашении приговора они вышли из дворца. Святой Христофор воспел псалмы, молясь: «Ты избавил нас от притесняющих нас, и ты посрамил ненавидящих нас». И он повернулся к солдатам и сказал: «Подождите немного, чтобы я мог помолиться». И он сказал: «Господь и Бог мой, воздай царю соответственно тому, что он сделал мне». После этого они пришли на место казни. И вновь он обратился к солдатам: «Подождите немного, чтобы я ещё мог помолиться». И воздев руки к небу, он стал молиться: «Боже, узри мое смирение и соделай меня достойным узреть путь совершенный, чтобы я смог возрадоваться во Славе Твоей, Господь». И вот, случилось великое землетрясение, и присутствующая там толпа погибла. И вот, открылись небеса, и святой Христофор узрел Господа, сходящего к нему, и великий хор праведников, и четырех ангелов во славе седьмого неба. Трон был водружен и Господь воссел на него, и многие пришли в изумление, узрев открывшуюся им Славу. Благословенный Христофор припал к ногам Господа и сказал: «Как, словом или мыслью, мне восхвалить Тебя, Господи, за то, что Ты соделал меня, смиренного слугу Твоего, достойным откровения Славы Твоей?». Господь сказал ему: «Ты благословеннее многих и будешь назван Моим любимейшим слугой, и благословенны те, кто удостоились обладать твоими мощами. И Я больше не замечу грехов тех, кто обратился ко Мне по твоему ходатайству. И Я клянусь Моею Славою, что они сподобятся Рая». Святой Христофор ответил: «Если я обрел милость в Твоих глазах, Господь и Бог мой, позволь мне говорить Тебе». Господь ответил: «Говори, что ты желаешь». Святой ответил, говоря: «Господи, даруй моим мощам такую милость, чтобы те, кто обладает частицей моих мощей, были удостоены такой благодати, что никакой злой дух или телесная болезнь не коснется их и будут избавлены ото всех злых помышлений. Господи Боже мой, где бы ни находились частицы моих мощей, в городе или деревне, избави их от града, неурожая, неплодородности виноградников, и куда бы мои мощи ни переносились, если те края пострадали, то даруй им благодать моего присутствия, Господи Боже мой, так, чтобы все жители тех краев могли насладиться изобилием плодов земных и, наполненные Твоею благодатью, прославляли Имя Твое Святое. Сделай так, Господь и Бог мой». И Господь ответил: «Будет, как ты просишь. Я не причиню тебе печали. Но вот пора тебе взойти к твоим братьям. Ибо они все дивятся тебе, и Мое ангельское воинство желает лицезреть тебя». И сказав это, Он удалился. И он отправился на место казни, и сказал палачу: «Сын мой, делай, что сказано. Но молю тебя, именем Бога всевидящего, не осуждай меня». И сказав это, он перекрестился и, преклонив колени, обнажил шею. И так он был обезглавлен. Он свершил свое мученичество в воскресение в седьмом часу.

Афанасий, епископ Италии, города на границе с Персией, услышал об этих событиях. Он прибыл в Антиохию и, заплатив триста золотых слугам царя, забрал тело святого мученика в свой город. Там была река, которая своими разливами часто затопляла город. Епископ построил церковь у истока реки и поместил там мощи святого мученика. И река стала течь с другой стороны горы, и город остается в безопасности до сих пор. Во Имя Отца, и Сына, и Святого Духа, ибо Их есть Честь и Слава, Сила и Власть, во веки веков. Аминь.

Журнал «Начало» №14, 2005 г.