СБ: Как получилось, что вы связали свою жизнь с оперным искусством?

Ангелина: Мне очень повезло родиться в семье, где любят оперу, и с детства, с трех лет меня водили в наш Большой театр (Большой театр им. Алишера Навои в Ташкенте – примеч. ред.) слушать оперы. Потом так получилось, что меня отдали в детскую студию при театре и я участвовала в постановках, пела в детском хоре. Но особо не подавала надежд как певица, потому что занималась ещё и спортом, отдали меня и в балетный класс. Но я сказала маме, что хочу учиться играть на фортепиано, «потому что все, кто профессионально занимаются музыкой, играют на фортепиано», — сказала я маме.

СБ: Это уже в более осознанном возрасте случилось?

Ангелина: Да, мне было лет 7-8. Но я была ребенком неусидчивым, меня сложно было заставить что-либо делать, поэтому мама взяла инструмент в аренду, подумав, что я позанимаюсь полгодика и брошу. Этот инструмент в аренду простоял у нас лет пять. Мне очень нравилось играть на фортепиано. В музыкальной школе обычно дают разучивать романсы пианистам, и я играла и подпевала слегка. И однажды мой замечательный педагог сказала: «Кажется, у тебя есть голос» (смеется). Она слышала, что я довольно чисто интонирую, что мне это нравится. Мама нашла мне педагога по вокалу, это была артистка оперетты у нас в Ташкенте. Потом педагог по фортепиано заметила, что вокал начинает доминировать. Затем я поступила в наш Республиканский музыкальный академический лицей на вокальный факультет к потрясающему педагогу. Мне по жизни как-то везло с педагогами – Боженька вот так взял за ручку и водил по ним. После лицея я поступила в консерваторию и, учась на четвертом курсе, являясь уже стажером Большого театра (там же, в Ташкенте – примеч. ред.), решила по случайности принять участие в образовательной программе Аткинс. Отправила три свои записи и забыла. Мне было не до того – у меня госэкзамены на носу. Я спела свою дипломную работу – партию Марфы в опере «Царская невеста». Дальше у меня должны быть экзамены. Тут мне приходит приглашение на прослушивание в Мариинский театр. И я говорю маме: «Мама, я еду в Питер». Мама мне отвечает: «Какой Питер?! У тебя госэкзамен!».

СБ: А до этого вы бывали в Петербурге?

Ангелина: Нет. Я была в Москве, участвовала в конкурсах. Мне советовали пробоваться в молодежную труппу при Большом театре, но меня никогда не тянуло в Москву. Мне всегда нравился Мариинский театр. Я почувствовала, что надо ехать. Пропустила госэкзамен, в Ташкенте был ужаснейший скандал. Я не сказала, что еду на прослушивание. Оно было очень тяжелым, в три этапа. Заявлений было 114, по видеозаписям отобрали 50 человек, а из них уже выбрали 6. Я спела, вернулась в Ташкент, сдала экзамен. Спустя две недели мне сообщили, что мечта сбылась. Так я попала в Мариинский театр.

Программа Аткинс – образовательная. Мы не просто учим партии и выходим на сцену. С нами работают замечательные коучи – преподаватели по языкам, концертмейстеры, наш главный коуч Крейг Рутенберг. Нас взяли не потому, что мы – готовые певцы, а взяли как потенциал, с которым ещё нужно много работать.

СБ: Если б не случилось это прослушивание, вы бы остались в Ташкенте?

Ангелина: Да, я не планировала уезжать. Я надеялась, что стану солисткой нашего Большого театра. А попасть в Мариинский… Мне это казалось невозможным: какая-то девочка из Ташкента – в Мариинский театр? Я даже не думала об этом.

СБ: Был ли какой-то момент, когда вы поняли, что опера – это ваше призвание? Что этим вы хотите заниматься всю жизнь?

Ангелина: Я думаю об этом каждый день, когда прихожу в театр. Я понимаю, что мне очень комфортно быть там, где я есть, что я очень люблю музыку, искусство, оперу, балет, просто классическую музыку и что если бы даже у меня не было голоса, то я всё равно связала бы свою жизнь с музыкой. Моё ли это призвание? На этот вопрос можно ответить лет через 20, пожалуй.

СБ: Но присутствует ли ощущение того, что это путь, что это не просто то, что нравится? Т.к. это сопряжено с высоким искусством, в этом есть что-то от служения тому дару, которым наделил вас Господь.

Ангелина: Знаете, Елена Образцова как-то сказала: «Вот Бог дал вам голос и вы должны ему служить». И это действительно так. И то, что я попала сейчас в Мариинский театр, наверно, это не случайно. Это путь, и с него уже не соскочить. И зачем, если он есть, этот путь?

СБ: Значит, это тот путь, который уготовил вам Господь.

Ангелина: Получается, что да.

Фрагмент оперы «Фальстаф» в постановке Андреа Де Роза

СБ: Какая партия стала вашим дебютом на сцене Мариинского театра?

Ангелина: Это партия Наннетты в опере «Фальстаф» (премьера состоялась в мае 2018 г. – примеч. ред. Смешное и трагичное. Рецензия на премьеры опер Фальстаф и Царская невеста). Было очень много прекрасных солисток на эту партию. Я просто приходила на репетиции, мне очень редко давали репетировать, и я ни на что не надеялась. Я очень радовалась тому, что могу посещать эти репетиции, наблюдать за тем, как старшие коллеги работают. Потом так получилось, что была оркестровая репетиция, предгенеральная, и пришел Валерий Абисалович Гергиев. Он увидел меня и поинтересовался: «Почему вы не репетируете? Вы что, партию не знаете?» Я ответила: «Валерий Абисалович, я знаю партию». «А сейчас спеть можете?». Я сказала: «А могу. У меня есть 10 минут?». Пошла распелась. И отрепетировала. На следующий день мне позвонили из костюмерного цеха, что надо прийти, и я уже поняла, что меня имеют в виду.

СБ: Наннетта в «Фальстафе», Мюзетта в «Богеме», Марфа в «Царской невесте» — разные образы. Как вам удается совмещать исполнительское мастерство с актерской игрой?

Ангелина: У меня очень хороший педагог по актерскому мастерству. Он помогает мне провести линию, выстроить образ. В Мариинском театре есть видеотека, и абсолютно каждый спектакль пишется. Я посматриваю свои партии и работаю над ошибками.

Фрагмент оперы «Богема» в постановке Йана Джаджа

СБ: Как вам удается транслировать те чувства, те переживания героев, которые вы не испытывали? Есть ведь такое понятие как опыт профессиональный, к которому дополнением ещё является жизненный опыт.

Ангелина: Мне кажется, что несмотря на свой возраст, я успела испытать разные чувства. Все мы смотрим фильмы, читаем книги, мы переживаем чувства героев.

СБ: Вы сказали, что партия Марфы была вашей дипломной работой. В театре знали об этом? Поэтому так получилось, что и в этой премьерной постановке вы приняли участие? (Обсуждение это постановки смотрите в нашем материале: Разговор о преображении через любовь в опере «Царская невеста». Интервью с Ангелиной Ахмедовой — примеч. ред.)

Ангелина: Здесь такой корабль, столько людей вокруг, им сложно отследить, кто какие партии пел до прихода в театр. Их задача – подготовить нас и достойно выпустить спектакль. Знаешь партию – иди и пой.

СБ: Что значит «знаешь партию»? Как происходит отбор? Все учат?

Ангелина: Я пока не совсем поняла, как это работает, но у меня было так. Пока готовилась постановка «Царской невесты», я не была ни на одной репетиции. Режиссер, концертмейстер, директор труппы – они решают, что вот есть такие-то солисты и они подходят, они будут петь. Меня в проекте изначально не было. Но опять так получилось, что я встретила Валерия Абисаловича и он поинтересовался: «Как вы, что вы учите?». Я ответила, а он сказал: «Вы знаете, что у нас сейчас готовится «Царская невеста»? Знаете партию Марфы?» Я сказала: «Да, Валерий Абисалович, я пела эту партию». Он говорит: «Да? А сейчас можете спеть?» А я год не пела эту партию, подзабыла. Как и в первый раз, попросила 10 минут, распелась, повторила квартет. Во втором действии есть квартет – это такая очень показательная часть. Я спела на репетиции, и было принято решение о моем участии в проекте. И в первом, и во втором случае так получилось, что Валерий Абисалович просто доверил мне эти партии.

Я дарю цветы своим коллегам, тем, кто поет лучше.

СБ: У вас с ним такой тесный контакт возник в результате обучения?

Ангелина: Вообще я удивляюсь, потому что у него такой тесный контакт со всеми. Он – художественный руководитель нашей программы, и он нас набирал. И даже, когда его нет, он всегда интересуется нами. Всегда. Он знает нас поименно, знает, что мы поем, где мы. Он всегда спросит: «Ангелина, какие партии вы учите? Над чем работаете?» Может что-то посоветовать. Он никогда мимо просто не проходит. Он понимает, что мы молодые, ещё неопытные, прощает нам какие-то огрехи, будь то вокальные или сценические, но дает вот такой шанс выйти в двух премьерах.

СБ: В целом в театре атмосфера доброжелательная?

Ангелина: Атмосфера здоровой конкуренции. И это хорошо, поскольку только конкуренция может обеспечить рост. Есть более опытные коллеги, которые могут подсказать, дать совет. Очень важно взаимное уважение. Я смотрю оперу и из зрительного зала и дарю цветы своим коллегам, исполняющим те же партии, что и я, и тем, кто поет лучше.

СБ: Как удается с волнением справляться?

Ангелина: Не удается. Волнуюсь (смеется). Иногда оно даже помогает. Это кураж, адреналин, который заставляет быть в тонусе.

СБ: А случается такое, что вот не идет сегодня, тяжело и включается установка просто качественно выполнить свою работу?

Ангелина: А каждый раз так – не идет. Всегда будет что-нибудь не так: не с той ноги встал, костюм плохо сидит, накрасили ужасно, настроение ужасное, не успел поесть, недоспал… Когда выхожу из дома на спектакль, я никогда не сажусь в лифт. Но однажды нарушила это правило: какие-то сумки тяжелые у меня были, сетки. И застряла. 35 минут провела, сидя в лифте, думала, что всё – мир рухнул. Хорошо, что вышла заранее и всё успела. Нужно просто понимать, что легко и спокойно никогда не будет.

СБ: Т.е. настраиваетесь на самопреодоление?

Ангелина: Да.

СБ: Помогает ли вера вам в этом?

Ангелина: Когда я приехала в Петербург, перед прослушиванием я пошла в Казанский собор к иконе Георгия Победоносца и просила его о помощи. С тех пор это один из моих любимых храмов и когда я чувствую, что с самого утра на меня накатывает тревога или волнение, я иду туда к Казанской иконе Божией Матери. И выходя на сцену, произношу: «Ангел мой, пойдем со мной, ты – впереди, а я – за тобой». Мне это очень помогает.

СБ: Пара вопросов о постановке оперы «Фальстаф». И в анонсах, и в программке написано, что использовались фрагменты из пьесы Шекспира «Винздорские насмешницы» и хроник «Генрих IV» и «Генрих V». Но ведь в последних главный герой представлен скорее злодеем, чем безобидным весельчаком. Постановка же получилась по-настоящему комедийная, очень веселая, Фальстаф кажется беззлобным и вполне безобидный. За что же наказывают его насмешницы?

Ангелина: Получилось очень интересно. Приехал режиссер и первой репетицией у нас была просто читка материала: мы садились и читали по-итальянски текст. И режиссер сказал сразу: «Мне не нужен серьезный Фальстаф. Мне нужен обаятельный бездельник». Его все любят, и каждая из женщин хочет быть с ним и хочет быть единственной, а он хочет быть со всеми. И в этом завязка оперы. Когда женщины получают письма, им приятно, но, когда они узнают, что письма абсолютно одинаковые и он пишет их всем, вот тут-то они и решают его проучить.

СБ: У Шекспира прочитывается несколько по-иному, но Фальстаф – это уже давно такой образ, который всецело зависит от трактовки режиссера.

Ангелина: Пожалуй, в этом и интерес новых постановок. Я прослушала много записей этой оперы и везде по-разному трактуется образ каждого героя.

СБ: Насколько сказывается уровень владения языком артиста? Ведь произношение, пропевание – это совсем другое…

Ангелина: Конечно. Да, есть певцы, которые не знают, скажем, французский язык, но знают, как правильно в  вокале произносить те или иные звуки. Язык и вокальная фонетика – это две разные вещи. Очень здорово, что в Мариинском театре есть профессионалы, которые могут подсказать, как правильнее, как удобнее это делать.

СБ: Когда опера исполняется на неродном языке, нужно ведь понимать, о чём поёшь.

Ангелина: Это самое важное! Я очень удивилась тому, что в Мариинском театре, когда тебе назначают партию и дают ноты в библиотеке, там всё переведено дословно. Это так облегчает работу!

СБ: Какие у вас сейчас музыкальные предпочтения? Понятно, что все композиторы – любимые, но всё же есть ли какие-то партии, которые бы вы мечтали спеть?

Ангелина: Сейчас у меня мечта спеть партию Луизы в «Обручении в монастыре», мне очень нравится Прокофьев. У меня есть два любимых композитора – это Рахманинов и Прокофьев. И у меня мечта спеть Луизу и Наташу Ростову в «Войне и мире». Это самое желаемое из того, что я хотела бы спеть на данный момент. Конечно, вкусы меняются. Не так давно я стала понимать Вагнера. И сейчас я соприкасаюсь с ним, у меня небольшая партия в опере «Парсифаль», ещё я разучиваю новую партию в опере «Валькирия».

СБ: Остается ли у вас свободное время? Чем вы его занимаете?

Ангелина: Сейчас я много читаю классической литературы. Коуч говорит мне: «Ты профессионал, ты должна знать всё и быть лучшей». Стараюсь посещать интересные мероприятия в городе. Нельзя ограничивать себя, нельзя говорить только о вокале.

СБ: Каких людей вы можете назвать ориентирами в вашей жизни?

Ангелина: Для меня мама – мой ориентир. Я вижу то, как она позитивно относится к жизни, к ситуациям, к людям; я ей благодарна за то воспитание, которое она мне дала; мама меня научила не бояться. Она меня не растила как звезду, за что я ей благодарна, хотя, наверно, она видела, что я была талантливым ребенком. Она для меня огромный авторитет. Я всегда могу ей позвонить, посоветоваться. Был такой эпизод… Когда я переехала в Питер, я сильно болела всю зиму – акклиматизация. И я звонила маме и рассказывала, что мне тяжело, холодно, что я болею. И она мне сказала: «Хорошо, собирай свои вещи и приезжай в Ташкент, тут тепло. И сиди в Ташкенте. Чего ты ноешь?» Меня это привело в чувство!

Мама с детства мне говорила: «Ангелина, делай, как ты хочешь». Она учила меня иметь свое мнение. Сейчас она говорит, что не делала это специально, ей действительно было интересно моё мнение как её ребёнка. Мне в этом плане очень повезло. У меня и педагоги были и есть сейчас, которые уважают моё мнение.

Я счастлива, что могу петь оперу!

СБ: Лично для себя вы разделяете постановки на классические и современные?

Ангелина: Разделяю, но мне нравятся и те, и другие. Я бы хотела петь и в тех, и в других. В мире столько театров! И если везде будут делать только традиционные постановки, то это будет скучно. Но в этом и ценность традиционных постановок, ведь всегда, если современная не удалась, можно сказать: «Ну вот, классическая постановка лучше!» (смеемся)

СБ: В связи с этим позволю себе процитировать фразу Николая Цискаридзе. «Я двадцать один год был классическим танцовщиком. Да, я танцевал много современной хореографии, но постоянно подчеркивал, что если я допущу чуть больше игры с современным танцем, я обратно не вернусь. Как только начинаются клятвы современному репертуару, значит все, классический репертуар исполнять не можем».

Ангелина: Танцевать классический балет и современный танец – это разные вещи. Но петь оперным голосом в классической постановке и современной – это почти одно и тоже. Если бы я пела оперу и эстраду, то была бы разница, и я бы сказала тоже самое. Да, если ты надеваешь современное платье, то ощущаешь себя немного по-другому, но поешь-то оперным голосом.

СБ: Но ведь это «ощущаешь» влияет на формирование образа. И это транслируется зрителю.

Ангелина: Но вреда от этого нет. Это опыт.

СБ: Вас пока не тянет поэкспериментировать с другими жанрами — не оперными?

Ангелина: Я так счастлива, что могу петь оперу! Я очень много пела эстрады, чтобы заработать. Работала в клубах. 5-6 лет пела эстраду, параллельно занимаясь классическим вокалом. Это было тяжело. Вечером я пела на свадьбе, а утром шла заниматься вокалом. Я начала этим заниматься с 15 лет, и поначалу мне это даже приносило удовольствие, но потом, когда я всерьез начала заниматься оперным вокалом и поняла, что я хочу стать оперным артистом, я поняла, что это мне мешает очень. Это совсем другая постановка голоса. Но для меня это тоже большая школа – умение переключаться, чувствовать свой аппарат.

Я не только на свадьбах пела, но и официанткой подрабатывала. Но ни в чем не ощущала себя так, как на сцене, на репетиции, в классе с педагогом.

Ты приходишь домой, тебе надо мыть полы, а ты думаешь только об образе, о музыке. Для кого-то быт – это жизнь, а для меня… мне это так всё не нравится, это такая рутина. Я в это время вместо мытья полов хочу послушать симфонию Дворжака, концерт Прокофьева для фортепиано, оперу послушать. Это меня наполняет, этим я живу. Может это пройдет когда-нибудь, но сейчас это так.

СБ: Дай Бог, чтоб не прошло!

В материале использовались фотографии из личного архива Ангелины Ахмедовой

Когда: 11 января 2019 г.

Где: Мариинский театр

Одна из премьерных опер этого года в Мариинском театре, постановка Александра Кузина «Царская невеста» продолжает радовать зрителей и слушателей. Перед очередным спектаклем мы решили побеседовать со стипендиатом программы Аткинс Мариинского театра, исполняющей партию Марфы, Ангелиной Ахмедовой.

Ангелина – выпускница Государственной консерватории Узбекистана, в 2017 году стала стипендиатом молодежной программы Аткинс. Дебютом в Мариинском театре для неё стала партия Наннетты в опере «Фальстаф» (о чем мы писали ранее Смешное и трагичное. Рецензия на премьеры опер Фальстаф и Царская невеста;), также Ангелина исполняет партию Мюзетты в «Богеме», однако именно партия Марфы для неё стала особой не только формально, поскольку в дипломной работе в Ташкенте она тоже исполняла эту партию, но и духовно смыслообразующей.

Я благодарна Богу, что могу быть на сцене!

СБ: «Царская невеста» — опера очень сильная по смысловому содержанию, Марфа – образ воплощенной жертвенной любви.

Существует ли специальный человек, консультант, который помогает, объясняет, учит ощущать себя в историческом контексте? Всё-таки это Московская Русь времен Ивана Грозного, время от нас теперешних далекое и непонятное…

Ангелина: Когда я впервые пришла на репетицию, крестилась тремя пальцами, как мы сейчас крестимся, а времена Ивана Грозного были до реформы патриарха Никона. Это первое, что мне сказали. Но я и сама прочитала исторические хроники, которые легли в основу оперы, историю Марфы Собакиной, которую Иван Грозный выбрал себе в жёны. Что касается образа… Времена ведь меняются, а чувства людей, переживания людей – нет. Опера настолько современна и сейчас. Манеры были другие, девушки были скромнее. Но консультанты, режиссерская команда за этим следят.

СБ: Вы говорите, что чувства не изменились, но одно дело, когда человек соотносит свою жизнь с существованием Бога, а другое дело – атеисты. Мне кажется, вам было немножечко проще, поскольку вы относите себя к верующим людям. Ведь образ Марфы – это образ человека, пребывающего в Боге, и свою любовь к Ивану Лыкову как жертву она позиционирует, это настоящая любовь, это встреча двух людей именно в  Боге. Поэтому человек, который эту партию исполняет, наверняка должен этим чувством проникнуться. Насколько этим может проникнуться, скажем, атеист? Или, если не столь категорично, человек, который просто является сочувствующим, считая, мол, что-то там (обращает взор выше) есть.

Ангелина: Когда я пою Марфу, я не думаю о моих коллегах, которые не верят в Бога…

СБ: Я понимаю, вы совсем о другом думаете (смеемся).

Ангелина: Но, конечно, это ощущение чистоты, ощущение настоящих искренних чувств, ощущение того, что это настоящая любовь, которая росла с детства к Ивану Лыкову, это, конечно, всё от Бога. Потому что любовь не может быть злом никогда. Даже если она такая, как у Любаши, или как у Грязного, всё равно всё от Бога. Я считаю, что чувство любви – это божественное чувство. И конечно, мне это очень помогает. Тем более, что тогда религия имела очень большое значение в жизни каждого. Мне не трудно, я – православная христианка. В постановке герои выходят из церкви, после вечерней службы, прекрасная погода, Марфа такая одухотворенная ждет своего жениха. Мне всё это очень близко.

Фрагмент оперы «Царская невеста» в постановке А. Кузина

СБ: Вы сказали, что вы – верующий человек.  Вы воспитывались в верующей семье? Или сами как-то поняли, что не просто так в мире всё устроено?

Ангелина: Меня в детстве покрестили, водили в храм. Но ходить в храм не было для меня обязательством. Я в какой-то момент почувствовала, что мне это необходимо, что  я верю в Бога и чувствую, что он меня ведет. Поняла, что никак без этого. Я выхожу из храма и мне становится очень хорошо. Я понимаю, что какие-то проблемы, суета, быт – это всё жизнь, но самое главное происходит.

Любовь Грязного к Марфе его преображает и в конце он говорит, что он сам вымолит у Бога такое наказание, что он готов потерпеть боль, страдания во имя этой любви.

СБ: Нравится ли вам сама постановка по декорациями, костюмам?

Ангелина: Постановка очень минималистичная по стенографии. Акцент идет на что-то одно в плане света, в плане декораций. И это позволяет сосредоточиться на содержании.

СБ: Как вам кажется, любовь Грязного к Марфе, она его преображает? Особенно в финале. Не кажется ли вам, что в какой-то момент его негативные черты как бы отступают, он очищается?

Ангелина: Для меня Грязной – не отрицательный герой. Для меня и Любаша – не отрицательный герой. Это люди, которые хотят любить и быть счастливыми. Любовь Грязного к Марфе его преображает и в конце он говорит, что он сам вымолит у Бога такое наказание, что он готов потерпеть боль, страдания во имя этой любви. Часто ли в наше время можно встретить мужчину, который готов отдать жизнь и страдать за женщину? Мне очень нравится образ Грязного и я понимаю, почему он полюбил Марфу.

СБ: Почему?

Ангелина: Он её полюбил потому, что она наполнена светом, жизнью, верой. Такие люди сразу влюбляют в себя.  Даже сейчас, в наше время, например, заходит девушка, она полна энергией, амбициями, жизнью, конечно, все обратят на неё внимание. Дело не в красоте, не в длинной косе, не в черной собольей брови. Марфа покорила его своим нутром. И здесь сильный контраст: ведь Любаша тоже очень красива. Но она слишком отдает себя. Когда мужчина всё получает от женщины, а рядом появляется та, которая знает себе цену, не рабствует ему, у неё горит глаз, обычно мужчины влюбляются в таких.

Какие бы ситуации ни происходили с нами, они нам очень правильно и вовремя даются. Чтобы что-то понять.

СБ: Любаша отдает себя, Грязной для Любаши абсолютен, для неё другой жизни не существует, но Марфа ведь тоже отдает себя любви.

Ангелина: Да, но когда приходит Лыков к ней, она рада его видеть, но говорит «Жених свою невесту забывает, вчера весь день и глаз не показал». В клавире ещё написано: «стыдливо». Т.е. она себе цену знает, несмотря на то, что она его ждала, арию целую спела, и когда он пришел к ней, она сказала про то, что ей не нравится. В этом очень большая разница.

СБ: А у Любаши любовь как рабствование и  Грязного это отторгает.

Ангелина: Мужчин это в принципе отторгает, во всех операх почему-то… (смеемся).

Фрагмент оперы «Царская невеста» в постановке А. Кузина

СБ: По поводу света, который наполняет изнутри и через взгляд, через улыбку, через такие все внешние проявления просачивается. В Любаше нет этого света?

Ангелина: Думаю, что да. Она же поет в своей арии, что всё для него, что она позабыла свой дом. Она свою жизнь отдала в руки Грязному. Знаете, есть такое выражение, что какая бы ни была ситуация, я всё отдаю в руки Бога. А она отдала всё в руки Грязного.

СБ: И позабыла Бога.

Ангелина: Да, как говорится: «не создавай себе идола». Нельзя. Это большой грех. Я думаю, что всё в жизни не просто так происходит. Все наши страдания, всё в жизни мы получаем не просто так. Какие бы ситуации ни происходили с нами, они нам очень правильно и вовремя даются. Чтобы что-то понять.

СБ: В этом трагедия Любаши, в которой она сама повинна. А вот в чем трагедия Марфы?

Ангелина: Вы видите эту трагедию со стороны, я её тоже вижу. Когда человек находится уже в ином измерении, он чувствует физически тяжелое состояние, но в душевном… она не страдает. Она не должна страдать в финале оперы. Опера заканчивается тем, что она говорит: «Приди же завтра, Ваня». Даже когда она сходит с ума, в ней есть этот свет, она надеется. Это удивительно… Когда ты сильно любишь и видишь в другом своего любимого человека, ты многого не замечаешь. Вот, например, она выходит в четвертом акте и говорит: «Я здорова, я совсем здорова».  Все вокруг страдают, видя это, а она не страдает. В «Тоске», например, Тоска страдает, Мими в «Богеме» страдает, у них это осознанно происходит. А Марфа – нет, она счастлива, даже в финале.

СБ: Да, Марфа не страдает, но если говорить об их с Иваном любви… Как любовь-встреча она состоялась, но получается, что у неё нет жизни. Несколько месяцев, лет они были счастливы, а потом …

Ангелина: Видимо, таково их предназначение на земле. Это такой вопрос… на который мы не знаем ответ, знают только там (показывает на небо).

И вот, когда ты умираешь…это, знаете, будто в храм сходить исповедоваться.

СБ: Финальная сцена: Марфа стоит на коленях, зовет Ивана. Как вам кажется, после она пойдет в монастырь или она умрет не только душевно, но и телесно? Что с ней будет дальше?

Ангелина: Смотря, какая постановка. В постановке в Ташкенте (в Большом театре им. Алишера Навои – примеч. ред.) я умирала на сцене. Здесь этого нет. Я думаю, что она и дальше будет жить, веруя, что Ваня придет. Так она его всю оперу ждет! Когда они выходят из храма, всё прекрасно, — она его ждет. И в конце, когда она сходит с ума, — она его ждет. И она так и умрет в светлых чувствах, страдая и мучаясь, но не осознавая этого.

СБ: Не только в постановке, но в самой пьесе Льва Мея всё обрывается на последней фразе. Скажите, пожалуйста, каков был ваш первый опыт «умирания» на сцене? Для вас это представляло какую-то трудность?

Ангелина: Первый опыт был в Ташкенте, именно в образе Марфы. Трудностей нет… Когда вы на сцене, то находитесь словно вне времени и вне пространства. Я думаю, из-за этого артисты так хотят на сцену, потому что в жизни мы не можем испытать этого чувства. И вот, когда ты умираешь…это, знаете, будто в храм сходить исповедоваться. Такая легкость наступает. Даже здесь, в постановке, Марфа же не умирает, но вот ты допел, занавес закрывается и у тебя такое ощущение, будто ты заново родился, будто что-то произошло. Воскресился как будто. Тебе очень легко. Это всё закончилось, ты наполнился чем-то и возродился. В «Богеме», когда Мими умирает, я будто сама умираю вместе с ней. Для меня это не просто: закончился спектакль и пошли домой. Нет, какое-то очищение происходит. Вообще, это чудо. Я так благодарна Богу, что могу быть на сцене и такое ощущать!

Где: Мариинский театр

В Петербурге с 23 мая по 29 июля проходит XXVI международный музыкальный фестиваль «Звёзды белых ночей», художественным руководителем которого является Валерий Гергиев. Невозможно умалить масштабность прославленного фестиваля, в рамках которого состоялось более 200 спектаклей и концертов.

Пожалуй, главными событиями фестиваля стали премьеры оперы Джузеппе Верди «Фальстаф» постановки Андреа Де Роза и оперы Николая Римского-Корсакова «Царская невеста» в постановке Александра Кузина.

Оперы совершенно разные: по сюжету, по эпохе, по языку, по музыкальной составляющей. Список можно продолжать, однако, мы позволим себе рискнуть и объединить две рецензии на них в одну.

Для Мариинского театра постановка «Фальстафа» не первая. В 1894 году, через год после премьеры в Ла Скала, оперу ставят в Санкт-Петербурге в русском переводе, что не могло сказаться положительно. Вторая постановка 2006 года Кирилла Серебренникова получила противоречивые отзывы, хотя в ней присутствовали и интересные режиссёрские ходы. Действие было перенесено в XX век, но сложно определить в какие именно годы – 1920-1930-е или в 1990-е. Не обошлось и без представления современной российской действительности: олигархи и их жены, жизнь обитателей Рублёвки.

Нынешняя постановка приближена к классической. Костюмы соответствуют эпохе. Декорации (художник-постановщик Симоне Маннино) построены на традиционном поворотном круге и формируют пространство таверны «Подвязка», сада возле дома Форда (газон и одинокое дерево), дома Форда, Виндзорского леса. Последний выполнен в виде металлической конструктивистской декорации, на втором ярусе которой помещены ветви с листьями. 

Использовались сложные световые решения для создания таинственной атмосферы ночного Виндзорского парка. Но эту атмосферу нарушили ярко-красные светодиоды на месте глаз существ, наводнивших парк в тот момент – эльфов и фей. Сцена в лесу должна погружать зрителя в инфернальный мир, однако, происходит погружение в мир смешного, в некую пародию.

Сохранены динамичность действия, замысловатость поздне-вердиевской музыки, насыщенной полифонией, тяжеловесные ансамбли – на контрасте с лёгкостью содержания. Однако лёгкость эта мнимая.

Несмотря на то, что либретто написано по комедии «Винздорские насмешницы» и фрагментам хроники «Генрих IV» Уильяма Шекспира, от «Генриха IV» и «Генриха V» в опере мало что присутствует. В действие не введен принц Гарри, да и сам сэр Джон Фальстаф показан всего только обаятельным простодушным повесой, тогда как «Генрих IV» добавляет в образ Фальстафа черты отъявленного злодея – цинизм, предательство, высмеивание добродетелей, пренебрежение вопросами чести, морали.

За что же насмешницы наказывают Фальстафа? По мотивам оперы сложно дать ответ на этот вопрос, поскольку ревнивец Форд кажется зрителю не менее зловредным, он-то рассчитывает покарать всех: и свою жену, уличив её в измене, и Фальстафа, и дочь, которую пытается насильно выдать замуж за престарелого доктора Каюса (Николай Гассиев). Хочется отменить Владимира Мороза, исполнявшего партию Форда, — запоминающийся бархатный баритон, аристократизм, невероятная живость обеспечили прекрасное попадание в образ и великолепную актерскую игру. Полагаю, что мечущий молнии взгляд, когда он рылся в корзине с грязным бельем, отыскивая Фальстафа, был виден на самых дальних рядах партера.

Прекрасно подобран и бас Вадима Кравеца (Фальстаф). Порой кажется, что он слишком хорош, чтоб служить голосом изрядно потасканного стареющего сладострастника.

Необходим особый талант — поставить комическую оперу, исполняемую на неродном (итальянском) языке, так, чтобы публика еще и смеялась

Важная роль отведена паре молодых влюбленных – Фентону (Мигран Агаджанян) и дочери Форда и Алисы, Наннетте (Ангелина Ахмедова). Они – то единственно настоящее и прекрасное. Их любовь по-юношески наивна и целомудренна, таковы они и сами, в отличие от пройдохи Фальстафа, одержимого страстью ревности Форда, предприимчивых дамочек Алисы Форд (Татьяна Сержан), Квикли (Анна Кикнадзе) и Мэг Пейдж (Екатерина Сергеева). Можно заключить, что все получили по справедливости и по заслугам.

https://www.mariinsky.ru/playbill/playbill/2018/9/15/2_1900

На наш взгляд, очень важно в постановках о Фальстафе не потерять органичный шекспировский юмор. Необходим особый талант — поставить комическую оперу, исполняемую на неродном (итальянском) языке, так, чтобы публика еще и смеялась. Это удалось Арриго Бойто и Джузеппе Верди в самой опере, а также режиссеру-постановщику Андреа Де Роза. Да и, пожалуй, всей команде, принявшей участие в создании оперы в том виде, в котором она была показана на фестивале.

Совсем иной оказалась постановка Александра Кузина оперы «Царская невеста». Если «Фальстаф», говоря языком драматического театра, комедия, то «Царская невеста» — трагедия.

Эскиз декорации «Александровская слобода» Михаила Врубеля

Эскиз костюма Григория Грязного

Либретто написано совместно Николаем Римским-Корсаковым и Ильей Тюменевым по одноименной драме Льва Мея, в основе которой лежит фрагмент летописи о третьей женитьбе Ивана Грозного, о смерти его невесты Марфы Собакиной. Как известно, прославился Мей не своими драмами, а именно гениальными операми Римского-Корсакова («Царская невеста», «Псковитянка»), которые создавались на их основе.

Премьера состоялась в 1899 году, режиссером первой постановки был Василий Шкафер, а художником по декорациям и костюмам – Михаил Врубель. Жена художника, сопрано Надежда Забела-Врубель, исполнила партию Марфы.

Нынешняя постановка по-своему интересна. Костюмы, как всегда в Мариинском театре, великолепны (художник по костюмам Ирина Чередникова), чего нельзя в полной мере сказать о сценографии (Александр Орлов). Декорации предельно лаконичны и решены в виде белых кулис, меняющего цвет задника (голубой, оранжевый, красный) и занавесов, стилизованных под бревна, но которые со стороны напоминают рольставни. Но нужно отметить один их удачных ходов художника по свету Александра Сиваева — контрастные тени, черные силуэты опричников, возникающее из ниоткуда, будто прямо из небытия.

С первых фрагментов увертюры возникает предощущение драматизма, неразрешимости, страстей, которые схлестнутся не на жизнь, а на смерть. Говоря словами жениха-страдальца Ивана Лыкова: «А сердце чует: быть беде». Воистину, так и будет.

Поначалу кажется, что опера несколько растянута, нет такой динамики как в «Фальстафе», впрочем, сравнивать их нельзя. Всё же «Царская невеста» — не экшен, а трагедия. Трагическая история о том, как любовь превратилась в страсть, породившую страдание и погубившую всех. Ведь так или иначе все  главные действующие лица прекращают свое существование.

Сюжет разворачивается в традициях древнерусских житий. Есть любовь жертвенная, страдательная, – любовь Ивана Сергеевича и Марфы, и жажда любви, требующая только своего, – любовь Грязного, Любаши и Елисея Бомелия, с готовностью снабжающего всех травами и зельями. Чего не пожелают – на всё его ответ: «Такое зелье есть».

Любаша полностью растворилась в своем чувстве к Грязному (Эдем Умеров). У неё нет ничего своего не только во внешнем мире – семьи, служения, но и во внутреннем – она потеряла себя как личность. Если в конце первого действия мы слышим душераздирающую арию Любаши, пытающуюся воззвать к Григорию, вернуть его любовь, то уже во втором действии от её любви ничего не остается, кроме ожесточившей её жажды обладать любой ценой и преданности, переходящей в рабствование.

Григорий Грязной восходит на путь покаяния, он не просто жалеет о своем поступке, нет, он, как ни странно, любит Марфу и именно через эту любовь покаяние для него становится возможным, поскольку даже в любви человека к человеку присутствует отсвет божественной любви

Согласно лучшим традициям русской литературы, любовь может состояться в полноте, если он – лучший из лучших, а она – ему под стать. Таковы Иван Лыков и Марфа. Иван Сергеевич – мужественен, прекрасен лицом и статен, умен, многое видал в землях заморских (прославленный тенор Сергей Семишкур не может оставить равнодушным). Он – верный слуга царю и отечеству. Марфа – словно не для сего мира скроена. Она божественно прекрасна, добра, наделена лучшими качествами. И, конечно же, лучшим из лучших не место в этом злом и жестоком мире.

Третье и четвертое действия буквально не дают оторвать взгляд от исполнителей, а ухо ловит каждую ноту, финал же заставляет окаменеть и дать волю слезам. Безвинно казнен Иван Лыков, потеряла рассудок Марфа, от руки Грязного погибает Любаша, а самому Грязному грозят жесточайшие пытки и казнь. При этом неожиданно в финале представлены опыт раскаяния и покаяния.

Раскаяние – сожаление о содеянном, совершается по линии «человек-человек», тогда как покаяние — путь от себя прежнего к себе новому, путь изживания своей греховности, обращенность к Богу. Классический пример раскаяния без покаяния дан нам в Евангелии в лице Иуды, которого пронзает осознание: «согрешил я, предав кровь невинную» (Мф. 27, 4). Раскаяние Иуды сопряжено с отчаянием, оно есть неприятие себя. Но, поскольку путь к Богу для него невозможен, то для него остается только один выход – пойти и удавиться (Мф. 27, 5).

Григорий Грязной восходит на путь покаяния, он не просто жалеет о своем поступке, нет, он, как ни странно, любит Марфу и именно через эту любовь покаяние для него становится возможным, поскольку даже в любви человека к человеку присутствует отсвет божественной любви. Грязной видит страдания Марфы, видит её безумие, забывает о себе – вот оно – начало преображения. Он требует себе самых тяжелых пыток, он хочет искупить свою вину: «За каждую слезинку, за каждый стон, за каждый вздох твой, Марфа, я щедрою рукою заплачу. Сам буду бить челом царю Ивану и вымолю себе такие муки, каких не будет грешникам в аду».

Личностная обращенность на другого и потеря себя как личности – так тонка грань между этими состояниями, как и между любовью, «не ищущей своего» (1Кор. 13:4) и любовью-требованием. Но одно – ведет к преображению человека, а другое – к гибели.

К гибели привела любовь Любашу. Перед смертью она скорее сожалеет, что встретила и полюбила Грязного, чем о том, что хотела извести Марфу. Показательно, что по отношению к Григорию Марфе (без всяких усилий с её стороны) удалось то, что не удалось Любаше. Значит, было в любви Любаши нечто такое, что не смогло вывести опричника из пучины греха, он не смог её полюбить. И сама она смертельно увязла в этом грехе.

В заключение хочется отметить то, что, несмотря на диаметральную противоположность, всё же объединило две премьеры.

Прежде всего это обращение к классике, которое всегда выигрышно. Отсутствие демонстрации сегодняшнего дня в постановках подтверждает тривиальную мысль о том, что гениальное произведение искусства является таковым вне зависимости от эпохи, ибо проговариваются в нём вечные истины.

Мы отмечали великолепные голоса, исполнившие мужские партии. Обратимся же теперь к женским.

В обеих операх приняла участие Екатерина Сергеева с прекрасным меццо-сопрано, в очередной раз продемонстрировав свой талант в комической манере (Мэг Пейдж) в опере «Фальстаф» и заставив сострадать Любаше в «Царской невесте». Любаша скорее отрицательный персонаж, нежели положительный, тем удивительнее, что зритель проникается её душевной болью.

Открытием фестиваля стало молодое дарование — Ангелина Ахмедова, задействованная в нескольких постановках. Её героини – и Наннетта в «Фальстафе», и Марфа в «Царской невесте», — невинные прекрасные девушки, трепетно любящие своих избранников и непредставляющие свою жизнь без этой любви. Виртуозное владение голосом, пластика и драматическая игра обеспечили Ангелине прекрасное воплощение образов, а стоящая на коленях и в безумии зовущая своего жениха Марфа, её просветленное лицо и очи, прозревающие миры иные,  до сих пор перед глазами автора этих строк.

Надеемся, что обе удачные постановки знаменитых опер надолго задержатся в репертуаре Мариинского театра.