Великая война
Размышления доктора культурологии П. А. Сапронова об изживании войны как устойчивой культурной формы разрешения конфликтов между враждующими государствами. После потрясений двух мировых войн XX века военные столкновения на Западе на протяжении десятилетий оставались жестко табуированными, и их невозможность сама собой подразумевалась. Истоки этого перелома следует искать в Великой войне 1914-1918 годов, которая радикально изменила само представление о войне и ее месте в европейской культуре.
То, что произошло в промежутке между 1914 и 1918 гг. на Западе давно привыкли называть этим словосочетанием – Великая война. Наша традиция называния ее «Первой мировой войной» – локальная, да и она, похоже, отмирает в последние десятилетия. Можно упомянуть и еще более широко распространяющееся утверждение, согласно которому не было ни «Великой», ни «Первой» мировых войн, а случилась одна война, с включением в нее Второй мировой войны. Однако настоящий очерк имеет какой-то смысл, если принять во внимание радикальную неудовлетворенность каждого из обозначений под знаком того, что речь нужно вести не о войне или войнах, а о реальности существенно иного порядка. Эта реальность имеет много общего с войной, но ею не является. Наверное, последняя война на Западе – это русско-японская война 1904 года. Может быть, еще англо-бурская и балканские войны в самом преддверии того, что происходило с 1914 по 1918 годы.
Автор этих строк чувствует за собой право на утверждение в таком роде, поскольку считает предрассудком представление о войнах как «вечном теперь» человечества, во всяком случае, в послепервобытную эпоху. Так ли это на самом деле – это еще вопрос. Чтобы подобраться к ответу, для начала необходимо сделать уточнение: если начинать с первобытности, то есть с догосударственного существования людей, наверное, не лишенным смысла будет утверждение о том, что вооруженные столкновения враждебных друг другу общностей мало чем отличались от охотничьих предприятий или были таковыми. То, что война – это не охота, очевидно для всех. Но если пойти дальше, то придется вводить какие-то дополнительные отличия от всего иного, что может показаться все той же войной.
Самое существенное из них состоит в том, что война – это не столько вооруженная борьба противников, вплоть до взаимного истребления или уничтожения проигравшего соперника. Война является таковой, если она худо-бедно ведется по каким-то правилам, хотя бы в рамках подразумеваемой молчаливой договоренности. В соответствии с ними война должна вестись под знаком победы, а не тотального уничтожения или обращения в рабство противника. Это первый момент. Со вторым моментом ситуация сложнее. Скажем, римляне завоевывали десятки государств. И что, это не было войной? Отчасти дело обстояло именно так, но доминировала другая тенденция, при которой побежденные не становились рабами. Завоеванная знать со временем пополняла собой римскую знать. Настолько, что в римском сенате к III веку преобладали римляне по культуре, но не по этническому происхождению.
Такая война, о которой я упомянул, несет в себе тенденцию к преодолению разделения людей на «своих» и «чужих». Не то чтобы она была сильно выражена во всех случаях, но совсем без нее дело не обходилось. На Западе она имела место на протяжении многих столетий, пусть и с перерывами, такими, как завоевание германцами Западно-римской империи. Но есть и другой пример: не одно столетие длилось завоевание Османской Турцией пространств Византии и Восточной Европы, которое не было только войной. И все же турецкий султан, пусть и не очень громогласно, заявлял, что считает себя продолжателем линии римских императоров. А отношение завоевателей-турок к коренному населению в отличие от настоящих римлян раз и навсегда сохраняло обязательное разделение подданных державы на магометан и гяуров. Но и в этом случае у последних были свои права, они не жили в ситуации чистого произвола. Правда, налогообложение христиан было более жестким, но оно опять-таки не являлось чистым грабежом. По сути, у султана было два рода подданных, ни один из которых не предполагал чистого рабства. Так что между турками-магометанами и христианами Запада могли происходить войны, несмотря на их обременения более архаичными формами вооруженных столкновений.
Пожалуй, на этом коротком введении можно остановиться и перейти к тому, чему непосредственно посвящен очерк. Начать надо с констатации того, что уже с середины XVII века война в Европе приобрела характер более-менее строгого следования ее принципам и основоположениям. И эта ситуация продолжалась вплоть до событий 1914-1918 годов. Правда, был кратковременный перерыв, связанный с завоеваниями Наполеона. Называть их войнами надо с большой осторожностью, а лучше вовсе этого не делать. Завоевывая Испанию и Португалию, Наполеон не стремился даже менять их границы. Его удовлетворяла смена династий в королевствах и установление зависимости обоих королевств от империи Наполеона. В отношении Австрии он ограничился тем, что отделил от нее значительные территории. Но вот королевство Сардиния и королевство обеих Сицилий Наполеон не уничтожил до конца, потому что у французского войска не было возможностей завоевать остров Сардиния. Благодаря британскому флоту такая же ситуация сложилась и в отношении Сицилии. Основную часть Сардинского королевства Наполеон присоединил к Франции, неаполитанское же королевство он передал одному из своих маршалов, явно в качестве фиктивного образования. С королевством Пруссия ситуация с точки зрения войны также прискорбна. Наполеон не только уменьшил численность Прусского королевства в два раза, но еще и всерьез обдумывал вопрос о полном уничтожении Пруссии. Если вспомнить в этой связи о трех разделах Речи Посполитой в 1772, 1793 и 1795 годах, то войнами эти акции Австрии, России и Пруссии в чистом виде не были. Речь Посполитую соседи не завоевывали: они ее действительно разделили как некоторый исторический курьез. Действия трех держав в тех событиях не были безупречными с точки зрения войны, но они не разрушали ее принципов, если их сравнивать с тем, что происходило в 1914-1918 гг.
Есть основания полагать, что поначалу в 1914 году между державами действительно началась война, и каждая из сторон была уверена в том, что тем дело и закончится. Все, однако, вышло иначе. В чем-то уже в самом начале война давала трещины. Ну, хорошо, Франция претендовала на возвращение ей Эльзаса и части Лотарингии. Вопрос этот очень спорный, и решение его в «настоящей» войне было вполне позволительно. Но германские интересы были не чета французским: они предполагали европейскую гегемонию. Это еще вопрос – в каком виде? И здесь обнаруживается некоторое подобие того, чего добивался, и в значительной степени достиг, Наполеон. Конечно, Германия впрямую не претендовала на такое же масштабное расширение своей территории. Но превращение остальных держав в зависящие от Германии и готовые обслуживать ее интересы – такое настроение было вовсе не чуждо правящим германским кругам.
Что касается Англии, то она твердо осознавала, что максимума своего преуспеяния как великой державы она уже достигла. Россия и Австро-Венгрия в развернувшемся столкновении никакого настоящего интереса не имели. Россия достигла границ, максимально для нее возможных. Мечтания же о Галиции и тем более о Константинополе, особенно о последнем, были относительно безвредными с военной и политической точек зрения. Австро-Венгрии же в лице имеющих какое-то чутье государственных деятелей было достаточно очевидно, что в ее положении оставалось, дай Бог, вообще уцелеть.
Но вот началась война, и пошло-поехало. Не просто стремительно нарастало взаимное ожесточение, но вдруг стало допустимым применение ядовитых газов, потери на фронтах стали просто чудовищными. Каждая сторона стала воспринимать другую как непримиримого врага. Война вдруг стала битвой народов, взаимно отчужденных, битвой, доходящей до грани разделения на «свои»-«чужие», за которой говорить о войне стало привычкой, в сильной степени неадекватной. И какая это была «война», если четыре империи вдребезги рухнули! Самое любопытное в этом – вопрос о характере каждого из крушений. Наиболее поразительное из них, прямо-таки драматически гротескное, то, что произошло с Австро-Венгрией. Вот была великая европейская держава, и ничего, вообще ничего от нее не осталось, разве что крошечная в сравнении с былым страна, растерянная до такой степени, что готова была присоединиться к поверженной Германии, если бы ей позволили победившие союзники. Не лучшим австрийского оказалось положение Венгрии. Ее победившие союзники обкорнали совершенно нещадно. Разумеется, в этом случае можно сослаться на тяготение народов Австро-Венгрии к независимости или вхождению в страны этнически им близкие или однородные. И все-таки что-то здесь не то. Так войны не заканчиваются. Особенно если учесть небрежность, безразличие или невежество победителей. В результате вооруженного столкновения произошло нечто похуже. Вне зависимости от того, что проигравшая подчистую Австро-Венгрия в лице своей верховной власти всерьез обсуждала вопрос о включении в ее состав на тот момент входившего в состав России Царства Польского и королевства Румыния. Царство Польское, видимо, в Австрию, второе – в Венгрию. Конечно, это был полный гротеск: кого боги хотят наказать, того лишают разума. Счет нелепостей в отношении бывшей Австро-Венгрии мог бы быть с легкостью продолжен.
Но нас касается тема войны, то, чем она обернулась в 1914-1918 гг. Приходится говорить о том, что это архаика. Но она вышла на поверхность не сама по себе, а в качестве наглядной демонстрации того, что с войнами в идее и принципе, не более, пора заканчивать. Войны в их историческом до сей поры понимании перестали соответствовать какому-либо намеку на культурную форму. В дальнейшем нам еще придется коснуться того, во что превратились и все еще превращаются войны. Но прежде – вопрос о виновнике того, что разразилось в Европе, в предположении, что войны еще возможны. Здесь особый интерес представляет удивительный казус, когда Германия прежде, чем быть поверженной, стала «победительницей» одного из противников из числа великих держав. Речь идет об отношениях Германии и России в период между ноябрем 1917 и ноябрем 1918 гг.
В соответствии с Брестским миром Германия отторгла от России огромную территорию, более того, всячески инспирировала создание на отторгнутых территориях квазигосударств в качестве собственных сателлитов. К тому же ее доблестные войска успели оккупировать те территории, которые Германия до этого оставила за Россией. Германской властной верхушке хватило ума не расширять впрямую территорию рейха на востоке, но она вожделела установить свое полное господство в политической, экономической и военной сферах. И что – это война с Россией, пускай уже не империей? На эти события следует смотреть, если и как на войну, но уже утрачивающую устойчивую традиционную реальность. Потом Германия громко «оплакивала» утерю довольно значительных территорий. Однако же Эльзас и Лотарингия были еще до войны спорными территориями. Северный Шлезвиг, захваченный ранее у Дании, населен почти исключительно датчанами. А земли, отошедшие к вновь образованной Польше? На них преобладало польское население. И без присоединения к Польше «Данцигского коридора» у Польши не было бы даже этого единственного и очень узкого выхода к морю. Но – «Германия, Германия превыше всего!»: как же так! подумать только! – этот коридор отделял остальную Германию от Восточной Пруссии. Казалось бы, Германия обязана была мирно согласиться на такое разъединение своей территории. Какое там! Между тем то же самое Германская империя попыталась сделать с вчерашней Российской империей.
Разбирая подобные вопросы и недоумения, легко что-то не учесть или хватить через край. Но несомненным становится то, что перед нами факты и обстоятельства, которые, может быть, и несут в себе нечто от войны, но уже только как остаточное, не определяющее целое, о котором идет речь. Начать с того, что техническая оснащенность армий стала несовместимой с той классической войной, которую переживало человечество до XIX века. Разворачивание всеобщей мобилизации, попытка взять врага измором и – невозможность примирения вчерашних врагов. Последнее особо значимо, так как разрушило, казалось бы, давно преодоленное разделение воюющих сторон на «своих» и «чужих». Теперь это разделение приняло форму махрового национализма, который предполагает безусловное первенство «своих» над «чужими» по части культуры, развитости вообще. И разве национализм не утверждает двоемирие, расколотость на «своих» и «чужих»?
Зададимся вопросом: что, здесь перед нами заявила себя неизжитая, поднявшаяся из душевных глубин архаика? Наверное, целиком не без этого. И все-таки не только это. Не в последнюю очередь потому, что национализм произрастает не только из архаики. Он самым тесным образом связан с индивидуализмом и с характером самоопределения. С тем, что быть самим собой, то есть немцем, французом, англичанином или русским – это самая тесная связь с самим собой, когда ты сам – это реальность безусловная, и не нужно даже особо задумываться, какой из народов лучший, а какой худший. Так же, как и самоопределение по отношению к другому человеку: лучший я или худший. Я есть, какой я есть, и в этом мое преимущество перед другими. С такой позицией индивидуалист может мирно уживаться, если не затрагивать святыни – безусловной значимости самого себя для себя же, а если идти далее – своего народа перед лицом других народов.
В том и дело, что индивидуалист, воспринимая себя в качестве высшей жизненной ценности, не способен существовать вне определенной формы общественности. Но она должна носить такой характер, чтобы не выхолащивались всецело основания индивидуализма. В конечном счете, они упираются в самого индивидуалиста, позволяя ему выйти за свои рамки, оставаясь самим собой в своих фундаментальных основаниях. На этом, собственно, базируется национализм. В случае войны он уже не способен считаться с индивидуализмом противника. Возникает ситуация – кто кого? Индивидуалист стремится не просто к победе, а к тому, чтобы зачеркнуть противника. Разумеется, не абсолютно и окончательно, а сводя его к непреодолимому минимуму. Во всей возможной полноте это дало знать во второй фазе грандиозного столкновения держав – между 1939 и 1945 годами. Но сначала – о контрастности происходившего в сравнении с собственно войной.
Европейские войны XVII-XIX вв. выглядят странно с позиций «низкой» пользы, она же прагматика. В тех войнах их участники вроде бы ставили перед собой внятные цели, но нередко они оставались лишенными настоящей прагматики. В особенности это сказывалось в войне за испанское наследство. Она была продолжительной и изнуряющей, особенно для Франции. Подумать только, ее непосредственной целью было утвердить на испанском престоле Бурбона или Габсбурга. Особенно неприемлемым для противников Франции казался бурбонский вариант. Неужели представители антифранцузской коалиции всерьез воспринимали слова, якобы сказанные Людовиком XIV: «Нет больше Пиренеев»? В итоге оказалось, что еще как «есть». Ведь тому, кто в итоге стал бы испанским королем, в первую очередь необходимо было соблюдать интересы Испании, совпадающие с его собственными интересами. То же самое произошло бы и с Габсбургом, стань он королем Испании. Он не стал испанским королем, зато держава Габсбургов в результате «проигрыша» получила внятное расширение своих владений.
Война за испанское наследство очевидным образом относилась к «войнам великолепия», так же как и затяжные войны за господство над Италией в конце XV — середине XVI вв. между Францией и Испанией. Примеров таких войн можно привести немало. Во всех них доминировало стремление аристократии к самоизъявлению в таких реалиях, как доблесть, слава, пускай даже могущество, но оно было неотрывно от двух предшествующих моментов. В итоге войны в сильной степени происходили в «чистоте принципа», хотя были неотрывны от грабежей, бездумного равнодушия суверенов к жизни своих подданных, ущербу, наносимому собственным державам. И все-таки пока войны оставались войнами. «Цветочки» и «пустяки» по сравнению с тем, что разразилось в 1939-1945 годах.
Событиям 1939-1945 гг. предшествовал, впрочем, очень скромный, приступ национализма двух победителей – Франции и Великобритании – после победы над Германией в войне. Хуже всего, однако, стало то, что у победителей и побежденных не сохранилось вкуса к примирению, по крайней мере, изживанию неприятия недавних врагов на поле боя. Иначе говоря, не сохранилось и остатка того, что было принято в войнах предшествующих времен. Германия ответила на это готовностью к вспышке национализма с вполне оформившимся ранее, а теперь только усугубившимся у немцев индивидуализмом. Произошедшее в 1939-1945 гг. стало дальнейшим усилением этих двух черт германского характера. По существу, национал-социализм и его последствия – это взбесившиеся национализм и индивидуализм вплоть до отрицания отмеченной добродетели у других народов. Между прочим, это предполагало еще и самоизживание национализма и индивидуализма у немцев, во всяком случае, в исторической перспективе. Национализм исходно предполагает наличие его и у других народов в ситуации, когда какой-то из народов будет первенствовать среди других. Именно первенствовать, а не отменять право у других на те же индивидуализм и национализм. Перейдя право других, Германия и немцы в своих агрессивных устремлениях окончательно и во всей возможной полноте ввели в действие принцип расчленения европейских стран и народов на «своих» и «чужих». По-настоящему свои – это исключительно немцы, к ним более или менее близки скандинавы или голландцы, в некоторой степени англичане. Все же остальные народы, даже если они были союзниками Германии, видимо, не совсем чужие, но не свои. Их можно «одомашнить» в грядущем мире германской гегемонии. Не как домашних животных, но в лучшем случае в качестве приемлемой прислуги. В конце концов, во времена настоящей первобытной архаики «чужой» – это значит «по возможности убей его или сделай своим рабом». Когда Германия обнаружила такие поползновения, то вооруженная борьба с ней со стороны союзников исключила всякие контакты с этим режимом, тем более переговоры о мире. Вооруженные действия Англии, Америки, Советского Союза велись по принципу «раздавите гадину». «Гадина» мыслилась как нацистский режим, но после его свержения предполагалось еще и уничтожение германской государственности. Впоследствии государственное устройство устанавливалось под жестким управлением победителей.
Однако в этом случае не было торжества принципа «свои-чужие». Этот момент настоятельно ставит вопрос о том, как же трактовать происшедшее в 1914-1918 и в 1939-1945 годах с точки зрения сложившейся послевоенной ситуации? Как следует понимать политику стран-победительниц и их усилия по устроению нового государственного порядка в поверженной Германии? Здесь не обойтись предложением некоторого понятия или словосочетания. Оно неизбежно покажется надуманным и прямо претенциозным притязанием. Все подлежащее дальнейшей характеристике, краткой, разумеется, будет касаться послевоенной эпохи в плане предъявления в ней послевоенных реалий. То есть замещения ушедших в прошлое войн.
На Западе после событий 1939-1945 гг. десятилетиями военные столкновения оставались жестко табуированными, их невозможность сама собой подразумевалась. Распад Югославии с его жестокими и кровавыми распрями воспринимался как нечто периферийное, происходящее даже не на окоеме, а скорее в «ненастоящей» Европе. За пределами Запада, к вооруженным столкновениям в третьем мире относились как к неизбежным пережиткам глубокой архаики. Так называемые колониальные войны выглядели издержками деколонизации и общей картины наступившей послевоенной эпохи не меняли. То же самое можно сказать и о вечных конфликтах Израиля с арабскими соседями.
К сказанному необходимо добавить, что мир – это далеко не только Запад. Третий мир не переживал происходившее на Западе изживание войны в направлении ее деградации и последующего притязания покончить со всякими попытками вооруженных столкновений. Последние в третьем мире еще как возможны, отчасти и по сей день. А это открывает опасные для Запада перспективы: он уже не способен регулировать происходящее вне его пределов в сторону, казалось бы, уже на Западе изжитого. И добро бы только блокирование войн. В том и тяжесть ситуации, что третий мир до войны еще не дорос, ему ближе взаимная резня противников по принципу противостояния «своих» и «чужих». Что это in concreto в будущем – за пределами нашей темы. И вряд ли сегодня на этот счет возможны обоснованные концепты и предположения. Если о чем-то сегодня можно говорить по ту сторону всякого рода фантазий, так это о нерешенности вопроса, какие возможности сохраняются у Запада по части участия в вооруженных столкновениях в перспективе их угрозы в будущем. С одной стороны, она как будто блокируется совершенствованием и все большей изощренностью вооружений и минимальностью их применения человеком. Однако ядерный удар по противнику относится как раз к этому случаю. Со стороны Запада по его инициативе он невозможен. То же самое, полагаю, можно сказать и о других ядерных державах. Но перспективы настоящего положения дел вряд ли могут считаться гарантированными. И потом, появляются виды вооружений без особой технической изощренности, но совсем не безопасные при их применении. А это усложняет ситуацию.
Эта ситуация такова, что может обернуться втягиванием Запада в вооруженный конфликт если не напрямую с противником, то все же не в той степени, чтобы ситуация могла разрешаться не слишком разрушительным для Запада исходом, которому внутренне чуждо то, что навязывается третьим миром. Чуждость эта тем более вызывает тревогу, что Запад на сегодняшний день совершенно не готов к человеческим жертвам в ходе вооруженного столкновения. Это не просто ситуация, когда «никто не хотел умирать». Она усугубляется и неспособностью к жертвенности и отвращением к службе в вооруженных силах. Самым красноречивым свидетельством этому может служить происшедшее в современной Германии. В ней в полную противоположность к прежним временам не просто не осталось и следа прежней воинственности, Германия хочет жить мирно и спокойно. Теперь индивидуализм осуществляет себя по ту сторону прежних традиций. Его связи с войной в ее возможности разорваны. Вдруг обнаружилось, что вне войны можно жить и преуспевать.
Но это конкретный опыт одной из западных стран. Обращаясь же к Западу как целому, нужно отметить, что здесь исчезла существовавшая 3,5 столетия фигура солдата, для которого воинское служение было содержанием жизни, у которого существовал свой этос, своя солдатская наполненность жизнью под знаком «победить или умереть», несколько форсируя ситуацию. Основание такого типа индивидуального существования начало трещать уже в XIX веке с введением всеобщей воинской повинности. Некоторое время, хотя и не без изъянов, в армии сохранялись традиции прежнего времени с его понятиями долга, чести, немыслимых совсем без жертвенности. Когда же «весь народ – солдаты», война вольно или невольно становится обременением. Это бремя еще худо-бедно несли, хотя бы отчасти, те, кто переносил тяготы и ужасы «Великой войны», если под ней понимать происходившее в 1914-1918 и в 1939-1945 гг. Это были войны после войны. В них воевали те, кто еще не порвал связи со своими предшественниками-солдатами. Сегодня эти связи минимальны, в огромной степени их уже и нет. И кому тогда участвовать в вооруженных столкновениях? Выходит, тем, кому «не повезло», или очень узкому слою головорезов, «кому война – мать родна». На этом Западу не продержаться. В вооруженных столкновениях он не хочет участвовать, их боится. Даже в ситуации очень ограниченных операций по «наведению порядка». Это еще терпимо. Но если начнут гибнуть «наши мальчики», это чревато массовым недоверием и непониманием того, за что они должны погибнуть. Так что перспективы установления мира, не скажу, что катастрофические, но то, что они вызывают тревогу, несомненно.