«Безрелигиозное христианство» Д.С. Лихачёва
К 120-летию академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва
В 2001 году[1] в журнале «Звезда» вышла статья О.В. Панченко о Дмитрии Сергеевиче Лихачёве, где автор пишет: «Сейчас всё чаще говорят о необходимости посмотреть на Д.С. Лихачёва как на религиозного мыслителя – и это справедливо»[2]. Предположу, что именно в этой статье впервые в печати было высказано мнение о том, что Д.С. Лихачёв был религиозным мыслителем. Кажется, также впервые здесь можно было прочитать, что академик Д.С. Лихачёв был иосифлянином, принадлежал к исповеднической части Российской Православной Церкви, не признавшей союза с богоборческой властью, окончательно оформленного заместителем патриаршего местоблюстителя митрополитом Сергием (Страгородским) своей знаменитой декларацией[3] 1927 года. Олег Витальевич Панченко называет свою статью лишь небольшим очерком на огромную тему «сокровенного человека», лишь несколькими штрихами к «духовному портрету». После этой статьи, где действительно дан очерк личности Лихачёва как человека духовной жизни, христианина, глубоко исповедующего свою веру, ожидаемо было появление различных исследований, посвящённых Лихачёву как религиозному мыслителю. Но, насколько можно судить, они не появились. И только в последнее время говорится о готовящейся публикации писем Д.С. Лихачёва, касающихся его религиозной и церковной позиции во второй половине его жизни[4]. Однако, хотя биографическое значение этих документов трудно переоценить, сами по себе они только дополнят фактическую сторону биографии, но не дадут инструмента, метода исследования наследия Д.С. Лихачёва как религиозного мыслителя. В этой статье я хочу предложить такой метод, такой ключ к изучению наследия Лихачёва с богословской точки зрения.
Свои размышления я начинала докладом «Д.С. Лихачёв и секулярная культура», прочитанным в Центре Д.С. Лихачёва в 2017 году. Я сравнивала эпизоды из биографий Лихачёва и матери Марии Скобцовой. Мученичество – важнейшая точка в их жизненном пути. В житии преподобномученицы Марии мученичество – это точка, завершающая её биографию. Жизнь матери Марии идёт в эту точку, сворачивается в неё, как в венец. А жизнь Лихачёва, наоборот, разворачивается из такой точки – когда кто-то идёт на смерть за тебя и вместо тебя. В конце жития преподобномученицы Марии (Скобцовой) говорится, что она пошла в газовую камеру концлагеря Равенсбрюк вместо другой женщины. В своих воспоминаниях о пребывании в Соловецком концлагере Лихачёв придаёт важнейшее значение эпизоду, где, наоборот, вместо него расстреляли другого человека. И это тоже житийный, агиографический сюжет[5].
Если о матери Марии и новомучениках XX века мы можем сказать, что они приняли смерть «за нас», то сюжет биографии Лихачёва, когда за нас принял мученическую смерть кто-то другой, нам, конечно же, ближе.
Лихачёв описывает этот момент – когда убивают этого неведомого ему другого вместо него. И называет этот момент переворотом в своей жизни. Хотя, в общем-то, не очень понятно, в чём же переворот? Скажем, верующим он был и до этого. Не так просто найти то, что же тут Лихачёв называет переворотом: «С той страшной ночи во мне произошел переворот. Не скажу, что всё наступило сразу. Переворот совершился в течение ближайших суток и укреплялся всё больше. Ночь была только толчком»[6]. Я полагаю, что Лихачёв реализовал в своей жизни, в своей биографии то, чем был для него тот миг мученичества другого за него.
Здесь обратимся к следующей проблеме: чем отличается биография от агиографии? Не в смысле литературного стиля, не в смысле текста, а по сути повествования. Я сформулирую это так: агиография описывает жизнь, в которой убеждения, внутреннее содержание человека (то, что часто именуют верой) реализовано во внешнем, в деяниях, поступках.
В этом смысле можно понимать и знаменитую фразу апостола Иакова: «как тело без духа мертво, так и вера без дел мертва»[7], созвучную словам Христа: «по плодам их узнаете их»[8]. Речь о святости, «цельности» (исцелённости[9]) человека, противоположной греху. Так же, как расхождение слова (идеи, убеждений, исповедания, проповеди, учения и т.д.) и дела (поступка, воплощения) есть опознавательное качество противоположной реальности – реальности греха (вплоть до бесовского и дьявольского в нём участия, дьявол – прежде всего лжец). И масштабнейший исторический пример тому – большевистская власть, весь «красный проект», где расхождение слов и «реальности» поражает воображение.
Думаю, полезно сопоставить Д.С. Лихачёва как нашего современника с цесаревичем Алексеем Николаевичем – ведь они практически ровесники, разница в возрасте всего два года. Такое сопоставление помогает нам пережить ощущение того, что так называемая «дореволюционная Россия», эпоха, которую Лихачёв называл временем «до несчастья», – это не очень-то и далеко от нас. И как до лучшего «оттуда» мы вполне способны дотянуться, так и все преступления, все потоки крови и несчастий после 1917 года – и это тоже наша жизнь, наша в прямом смысле слова, в биографическом. Это не «когда-то», «давно», «с кем-то там», а это произошло «с нами» в буквальном смысле. Вспомним точку «переворота» в биографии Лихачёва: это расстреливают не кого-то там, далеко, это не со мной, это не меня… Нет! Это в буквальном смысле происходит именно что с ним.
Есть некоторая вариативность центральной истории «переворота» в «Воспоминаниях» Лихачёва, приведу примеры: «…вместо меня был «взят» кто-то другой. И жить мне надо за двоих»[10], – а позднее он добавляет ещё одну фразу: «…вместо меня был «взят» кто-то другой. И жить надо мне за двоих. Чтобы перед тем, которого взяли за меня, не было стыдно!»[11] Но нет, эта дополнительная фраза всё ещё – «не то», Лихачёв здесь не излагает прямым текстом то самое «сокровенное». И вот ещё один вариант: «…вместо меня был «взят» кто-то другой. И жить надо мне за двоих. Чтобы тому, которого взяли вместо меня, не было стыдно»[12]. Мы видим, что отношение Лихачёва к жизни – это последовательная христианская позиция, именно её я назвала «биография как агиография». Я бы даже выделила здесь три ступени «сокровенной» мысли Лихачёва: 1 – вместо меня убит другой, 2 – я живу вместо него, мне(!) перед ним может быть стыдно за эту мою жизнь вместо его жизни, 3 – его и моя жизнь соединены, я – «живу жизнь», а ему(!) может быть стыдно за неё.
Хочу предложить ещё один подход к наследию и личности Дмитрия Сергеевича Лихачёва как религиозного мыслителя с позиций богословия. Натолкнуло меня на эту идею, которая, как я постараюсь показать, вполне себя оправдала, то, что в этом году отмечается 120-летие ещё одного очень значимого богослова XX века (убитого в нацистском лагере, так же как и преподобномученица Мария Скобцова), Дитриха Бонхёффера. Поставив рядом эти две личности, сопоставив их религиозную мысль, поражаешься их невероятному сходству: Лихачёв в советской России и Бонхёффер в нацистской Германии приходят практически к одинаковым богословским интуициям[13]. И, более того, реализуют их в своей жизни, что мы обнаруживаем, если не только рассмотреть их богословские концепции, но и применить к каждому из них сформулированный выше принцип «биографии как агиографии», то есть цельности, единства «сокровенного», молитвенного в человеке, «внутреннего слова», и воплощённого, «ставшего», состоявшегося во внешнем, в жизни, в биографии, в поступке. Как мне кажется, это даёт некоторое новое понимание не только в случае Лихачёва, но и в случае Бонхёффера.
Воплощение в жизни своей веры можно отнести к христианскому тезису о подражании Христу: Христос есть воплощённое Слово, человек тоже должен сделать из своей жизни воплощённое слово. У Бонхёффера это осмысляется в т.ч. через богословие благодати: «…дешёвая благодать – это отрицание живого слова Божия, отрицание вочеловечения Слова Божия»[14]. Мы видим здесь и лихачёвское «богословие поступка»[15]: «…«вера» же есть нечто целостное, жизненный акт. Иисус призывает не к новой религии, а к жизни»[16].
Кроме биографического сходства (оба они жили при тоталитаризмах, оба претерпели гонения, арест, тюрьму, концлагерь, Лихачёва чуть не расстреляли, Бонхёффера казнили), у Лихачёва и Бонхёффера на удивление много общих тем, которые при сопоставлении поражают сходством, практически параллельностью позиций двух мыслителей.
Будучи одним из основателей Исповеднической Церкви Германии (Die Bekennende Kirche), Бонхёффер считал, что разрыв с государственной Церковью Германии[17] должен быть полным (другие его сподвижники были более гибкими в этом вопросе). Лихачёв – убеждённый, верный, последовательный иосифлянин, один из так называемых «непоминающих» в Православной Российской Церкви. Именно религиозной практикой отсутствия поминовения пошедшего по пути согласия (и соработничества) со злом епископа, именно религиозной практикой отказа от совместного причащения обозначена не только церковная позиция Лихачёва, но и его позиция в отношении советской власти.
Самый известный труд Бонхёффера, озаглавленный цитатой из его текста, называется «Сопротивление и покорность»[18]. Христианин поступает как христианин в отношении зла, когда сопротивляется, и смиренно и с покорностью идёт на ожидаемо следующие за этим его сопротивлением страдания. Лихачёв сравнивает личности и судьбы иосифлянских пастырей с житием протопопа Аввакума, который поступает как бонхёфферовский человек веры. Отношение к злу и богословие страдания – из числа связующих Бонхёффера и Лихачёва нитей.
Не делая здесь общего перечисления тем и вопросов, иллюстрирующих это «совпадение» двух христианских мыслителей XX века (ввиду очевидного риска дать слишком неполную картину), отмечу, что, скажем, даже такая небольшая, казалось бы, тема, как отношение к обряду, очень сходным образом рассматривается и у Бонхёффера, и у Лихачёва: обряд очень важен, обряд необходим, но только и исключительно в том случае, если у него своё, правильное место.
Экклезиология Бонхёффера и Лихачёва (и в мысли, и в жизни) очень схожа. Бонхёффер говорит о правде Церкви, о хранимой Церковью истине, о том, что община верующих – это Сам Христос. И о том, что Церковью часто заменяется Христос, и об отступничестве Церкви, и о покаянии Церкви. Все эти темы можно найти и у Лихачёва. О Церкви новомучеников, к которой он принадлежал, Церкви сопротивляющейся, и о невозможности для Церкви без последствий переступить через декларацию 1927 года митрополита Сергия (Страгородского) (его соглашение с богоборцами ради «спасения Церкви» – то же, что замена Христа Церковью, о чём пишет Бонхёффер).
Бонхёффер биографически схож и с духовником Лихачёва отцом Николаем Пискановским (их роли, их деятельности в самые трагические годы для их Церквей очень похожи).
Самая известная богословская концепция Бонхёффера – «безрелигиозное христианство». Бонхёффер пишет: «Как можем мы говорить (или, может быть, об этом даже нельзя «говорить» как прежде) «мирским» языком о Боге, как можем мы быть «мирскими и безрелигиозными» христианами, как мы можем быть экклесией… не считая себя избранниками в религиозном плане, а относя себя всецело к миру? Тогда Христос уже больше не предмет религии, а нечто иное, действительно Господь мира»[19].
Мы видим, что Бонхёффер осмысляет очень схожие проблемы для аналогичной церковной ситуации, которая в СССР наступила раньше, чем в Германии, но экклезиологическая мысль немецкого богослова вовсе не сиюминутна, она задаётся вопросами далеко на будущее, в котором Бонхёфферу жить не суждено, а Лихачёву – да, и нам – также: «Наша Церковь, боровшаяся в эти годы только за своё самосохранение (как будто она и есть самоцель), не в состоянии быть носительницей исцеляющего и спасительного слова для людей и мира. А потому прежние слова утратили свою силу и умолкли, и наше христианское бытие сегодня проявляется лишь в двух вещах: в молитве и в делах праведности среди людей. Всё мышление, все слова и все организационные принципы в христианской жизни должны заново родиться из этой молитвы, из этих дел. К тому времени, как ты вырастешь[20], облик Церкви сильно изменится. … Не наше дело предсказывать день, – а такой день настанет, – когда люди снова будут призваны проповедовать слово Бога так, что под его воздействием изменится и обновится мир. То будет новый язык, возможно вообще нерелигиозный, но он будет обладать освобождающей и спасительной силой, как язык Иисуса Христа… До тех пор дело христиан будет тихим и незаметным; но найдутся такие люди, которые будут молиться, творить праведные дела и ожидать времени Бога»[21]. Мы видим, что бонхёфферовское «послание в будущее» очень созвучно Лихачёву и будто описывает его жизнь.
Как может жить христианин в антихристианской государственно-общественной системе? Вспомним эпизод в Евангелии, когда Христос произносит слова, настолько поражающие вопрошателей, что они сразу ретируются, причём, как отмечают евангелисты, они были поражены ответом. На вопрос, можно ли платить дань кесарю, Христос говорит: кесарево – кесарю, а Божие – Богу[22]. И после этих Его слов все замолкают, вопрос снят полностью. Хотя, казалось бы, а что такого поражающего воображение (фарисеев) тут сказано? Что вообще тут сказано такого невероятного, шокирующего, прекращающего все религиозные диспуты? Почему-то в подавляющем большинстве случаев комментаторов интересует только и исключительно та часть слов Христа, которая касается кесаря и монеты, и абсолютно не интересует вторая половина, которая касается Бога. Это удивительно до скандальности – ведь вторая часть самая важная. Ответ Христа похож на элементарную, простейшую математическую формулу, когда вычисляется нечто неизвестное. Нам известны три составляющих: монета, кесарь, Бог. А четвертое мы должны сами назвать. Вопрошающие оказываются в точке: а что – Богу? И мы все, читающие это, тоже оказываемся в этой точке. Вопрошающих ответ Христа поразил, так что они свой вопрос сразу сняли, более ответа не требовали и вообще поспешили ретироваться. Потому что: а что такое «Богово»? А «Богово» – это весь человек, целиком, полностью.
У Лихачёва довольно много размышлений о предназначении человека, чаще всего это тексты об «интеллигенции». Я рискну выдвинуть предположение, что, говоря «интеллигент», Лихачёв всегда подспудно подразумевал «христианин». Полагаю, доказать это не так-то сложно, имеющий глаза, что называется, рано или поздно это увидит. По крайней мере, назову некоторые пункты «доказательства». Кажется, никто не станет спорить, что Д.С. Лихачёв не имеет в виду понятие интеллигенции, достаточно подробно описанное представителями русской религиозной философии, наиболее чётко – Г.П. Федотовым: «Говоря простым языком, русская интеллигенция «идейна» и «беспочвенна». Это ее исчерпывающие определения». Можно констатировать и то, что не о феномене «советской интеллигенции» ведёт речь Д.С. Лихачёв в своих многочисленных текстах и выступлениях.
Упоминая солженицыновскую «образованщину» – советскую интеллигенцию, Лихачёв не устоял перед сравнением: «…«образованец» (что-то вроде как «самозванец» или оборванец»)… слой людей образованных, однако продажных…».[23]
О чём и о ком же он говорит? Просто о наборе «хороших качеств»? К такому пониманию склоняется большинство современных читателей Лихачёва, что выдаёт всего лишь их несерьезное отношение к тексту. Несомненно, Лихачёв пишет о предельно важной реальности, давая ей новое (!) название, вводя новое понятие. И как только мы заявляем постановку темы «Лихачёв как религиозный мыслитель», то всё становится на свои места: говоря «интеллигент» и «интеллигентный», Лихачёв подразумевает «христианин» и «христианский». Ради чего Лихачёв вводит «новое» слово? Только ли ради знаменитого советского «эзопова языка», позволяющего говорить о сокровенном с людьми, ещё не знающими этой реальности, реальности веры? Конечно же, нет.
Для богословия Лихачёва это концептуальный момент. Сравним с Бонхёффером, который вводит совершенно такое же понятие, с той же целью и с тем же смыслом, только у него это выражено словом «аристократия». «Мы переживаем сейчас процесс общей деградации всех социальных слоев и одновременно присутствуем при рождении новой, аристократической позиции…»[24]. «…в то же время мы видим и рождение новой аристократии, включающей в себя людей из всех прежних слоёв общества. Аристократия возникает и сохраняется благодаря жертве, мужеству и ясному знанию, в чём заключается уважение к себе и уважение к другим; благодаря тому, что для человека становится естественным требовать подобающего уважения, а также благодаря тому, что человек столь же естественно блюдет уважение как к тем, кто выше его, так и к тем, кто ниже. В первую очередь речь идет о том, чтобы заново отыскать утерянный опыт достоинства… Достоинство – сильнейший враг всякого рода омассовления»[25].
Сравнивая мысль Д.С. Лихачёва об «интеллигенции» и мысль Бонхёффера об «аристократии», мы видим здесь полное совпадение, эти концепции совпадают и в главном, и в нюансах. В статье «О русской интеллигенции»[26] Лихачёв пишет, что будет говорить без определения понятия «интеллигенция», а только о конкретных людях, которых он может назвать интеллигентами, и приводит ряд примеров, в частности: профессор Покровский, преподаватель баллистики в Артиллерийской академии, одноногий инвалид, который всегда представлялся словами: «белобандит Покровский», «бил своей деревянной ногой конвоиров только для того, чтобы не быть «послушным стадом»». Покровский был убит: «Его повалили и пристрелили… Остальные шли [на расстрел – М.Л.] безмолвно, как завороженные», – написал о нем Лихачёв в «Воспоминаниях». Для Лихачёва и для Бонхёффера мужество – одно из главных свойств христианина. Мужество сопряжено у них с достоинством человека, с независимостью, свободой личности, с позицией по отношению к злу, с темой страдания и темой христианского свидетельства.
Размышления Бонхёффера практически совпадают с направлением мысли Лихачёва. А концепции и идеи Лихачёва «как родные» укладываются в богословскую концепцию Бонхёффера, ставшую знаменитой под названием «безрелигиозное христианство».
Лихачёв пишет: «Люди, подчиняющиеся в своей деятельности и оценках другим людям, системам или партийным требованиям… отказываются от умственной самостоятельности (а следовательно, от какой-то части своей духовной жизни), убивают в себе возможность руководствоваться только независимыми от обстоятельств, партийных пристрастий, политической целесообразности убеждениями»[27]. По Лихачёву, «партийность, деспотически властвующая над поведением человека и его совестью»[28], требует поступка, т.е. требует «всего человека», а потому входит в прямое противоречие с духовным в человеке.
Совершенно поразительным образом и Бонхёффер, и Лихачёв, независимо друг от друга, в страшные годы удушения жизни в своих странах их тоталитарными системами, пришли практически к одинаковым богословским интуициям: сфера культуры – это и есть сфера реализации христианства. Христианство вложилось в культуру, вошло в культуру – и оно там, христианство уже не отделить от культуры, и культуру уже не отделить от христианства. Более того, раз христианство – в культуре, то культуре и нести этот крест.
О культуре Лихачёв пишет всё то, что можно сказать и о христианстве, и о Церкви. Он также вводит своё понятие «интеллигенции», описывая интеллигента абсолютно так, как если бы он говорил о христианине. Для фигуры такого масштаба, как Лихачёв, можно утверждать, что делает он это вполне осознанно.
Мысль Бонхёффера: надо признать – мир безрелигиозен, но отчаиваться по этому поводу не нужно. Наоборот, это даёт новые шансы для христианства. Христос требует Себе весь мир, всё человечество. «Иисус Христос претендует на мир, ставший совершеннолетним»[29].
Упомяну такой знаменитый эпизод в недавней истории нашей культуры. Кто-то назвал его скандалом, и, наверное, он в узкой среде и был таким. К 90-летию академика Д.С. Лихачёва Д.М. Буланин публикует статью-поздравление[30], где называет Лихачёва «наставником», «учителем жизни», «проповедником», сравнивает с «духовным отцом» и задается вопросом: на чём основано его право проповедовать и учить? Он намекает, что Лихачёв оказался в российском контексте филологом, так как у нас литература занимает место философии и богословия. Формулирует Буланин и своё понимание «русской интеллигенции»: это пишущие люди с претензией учить. Интеллигент с «правом на нравственную проповедь» и Лихачёв совпали. «Мысль об этичности знания, лежащая в основе нравственного учения Д.С. Лихачёва, связывает его учение с основным постулатом русской интеллигенции как исторического феномена. Беру на себя смелость утверждать, что именно эта связь гарантирует право [курсив Д.М. Буланина] Д.С. Лихачёва на роль учителя жизни»[31].
Буланин поставил вопрос: Лихачёв не только академик-филолог, но ещё… кто же? Думаю, многих возмутила сама постановка вопроса. Однако, полагаю, Лихачёва возмутил ответ.
Лихачёв написал резкий ответ Буланину, озаглавленный «Проповедь или поступок?»[32], – в тексте которого акцентирует курсивом: не проповедничество, а «…поступки в борьбе…».
Конечно, всегда есть соблазн обратиться к биографическому контексту этого «спора», но в данном исследовании предпринимается попытка найти богословскую нить этого сюжета. Почему для Лихачёва такие комплиментарные сравнения оказались чуть ли не оскорбительными и уж точно неприемлемыми? Учитель, проповедник, духовный наставник… Комплимент же! А для Лихачёва – нет и даже наоборот?
Лихачёв пишет: «Отмечу еще, что «комплексом мученичества» я не обладаю, на собрания узников ГУЛАГа ни разу не ходил…»[33] Эта фраза имеет принципиальное значение. Она очень отлична от привычного и состоявшегося варианта памяти о репрессиях, когда память о репрессиях – дело репрессированных. А это очень плохо, когда память о ГУЛАГе – удел бывших узников. Это просто катастрофа для культуры, для общества. И можно именно так понять то, почему Лихачёв принципиально «на собрания узников ГУЛАГа ни разу не ходил». Вспоминая вот тот переворот, ту ночь расстрелов на Соловках: жизнь его, выжившего, и того, расстрелянного, теперь навсегда, навечно – это одна и та же жизнь. Какие отдельные от всего остального мира собрания узников ГУЛАГа? Это невозможно даже помыслить в рамках богословия Лихачёва. Христос требует Себе весь мир.
Кроме того, не проповедь, а поступок. Как и Бонхёффер, Лихачёв видит своей принципиальной задачей именно воплощать в жизнь свою веру. Здесь же вспомним не очень понятный для исследователей сюжет в биографии Бонхёффера: почему он внезапно возвращается из Америки в Германию практически на смерть. Предположу, что это тот же вопрос о воплощении слова.
Сам Буланин выступил в своей статье как «проповедник» в его же классификации, возводя Лихачёва в «сан» духовного отца для определенной «экклесии» – интеллигенции. Буланин ошибся не только в обозначении роли Лихачёва, он ошибся с определением его «целевой аудитории» («паствы» в его терминологии). И дело не в том, что термин «интеллигенция» Буланин использует, разительным образом противореча Лихачёву, а в том, что буланинская интеллигенция – действительно, реальная, значимая, играющая большую роль «страта», и её характер и её роль Лихачёву совсем не симпатичны. Так как же Буланин «поздравил» Лихачёва со статусом её духовного вождя? С какими её достижениями он сопоставил Лихачёва? «Пускай эту интеллигенцию обвиняют во всех смертных грехах… на весах истории многие ее грехи будут искуплены одной и несомненной добродетелью…» (одной и несомненной!) она «не отдала вверенную ей русскую культуру на потеху третьего сословия», благодаря ей «Россия сохранила свою культурную девственность до конца двадцатого века…».[34] Очевидно, что картина, написанная Буланиным, разрушает главные жизненные принципы Лихачёва. Если бы Лихачёв не возмутился этим, он отступил бы от богословия поступка.
У Лихачёва, который прожил дольше Бонхёффера более чем на полвека, было время и возможность сказать про культуру как воплощённое христианство достаточно много и подробно. В русле бонхёфферовской концепции «безрелигиозного христианства» и «взрослого человечества» все тексты Лихачёва на этические и общекультурные (а не строго научные) темы – всё это религиозные тексты.
Бонхёффер вводит богословское понятие «дешёвая благодать»: «Дешёвая благодать – смертельный враг нашей Церкви. Наша борьба сегодня – за дорогую благодать»[35]. Что такое дешёвая благодать? Это слушание без следования. Слова Христа без воплощения их в жизни. Дорогая благодать – это следование за Христом и несение креста. «Дешёвая благодать – это благодать как учение, как принцип, как система»[36]. Мы бы сказали: вера как некий катехизис, набор фраз, список ценностей… Бонхёффер пишет об этом: «Дешёвая благодать – это проповедь отпущения грехов без покаяния»[37]. Или можно перефразировать: это только проповедь, это только учение, только катехизис («закон Божий»), это только набор ценностей… «это только слова». «Учитель», «проповедник», «духовный отец» интеллигенции? Именно в свете богословия эти «поздравительные комплименты» звучат как оскорбления.
Мы знаем (но это ещё плохо осмыслено у нас), что наши новомученики преследовались, строго говоря, не за веру. Это видно хотя бы по тому, что их обвиняли в чём угодно, только не в вере. Их приговаривали к заключению и к смерти за контрреволюционную и антигосударственную деятельность, за участие в заговорах, за пособничество врагам, иностранным или внутренним, довольно часто священники репрессировались как фашистские агенты и т.д. и т.п. Помня, что все эти обвинения фальсифицированы, зададимся вопросом (и такие вопросы многие и задают): а почему нельзя было обвинить этих людей в их религиозности (официально – враждебной государственному строю)? Зачем придумывать что-то ещё, если можно репрессировать действительно «за дело»?
Ещё эта ситуация осложняется тем, что кроме собственно священников были репрессированы многие, многие, многие люди. И их сажали и убивали таким же порядком, что и священников. Так что же, или они все – святые, или они все – не святые? Суть самого их мученичества ведь не очень и различается. Разве по одному профессиональному признаку их канонизировали? Это было бы как-то очень легковесно.
В сопоставлении богословских концепций Лихачёва и Бонхёффера эту проблему можно хотя бы отчасти разрешить. Концепция выдающегося богослова XX века Дитриха Бонхёффера (окончившего жизнь мученически) и принципы христианской жизни-жития академика Дмитрия Сергеевича Лихачёва (которого, безусловно, мы можем считать исповедником) позволяют взглянуть на наших новомучеников и исповедников XX века как свидетелей (мученик в раннехристианской традиции – μάρτυς, свидетель) – свидетелей «безрелигиозного христианства», то есть христианства, влитого во все сферы человеческой жизни, и там продолжающего своё духовное действие. Новомученики были взяты на мучение от мира, а не собственно от Церкви. И нас это нисколько не должно смущать. Наоборот, это хорошая весть для мира. Того мира, о котором Бонхёффер сказал, что его потребует Себе Христос.
Приведу часто вспоминаемый и потому всем известный фрагмент лихачёвского текста, взглянем на него новыми глазами – это христианский и церковный текст в прямом смысле этого слова: «Многие убеждены, что любить Родину – это гордиться ею. Нет! Я воспитывался на другой любви – любви-жалости. … Появление в 1927 г. «Декларации» митрополита Сергия, стремившегося примирить Церковь с государством и государство с Церковью, было всеми, и русскими и нерусскими, воспринято именно в этом окружении фактов гонений. Государство было «богоборческим». … Чем шире развивались гонения на Церковь и чем многочисленнее становились расстрелы на «Гороховой два», в Петропавловке, на Крестовском острове, в Стрельне и т.д., тем острее и острее ощущалась всеми нами жалость к погибающей России. Наша любовь к Родине меньше всего походила на гордость Родиной, её победами и завоеваниями. Сейчас это многим трудно понять. Мы не пели патриотических песен – мы плакали и молились»[38].
Сравним со словами Бонхёффера: «Наша задача в том, чтобы в каждом конкретном случае и в каждый момент, в роли победителей или побеждённых, быть сопричастными ответственности за то, какие формы обретает история. Кто знает, что сопричастность ответственности за ход истории возложил на нас Бог, а потому не сложит её с себя, что бы вокруг ни происходило, тот найдет продуктивное отношение к историческим событиям».[39]
Сопричастность Лихачёва новомученикам – это его верность им. Процитирую предисловие Лихачёва ко второму тому «Ленинградского мартиролога»: «…мы упорно делали вид, и часто делаем его до сих пор, что ничего не знали – только бы не тронули нас самих. Наше «незнание» – худшее из преступлений, ибо мы не просто не знали – мы соглашались, а советский режим признавали самым счастливым, самым справедливым. И будем признавать, если к власти придут они же. … Следователи, охранники, палачи, изготовители оружия, строители лагерей, секретные сотрудники, доносчики – именно они составляли тот «Союз нерушимый республик свободных», о котором и сейчас мечтают как о восстановлении старого, удобного для них времени»[40]. Мы видим, что эти слова – протест, а протест – это действие. Для Лихачёва важно быть верным новомученикам не только в мыслях и молитвах, но и в поступках.
Если смотреть на общекультурные и этические работы Лихачёва (да и отчасти на филологические тоже), на все другие части его наследия (его интервью, беседы, воспоминания о нём, даже на то, что висело на стенах его кабинета, что лежало на его столе) как на часть того богословского направления XX-XXI веков, одним из представителей которого был Дитрих Бонхёффер и основной концепт которого – «безрелигиозное христианство», то богословие Лихачёва довольно хорошо прочитывается.
Его можно было бы «обвинить» (а Лихачёва так часто в чём-то обвиняли и обвиняют!) в ситуативности, в подчинённости обстоятельствам, в ущербной безвыходности его положения как богослова… если бы не довольно хорошо разработанная тема «ситуативного богословия» в том общем направлении богословия, к которому, как я утверждаю в этой статье, принадлежит Лихачёв. У того же Бонхёффера ситуативность, подчинённость обстоятельствам – это аргумент в пользу, а не против богословской мысли. Именно «ситуативность» позволяет христианской мысли находиться в живой связи с христианской жизнью, что, как мы видим, также принципиальный момент в этой богословской концепции. Эту линию, безусловно, мы обнаруживаем и у Бонхёффера, и у Лихачёва.
Я полагаю, что предложенный подход к наследию Д.С. Лихачёва как религиозного мыслителя, метод «разгадывания» его богословия, предполагающий включение его в контекст богословской концепции «безрелигиозного христианства», может принести нам богатые плоды и в дальнейшем.
[1] На следующий год после смерти Д.С. Лихачёва.
[2] Панченко О.В. Сокровенный сердца человек // Звезда, 2001, №11, с. 189.
[3] За этим церковным «Посланием» закрепилось название «Декларация», подчеркивающая его политический характер и обращенность не внутрь Церкви, а вовне – к богоборческой государственной власти. В обиходе декларацию 1927 года обозначают по ее центральной мысли: «ваши радости – наши радости». Точная цитата: «Мы хотим быть православными и в то же время сознавать Советский Союз нашей гражданской Родиной, радости и успехи которой – наши радости и успехи, а неудачи – наши неудачи».
[4] Даже то, что Д.С. Лихачёв был иосифлянином в молодости, до сих пор не стало «всем известным фактом биографии», хотя о своей религиозности в то время он пишет в своих «Воспоминаниях», публикации которых трудно сосчитать… А о том, оставался ли Лихачёв иосифлянином до конца жизни, – тут, что называется, «исследователи спорят». Публикация писем Д.С. Лихачёва к дочери его духовного отца протоиерея Николая Пискановского Ксении Николаевне внесёт значимый вклад в изучение религиозной биографии знаменитого академика, признанного авторитета в вопросах культуры, – и «последнего интеллигента» можно будет именовать также «последним иосифлянином».
[5] Лобанова М.Н. Доклад на тему «К 120-летию Д.С. Лихачёва. Биография как агиография: опыт сопоставления» на конференции «Память культуры: ценности и традиции, объединяющие народы России», Александро-Невская лавра, 2026.
[6] Лихачёв Д.С. Книга беспокойств. М., 1991, с. 135.
[7] Иак. 2:26. Обычно этот фрагмент из Нового Завета толкуют в том смысле, что «и вера нужна, и дела нужны». В русле моих рассуждений понимание другое: «вера без дел мертва» означает не вера+дела, а вообще отсутствие веры, если она не есть поступок. Не «добавьте дела к вашей вере», а поступок и есть вера. Тело без души мертво. Если вера – тело, то душа – поступок. О богословии поступка идёт речь и в данной статье.
[8] Мф. 7:16.
[9] Спасение по-гречески σωτηρία, исцеление. В английском слова holy (святой), whole (целый), health (здоровье) и heal (исцелять) происходят из одного корня. В немецком языке аналогично связаны слова heilig (святой), Heil (спасение) и heilen (исцелять).
[10] Лихачёв Д.С. Книга беспокойств. М., 1991, с. 136.
[11] Цит. по: Лихачёв Д. Воспоминания. М., 2007, с. 174.
[12] Цит. по: Лихачёв Д.С. Статьи ранних лет. Тверь, 1993, с. 43.
[13] И Бонхёффер, и Лихачёв столкнулись с воцарением тоталитарной идеологии в их стране. Ситуация, в которой они находятся, и исторический контекст чрезвычайно схожи. Очень схожи и их церковные позиции. Но я бы хотела говорить прежде всего о том, что их церковная позиция исходит из определенной богословской позиции. И важную роль здесь имеет богословие поступка – и у Бонхёффера, и у Лихачёва это одна из главных богословских тем.
[14] Цит. по: Сравнительное богословие: немецкий протестантизм XX века. Перевод К. Уколова. М., 2011, с. 369.
[15] Лихачёв Д.С. «Проповедь или поступок?» // «Русская литература», 1998 г. № 2.
[16] Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. Перевод А. Григорьева. М., 1994, с. 268.
[17] Рейхсцерковь, единая протестантская Церковь нацистской Германии, объединяющая лютеранские, кальвинистские и унионные региональные Церкви под государственным контролем, создана в 1933 году при поддержке национал-социалистов.
[18] Тема сопротивления «советской» власти, тоталитаризму, идеологии – общее место в осмыслении жизни и трудов Д.С. Лихачёва.
[19] Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. Перевод А. Григорьева. М., 1994, с. 201-202.
[20] Бонхёффер, находясь в тюрьме, пишет «послание в будущее»: «Мысли по поводу крещения Д.В.Р.» Там же, с. 228-229.
[21] Там же.
[22] «И посылают к Нему учеников своих с иродианами, говоря: Учитель! мы знаем, что Ты справедлив, и истинно пути Божию учишь, и не заботишься об угождении кому-либо, ибо не смотришь ни на какое лицо; итак, скажи нам: как Тебе кажется? позволительно ли давать подать кесарю, или нет? Но Иисус, видя лукавство их, сказал: что искушаете Меня, лицемеры? покажите Мне монету, которою платится подать. Они принесли Ему динарий. И говорит им: чье это изображение и надпись? Говорят Ему: кесаревы. Тогда говорит им: итак, отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу. Услышав это, они удивились и, оставив Его, ушли». Мф 22:16-22.
[23] Лихачёв Д.С. О русской интеллигенции: письмо в редакцию // Новый мир. 1993. № 2. С. 3.
[24] Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. Перевод А. Григорьева. М., 1994, с. 41.
[25] Бонхёффер Д. Спустя десять лет. Перевод Д. Лебедева. М., 2025, с. 55-56.
[26] Лихачёв Д.С. О русской интеллигенции: письмо в редакцию // Новый мир. 1993. № 2. С. 5.
[27] Лихачёв Д.С. Раздумья о России. СПб., 1999, с. 616.
[28] Там же, с. 618.
[29] Бонхёффер Д. Сопротивление и покорность. Перевод А. Григорьева. М., 1994, с. 254.
[30] Буланин Д.М. Дмитрий Сергеевич Лихачев и русская культура конца двадцатого века // «Русская литература», 1997, № 1.
[31] Цит. по: Буланин Д.М. Дмитрий Сергеевич Лихачев и русская культура конца двадцатого века: К 90-летию // Буланин Д.М. Эпилог к истории русской интеллигенции. Три юбилея. СПб., 2005, с.37.
[32] Лихачёв Д.С. «Проповедь или поступок?» // «Русская литература», 1998 г. № 2.
[33] Цит. по: Лихачёв Д.С. Проповедь или поступок? (Ответ на юбилейное приветствие Д.М. Буланина) // Буланин Д.М. Эпилог к истории русской интеллигенции. Три юбилея. СПб., 2005, с.45.
[34] Цит. по: Буланин Д.М. Дмитрий Сергеевич Лихачев и русская культура конца двадцатого века: К 90-летию // Буланин Д.М. Эпилог к истории русской интеллигенции. Три юбилея. СПб., 2005, с.40.
[35] Цит. по: Сравнительное богословие: немецкий протестантизм XX века. Перевод К. Уколова. М., 2011, с.369.
[36] Там же.
[37] Там же, с. 370.
[38] Лихачёв Д.С. Воспоминания. М., 2007, с.109-111.
[39] Бонхёффер Д. Спустя десять лет. Перевод Д. Лебедева. М., 2025, с. 34-35.
[40] Ленинградский мартиролог. Том 2. СПб., 1996, с. 6-7.